Самарские судьбы
Самара - Стара Загора

Капустник

+801 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Ирина Коротеева
Лабораторное
...Белели стены и болели
За всех, стоящих вдоль портала,
За всех, оставивших кровати,
Сюда пришедших в полутьме –
Успеть без долгой канители
Телепортироваться малым:
Своей частицею на вате
И каплей в банке на окне.

Туда, где долгие походы
Ведут в любимые начала,
Туда, где горькие пилюли
Привычно запивать вином,
Где днем дотла сжигают годы,
А после мирятся ночами,
Где бесконечные июли
Листает щедрый метроном.

И будут новые колодцы
Там, где зияющие ямы.
Животворящие купели
Зальет небесная вода.
А от ржавеющего солнца
Под беспощадными дождями
Желтели стены и жалели
Пришедших на заре сюда...
Замечательное событие
Замечательное событие произошло в моей жизни в 2016 году.
Дело в том, что организация, в которой я работаю, располагается в здании, в котором 90 лет назад выступал знаменитый советский поэт Владимир Маяковский.
Моя Компания бережно относится к истории памятника архитектуры, в котором располагается, и мимо такого события пройти не смогла. 26 ноября 2016 года был проведен литературный вечер, посвященный творчеству поэта. Мне доверили быть ведущей этого прекрасного мероприятия.
Кроме работников организации и их семей пригласили множество гостей: архитекторов, историков, представителей руководства и творческой элиты города.
Фойе украсила выставка работ будущих художников – студентов ростовских ВУЗов: плакаты, выдержанные в стиле «Окон РОСТА». Как известно к созданию серии плакатов «Окна РОСТА» Владимир Маяковский имел непосредственное отношение.
Выступал музыкальный коллектив – профессиональный джазовый квартет «JazzSpirit», состоящий из преподавателей эстрадно-джазового отделения консерватории им. Рахманинова. Пригласили журналистов-телевизионщиков, и по местному телевидению впоследствии был показан сюжет и об этом знаковом событии.
Со стихами Владимира Маяковского выступали прекрасные дети работников Компании.
Подарком стало приглашение на вечер замечательного чтеца стихов, известного актера театра и кино, кинорежиссера, народного артиста РСФСР Сергея Никоненко.
Сергей Петрович читал Маяковского, и это был практически спектакль одного актера. Конечно, актер не обошел вниманием и творчество своего любимого Сергея Есенина.
Живое общение с публикой оставило неизгладимое впечатление. Поскольку до начала вечера я успела лично пообщаться с Сергеем Петровичем и подарить ему свои книги – неожиданно он предложил мне прочитать свои стихи, что я с удовольствием сделала! В ответ Сергей Петрович признался, что тоже пишет стихи и прочитал свое стихотворение.
И до и после встречи, в кулуарах, любимый актер рассказывал мне о своей долгой творческой судьбе, о колоссальном количестве ролей, о больших планах. И вот это стало для меня самым большим подарком!
В общем, было очень здорово! Руководство Компании пообещало ноябрьские литературные вечера сделать ежегодными.
Та, которой не стало
Ночь отпустит - устала.
Под звездою последней
Та, которой не стало,
Надевает передник.

И, ответственна в корне
В отношенье к обеду,
Напечет новый вторник,
Сварит свежую среду.

Пересыплет подушки,
Перестелет постели.
Настежь форточки - душно,
Ведь февраль, в самом деле.

Настежь старые рамы -
Пусть быстрее завьюжит,
Чтобы тряпкой упрямо
Подоконник утюжить.

Чтоб скорее замерзнуть,
Задохнуться, погаснуть,
Чтобы было ненужно,
Чтобы стало неясно

Где под звонкие трубы
Он считает кварталы -
Тот, который не любит,
Ту, которой не стало...
Я все равно уеду в Монтерей
... Я все равно уеду в Монтерей –
Из сирых зим в живительное лето.
Отстукивать ладошкою хорей,
И чистить яйца в старую газету.

Пусть проводник с хроническим «амбре»,
Пускай кромсают тишину соседи,
Титан, что старец чинный в серебре,
Покоя мне горячего нацедит.

И я ко всем терпима и светла,
Дорожные просеиваю байки.
Жизнь полетит чужая у стекла:
Кресты, церквушки, домики, сарайки,

Веселые зеленые сады –
То вырастут, то словно бы усохнут.
И звезды самой первой чистоты
В вагонные заглядывают окна.

Конечно, транспорт выбран сгоряча –
Всего вернее было б самолетом.
И вот уже закат внизу зачах
И рядышком посапывает кто-то.

Меня двукрылый тоже укачал,
Меж облаков проскальзывая ловко,
Чтоб больше не рыдала по ночам
Уставшая несчастная Дюймовка.

И чтоб уже не помнить поутру
Цифирей, завязавшихся узлами.
Неси, неси меня крылатый друг,
Неси скорей к моей любимой маме!

Она, конечно, там. Уже давно.
Печет мне сны про жизнь и про другое.
Я в Монтерей уеду все равно,
Ведь слово-то красивое какое...
Нерожденный
... Процарапывал небо – смотрел на нее сквозь звезды.
Опускался пониже, луну пеленая в тучи.
В тополях у подъезда тихонько укачивал гнезда:
«Пусть поспит – не шумите!» И даже на всякий случай

На излете июньской удушливой черной ночи
Он плотнее зашторивал окна к рассвету ливнем.
И когда уже больше терпеть не хватало мочи –
То, легонько касаясь ее, замирал – счастливый.

Он решил ей присниться на пятницу. Курам на смех...
Но он все же надумал: на среду присниться снова.
Только нынешним сонникам можно ли верить разве:
Все – сюрпризы да хлопоты, лишь про него ни слова.

Вместе с нею петлял по июлю в широтах южных,
Переплыл через август он с нею легко и лихо.
И хотел стать: пока не любимым – хотя бы нужным:
Вместе с нею молчал, вместе с нею грустил он тихо.

И под топот осенних дождей по железной кровле
Намечтал он себе целый мир из тепла и света:
Чтобы в доме – уютно и чтоб у кровати – коврик,
Чтобы – санки зимой, и, конечно, Анапа – летом.

...Перезревшее, падало солнце за край округи,
И отчаянно ветер держался как мог за кроны,
И в окошко больничное бились на свет пичуги:
«Нерожденый, не плачь! Нерожденный, не плачь! Нерожденный...»
Хочу поделиться радостью!
Дорогие мои коллеги, хочу поделиться радостью!
В издательстве «Донской писатель» у меня вышли сразу две отдельные книги стихов: «Дом из облаков» и «Зеленая река». На обложке первой книги «Дом из облаков» представлена картина известной питерской художницы Наталии Шатровой, а на второй, «Зеленая река» – витражное стекло работы того же автора. В книгах представлены поэтические произведения различной тематики: любовная и гражданская лирика, баллады и иронические стихотворения. Это замечательное для меня событие произошло в мае 2016 года, так что книжечки – с пылу с жару.
Солнце в банке
- Если женщина на четвертом десятке хотя бы раз не сходила замуж – это неприлично! – Подруга на другом конце провода была непреклонна. Немного помолчала и припечатала. – А если прожила с одним мужем двадцать лет – подозрительно.
Ежедневный разговор, словно бы написанный по одному сценарию, выходил на финальный этап.
- Так, все, Наталка, не кисни! Давно пора увидеться: в январе теперь уже обязательно! Целую, пока!
Наталья Петровна Стрельцова, а для подруги до сих пор: Наталка, не успев вставить и слова, согласно кивнула головой и положила телефон на стол.
Это была ее первая зима в новой квартире. Собственно, квартира была новой исключительно для хозяйки. На самом деле старенькая хрущевка доживала свой век в окружении более молодых и наглых многоэтажек. С высоты своего роста они презрительно смотрели большими окнами на латаную-перелатаную крышу, на разномастные балконы, на изувеченные временем водосточные трубы. Но Наталья Петровна, владелица угловой однушки, свои хоромы ни на что бы не променяла, потому что эти тридцать семь метров стали для нее тридцатью семью шагами к светлому будущему.
Знала ли тогда, двадцать лет назад, юная Наталка каким будет этот новый год? Да что она тогда вообще знала? Только и думала, что в сорок лет жизнь уже заканчивается, что мама – навсегда, и что лучше ее Сережки нет на свете никого.
Они познакомились на свадьбе: Наташа была свидетельницей, а Сергей – в числе приглашенных. Невеста в перерывах между криками: «Горько» шептала ей, что вон тот высокий парень – друг жениха Сережа Стрельцов, и, насколько известно, уже давно влюбленный в нее, виновницу нынешнего торжества.
- Видишь, как страдает: лица на нем нет – все-таки, за другого замуж выхожу.
Симпатичный Стрельцов и вправду не отводил глаз от столика, за которым сидели молодые и их свидетели. Когда он вдруг поднялся, подошел и пригласил Наталку на танец, невеста взглядом едва ли не просверлила ей дырку в спине.
Потом все было очень романтично: на лавочке у дома, в котором ночевали молодожены, чуть пьяный Сергей что-то рассказывал Наташе о созвездиях, о космосе, а девушка все гадала: поцелует или нет? Он – поцеловал. Это был ее первый поцелуй, и Наталка улетела к звездам, которые внимательно слушали о себе и даже качались в знак согласия, по крайней мере, так казалось влюбленной девушке.
Конечно, наутро она повела его знакомиться к маме. И, конечно, маме он очень понравился. Да и кому еще можно было доверить кровиночку, которую вырастила без мужа, как не этому широкоплечему красавцу: такому надежному, такому основательному.
Все как-то быстро закрутилось, завертелось, и через три месяца Наталья Петровна Кропоткина уже стала Натальей Петровной Стрельцовой. Наталка при случае непременно обращалась к Сереже: «Муж» и млела, слыша в ответ: «Жена».
Жить решили с Наташиной мамой. Больше было просто негде: Сергей, как не местный, обитал в общежитии, а мама с Наталкой – в трехкомнатной квартире. Молодые поселились в самой большой комнате, мама переехала в маленькую: все устроилось как нельзя лучше. Не ссорились – было не из-за чего. Женой Наташа оказалась идеальной: предугадывала Сережины желания, а из-за безденежья не скандалила. Главное – с ним, главное – рядом. Да и мама помогала как могла.
Молодая женщина растворилась в муже как ложка сахара в стакане кипятка. Иногда ночью не в силах заснуть от чувств, слушая его размеренное дыхание, Наталка сладко плакала и потихоньку целовала мужнины руки.
С работой у супругов получалось по разному: у Наташи карьера шла в гору, Сергею же, напротив, не везло: надолго он нигде не задерживался. Когда Наталка встречала его, еле держащегося на ногах то ли от обиды, то ли от количества выпитого горячительного, она ни словом, ни взглядом не попрекала, а только терпеливо раздевала и укладывала, слушала его бессвязные речи и гладила, гладила по голове, пока не успокоится.
Потом, чтобы помочь свекрови, к которой было не наездиться в область, супруги забрали ее к себе. Чуть позже, ненадолго, чтобы перекантоваться на безденежье, приехал младший Сережин брат, да так и остался навсегда.
В квартире было уже не так покойно: свекровь, раньше жившая в селе своим домом, быстро и здесь стала главной: просыпалась рано, говорила громко, могла и с матерком, завела две кошки, по старинному укладу невестку человеком не считала.
Сергей перестал ходить по барам, денег на это, все равно, не было – теперь пил дома, на кухне с братом. Пьяный, ругался на жену, что, дескать, под раковиной у него были припрятаны две поллитрушки, а теперь осталась одна, и что это все она, Наташка, падла бессердечная, но не на того напала: он, все равно, пойдет и купит еще.
Наутро, почти буквально приползал к ней, как побитая собака, извинялся, плакал. Она – прощала, и в эти минуты ей даже бывало ненадолго хорошо, почти так, как раньше. Только на этих мгновениях и держалась.
С детьми у Стрельцовых не складывалось: сначала хотели пожить для себя, а потом Наташа не могла оставить работу, как единственная кормилица в семье.
С такой жизнью она упустила маму. Спохватилась, только когда мама потеряла сознание у себя в комнате, страшно разбилась, и из больницы, куда ее увезла скорая, уже не вышла.
Мамина смерть расколола Наташино существование надвое: в одной части она ходила на работу, автоматически готовила на всю семью, считая и покойницу, молча убирала после попоек родственников, а в другой – каждую ночь во сне разговаривала с мамой. Все спрашивала, как же так вышло: ведь жили бок о бок, и, ведь, видела же дочь, что мать в последнее время больше молчала, что как-то вся утончилась, уменьшилась, что любимый голубой халат уже не обтягивал как раньше фигуру, а болтался колоколом. Мама не отвечала, и тогда Наташа вставала, в темноте наощупь находила в шкафу тот самый халат, обнимала его, нюхала, да так с ним в руках и засыпала.
На работе к ней уже давно обращались «Наталья Петровна» и на «вы», а дома звали «Наташкой», а иногда даже: «эй, ты». Женщина брела по жизни, как выработанный вол под ярмом, которого, того и гляди, сведут на скотобойню.
Закончилось все в одну минуту. Внезапно заболев, Наталья отпросилась с работы пораньше. Свекровь уехала погостить к сестре, деверь был на работе, на овощной базе, и больная мечтала побыстрее лечь и уснуть.
Но в дверях спальни остолбенела: прямо на ее супружеском ложе, стоная, сплетались в экстазе любовники. Женщина Наташе знакома не была, а вот мужчина – даже очень. Давно ни на что не способный в постели, с этой дамой Стрельцов вел себя как заправский мачо. Сама того не желая, обманутая жена начала глупо хихикать, а потом захохотала в голос. Застигнутые врасплох любовники заметались по комнате, неловко натягивая на себя разбросанную одежду. Их пасы вызывали у Натальи все новые приступы смеха: слезы катились по щекам и, как ни странно, так хорошо она уже давно себя не чувствовала.
Развод был оперативным, как успешно проведенная ампутация. Поняв, что жена согласна на раздел квартиры, Сергей сам собрал необходимые документы и, важный как никогда, приходил к нотариусу в сопровождении родственников. Этим он очень веселил Наталью. Ей казалось, что бывший муж ее боится, и хотелось подойти и гавкнуть ему прямо в ухо, чтобы от страха он повалился со стула.
Конечно, иногда на нее «накатывало»: вспоминала Сережины глаза, его запах, их первые безумные ночи и тогда от бессилия она грызла подушку, чтобы не завыть, не закричать в голос.
Подруга, у которой разведенка временно поселилась, уговаривала Наташу не отдавать стяжателю ни метра, но она уже все решила. После раздела ей досталась однушка на окраине города.
Квартиру продавал сын умершей хозяйки, который специально для этого прилетел из Мурманска. Наталья не торговалась, и сделку оформили быстро. Продавец Михаил, у которого в запасе оставалось еще несколько дней, помог с переездом. Они сразу перешли на «ты» и после хлопот гуляли по городу как два хороших друга. Говорили и никак не могли наговориться. Миша рассказывал о том, как оказался на Севере, что полюбил его всем сердцем и уже врос корнями в эту холодную землю. Еще: о красоте северной природы и о том, как вкусна и полезна морошка – золотистая ягода, северяне едят ее даже зимой, замороженную.
Наталья все удивлялась: уж, каких только ягод в их краях не росло, а вот морошку она никогда не пробовала. Потом рассказывала ему про маму, про детство. Миша внимательно слушал и молчал.
В день перед отъездом Михаила новоиспеченная хозяйка накрыла стол, чтобы отметить новоселье. Они пили шампанское, много смеялись и незаметно для самих себя оказались в одной постели. Наташа автоматически подумала, что теперь она не мужнина жена, что завтра Миша уедет навсегда, и пусть будет так, как будет. Изголодавшаяся по мужскому теплу, она разрешила себе взять то, что предлагала жизнь, пусть и на одну ночь. Утром, не в силах расстаться, они целовались в прихожей до умопомрачения, пока Наталья уже сама чуть ли не вытолкнула его из квартиры.
Она не хотела ни верить, ни ждать, и как только за Михаилом закрылась дверь – сразу вытащила из телефона сим-карту и выбросила с балкона, а потом до самого вечера срывала со стен обои и мыла окна.
Облетел желтой листвой сентябрь, октябрь умыл улицы дождями, и вот уже ноябрьские туманы каждое утро обнимали город.
Нет, она не думала о Мише – он просто полностью впитался в нее. И было это так больно и так хорошо: никогда больше не увидеть его, а разделить одну ночь на минуты, на секунды, чтобы их живительной силы хватило до конца ее дней.
Наталья и словом не обмолвилась единственной подруге о том, что произошло. От встреч с ней она отказывалась под предлогом ремонта. Подружка звонила почти каждый день: все порывалась помочь. Но Наташе хотелось самой выбирать новые обои, краску. Конечно, она наняла мастеров, но по мере сил и сама – красила, клеила, мыла. Это оказалось не таким уж и легким делом, тем более, что Наташа в последнее время разболелась. Однажды утром, открыв глаза, она со всей ясностью поняла: почему так плохо себя чувствует и, положив руки на живот, счастливая, заплакала.
Ремонт был почти завершен, заканчивался и этот насыщенный событиями год. Встречу и разговор с подругой Наташа перенесла на январь, радостно предвкушая ее реакцию на свой тугой живот.
Наталья решила, что Новый год будет встречать дома, одна, а, вернее, вместе с маленьким комочком, который уверенно рос внутри нее. Она нарядила елку, развесила гирлянды и планировала провести праздник на диване перед телевизором в обнимку с миской салата. Когда праздничный стол был почти накрыт – в прихожей позвонили.
Первое, что она увидела, открыв дверь – большую банку в Мишиных руках до верха полную ягодами цвета солнца.
Все кончилось
Все кончилось. Закончилась война.
Ты выжил. Победил, что очень важно.
Давил и тех, кто пыжился отважно,
И тех, кто низко голову склонял.

И в честь тебя пурпурны небеса.
Деревья обреченно горбят плечи.
Впечаталось в кору уже навечно
Все то, что ты сегодня им сказал.

Теперь пусты убежища врагов,
Примкнувших и сочувствующих тоже.
Был этот день не зря тобою прожит:
Ни умных больше нет, ни дураков.

И жалкий мир, как брошенный щенок
Скулит дверями вымерших подъездов,
И нет на проводах вороньих съездов:
Ты победил! Ты сделал все, что смог.

То, что боролось – обратилось в прах,
Просыпалось на землю белым мелом.
А ты стоишь и плачешь, как дурак,
Невидимый, как белое на белом...
Зеленая река
Ты думаешь: «Зеленая река…»
И вот твоя прозрачная рука
Хватает за хребты крутые волны,
И раколовки пескарями пОлны,
И берега осокою остры.
Закусывая солнечной галетой,
Ты без остатка выпиваешь лето.
А если через луг, наперерез –
ПолнЫ дубы и ели до небес.

Дубы полнЫ и ели до небес:
Заступник твой, твоя обитель – лес.
А кто сердца развесил на осины?
Подумается: Господи, красиво!
И кто-то с тонкой ветки подтвердит,
Что лучший день: настоянный, осенний.
Октябрь – твой приют, твое спасенье.
И тихо и покойно на душе,
Что все твое – оплачено уже.

Твое давно оплачено уже.
Метет зима холодное драже,
Ты дышишь над коричневою чашкой,
День нынешний как будто бы вчерашний.
А ветродуй январский за окном
С березами танцует по проселкам,
Все норовит пообниматься – к елкам,
И, заметавшись между старых груш,
Намается да и уснет к утру.

…Намаявшись, уснешь и ты к утру.
Как ни крути, а новый день – к добру:
Жерделы закипают белым цветом,
И сплетничают воробьи про это.
Еще про то, что майский день хорош,
Чтобы уйти и чтоб вернуться снова
Осокою, январским ветром, словом
Прозрачным, как зеленая вода.
И ты согласно улыбнешься: да…
Испытываю острую необходимость поделиться!
Дорогие друзья!
Совершенно случайно в интернете мне попалась запись выступления неизвестной девочки на неизвестном фестивале с моим стихотворением "Хатынь". Честно говоря, я обрыдалась...
Обычно, читают мою "Таню", а вот "Хатынь" вижу на сцене в первый раз.
Если будет желание, послушайте тоже. Вот ссылка:

http://chaplevideo.net/video/171457983-132704267/
Маринела (окончание)
Детей у супружеской пары не было – как-то не получалось. Дима по этому поводу особо не заморачивался, а Соня страдала. Лечить было нечего. Врачи просто разводили руками, успокаивая женщину:
- Так бывает. Несовместимость. Успокойтесь, отдохните, а, вообще, пропейте витамины – не помешает.
Поэтому, когда утром её замутило от запаха кофе, Соня решила, что накануне съела несвежее.
Но когда ситуация повторилась – насторожилась, а тест подтвердил ее подозрения.
Она еле дождалась мужа с работы, чтобы поделиться радостью. Но супруг принял новость ровно. Только и ответил:
- Это хорошо.
Счастливую Соню такая реакция не огорчила: главное, что теперь у них с Димой появится ребёнок и будет настоящая полноценная семья!
Потенциальные бабушка и дедушка были немедленно поставлены в известность. Возбуждённые, они приехали, навезли подарков, уложили Соню на диван, охали и ахали вокруг неё. Диму захватила всеобщая эйфория: он думал, что такие хорошие люди, как его родители и жена, заслуживают продолжения рода, что раз ребёнок так нужен им, то и ему он нужен, конечно, тоже.
Соня ходила тяжело. Изматывающий токсикоз не отпускал, по лицу расползлись коричневые пятна, отекшие ноги все труднее носили огромное тело. Но она не жаловалась, а только молча страдала от того, что становится безобразной, и муж, и до беременности не очень внимательный, теперь окончательно теряет к ней интерес.
Но как бы плохо себя не чувствовала, к его приходу женщина, как могла, прихорашивалась, накрывала на стол и садилась напротив. Соня смотрела, как Дима ест, на красивые его руки, на загорелую грудь в вырезе рубашки, и думала, что самое большое счастье для нее – он, что ничего ей в этой жизни не нужно, а только этот мужчина и ребенок, рожденный от него.

У Маринелы кто-то был. Он знал это, чувствовал. Конечно, годы разлуки должны были примирить Димку с тем, что его «индейка» целиком и полностью будет принадлежать другому. Он должен был это принять, но не смог.
Ну, разве способен был тот, другой, заметить, как смешно она всхлипывала, когда смеялась? Как от волнения у неё чуть дергался левый глаз, и пахли персиком шелковые волосы?
Безумная ревность разъедала душу, изводила, не давала дышать. Дима бежал от этих дум, заполнял каждую свободную минуту работой – нужной и придуманной.
Но, что бы ни заставляло его вести себя так – все было на пользу: недавний студент достаточно быстро организовал свое дело. Бизнес креп и развивался, и Димке казалось, что невероятное везение и успех в его жизни - благодаря Марине, и все, что он делает – для нее. Скоро она придет, и победитель бросит к ее ногам весь мир, уже послушный ему.
Дима распрямлял плечи, поднимал голову, и самые безумные идеи - «выстреливали», самые сложные сделки - заключались. Этих фантазий хватало, чтобы прожить, продержаться некоторое время. Но потом он опять замыкался, хандрил и тосковал.
Как ни готовился Дмитрий к встрече все равно Маринела появилась неожиданно: вдруг позвонила душной июльской ночью. Не способный анализировать: откуда она узнала номер телефона, Дима просто сидел и вслушивался в знакомые нотки, а трубка предательски «гуляла» в потной руке.
- Привет! – Ее голос совсем не изменился со школьных времён.
- Привет… - Единственное, что Димка смог из себя выдавить.
Маринка зачастила, как будто боялась, что он перебьет, остановит, и тогда не получится сказать что-то важное, нужное вот именно сейчас.
- Ты как? Хорошо? Ну, да, я знаю, слышала… И у меня все нормально. Как родители? Жена? А у меня тоже перемены: вот дочку родила… Да, сегодня… Не знаю, почему звоню… Она такая красавица! Хочешь, покажу? Да, нет проблем, сейчас сброшу фотку. Лови!
Мозг отказывался принимать информацию с такой скоростью и в таком количестве, и Дима вышел на балкон: там можно было хотя бы дышать.
Очаровательная кроха была похожа на Марину: такие же длинные ресницы и темные волосики. На лбу краснело родимое пятнышко, но оно было очень милым, и делало ее похожей на маленькую индианку. Дмитрий растерялся. Наверное, нужно было перезвонить молодой матери, но в дверном проеме появилась Соня. Она была очень бледна, постанывала и держалась за живот.
- Дим… Началось, наверное…
Он, недопонимая, смотрел на страдалицу. Жена повторила, постепенно переходя на крик:
- Дима, Дима! Плохо! Больно-о-о-о!
Наконец, до него дошло.
- Да как же? Рано, ведь…
Соня отчаянно вцепилась в его руку. Димка схватил ключи, сумку, подготовленную предусмотрительной женой, открыл шкаф, надел пиджак, и повел Соню к машине. Он, почему-то, не вызвал скорую помощь, не позвонил врачу, с которым была договоренность, и сообразил это уже в приемном покое, когда разбуженная медсестра начала задавать вопросы, на которые будущий отец ответить не мог.
Долго еще стоял он под окнами роддома в домашних тапочках, в шортах и в пиджаке. На асфальте белой масляной краской на весь больничный двор было написано: «Спасибо за сына, родная!». Дима оказался в аккурат на букве «Ы», и эта буква как нельзя лучше передавала его теперешнее состояние: странная изломанная действительность никак не хотела складываться в законченную картину – пазлы были перемешаны, перепутаны, или даже утеряны.

Дочка родилась в пять утра. Роженица намаялась, настрадалась, но это было ничто по сравнению с моментом, когда акушерка опустила ей в руки тугой сверток. Девочка получилась копия папы, и Соня была очень этому рада.
- Чернушечка моя… – ласково шептала она и нацеловывала свою смуглянку.
Когда приехали шумные посетители, Софию с малышкой уже перевели в палату. Дедушка с бабушкой основательно подготовились к встрече с долгожданной внучкой: тут были и связки воздушных шаров, и пирамида, сложенная из ярких ползунков и распашонок, и кукла, куда как выше ростом, чем ее маленькая хозяйка.
Родственники склонились над новорожденной. Растроганный дед сразу «захлюпал» носом, бабушка тоже не смогла удержаться от слез. Сын стоял за спинами родителей и оттягивал знакомство с дочкой. Наконец родители расступились, новоявленный отец на негнущихся ногах подошел к кроватке и заглянул в лицо малютке.
Дочь крепко спала, смешно причмокивая. Длинные ресницы, темные волосики, тугие щечки: новорожденная была красавицей. И даже розовое пятнышко посередине крутого лобика ничуть её не портило. Девочка заворочалась, закряхтела и открыла глазки. Дима на какую-то секунду замер и осел на руки родителей.

Соня покормила дочку. Это было последнее за день, ночное кормление. Крошка заснула под грудью, но Соня никак не могла расстаться со своим сокровищем. Наверное, она так и просидела бы всю ночь с девочкой на руках, опершись на подушку, если бы в палату не вошла медсестра.
- София Петровна, давайте я положу ребенка, вам после родов отдыхать нужно.
- Да, да… - Кормящая мать напоследок поцеловала бархатную макушку и отдала дочь.
- Как вы себя чувствуете, вам что-нибудь нужно? - Девушка не уходила.
- Нет, спасибо… - Соня устало качнула головой.
Медсестра помедлила и присела на краешек стула у кровати.
- София Петровна, извините за любопытство… Я никогда не видела, чтобы мужчина так кричал и плакал. Как на похоронах, прости Господи! – Она быстро перекрестилась. – У вас в семье что-то случилось?
Соня молча смотрела перед собой. Слезы набежали ей на глаза и, как из переполненных чаш, пролились на щеки. Соня слезы не вытирала, и они текли ровным потоком через лицо на подушку.
- Да… - Наконец прошептала она. И кому адресовала это «да»: подушке или терпеливой слушательнице – было не понятно. Соня тихо продолжила:
- С Мариной я никогда знакома не была. С Димой они дружили еще в школе. По рассказам друзей: почти не расставались, и собирались поступать в один институт. Всю жизнь свою распланировали до старости. Да только по-другому получилось…
Соня села в кровати.
- На следующий день после выпускного, прямо на глазах у Димы Марину сбила машина. Насмерть…
Медсестра охнула. Соня вытерла слезы краем простыни.
- Димка заболел тогда очень сильно: уже на следующий день совершенно не помнил того, что случилось, был не в себе. Врачи говорили: это защитная реакция организма. Родители спасали его, как могли: отправили лечиться в европейскую клинику, и даже не в одну, без вступительных экзаменов смогли устроить в институт. А в институте уже мы с ним познакомились. Как-то все успокоилось, забылось…
Девушка придвинулась поближе:
- Ну, а потом, потом-то что?
- Потом… Семья у нас получилась, ячейка общества. – Рассказчица горько усмехнулась. - Вот такая: я, он… и Марина. Бывает, лежу ночью и слушаю, как Дима за стенкой с ней разговаривает. Он в кабинете смеется, а я в спальне наволочку грызу. Сколько я этих наволочек сгрызла…
Соня поднялась с кровати и добрела до окна.
Дневная хмарь сменилась мягкой прохладой, ветер подбивал круглые бока стриженным кустам, мотыльки «танцевали» в желтом свете фонарей: ночному городу не было никакого дела до человеческих страданий. Женщина тяжело оперлась на подоконник и припала раскаленным лбом к холодному стеклу.
- Так и жили…
- Ой, а что же теперь будет… - Подала голос медсестра.
- Что будет? Жизнь будет. Счастье. – Соня выпрямилась и повернулась к девушке. - Потому что люблю. Люблю…
Маринела
- Маринела, Маринела! – Слова взлетали вверх, камнями рикошетили от влажных стен каньона, перемешивались с шумными струями и падали в котел, выдолбленный водой.
- Маринела! – Маринке нравилась эта игра.
Сложив ладошки вокруг рта, она выкрикивала свое имя в синий пятак неба, как будто выдавленный высокими скалами. И вот уже Димка подхватывал:
- А-а-а! Моя! Моя!
Поцеловав его прямо в открытый рот, Маринка засмеялась, увернулась от объятий и с разбегу прыгнула в глубокую чашу, полную холодной воды. В несколько гребков она добралась до противоположной стены грота и теперь стояла, жмурясь, под водяным каскадом.
Димка осторожно соскользнул за ней и сразу тысячи ледяных жал впились в тело. Неимоверным усилием он оттолкнулся от скользкого берега и поплыл. Но, странное дело: чем шире он разбрасывал немеющие руки, тем больше отдалялась желанная цель. Пока Димка боролся, водопад на глазах застыл, превратился в слюдяной столб, и теперь недвижимая девушка смотрела на него в упор…

Он рывком сел в кровати. Потный, Дима успел уже насквозь продрогнуть под открытой форточкой. Электронные часы равнодушно транслировали время.
- Опять в три. – Тихо чертыхнулся он.
Нашел в темноте майку, обтерся, и на ощупь двинулся на балкон. По дороге прикрыл дверь в другую комнату: жена Соня спала отдельно. Не выдержав ночных метаний мужа, она перевела его ночевать в кабинет.
Непослушными пальцами Дима достал сигарету и прикурил. Ночной город с высоты семнадцатого этажа был как на ладони. Он, как большой зверь, затаился и отдыхал перед новым днем. Свет фонарей находил отклик лишь в редких окнах. Одинокие автомобили непривычно быстро проезжали по широким проспектам, а высокие каштаны, высаженные вдоль дороги, дружно качали им вслед зелеными кронами: «В добрый путь!».
Выброшенная сигарета летела до земли бесконечно долго, как будто хотела продлить свою такую недолгую жизнь. Она пыхнула в последний раз и исчезла в темноте газона. Город поглотил ее, сделал частью себя. Завтра, а вернее уже сегодня, было много дел и Дима, вздохнув, побрёл досыпать, стараясь не разбудить жену.

Соня была хорошая. Ни красивая, ни стройная, ни даже хоть сколько-нибудь симпатичная, а именно хорошая и очень добрая. Так Димка и объяснял свой скоропалительный брак ошарашенным друзьям.
Свадьбы с белым платьем и пьяными гостями – не было. Предложение Софии он сделал спонтанно, под влиянием момента. Родители молодого человека были очень влиятельными людьми в городе, и их отпрыск даже в студенческие годы имел уже достаточно связей для того, чтобы зайти в загс в не приёмный день и через полчаса выйти оттуда женатым человеком.
Соня «прилепилась» к нему ещё в институте. Он – звезда курса, «золотой» мальчик, не обращал никакого внимания на безликую толстуху, преданно смотревшую на него.
А потом на какой-то студенческой пирушке Димка напился в стельку и, неожиданно для себя, проснулся с Соней в одной постели.
Практически сбежав, он стал сторониться девушки, но соблазнительница повела себя удивительно тактично, никак не напоминая о произошедшем. Дима постепенно расслабился, и прежние отношения вернулись: он – на пьедестале, а обожательница где-то внизу и чуть позади.
Все изменилось как-то резко на очередной попойке. Димка вливал в себя одну рюмку за другой, пытаясь облегчить боль, грызущую его изнутри.
Выпитый алкоголь вылился слезами на грудь верной Сони. Размякший Дима вываливал то, что накопилось, слежалось в тяжелый кирпич. Кирпич, который он носил в груди долгое время. Соня терпеливо внимала пьяному. Она так и укачала его на своей мягкой груди, потихонечку целуя в макушку.
Родители удивились выбору сына, но рассудили, что такой поворот событий даже к лучшему: его образ жизни был источником постоянного стресса. Позже, узнав Софию поближе, они окончательно выдохнули: теперь их сынок был в надежных руках.
Молодые поселились в просторной квартире в центре города. Соня оказалась замечательной хозяйкой: на диванах цвели яркие подушки, окна хвастались красивыми портьерами, в гостиной пахло духами, а на кухне – борщом.
Друзья ее мужа, те самые, которые ещё совсем недавно за его спиной крутили пальцем у виска, теперь стали завсегдатаями в их доме. Они невольно сравнивали Соню со своими спутницами и сравнение это было явно не в пользу последних.
Сам Дмитрий перемены в своей жизни, им же самим и организованные, воспринял несколько отстраненно. Он отдал жене на откуп все хозяйственные вопросы, если было необходимо – ездил в магазины, двигал мебель, точил ножи. Умная Соня ненавязчиво давала мужу советы по бизнесу, и постепенно без неё он уже не принимал никаких важных решений. Соня стала его тылом, его опорой. Она безропотно ждала допоздна, кормила ужином и, подперев щёку пухлой ладошкой, с неизменным интересом слушала обо всём, о чём он хотел ей рассказать.
Так он жил: работал, иногда играл в бильярд с друзьями, по субботам обедал с Соней и с родителями. А ночами был с Мариной.

- А помнишь, тебе в портфель засунули живую мышь?
- Ну и? – Маринка лениво перевернулась на живот.
- Я! – признался Димка.
- Ах, ты… - Девушка схватила подушку и замахнулась.
Он покаянно опустил голову:
- Давай, руби!
Победительница упала на поверженного, и засмеялась.
- Не раздави! – Димка запросил пощады.
Худенькая Маринка расхохоталась еще громче.
- Могу! – она стала покрывать его спину легкими поцелуями, потом обняла за широкие плечи и они полетели…

Маринка пришла к ним в пятом классе: отца перевели на работу в этот город. Новенькая вела себя тихо, и одноклассники быстро потеряли к ней интерес. Все, кроме Димки. Почему-то эта пигалица раздражала его и волновала.
Сидя на соседней парте, он невольно засматривался на Маринку. Сочетание смуглой кожи и темных волос делали ее похожей на индианку. А самое главное: она выглядела настоящей малюткой на фоне высоченных грудастых девчонок из класса. У Димки даже кружилась голова, и млело в непривычном месте его мальчишеского организма, когда представлял себе, как возьмёт её на руки, как Маринка обнимет его за шею…
Впечатленный, он дергал ничего не подозревающую девчонку за косу или лупил портфелем по спине. Маринка в долгу не оставалась, и они бились, как два молодых петушка.
К седьмому классу боевые действия поутихли, а осталась такая острая необходимость друг в друге, что даже язвительное: «Тили-тили тесто, жених и невеста», брошенное вслед, уже не пугало и не заставляло отпрыгивать в разные стороны.
Дима стал называть ее Маринелой, иногда – «индейкой», на что Маринка неизменно вспыхивала, и они опять ссорились. Но мир для них уже не существовал раздельно, и, выдержав совсем немного, спорщики опять оказывались друг рядом с другом.
Взрослые умилялись: похожие, как брат с сестрой, эти двое были прекрасны своей молодостью, красотой и отношениями, пока ещё не засыпанными пеплом взаимных разочарований и тяжелых обид.
Это были самые счастливые годы в Димкиной жизни: учеба давалась легко, Маринела была рядом, впереди их ждал институт, исполнение великих планов.
А потом Маринка его бросила. Случилось это внезапно, почти сразу после выпускного, и он даже сам не понял почему. Объяснений не было, кроме короткого: «Прости...».
Гордец проглотил обиду и постарался вычеркнуть девушку из своей жизни. Но, закрываясь от беспокойных родителей в комнате, как маленький, плакал в подушку, и от бессилия разбивал в кровь кулаки о стены. Однажды он все-таки решился прийти домой к Марине, но дверь ему никто не открыл, а соседка сообщила, что жильцы из этой квартиры выехали, а куда – она не знает.
В каждой невысокой темноволосой девушке Димке виделась Маринела. И тогда сердце как будто разрывало нити, которыми было привязано к ребрам, и свободное от пут, падало куда-то к паху и тут же взлетало к горлу.
Парень даже стал выпивать, потому что без наркоза выдержать такую боль было невозможно. Родители мобилизовались и отправили сына за границу. Проехав несколько европейских стран, Димка отошёл душой и немного успокоился.
Пока он отсутствовал, все каким-то образом решилось, и вернулся путешественник уже студентом престижного вуза. Маринка в его институт не поступила.
ОКОНЧАНИЕ СЛЕДУЕТ
На Второй Краснодарской
На Второй Краснодарской идут бои:
Побежденный – без ужина, и – на рею.
Расчехляю обиды, а он – свои.
Бьют соседи кастрюли о батареи.

Как положено: насмерть и в плен не брать.
До последней просыпанной в память крошки.
И седая свекровка – общая мать,
От греха прячет внуков и даже кошку.

Телевизор нейтрален. Какой уж час
Флегматично транслирует ночь в пустыне.
Ведь с него пыль стирает один из нас,
А другой, хоть и редко, но все же, чинит.

И пылают слова под кожей:
Можешь, ведь, если захочешь.
Если захочешь, можешь…

Тополь рвется на помощь, стучит в окно,
Улыбается месяц и строит рожки.
Оппонент загрустил, ну а мне – смешно!
Что там мне – даже маминой рыжей кошке.

Ну а в мире, весна-то уже, поди:
Воробьи гомонят, и поют капели.
На Второй Краснодарской: снега, дожди,
Переменная облачность и метели.

Пол усыпан словами, полит борщом,
А котлеты от стресса вообще протухли.
Хорошо-то как, Господи, хорошо…
На Второй Краснодарской, на этой кухне…

Не мурашки – слоны по коже.
Ты же знаешь, любимый, я тоже.
Ты знаешь, я тоже…
У меня - радость!
Дорогие мои!
У меня большая радость - вышла радио-передача с моим участием на интернет-радио "Московская Правда". Передача шла целых 45 минут и для ее записи я специально летала в Москву. В общем, если найдете время, пожалуйста, скачайте и послушайте, я буду очень рада!

https://cloud.mail.ru/public/bfaf03ceb2cf/Bum_Ranet_18_12_14_Koroteeva.mp3
Два Петра (окончание)
III

Шло время и срок, отведенный на лечение, подходил к концу. Больным Пётр Степанович оказался дисциплинированным: предписания врачей выполнял бесприкословно, да и пить бросил. Временно, конечно.
Чувствовал он себя хорошо, и все думы его были уже дома, на хуторе: как там Дуся без него управляется; что нужно обязательно успеть подлатать крышу до дождей; что скоро пора по сезону квасить капусту и ставить вино – лучше него, Степаныча, это всё равно никто не сделает.
Получив выписку выздоровевший собрал нехитрые пожитки, попрощался с соседями по палате, с медсестричками, и уехал восвояси на попутке.
Петька, как ответственный работник, в этот день был неожиданно отправлен на машине в соседний колхоз за овощами для больничной кухни. Не успев увидеться со Степанычем напоследок, мальчонка загрустил: беспокойный старик за короткое время стал ему верным товарищем и близким человеком.
Теперь, после его рассказов, пацан так ясно представлял себе и белобокий дом с высоким крыльцом; и корову Майку, большую как корабль, безошибочно находящую дорогу с пастбища домой; и Евдокию, переливающую густое молоко через марлю из подойника в баллон и что-то ласково говорящую Майке; душистый табак и фиолетовые петушки в Евдокиином палисаднике; и ветер, заплетающий на широких донских степях серебристый ковыль в косы.
Лето, такое удивительное лето в Петькиной жизни, таяло. Мальчишка вытянулся и даже немного поправился. Здесь, среди людей заботящихся о нём, он отошёл душой, стал спокойнее. Впереди было возвращение в детский дом.
Перед отъездом, Петьку вызвали к главврачу. Понимая, что его зовут попрощаться, пацан еле добрёл до кабинета и остолбенел на пороге. Маленькая комната была полна народа: главврач, директор детского дома, Пётр Степанович и Евдокия, которую санитар раньше видел только издалека.
При появлении мальчишки взрослые, что-то бурно обсуждающие, враз замолчали и повернулись к двери. Директор кашлянул и вышел вперёд:
- Пётр… Нашёлся твой отец.
Петька, недопонимая сказанное, молча смотрел на него.
Степаныч, до сей поры молчавший, подал голос:
- Значить, тут такое дело… - Старик замялся, но собравшись, всё-таки, выдохнул:
- Я – твой батя.
Тишину, повисшую в комнате, можно было черпать ложкой, как густую сметану от коровы Майки. Петька качнулся и, пятясь назад, медленно вышел из кабинета. Он упёрся в стену и, очнувшись, припустил по длинному больничному коридору. Бежал он всё быстрее и быстрее от чего-то волнительного, непонятного для него и от того очень страшного.
Участники разговора разбрелись в поисках мальца, но первой нашла его Евдокия. Петька сидел, обняв колени, прислонившись к стене прачечной. Грузная женщина с трудом опустилась на землю рядом с ним. Какое-то время они молчали, думая каждый о своём. Евдокия первой нарушила молчание:
- На прошлой неделе у нас телега курицу задавила. Жалко, конечно… А вчера я в хате побелила потолки. Обычно я на Пасху белю. Но лучше два раза в год, правда же?
Пацан молча смотрел перед собой, никак не реагируя на эти откровения. Тем не менее, она продолжила:
- Нашего пса Волком зовут, представляешь? До того он был похож на волка, что мы сразу так его и назвали. А умный какой: залезет на будку и сидит тихонько. Как только кто-то мимо забора проходит – подпрыгивает и гавкает: мол, ходить – ходите, но помните – кто здесь главный. Только старый он уже – второй десяток разменял. Мы завели ему дружочка - щенка. Потешный такой: живот – круглый, хвост колечком, сам – рыжий, кличку только не придумали пока…
Петька, резко развернувшись, уткнулся в мощную Евдокиину грудь и заревел в голос. Женщина крепко обняла мальчишку за костлявые плечи и стала качать его, как маленького, целуя в жесткую кудрявую макушку. Одно шептала:
- Ну, ну, поплачь, сыночек, поплачь…

IV

Пётр Степанович, сидящий в окружении хуторских мужиков на лавке возле своего плетня, закрутил по послевоенной привычке самосад в газету. Прикурив от спички, поднесённой соседом, задумчиво обронил:
- От оно как бывает… Я и был-то в Ростове по колхозным делам всего один день. Завошкался – пришлось в городе заночевать, в Доме колхозника. Вот тогда мы и встретились. Кожа чёрная у неё была, гладкая, глаза красивые, большие. Да и не только глаза… Рыбой она торговала на базаре – Дом колхозника, ведь, аккурат супротив центрального рынка стоит. Ну, выпили разок мы с ней за знакомство, потом ещё маленько. Так вот и вышло…
Увидев сомнение в глазах благодарных слушателей, пресёк его на корню:
- Я ишо в силе! Хоть у Дуси спросите!
Застыв на секунду, передумал:
- Хотя нет, у Дуси не нужно, чего её беспокоить… Ну, вот. Больше я эту женщину не видел, конечно. А когда с Петюхой познакомился, сразу понял – мой. Да сами смотрите, у нас же носы похожие.
Степаныч повернулся к собеседникам профилем и продемонстрировал свой выдающийся нос.
- Женщина эта очень несознательная оказалась – мальца в детский дом сдала. Да и что с неё взять – рыбой человек торгует…
Старик затянулся вонючим махорочным дымом и поперхнулся. Прокашлявшись, продолжил.
- Жинке я во всём как на духу признался. Так и сказал: «Прости, Евдокия, бес меня попутал!». Ну после этого она, конечно, чуток меня мокрой тряпкой отходила…
Степаныч поёжился, вспоминая:
- Даже не чуток… Но я претензий к ней никаких не имею! Сам такое не спустил бы. Потом поплакала, бедная моя… Да только бабье сердце – не камень. Вместе мы решили: нечего дитю по приютам болтаться. Родина здесь его. Батя, опять же – родная кровь…
Из калитки вышли Евдокия и Петька. Евдокия – в нарядном зелёном платье, пацан – намытый, пахнущий отцовским «Шипром», в белой рубашке, застёгнутой на все пуговицы.
- Ну, всё мужики, пора мне! В магазин идём: сынку ботинки покупать. – Пётр Степанович поднялся и поспешил за своими.
Евдокия шла и размышляла о том, что нужно бы Петьке к зиме из старой мужниной дохи справить душегрейку, да навязать побольше носков, чтобы он, её Петька, не мёрз, когда будет с хуторскими пацанами кататься на салазках.
Степаныч вышагивал справа от жены и сына. Он, не видевший до встречи с Петькой ни одного негра живьём, думал, какая, всё-таки, замечательная страна Африка: вон какой сынок у него – сильный, крепкий. И человеком хорошим вырастет, уж он-то как родитель в этом уверен.
Петька сиял новой копейкой и шёл бесконечно гордый отцом и матерью. Тем, что сегодня утром мама в первый раз доверила ему подоить Майку, что ему разрешили самому придумать имя щенку и назвал он его Пиратом, и тем, что сейчас купят ему ботинки, такие же новые и чудесные, как и его теперешняя жизнь. Жизнь потомственного донского казака – Петра Петровича Катагорова.
Два Петра
I

На этот раз Петра Степановича прихватило куда как сильнее, чем обычно. Земля качнулась, в глазах зарябили мураши, и повалился он кулем прямо в кусты помидоров. Падая, успел подумать, что два глотка сверх отведенной им самому же себе нормы были, видать, лишними; что жинка обязательно найдет схороненную в курятнике бутылку первача; что помидоры уродились в этом году на редкость, и как теперь Дуся будет управляться с таким урожаем одна – непонятно.
Монументальная Евдокия, приговаривая: «Допился, ирод», взгромоздила тщедушного мужа на тачку и, доставив его в хату, побежала за соседкой-фельдшерицей. Та, бросив дела, поспешила к болящему.
Вердикт был вынесен неутешительный: голова – дело серьезное, и хоть у Степаныча мозгов в ней с гулькин нос, а лечиться, всё равно, нужно и лучше бы в больничке. Иначе ничего хорошего его не ждёт.
Решилось быстро. Пока Евдокия собирала всё необходимое для мужа, за больным уже приехала скорая. Для хутора это было событием, и возле Петрова двора быстро собралась толпа сочувствующих. Степаныч, успевший прийти в себя, полностью осознавал всю значимость момента, поэтому даже немного постонал, когда санитары выносили его на носилках из хаты.
В лечебнице, куда определили старика, ему не понравилось. Даже несмотря на то, что на новый 1986 год руководство района подарило больнице цветной телевизор и теперь его включали по вечерам на радость пациентам.
- Тоска зеленая. – Припечатал вновь оформленный, едва взглянув на стены, выкрашенные до середины темно-зеленой масляной краской.
Пётр Степанович Катагоров, человек общительный и деятельный, имел рост – небольшой, зато нос – великий. Вокруг лысого черепа перевёрнутым нимбом клубились белые волосы, встававшие дыбом, когда их хозяин входил в раж. Балагур и весельчак, напившись, Степаныч начинал рассказывать небылицы. Из-за этого хуторские считали его пьяницей и брехуном.
Соседи по палате, тяжелые и выздоравливающие, на контакт с Петром Степановичем шли неохотно, единолично поглощали передачи родственников, чем немало удивляли старика, вываливающего на общий стол жёнины гостинцы.
Степаныч откровенно тосковал. Единственной отдушиной для него в монотонном течении больничной жизни стало общение с санитаром Петькой. Петька был удивителен, потому как был он негром. Кожа цвета камышовой бодылки, белоснежные зубы-лопаты, каракулевые волосы – всё удивляло и восхищало Степаныча.
Петьке только-только исполнилось тринадцать, и являлся он воспитанником детского дома из Ростова. На работу пацана определили по протекции директора приюта. При каких обстоятельствах оказался на попечении государства, Петька не помнил, усыновлять его никто не хотел, в школе – дразнили, и рос он озорником и драчуном. Директор буквально спас сорванца от очередного привода, пристроив на летнюю практику в районную больницу, подальше от Ростова. Тяжелую работу практиканту не поручали, но разносить еду больным и доставлять до прачечной тюки с грязным бельём, было ему вполне по силам.

II

Сошлись Пётр Степанович и Петька на любви второго к еде. Как-то, встретив на больничном дворе тощего санитара, Степаныч усадил мальчонку перед собой на лавку и торжественно развязал Евдокиин штапельный платок с домашними гостинцами: корчиком жирной сметаны, кольцом кровяной колбасы, десятком варёных яичек, знаменитыми катагоровскими помидорами, кругляшом хлеба и шматком сала. Петька терпеливо ждал, и только когда кормилец аккуратно разместив на платке яства, гостеприимно развёл руки, основательно приступил к еде.
Пацан ел, а старик, глядя на него, млел. И так вдруг захотелось ему рассказать этому голодному мальчишке всю свою жизнь с того самого времени когда ещё бегал без портОк, а только в одной рубахе, потому как порткИ эти казачонку по возрасту ещё положены не были.
- Да, хлебанули мы в войну! Хоть я тогда еще гусяток по бАзу гонял, а запомнил, как батя на фронт уходил. Сам – высокий, чуб черный из под папахи вьётся… Наклонился он ко мне, а донышко у папахи красное оказалось, и поперёк крест вышит. Батя с жеребцом нашим, Буяном, уходил: казаков-то большей частью в кавалерию определяли, а мамка за стремя ухватилась и держит, не отпускает… Как чувствовала, что больше его не увидит. Родитель мой под Москвой голову сложил, ну и Буян с ним, конечно. Нам тогда письмо за подписью самого Доватора пришло: мол, погиб ваш муж и отец смертью героя, за что был награжден посмертно медалью за храбрость.
Степаныч крякнул, достал из тайного кармана мятый серый платок и промокнул глаза.
- Да только письмо это получили мы ужо в сорок четвертом. А так-то фрицы область нашу оккупировали, ну и к нам в хутор на колясках тоже прикатили. Я тогда уже большенький был, понимал, что враги это. Они нас с мамкой из хаты в летнюю кухню выгнали, а в хижке нашей, что отец строил, офицер немецкий поселился. Помню, как мать меня на цельный день закрывала, чтобы на глаза я ему не попадался, а сама с утра дО ночи на полях ломалась. Когда приходила, насквозь промерзшая, падала колодой, какая была – в тулупе, в валенках, на кровать, и пока хоть мало-мальски не сугревалась, подняться не могла.
- Ты, давай, давай, Петьша, налегай. – Увидев, что Петька замер, старик пододвинул поближе к едоку тугобокие помидоры.
- А потом погнала Советская Армия фрицев через всю область в их фашистское логово. Те сопротивлялись, гады. Досталось тогда хутору нашему. Бои шли страшные: и народу хуторского положили немерено и хат, пригодных для жилья почти не осталось. Меня в ногу ранило, легко. Но, видно, к лучшему это было – уж больно мамка по отцу тосковала, а тут надо было мной заниматься, лечить. Трудно, тяжко, да только все равно победили мы! После победы и время по-другому пошло. Вроде, и голодно было, и холодно, а жить так хотелось, что ничего плохого мы не замечали.
Рассказчик шумно высморкался:
- Ну а потом я подрос, стал матери помогать. Я ж единственный мужик в семье остался – на меня вся её надёжа была. Дусю свою заприметил на танцах в соседнем посёлке. Она девка наливная, статная у родителей получилась. Глазища – озёра, косы смоляные, толщиной с руку. Да ведь и я тоже видным хлопцем был! Девахи на меня заглядывались, а мне только она, Евдокия, требовалась. Год мы женихались, а потом засватал я ее. Поженились. Дом построили. Живностью обзавелись: коровёнка, хрюшки, птица всякая. Хозяйка она у меня знатная! Какой борщ варит, ты такого и не едал никогда…
- Дядя Петя, а дети у вас есть? – Подал голос сытый мальчишка.
- Деток, Петюха, Господь не дал. Дуся моя перемороженная ишо с малолетства. Война никого не щадила. Мальцы после неё проклятой наравне со взрослыми в колхозе работали, с полей на себе горелую военную технику утаскивали. Лошади от усталости падали, а мы вместо них впрягались – пахали. Так что выходит, что наши с Дусей детишки, так и не родившись, на войне смертью храбрых полегли… Она, сердешная, не жаловалась никогда, а сама, когда думала, что не видит никто, с цыплаками нянчилась, с телятами, как с детьми малыми, разговаривала. Эх…
Старик начал суетиться над продуктами – перекладывать помидоры, собирать хлебные крошки в ладонь, опуская голову пониже, чтобы пацан не видел слез, капающих в эти самые крошки…
Посиделки приятелей стали ежедневными. Петька для Степаныча стал самым лучшим собеседником, потому как молча жевал и только согласно кивал в ответ. Закончив свои ежедневные труды: больной – процедуры, а медицинский работник – производственные задания, усаживались они прямо на траву за прачечной и устраивали пир.
Окончание следует.
Павла (окончание)
5.
Никакая, даже самая тяжелая работа, не могла заставить казачек перестать верить: вот победит Красная Армия ненавистных фашистов, вернутся мужики на хутор и будет все хорошо.
Собираясь на вечерки, рассказывали бабы друг другу истории, как даже после похоронок возвращались солдаты домой. И тогда, почти счастливые, вспоминали они своих родненьких, представляли, как будут их встречать: наваристым борщом и пирогами, как нарожают им детишек и не будет больше войны, никогда, никогда…
Летом 1942 года гитлеровцы перешли в наступление. Советские войска с тяжелыми боями отходили на восток. Через хутор пошли отступающие части Красной Армии. Усталые голодные солдаты прятали глаза, а бабы бессильно смотрели им вслед.
Немцы, приехавшие на хутор на тяжелых мотоциклах с колясками, стали устанавливать свои порядки: выбрали для себя хаты получше, а местных выгнали на жительство в сараи.
Хоть фашисты открыто не убивали и не насильничали, как это случалось в соседних поселках, но, все ж таки, тяжко хуторским было видеть их гладкие морды и подчиняться, но чтобы сохранить детишек – терпели.
Немцы назначили двух охранников, которые следили за работой на хуторе. Они требовали особой аккуратности в пахоте, не давая отдыхать и к вечеру от усталости падали с ног и люди и животные. Гитлеровцы забирали и продукты питания, чтобы кормить своих солдат. Приходилось матерям с риском для жизни прятать крохи, чтобы дети не погибли от голода.
Крепкий саманный курень, построенный отцом Павлы, приглянулся немцам. Выпроводив Павлину, её мать и близняшек в маленький флигель, стоящий на базу, они основательно устроились в хате.
Мать, пока еще слабая, потерявшая половину своего веса, но уже ходячая, помогала Павлине чем могла: возилась в огороде, потихоньку стирала белье, присматривала за девчонками, стараясь чтобы они не попадались на глаза фашистам.
Трудно зимовали, но в январе 1943 года советские войска перешли в наступление и у хуторских появилась надежда. По всему южному направлению шли тяжелые бои. Фашисты упорно сопротивлялись и за каждый, даже самый маленький населенный пункт шла ожесточенная борьба.
Досталось и хутору. Бой возле него был страшным: горели машины, снаряды рвали землю. Немецкие танки грузли в солончаках степи, их расстреливали в упор, сверху сыпала бомбами авиация.
Наконец выбили бойцы Красной армии фашистов с донской земли и погнали впереди себя.
Много местных полегло в этой мясорубке: землянки и лЕдники, в которых они прятались, никак не могли защитить от прямых попаданий бомб и снарядов.
Хуторские, похоронив земляков и советских солдат на кладбище, а гитлеровцев за проселочной дорогой в воронках, оставшихся от взрывов, порыдали над могилами и опять – в лямку.
Хутор был почти разрушен – оставалось совсем немного куреней, пригодных для жилья. Но у баб появилась уверенность, что скоро все закончится. Тем более, что с фронтов доходили вести о переломе в ходе войны, и о том, что теперь Советская армия, взяв верх над врагом, перестала обороняться и только наступает.
Старый дед, потерявший в бомбежке дочь и оставшийся с внучком на руках, несмотря на горе, взял на себя управление над бабьей командой. Казачки под его руководством, как умели, восстанавливали разрушенное жилье.
Приближалась весна и измученная земля ждала крепких крестьянских рук. Поля были изувечены окопами и воронками от взрывов, усыпаны горелой техникой. Все способные двигаться уносили, утаскивали железные останки, засыпали рытвины и воронки. Руки прилипали к железу, но люди работали на износ.
Постепенно с фронта начали возвращаться мужики, комиссованные по ранению. Трое первых пришли друг за другом в марте, с разницей в неделю.
Один из них уходил на войну холостым, а теперь привел с собой молодую жену. У жены рука была отнята ниже локтя и хуторские долго не могли успокоиться, обсуждая это событие.
У двух других на хуторе оставались семьи, и бабы, дождавшиеся солдат, были сами не свои от счастья. Каждая, боясь отпустить мужа от себя хоть на минуту, то гладила его по руке, то, пока никто не видит, прижималась крутым боком, то шептала что-то на ухо.
Павла, несмотря ни на что, не потерявшая надежду увидеть Андрея, искренне радовалась за соседок. Горевать было некогда: посевная и забота о маме и девочках забирала у нее все силы.
Наступил май, и солнце, тоже поверив в будущую Победу, радовалось вместе с хуторскими, щедро делилось с ними светом и теплом. И под этим созидающим светом люди поднимали головы и расправляли плечи.
Семья Рыбалко до сих пор жила во флигельке и Павлина, как глава семьи, знала, что восстановление разрушенного куреня – только на ней.
В редкий свободный день она затеялась готовить смесь для саманных кирпичей. Насыпав в старое корыто глину, песок и полОву – Павла, подоткнув юбку, залезла в корыто и начала месить ногами рыжую массу. Девчонки рвались помогать, бабушка их держала – все хохотали до слез. Было очень весело и радостно от того, что – солнце, весна, от того, что они живы и будет у них теперь новый дом.
В одну секунду они почувствовали, что на них кто-то смотрит. Разом обернувшись, они увидели его. С рубцом от ожога на щеке, со шрамом через весь лоб, с палкой, на которую тяжело опирался – это все равно был он, Андрей.
Охнув, Павлина выскочила из корыта и побежала к нему не разбирая дороги, какая была. Добежав, обхватила дрожащими руками его лицо и стала целовать в глаза, в небритые щеки, в изуродованный лоб. С криками подлетели девочки и повисли на брате. От такого напора он не устоял и присел прямо на пыльную дорогу. Слезы текли по сизым щекам и, стараясь одновременно обнять и Павлу и сестер, он бормотал:
- Любимые, любимые…

С высокой высоты, из-за облаков, мать Андрея, Павлинины бабушка и отец, смотрели на своих. Смотрели и знали, что придет Победа, будет много трудной и великой работы, и ждет многострадальную донскую землю счастливая судьба, потому как живут на этой земле гордые, сильные, несгибаемые люди – главное ее богатство.
Павла (4 часть)
4.
До хуторских доходили слухи, что на фронте идут кровопролитные бои, наступление немецких войск на южном направлении остановлено, и что битва под Москвой нарушила все планы немцев, и теперь их войска сконцентрированы у стен Ленинграда и под Москвой.
Нечастые письма от Андрея перестали приходить вовсе. Павла гнала от себя дурные мысли, но страх за любимого угнетал и изводил.
Уже плохая последнее время, мать Андрея отошла на рассвете холодного дня. Солдатки обмыли мученицу, обрядили в чистое, соседский дед состолярничал гроб. Могилу копали, по очереди долбя землю, насквозь промороженную январем.
После похорон Павла, всю осень жившая на два дома, забрала девчонок к себе. Это стало спасением для всех – и для маленьких сироток, и для измученной безвестностью Павлины, и для ее матери, очень тоскующей по мужу.
Весенний сев 1942 года потребовал от хуторских громадных усилий, а на хуторе из работников – бабы, старики да дети.
Казачки пахали на единственном сохраненном бугае5, на обессиленных лошадицах и коровах, копали землю лопатами, сеяли вручную. Старики и подростки не стояли в стороне, помогали, чем могли, но основная нагрузка падала на стожильных баб.
Когда на хутор стали приходить похоронки, солдатки, черные от горя, ради детишек, держались. Только за одной не уследили – повесилась. После этого случая хуторские старались не оставлять вдов в одиночестве. Нагружали их работой, и чем тяжче была эта нагрузка, тем легче было страдалице пережить горе.
Настал черед и семьи Рыбалко. Похоронка на отца пришла одновременно с его последним письмом, видимо, задержавшимся в дороге. Мать, не сразу сообразив, что второе письмо написано не мужем, читая его вслух, вдруг коротко вскрикнула и упала кулем.
Придя в себя, она перестала говорить: все время лежала, глядя в низкий беленый потолок. Никак не реагируя на мольбы Павлины сказать хоть слово, мать почти ничего не ела. Только иногда удавалась накормить ее тюрей, насильно запихивая ложку в рот.
Павла, потерявшая отца и не имевшая никаких вестей об Андрее, отчаянно билась за жизнь матери. Поздними вечерами, когда бывала дома, она сидела возле кровати и рассказывала матери, как нужна она ей и девочкам, что закончится война проклятая и как хорошо они тогда заживут.
Теперь, когда мать молчала, Павлине было много легче признаться в своих чувствах к Андрею. Ведь даже раньше, помогая его семье, девушка не делилась с матерью, почему это делала.
Часами нашептывая болящей о сокровенном, Павла сбрасывала тяжесть, давящую на нее многотонным грузом. Разделив свою боль с близким человеком, она сама возрождалась для жизни – ей казалось, что Андрей жив-здоров, и теперь обязательно объявится.
Что спасло мать: то ли рассказы дочери, то ли новоявленные внучки, требующие внимания, и постоянно теребящие бабушку – неизвестно. Но постепенно она начала принимать пищу, взгляд ее стал более осмысленным, а однажды, когда Павла сидела возле кровати, и от бессилия горько плакала, высохшей ручкой погладила девушку по голове и еле слышно проговорила:
-Дочушка…

Окончание следует.
Павла (3 часть)
3.
Наутро погода испортилась. Солнце спряталось за тучи и горевало вместе с хуторскими. Мужиков забирали на войну. Пока самых молодых.
За призывниками из района приехал грузовик. Провожали всем миром. Бабы тайком утирали слезы, ребятня висла на уходящих отцах, братьях.
Андрея провожали: мать, сестры и Павла.
Конопушные сестренки-двойняшки пяти лет от роду, замаявшись стоять, залезли к Андрею на руки. Мать тихонько плакала и одно повторяла:
- Сыночек, ты пиши, не забывай…
Опустошенная, с опухшими глазами, девушка стояла рядом, держала его за край рубахи и беззвучно шептала:
- Только вернись, только вернись…
Суровый военный, посмотрев на часы, гаркнул:
- По машинам!
Бабы запричитали, мужики, расцеловав на прощание своих, полезли в кузов.
Андрей спустил с рук сестер, обнялся с матерью и повернулся к Павле.
- Ждать не прошу. Но помни, пожалуйста, помни…
Наклонившись, он крепко поцеловал ее в губы. Затем резко развернувшись, не оглядываясь, забрался в машину. Сопровождающий военный ударил по борту, запрыгнул в кабину, и старенький грузовик, поднимая клубы пыли, повез новобранцев в неизвестность.
Вот с этого дня и началась для хуторских война. Все понимали, что не вернется уже никогда прежняя жизнь, и теперь у детей закончилось детство, а у стариков не будет спокойной, беззаботной старости.
Через месяц пришла очередь и старшего Рыбалко уходить на фронт. Имея в запасе два дня, он хватался за все: латал крышу, забивал хрюшку, солил сало, старался сделать все, чтобы его женщинам легче зимовалось. Жена ходила за ним хвостом, пыталась помочь, но ничего не получалось – все валилось из рук.
Провожая мужа, она не выдержала: вцепилась в него мертвой хваткой и взвыла:
- Не пущу!
Насилу успокоили. Отец взял с дочери обещание присматривать за матерью:
- Дочура, оставляю тебя за старшую. Мамка наша, видишь, как переживает – вся надЁжа на тебя.
- Батя, вы за нас не беспокойтесь, себя берегите! – Павла, из последних сил сдерживая слезы, обняла отца.
Уже осенью, в октябре 1941 года Ростовская область стала прифронтовой.
Не встречая на широких донских степях преград, ветер доносил до хутора раскаты далеких взрывов. Бабы крестились, а возбужденные мальчишки спорили, кто стрелял – наши или фрицы. Всегда сходились на том, что наши.
Лишившись стольких рабочих рук, хуторские, забыв об отдыхе, день и ночь собирали урожай. Впереди была долгая зима, которая по всем приметам обещала быть суровой и бабы, стиснув зубы, ломаясь на полях и огородах, старались выбить из головы тяжкие мысли.
Почта, хоть и не регулярно, но, все ж таки, доносила письма от ушедших мужиков.
Отец писал исправно и с каждой оказией от него приходил белый треугольник, а то и два. Служивый рассказывал, что в часть с ним попали три земляка, и теперь держатся они вместе, и кормят их от пуза, и, вообще, все у него хорошо. Мать после этих писем успокаивалась, светлела лицом, и какое-то время после прочтения ей казалось, что муж просто уехал командировку в район или в Ростов, куда по хозяйственным делам до войны ездил часто.
Андрей Павлине не писал. С замиранием сердца она ждала, но среди горы треугольников никогда не было адресованного именно ей.
Меркуловы жили на соседней улице. ХвОрая еще до войны, мать Андрея сейчас и вовсе слегла. В отличие от соседей она не сделала заготовок на зиму, не запасла дров, и теперь ее и пятилетних дочек ожидала голодная и холодная зима.
Решившись один раз зайти и спросить про письма от Андрея, Павла стала ходить к Меркуловым часто. Засучив рукава, она убралась в хате и на базу, собрала оставшийся урожай с чахлого огорода, настирала белье, накупала девчонок.
Избалованная, прижаливаемая матерью, теперь была она другой: с начала войны каждый день падал ей на плечи прожитым годом, и ощущала сейчас она себя куда старше этих беспомощных женщин – своей и Андреевой матери.
Весточки от Андрея матери хоть и не часто, но все ж таки приходили. Он писал, что как тракториста его определили в танковую дивизию, что сейчас их интенсивно учат, а больше рассказать ничего он не может, потому как – военная тайна. Письма эти Павлина бесконечно читала вслух малограмотной женщине, пропуская места, где он расспрашивал мать о Павле. Их она перечитывала в одиночестве, всматриваясь в каждую букву, написанную любимой рукой.
Почему Андрей ей не писал, Павлина понимала. Не веря в то, что такая девушка, полюбив всем сердцем, будет ждать его с войны, считая, что ее откровения в день перед его уходом на фронт были минутной девичьей слабостью, парень сделал выбор за них двоих. И как не тяжела была разлука, уж так сильно Андрей любил Павлу, что не хотел никаких жертв с ее стороны.
Гордыня, столько лет взращиваемая в Павлине матерью, не давала ей написать, что все это не так, что готова она бежать за ним на край света, а если нужно, то и ждать всю жизнь.
Пока она металась в поисках решения: рассказать ли солдату о своих чувствах, а если уж и открыться, то, как лучше это сделать, судьба решила все быстрее.

Продолжение следует.
Павла (2 часть)
2.
Потянулись дни, складывающиеся в бесконечные недели. Время шло, уже и июнь перевалил за середину, а Андрей все не появлялся на хуторе.
Для хуторских жителей майская история постепенно перекрылась новыми: градом, изрядно побившим хуторские огороды, ссорой двух соседок и другими драматичными событиями.
И только Павла не находила себе места. Она изменилась: почти не улыбалась, не гуляла с подругами, все больше сидела в хате у окна.
Отец, уже проинформированный матерью, но имеющий свой взгляд на происходящее, говорил своей любимице:
- Дочура, ты мамку не слушай! Андрея твоего направили на курсы трактористов в район. Скоро вернется. Хороший хлопец, работящий, матери помогает сестер рОстить. Как отец пОмер, так он в семье за старшего.
На что Павла неизменно вспыхивала:
- Батя, ну что вы такое говорите! Какой еще «мой Андрей»? Никакой он «не мой»!
Утро дня, в который началась война, было самым обычным: отец уехал в район, мать управлялась по хозяйству, а Павлина раскладывала на широких лавках возле куреня пуховые подушки и перины, чтобы они прокалились под июньским солнцем.
Мертвая горлица упала камнем с неба неожиданно, с глухим стуком, и теперь лежала, неловко вывернув коричневые крылья, в самом центре подушки. Девушка охнула, и закрыла лицо руками. За спиной раздался грохот - мать споткнулась с полным ведром воды в руках.
- Ничего, доча, ничего. – Грузная женщина, сильно разбившаяся при падении, старалась успокоить перепуганную дочь, но у самой зуб на зуб не попадал от ужаса.
Отец приехал поздно вечером. Не обращая внимания на дворового пса, льнувшего к ногам, он прошел прямо в хату, достал из тайного места бутыль с мутным первачом, и, сделав несколько больших глотков, выдохнул:
- Война…
Хутор, пока еще не осознавший случившегося, жил прежней жизнью. Разве что, вечерами, собираясь на скамейках у плетней, жители бесконечно обсуждали перспективы. Молодые горячо доказывали, что война продлится не дольше месяца, а потом пойдут наши бить фашистов дальше по миру и тогда коммунизм победит на всей земле. Казаки постарше, дымя цигарками, соглашались с ними не во всем. Бабы ахали, и договаривались о том, что надо бы к зиме заквасить больше чем обычно капусты да яблок, на всякий случай. И только старики, пережившие революцию и гражданскую, горько вздыхали.
Как-то в поисках пропавшей гусыни Павлина дошла до дальнего луга. Не найдя пропажу, девушка прилегла на землю прямо среди высокой травы. Ветер над ее головой качал белоснежную кашку, пересчитывал лепестки ромашек, стрекозы резали духмяный воздух, а цикады пели и пели, как будто не было на земле войны и не погибали где-то, пусть и очень далеко, люди.
Убаюканная, Павла задремала, и привиделась ей бабушка, мать отца. Бабушка умерла в прошлом году на Пасху. Священник, которого отец привез тайком, чтобы отпеть страдалицу, сказал, что смерть на Пасху – благодать, которая дается не каждому и теперь Господь определит душу покойницы прямо в рай.
Бабушка для Павлины всегда была ангелом-хранителем. И теперь, когда была где-то за облаками, тоже.
Покровительница смотрела сейчас на любимую внучку и улыбалась. Была она не такая, как перед уходом: измученная, выболевшая. Теперь морщины на лице разгладились, а белые волосы развевались по ветру.
Бабушка протянула к Павле руку. В раскрытой ладони что-то сверкало. Девушка хотела взять подарок, но это у нее, почему-то, никак не получалось. Павлина все тянулась и тянулась, а бабушкина рука была все дальше и дальше. Павла просила отдать ей заветную вещь, но дарительница молчала.
Проснулась Павлина оттого, что солнце перестало светить. Открыв глаза, она увидела, что солнце закрыл собой стоящий перед ней человек. Девушка испугано вскочила. Со сна она не сразу узнала Андрея Меркулова, а узнав – вспылила:
- Чего тебе?
Парень засмеялся:
- А характер у тебя, я вижу, не изменился.
- Какое тебе дело до моего характера? За свой переживай! – Не успокаивалась Павла. Ей не нравилось, что Меркулов застал ее вот такую: заспанную, растрепанную.
- Погоди, а что ты тут делаешь? – Вдруг, сообразила девушка.
- Отец твой сказал, что ты можешь быть здесь. – Андрей посерьезнел. – Мне нужно с тобой поговорить.
- Не хочу я с тобой разговаривать, вот еще! – Павла уже обрела уверенность.
- Я ухожу на войну.
Павлина ахнула:
- Как на войну, когда?
Андрей, взяв ее руки в свои и, глядя прямо в глаза, ответил:
- Завтра. – Увидев, что Павла хочет что-то сказать, добавил. – Только не перебивай, пожалуйста. Нет у меня сейчас времени…
- Помнишь день, когда подошла ко мне?
Еще бы она не помнила! Павла кивнула.
- Давно ты мне люба, а когда сама подошла – душа ушла в пятки. Дурак, я дурак! Но я-то сам хотел… потом… когда-нибудь…. Хотел, чтобы по-другому было. Боялся, только, что смеяться будешь. Ты же вон какая – красивая… Да, не судьба, видно. Извелся я…
Андрей вздохнул.
- Только что ж теперь… Поздно… Прости, ты меня, прости… ПАвлушка…
Боле не в силах держать в себе чувства, он обхватил девушку за плечи и зарылся в ее волосы, как будто надушенные луговыми травами.
Павла задохнулась от нахлынувших эмоций. Она-то думала, что не нужна Андрею, а выходит – нужна, любит…
Солнце с жалостью смотрело с высокого неба на двоих, бессвязно что-то шепчущих друг другу, стоящих посреди бушующей зелени и слившихся в единое целое. Светило знало, что завтра, может быть, не будет уже ни этой травы, ни этих двоих, ни того, что рождалось между ними сейчас. Ничего. А останутся только слезы, боль и одна на всех большая война.

Продолжение следует.
Павла
1.
- Маманя, ну будя, я побежала. - Павлина колыхнула бедрами возле тусклого зеркала, висящего в простенке. Праздничная сатиновая юбка тихо зашелестела.
Павлина Рыбалко была красавицей и прекрасно об этом знала. Все в ее облике было к месту – и длинные черные косы, и косой зубик, и ямочки на упругих щеках.
Мать с отцом никогда ни в чем ей не отказывали: всегда с ярмарки привозили отрезы яркого атласа и переливчатого настафиля, мотки лент и кружев, кокетливые гусарики и коклюшные шали на приданное.
Так получилось, что в отличие от многодетных хуторских соседей в семье Рыбалко росла одна Павла. Родилась она после долгих лет томительного ожидания, была бесконечно любима и балована родителями.
И теперь мать, дородная казачка, сложив руки под грудью, умилено смотрела на дочь, стоящую у зеркала. За окном зазвенел девичий смех, и Павлина выбежала из хаты к подругам.
Хорош май на Дону! Солнце, постепенно набирающее силу после зимнего отдыха, радуется каждой травинке, целует новорожденные листочки, с удовольствием купается в спокойной широкой реке. Вечером с легким сожалением опускается в нее же, чтобы с утра снова щедро заливать медовым светом благословенные донские поля. А на хуторских улицах под майским солнцем на девичьих плечах расцветают яркие полушалки.
Павлина была завидной невестой. На вечерках в клубе - единственном деревянном доме на хуторе, танцуя под патефон, привезенный старшим Рыбалко из Ростова, она не знала отбоя от кавалеров: многие парни были не прочь породниться с такой зажиточной семьей, да и хороша была Павла на редкость. И только непростой ее характер останавливал потенциальных женихов от сватовства.
Вот и сегодня, вдоволь наплясавшись, обмахиваясь платочком, она отбрила очередного ухажера, решившегося пригласить ее на танец:
- Нос-картошка, погуляй немножко!
Покрасневший парень спешно ретировался под дружный хохот Павлининых подруг. Девушка переключила свое внимание на группу ребят стоящую в сторонке. Андрей Меркулов, стоявший к ней спиной, даже не обернулся на хохот. Павлине, от этого, почему-то, стало очень обидно и, повысив голос, во внезапно наступившей тишине, она громко объявила:
- Буду танцевать с кем сама захочу!
Забросив косы за спину, Павла направилась в сторону парней. На хуторе такое было не принято и все зрители происходящего застыли в ожидании развязки. Остановившись перед Меркуловской спиной, она хлопнула Андрея по плечу. Тот медленно повернулся и вопросительно посмотрел на Павлину.
- Хочу танцевать с тобой!
Андрей ответил коротко:
- Нет.
- Как это, нет? – Она сразу даже и не поняла, что произошло.
- Нет. – спокойно повторил Меркулов.
Такого с Павлой еще не случалось. Никто и никогда не смел ей отказать, а тут еще кто – Андрей Меркулов, человек, которого до сегодняшнего дня она даже не замечала. Кровь бросилась девушке в лицо:
- Не больно-то и хотелось! – упрямо вздернув вверх носик, она на негнущихся ногах, но с чувством собственного достоинства, покинула клуб и пошла по хуторской улочке в направлении своего дома.
История, случившаяся на танцах, облетела хутор в мгновение ока, обрастая все новыми и новыми подробностями. Наутро, по обыкновению принеся Павлине прямо в постель кружку парного молока, мать, впечатленная рассказом болтливой соседки, обняла дочь:
- Доня, да кто он такой, этот Меркулов? Голь перекатная! На хуторе парней, достойных тебя, нет! Не расстраивайся, дочушка, вот поедешь к моему брату в Ростов, поживешь у него, и жениха ростовского он тебе найдет, и будет этот жених не чета нашим хуторским нищебродам. Красотуля, сердечко мое…
Прижав напоследок любимую дочь покрепче к мощной груди, мать пошла готовить завтрак, и долго еще между звяканьем посуды слышалось её возмущенное ворчание:
- Ишь, чего удумал: дочку мою позорить, бездельник…
Павла почти уже успокоилась и теперь, лежа на пышных подушках, строила планы мести. Спускать обиду она не собиралась и пообещала сама себе, что через месяц Андрей будет бегать за ней, как собачка. А дальше… Что будет дальше - Павлина пока еще не придумала, но для того, чтобы у нее поднялось настроение, вполне было достаточно и первой части плана.
Никогда еще так тщательно она не собиралась на танцы, как в этот вечер: заплела потуже черные блестящие волосы, под широкую малиновую юбку надела несколько крахмальных низовок, в уши вставила маленькие сережки с красными камешками – подарок отца.
Зашедшие за Павлой подруги, завистливо вздыхали за ее спиной: рядом с такой яркой птичкой не стоило даже и надеяться отхватить хоть мало-мальски приличного жениха.
А сама она, чувствуя себя героиней вечера, по обыкновению не обращала внимания на перешептывания. Не отказывая кавалерам, приглашавшим её, она кружилась, смеялась и была чудо, как хороша.
Шло время, Андрей все не приходил и от этого с каждым часом настроение красавицы портилось. В итоге, оттолкнув неуклюжего партнера, неловко наступившего ей на ногу, Павлина неожиданно, даже для самой себя, как и прежним вечером, вышла из клуба и пошла домой.
Не сомкнув глаз и на минуту, до зорьки Павла просидела на прохладных шершавых ступенях крыльца. Она злилась на Андрея, на себя, на хуторских зевак, разве что не тыкавших в нее пальцами. Что-то происходило сейчас: слезы текли и текли по щекам, а сердце билось о ребра, как будто старалось убежать от глупой хозяйки. И так от этого было больно, и такой сладкой была эта боль, что девушке даже дышалось тяжело.
Мать, проснувшаяся с петухами, очень удивилась, увидев дочь. Буквально загнав Павлину в дом, она во всех подробностях рассказала корове, ожесточенно дергая ее за сосцы, и про голодранца Меркулова, и про свою красавицу-дочку, и про много чего еще.

Продолжение следует.
Живи!
Он умер. И только большая трава
Шумела и пела, свежа и жива.
И правом, ей данным разумным Творцом,
Смыкалась над павшим прощальным венцом.

Он умер. А солнце входило в зенит.
И свет проливало, что землю хранит.
И капало медом в головки цветов,
Решительно сбросив туманный покров.

В цветочных кувшинах купались шмели,
И теплые струи по стеблям текли.
И в знак урожайных грядущих побед
Земля выпивала живительный свет.

Он думал, что умер. Он знал, что ушел.
И было уже где-то там хорошо.
Без страха и боли, без слез, без потерь,
Он верил, что станет свободен теперь.

Но что-то мешало... Возможно, трава,
Что очень бестактно кричала: "Жива!"
А, может быть, птица с зеленым хвостом,
Что, вдруг, над страдальцем зависла крестом.

Он вспомнил, что любит малину и мед,
Что кто-то в него очень верит и ждет.
И как же теперь без него соловьи…
Высокое небо качнулось: "Живи!"
Дед
Канонада далёких боёв долетала со степными ветрами, будоража мальчишек и приводя баб в ужас. А потом мимо куреней1 пошли отступающие части Красной Армии. Запылённые усталые солдаты прятали глаза от жителей, молча смотрящих им вслед.
Немцы приехали на тяжёлых мотоциклах с колясками. По-хозяйски позанимали лучшие хаты, выгнав местных на жительство в сараи. Каждый день фашисты резали по несколько квохтух2 и шептунов3. Но открыто не лютовали, тут хуторянам, можно сказать, повезло. А вот по области какие только зверства оккупанты не чинили. И убивали и насильничали. Страшные слухи докатывались до хуторских.
Судьба берегла этот маленький посёлок в несколько улочек. Конечно, тяжко было видеть ненавистные гладкие морды, но чтобы сохранить детишек, бабы терпели. По привычке – тяжело работали. Обихаживали, как могли свой небогатый скотный двор – одного на всех старого бугая4, несколько тощих коровёнок, лошадиц. Кур-несушек прятали у старого деда в подполе, благо, никто из фашистов не позарился на его покосившуюся хатёнку.
Но тяжче всего была неизвестность – живы ли их мужья, сыновья, братья? Справится ли Красная Армия с врагом?
И вот, наконец, выбили наши опостылевших иродов из донских степей и погнали впереди себя, как шелудивых пустобрёхов, подстёгивая для резвости кнутом.
Здесь уж хутору досталось. Округа была изрыта воронками от снарядов и бомб. Много хижек5 сгорело, а устоявшие курени мало подходили для жилья. Несколько человек убило. Эх, горюшко горькое…
Бабы похоронили погибших местных жителей и бойцов Красной Армии на хуторском кладбище, а немецких солдат – за просёлочной дорогой. Поголосили над могилами, и опять - в лямку.
У деда Кузьмы, того самого, у которого хуторские прятали птицу, снарядом убило дочь. И чей это был снаряд – наш-ли, фашистский – деду было неведомо. Они с внучком успели спрятаться в лЕднике, стоящим поодаль от хатенки, а дочка, выскочившая из лЕдника на минутку, попала под обстрел. И остался дед с мальцом на руках.
Кузьма Иванович Казанцев, а для своих - дед Кузьма, был на хуторе человеком уважаемым. Многие лЕта назад безоговорочно принял он новую власть. И хоть был простым крестьянином - земляки единогласно выбрали его в сельский совет.
Тяжело работал Кузьма Иванович и людям помогал, чем мог. Хотя самому приходилось несладко: будучи человеком замкнутым и стеснительным – женился он поздно, но жена померла в родах, оставив ему дочь. Девочка росла слабой и прозрачной, как степная былинка.
Поставил-таки Кузьма ее на ноги, и замуж выдал. Жизнь налаживалась, да вот пришла война треклятая, и все покатилось колесом. Зятя забрали в армию, когда дочь Кузьмы Ивановича была на сносях. Молодой казак быстро сгорел в топке войны, так и не узнав, что родился у него сын.
Пришлось деду Кузьме стать внучкУ Прохору отцом. Пока дочь, черная от горя, сутками лежала, отвернувшись к стене, Кузьма Михайлович нянчился с Прошей: соорудил ему люльку, менял домотканые пеленки, кормил разведенным коровьим молоком, вместо соски давал жеваный хлеб, сложенный в тонкую тряпочку. Дочь постепенно отошла, поднялась, и зажили они втроем.
Дед очень болел, и поэтому больше занимался с Прошей, а дочь управлялась по хозяйству, да работала с бабами в поле. Солдатки постепенно тоже стали приводить своих детишек на присмотр к Кузьме Ивановичу, а сами с утра до ночи ломались на полях, чтобы хоть что-то вырастить и собрать на прокорм во время лютой годины. Так и сидел дед в хатенке: в маленькой горнице щебетали ребятишки, а в подполе кудахтали, спрятанные от фашистов, куры.
Когда дочь убило, помогать деду было некому: на каждом базу6 – горе, во многих семьях – по покойнику, а то и не по одному. Кузьма Иванович свое дите обмыл сам, состолярничал гроб, уж как смог…
От петли спас Николай Угодник. Никогда Кузьма Иванович не был страстным верующим, но и ярым атеистом – тоже. Посты не соблюдал, мог и слово матерное, сочное промеж разговора пропустить. Но иконы жены-покойницы, что много лет в красном углу висели – не трогал. На память, что ли.
И вот показалось деду Кузьме, что кто-то за ним наблюдает. Причем, не ослобонялось это внимание ни в хате, ни на улице. Позже, глянул он в глаза Святому Николаю, понял – он это, а вместе с ним жена-любушка. Берегут, держат. А тут ещё Проша всюду следом за ним семенит. За штанину схватится и:
-Тятя, тятя…
Какая уж тут петля… На девятый день после смерти дочери, уложив Прошу спать, вышел Кузьма Иванович за баз, упал на колени, и не в силах боле держать в себе горе закричал в небо:
- Что же за судьбу ты мне назначил? Сволочь, а не судьба! Меня, старика, оставил, а молодых забрал! За что? За что…
Долго еще резал он ночь словами, да только низкое январское небо равнодушно смотрело желтыми звездами на его слезы, и холодный ветер, бился в лицо, не давая говорить.
С этой ночи что-то переломилось в Кузьме Ивановиче. Обозлился он на жизнь. Одно думал:
- Ну, сука, держись, не сдамся, и не жди.
И таких сил эта злость ему придавала, что даже палку, на которую много лет опирался, отбросил.
Ох, и хлебнули тогда! На хуторе работы было невпроворот, не знали, за что хвататься. У деда с Прошей курень хоть и пострадал, но был пригодным для жилья. Кузьма Иванович приютил у себя погорельцев, а сам помогал восстанавливать хижки, строить новые на месте сгоревших или разрушенных.
Фронт ушел вперед к Ростову и дальше, оставив за собой горелые танки, искореженные машины, груды военного металла на вздыбленной, изувеченной взрывами степи.
Земля не ждала, она требовала заботы и ухода, а на хуторе из работников: бабы, ветхие старики, детвора и два инвалида комиссованных по ранению.
На сельском сходе сговорились, что до окончательной победы Красной Армии, пока не вернутся молодые мужики, над хутором главным, вроде как председателем, будет дед Кузьма. Кузьма Иванович против и не был. Рассуждал, что и пользу эта работа принесет, и думы тяжкие из головы выбьет.
Все ходячие, от мала до велика, уносили, утаскивали, запрягая чуть живых лошадиц и бугая, железные останки с полей.
Нужно было готовить оставшуюся технику к севу. Конечно, не было никаких запчастей, приходилось скручивать гайки, винты с оставленной после боев техники.
Дед Кузьма почти не спал, ел через раз. Был он в курсе всех хуторских дел: контролировал посевную, ремонт и постройку куреней, подбадривал односельчан. Он даже находил время следить за справедливым разделением молока между детьми (взрослым-то не доставалось) от выживших тощих коров и мальчишеского улова из реки Сал: красноперок, лещей, сазанов, а иногда и небольших сомов.
Не свела в могилу беда деда Кузьму, а только укрепила, выпрямила его. Теперь он стал сильнее, и выглядел уже не стариком, а крепким жилистым мужчиной, по странному недоразумению заросшим седой бородой.
А рядом всегда – Проша. На Троицу ему должно было исполниться три годка, и он уже уверено топал ножками за дедом. Но большей частью дед возил внука за собой в самодельной тележке. Хуторские споры Кузьма Иванович разбирал в штабе, устроенном в его старой хатенке, а Проше под людской говор даже крепче спалось в своей люльке.
Так вот и прожили 1943 год, следующий пошел чуть полегче, а там и 1945-го дождались.
Пришла Победа, и на Дон стали возвращаться победители. Из хутора на войну уходили пятьдесят мужиков, а вернулись двое безногих, да четверо здоровых.
Но, все ж таки, было кому подменить деда Кузьму на его нелегкой работе. И подменили. Да вот только с тех пор хуторские стали обращаться к нему уважительно – председатель. По старой привычке забегая за советом, они неизменно приносили то с пяток яиц, то кусочек сала, то свежеиспеченный кругляш хлеба, и всегда - гостинцы для Проши.
Кузьма Иванович, постепенно отойдя от дел, зажил тихой стариковской жизнью с внуком. Прохор тянулся крепким топольком. Синеглазый, в мать, он стал опорой и отрадой деда. Не у каждой бабы в хате был такой порядок, как у них. Подметя земляной пол березовыми прутиками, полив огород или сделав еще какие важные по времени года дела, Проша бежал на учебу в соседнее село, а дед Кузьма, ожидая его, возился по хозяйству.
Когда пришел час Кузьмы Ивановича – принял он его спокойно: за Прохора, восемнадцатилетнего красавца, тракториста, первого во всем, теперь можно было не волноваться.
Уходил на рассвете, с легким сердцем, к своим. Но знал, что и там, в райских кущах, не забудет он бескрайние степи, духмяный запах цветущих лугов в красных огнях лазоревиков7, этих людей, как будто выкованных из стали, и жизнь, такую разную – трудную, но счастливую уже тем, что прошла она здесь, на родной донской земле...

1 курень – казачье жилище
2 квохтуха – курица
3 шептун – утка
4 бугай – бык-производитель
5 хижка – казачье жилище
6 баз – двор вокруг казачьего жилища
7 лазоревики – степные тюльпаны
Отныне жизнь ее проста
Отныне жизнь ее проста:
Петь одиночеству осанны,
В халате красного лавсана
Пить горечь чайного листа.

Сдружиться с комнатным плющом,
Вступая в тягостные споры
До восхождения Авроры,
Быть в них судьей и палачом.

Вещать назойливым знакомым,
Что дни ее не так плохи.
Писать мудреные стихи
И плакать на скамье у дома.

Искать… его на дне зеркал.
Вступить – шампанским, кончить – бражкой.
Смеяться звонко над бедняжкой,
Разбив беспомощный бокал.

И оппозицию плющу
Составить веткою сирени.
Под впечатленьем бурных прений
Шептать все тише: «Не прощу»…
Тоннели бессониц
Тоннели бессонниц пустынны и гулки.
Года – города, месяца – переулки.
Блукаешь, зовешь: ни движенья, ни вздоха,
И каждая ночь до рассвета – эпоха.

Тоннели в метели, под зноем палящим,
С мечтами о будущем и настоящем,
С подушкою мокрой от слез и от пота,
Где капелька сна – разнедельная квота,

И с верою в счастье и с планом вендетты,
С ментолом забытой на вкус сигареты,
С разбитою чашкой, вселенским покоем,
И с новой, рожденною в муках, строкою…
Именины
Октябрь. Восьмое. Краснеют осины,
Стучится в калитку простуженный ветер.
У Веры Смирновой в четверг именины.
Ох, как же некстати ей праздники эти!

Управиться нужно до снежного пуха:
Того и гляди – занесет огороды.
Не балует яйцами больше пеструха:
Ей две пятилетки – немалые годы.

Окошки отмыть до зеркального блеска
Для Веры Петровны, конечно, задача.
Вот был бы сынок – помогла бы невестка,
Да только Господь все управил иначе…

Работы хватает: почистить дорожки,
Проверить запасы капусты и лука,
Свеколки, морквы и любимой картошки.
Хотя едоков: кУра, кот, да старуха.

И скоро продрогнет по этой погоде
Ветшающий дом без хозяйского глаза.
Хозяин-то помер в Покров в прошлом гОде.
Вот так: именины и пОмины сразу.

И, вечер вплетая в худую косицу,
Тихонько заплачет она под иконой.
И к мужу у Боженьки будет проситься,
Припав к образАм головою склоненной…
Самому близкому - моему телу
За рюмочкой вечернею я вспомню,
Укутав шалью потеплей колени,
Как для него мы с ним искали ровню,
Задумавшись о новых поколеньях.

И был тот путь тернист и интересен,
Был каждый поворот непредсказуем.
Уж мы напелись полуночных песен,
В бесценный опыт их преобразуя.

Мы исходили дальние дороги,
Жизнь наполняя поисками смысла.
Бывали сверху к нам, порою, строги,
Перекрывая утро ночью мглистой.

К закату что-то стала я плаксива…
А раньше ничего с ним не боялись!
Ведь, получалось ладно и красиво
Все то, за что мы по незнанью брались.

Договориться мы всегда умели:
Ему тихонько я шептала: «Надо…»
И вот уже литавры нам звенели,
Был вкус победы неизменно сладок!

Ах, память… Словно белое на белом.
Написано, конечно… А не видно.
И пусть я не всегда гордилась телом,
Но за него мне не бывало стыдно.
Хочу поделиться радостью, дорогие мои!
В 2013 году отметил своё десятилетие художественно-публицистический альманах «Литературный Факел». Альманах выходит с периодичностью два раза в год – весенний и осенний выпуск. Издание это яркое, красочное, с вкладками из великолепных фотографий. Здесь представлены и публицистика, и проза, и, конечно, поэзия.
ЛитФак, как его любовно называют издатели и авторы, по своему формату является уникальным литературным проектом, дающим возможность публикации своих произведений как маститым писателям, так и начинающим авторам. Более того, авторы, победившие в ежегодном литературном конкурсе «Факел», имеют уникальную возможность выслушать оценку своего творчества из уст известных литераторов России на семинаре в г.Москве.
Я много лет являюсь автором «Литературного Факела». В 2011 году была его лауреатом. А вот в этом, счастливом для себя году, стала победителем литературного конкурса «Факел-2013» за цикл военных стихотворений «И от снега погост чист и светел». Уверена, что ни к кого нет лишнего времени искать эти стихи в моём блоге, поэтому приведу их ниже.
Меня, как победителя, пригласили в столицу нашей Родины, а вернее в Подмосковье: поселок писателей Переделкино на семинар и на празднование десятилетия альманаха. Приехали авторы – лауреаты и победители в других номинациях буквально со всей страны. Среди них были и мои давние друзья (из Рязани, Саратова) и новые, хорошо известные мне по публикациям, но не знакомые лично со всех уголков страны: из Оренбурга, из Сургута, из Югорска, из Белгорода и т.д. И, конечно, из замечательного города Самары. Я много общаюсь с творческими людьми и возьму на себя смелость утверждать, что Самара и Тольятти (её недалекий сосед) – города богатые на литературные таланты. Потрясающие люди и замечательные авторы – Владимир Плотников и Михаил Калягин достойно представили Ваш город, самарцы!
В Переделкино мы жили три дня. Проходили интереснейшие семинары по публицистике, прозе, фотографии и поэзии. Каждый желающий автор выбрал то, что ему интереснее всего. Я, конечно, попала на поэтические, не побоюсь этого слова, бои. Известные литераторы слушали наши стихи, оценивали, давали советы. Очень, очень эмоциональный и даже весёлый получился семинар.
Потом мы гуляли по Переделкино, и прогулки эти были хаотичными и увлекательными. Красивая московская осень от всей души радовалась нашему приезду: рыжие листья на деревьях и под ногами, чистый воздух, благостная тишина – всё было по душе и по сердцу. Мы побывали в доме-музее Корнея Чуковского, в доме Бориса Пастернака.
У дома Чуковского растёт дерево с сотнями детских ботиночек на ветвях, а в самом доме тысячи книг, зачитанных до дыр хозяином. Много книг на иностранных языках – Корней Чуковский, как оказалось, был профессиональным переводчиком и автором многих серьезных литературных трудов. Человеком образованнейшим, часто сокрушавшимся о том, что помнить его будут только за детские стихи, особенно за Крокодила.
Дом Бориса Пастернака, в котором он жил последние годы и умер, наполнен картинами отца Пастернака – известного художника Леонида Пастернака. Дом наполнен личными вещами семьи Пастернаков. Из удивившего: телевизор с линзой. Пастернак – вершина русской поэзии, кажется таким далеким от нас во времени, тем не менее, дожил до 1960 года и, выходит, был нашим современником. А ещё меня удивили венские стулья – у меня дома точно такие же – семейная реликвия, с которой я никак не могу расстаться. Очень было приятно осознавать, что нас с Борисом Леонидовичем объединили стулья.
Торжественную часть вел известный актер Борис Невзоров. А для гостей пел вокально-инструментальный ансамбль «Синяя птица». Их выступление стало откровением. Живой звук, потрясающий вокал солиста Александра Дроздова – фирменный, с хрипотцой, оставили необыкновенное впечатление и станут воспоминанием на всю жизнь. Замечательный певец Саша Дроздов, «Синяя птица», мы ждём тебя в Ростове-на-Дону!
Вот такая история приключилась со мной этой осенью.


Хатынь

Иссякли реки, высохли колодцы.
Полны озёра не прохладой – пылью.
Вода ключом в источниках не бьётся.
Деревья к небу тянутся бессильно.

В багровых бликах виделось мальчишке –
Сжигает солнце белую пустыню.
И было страшно, было больно слишком,
В горящей хате посреди Хатыни.

Толпы безумной малою частичкой –
Он бился в брёвна, пальцы обдирая.
Стучало сердце – птичкой-невеличкой,
О будущем не ведая, не зная…

«Ведь ты всё можешь, Боже Всевеликий!
Будь милосерден и останься с нами!».
Но равнодушно пожирало крики
Безжалостное, яростное пламя.

Пытаясь сбросить жаркую солому,
Стонали изувеченные стены.
На плечи саван плачущему дому
Набрасывало небо постепенно.

Но, вдруг, среди обуглившихся балок,
Мальчонка щуплый в полный рост поднялся.
Был обожжён и ранен…, но не жалок –
В лицо он палачам своим смеялся!

Взметнулась обгорелая рубаха
От ветра, словно ангельские крылья.
И затряслись каратели от страха,
Всё больше свирепея от бессилья.

Под беспощадной очередью хлёсткой
Мальчишка пал, захлёбываясь кровью.
И виделись в последний миг берёзки,
Склонившиеся тихо к изголовью.

И адовым очищены горнилом,
Освободившись от земных страданий,
Сто сорок девять душ прощались с миром,
Великодушно этот мир прощая.

А сто пятидесятой срок не вышел –
Старик очнулся возле пепелища.
И ничего не видя и не слыша,
Пополз к своим на скорбное кострище.

И на холодном призрачном рассвете,
Средь груды тел, растерзанных войною,
Нашёл сынка… Висели ручки-плети.
Отец упал тяжёлой головою.

И груз бесценный на руки поднявши,
Побрёл, шатаясь, над ребёнком воя.
Один живой среди безвинно павших,
Седой отец убитого героя.

Светлы весной рассветы над Хатынью.
И колокольный звон - слезой Господней.
Пред павшими, под бесконечной синью,
Колени преклоняю я сегодня...


* * *
«Мне б сейчас доползти до стакана,
И холодного счастья махнуть.
Чтоб потом беззаботным и пьяным
Под берёзою тонкой уснуть.

Размесить бы в тяжелые крошки
Не залапанное стекло.
Чтобы с черною кровью, немножко,
От души оттекло, отлегло…

Позабыть бы цветы на обоях,
И не грызть больше серую пыль.
Не по мне ль за окном ветер воет,
Не по мне ли тоскует ковыль?

На крутой бы пригорок, как прежде,
Мне б своими ногами взбежать…
Только цепкими лапами держит
Ненавистная дыба-кровать.

И молчат наверху, понимая:
Нужно быть мне давненько в пути.
Только вот, незадача какая:
Нечем к Господу Богу идти…

Ну чего расскрипелся, коряга,
Что расклеился нынче к утру?
Где же удаль твоя и отвага?
Ничего, не боись, не помру…».

И зубами подушку терзая,
Не смыкая измученных век,
На рассвете, девятого мая,
Плакал сильный седой человек…

Таня

«Мама, посмотри какое солнце!
Видишь, оно падает в Неву.
Если мне спасать его придётся,
Я тебя на помощь позову!

Правда, что оно сейчас похоже
На большой, румяный, вкусный блин?
И на леденец немного тоже,
Жалко только, что всего один.

Вот бы шоколадную конфету
И хрустящей булки с молоком,
Чтоб быстрее наступило лето
И чтоб наш не разбомбили дом».

Голос рвался раненною птицей,
Бился в крест бумажный на окне,
И смотрели с фотографий лица
Молодых, подаренных войне.

Под худым, протертым одеялом,
Посильней зажмуривши глаза,
Девочка в отчаянье шептала.
Бушевала за окном гроза

И над непокорною рекою,
Обнимая вензеля оград,
Плакала рубиновой тоскою,
Глядя на суровый Ленинград.

Сквозь печалью зАлитые стекла,
Разрывая цепь голодных дней,
Первый луч – беспомощный и блеклый
Проскользнул. Из призрачных теней

Выступили обреченной горкой
У буржуйки старенькой тома.
И казалось, что под шепот горький
Уползала навсегда зима.

Сколько же забрать она успела,
Бросить в топку алчную - в войну!
Девочка, слабеющая, села,
Протянула руку. Тишину

Только сердце, как набат, взрывало,
Сердце, не изведавшее грез.
Девочка беззвучно закричала,
А потом заплакала без слёз.

И писала, плохо понимая,
Тонкою, дрожащею рукой:
«Мамы нет… тринадцатое мая…»
И помедлив: «Год сорок второй…»

Беззащитные страницы раня,
Вывела на красной полосе:
«Из живых осталась одна Таня».
И ещё… Что умерли-то все…


Май другой, Победой трудной пьяный,
Встретил долгожданную весну.
И народ, немыслимо упрямый,
Выиграл великую войну!

И опять весна! И скольких в мире
Танями девчонок назовут!
Только вот в большой своей квартире
Савичевы больше не живут.


Таня Савичева, родилась 23 января 1930 года в селе Дворищи, но как её братья и сёстры, выросла в Ленинграде. Была пятым и самым младшим ребёнком в семье. В блокадном Ленинграде Таня начала вести дневник в записной книжке, оставшейся от её старшей сестры Нины. В дневнике Таней было сделано всего девять последовательных записей о смерти близких ей людей. Последней из родственников умерла мама – в 7.30 утра,13 мая 1942 года.
После этого Таня была оформлена в детский дом и переправлена с эшелоном на Большую землю. В 1944 году, по состоянию здоровья, Таня была направлена в Понетаевский дом инвалидов, где и умерла через два месяца от туберкулёза.
Дневник Тани Савичевой фигурировал на Нюрнбергском процессе, как один из обвинительных документов против нацистских преступников.


Невеста

Изувеченной загнанной птицей
Бьётся сердце её по утру.
И опять до рассвета не спится:
"Видно точно - к Покрову помру...".

Как давно утомившийся путник,
Догорая, лампада чадит.
Да Николушка - верный заступник,
С укоризной с иконы глядит.

"Ведь девятый десяток годочков,
Нужно меру, наверное, знать.
Нерождённые трое сыночков
Ждут уже, и батяня, и мать...

И на райской зелёной поляне,
Как тогда, под кудрявой ольхой,
Знаю - ждёт с нетерпением Ваня,
Лепесточек оторванный мой...

Нецелованной юной невестой
На свиданье к нему побегу.
С васильковым подолом небесным,
С белым бантом на правом боку.

И Господние кущи качая,
Захлебнутся колокола!
Я скажу ему, если не знает,
Что всю жизнь я его прождала.

От войны всё - до буквы, до точки,
Захочу я ему рассказать.
Будут рядом три наших сыночка,
И, конечно, батяня и мать...".

И морщинистой скорбной дорогой,
На подушку, из выцветших глаз,
Тихо слёзы: "Осталось немного,
Чтоб смогла я увидеть всех вас...".

Полетит чистый звон Благовеста,
Разрезая туманный покров.
Перекрестится тихо невеста
На девятом десятке годов...


Четвёртый взвод

Выйдут звёзды по сроку, послушно,
На чернильный сатин небосвода.
И, укрытые снегом радушно,
Спят бойцы из четвёртого взвода.

Не тревожит их сон буйный ветер,
Что играет с холодной метелью.
И от снега погост – чист и светел.
Спят бойцы под разлапистой елью…

Им звучит поминальной молитвой
Канонада далёкого боя,
Да волчица отточенной бритвой
Режет воздух, над павшими воя.

А весною, влюблённой девчонкой,
Их заботливо примет землица.
С благодарностью, чисто и звонко,
Будут трели хрустальные литься.

И когда-нибудь, звёздной дорогой,
Опустившейся к ним с небосвода,
Вдаль уйдут, глядя в души нам строго,
Парни те, из четвёртого взвода.
Без названия
Она представляла себе: «Вот, если я попаду под машину,
И буду лежать поломанной куклой, врастая костями в дорогу,
Он подбежит, подлетит ко мне и руками, как мир, большими,
Будет крепко держать, и просить мою жизнь для себя у Бога.

Ну, а если в расцвете лет, так случится: меня победят недуги,
И на холодной кровати я буду таять свечою, такая красивая, бледная.
Он просто сойдет с ума, узнав подробности у моей подруги.
Он выломает замОк, он спасет, и возликует Вселенная!

А, вдруг, опоздает, и я умру… Останется лишь могила.
Упав на колени, он станет рыдать. Вину осознает сразу».
Мысли прервал телефонный звонок: «Надеюсь, ты не забыла,
Подарки свадебные вернуть. И ершик для унитаза».
Звездный коктейль
Почему же не тают в коктейле упрямые звезды?
Те, что бьются о стенки стакана, упав с небосклона.
И, зияя прорехами, небо не хочет дать роздых,
Наблюдая попытки забыться мои, благосклонно.

Почему мне от горьких глотков не становится легче?
Я, ведь, правильно делаю все, сообразно моменту.
Несогласное сердце устало, неопытна печень,
И, как будто, связали мне ноги незримые ленты.

Выпивохой заправской решу, что и слабо и мало.
Я спасенье плесну себе снова нетвёрдой рукою.
Но на дне, все равно, буду звездные видеть кристаллы,
Что когда-то на небе считали мы вместе с тобою...