Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

лирика,проза

+3388 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Наталья Колмогорова
Август
Мой милый друг!
Ненастьям нет числа,
Но мы с тобой
В одной постели тёплой.
Горит камин и крошится зола
И ночь прильнула
Лунным глазом к окнам…

Благословен наш август!
У дверей
Разлёгся он безродною дворнягой,
И лист осенний,
С каждым днём быстрей,
Летит в наш двор
Пергаментной бумагой…

Какой неповторимый аромат!
Повсюду явно чувствуется осень –
Твоих волос чуть видимая проседь,
Моих стихов меланхоличный ряд,
А в тишине – чуть слышимое эхо:
На пламя астр
И дней янтарных след
Роняет сад
Невызревший ранет…
Горемыки
На горе, на горушке, беспричинно,
Пели песню Горюшко да Кручина.

Пели да без устали завывали,
Им и звёзды грустные подпевали.

С ними ветры буйные пели вместе,
И рогами буйвола мнился месяц.

Заходилось Горюшко аж до крика:
- Как же жить под солнушком горемыкой?

И Кручина страшная выла тихо:
- А меня, несчастную, кличут «лихом»!

- Никому-то и нигде мы ненужные,
У хороших, у людей, не на службе мы!

- Сколько можно всё по свету мытариться,
Распевать нам песню эту да маяться?

И пошли бродить друзья ли, подружки…
Им никак теперь нельзя друг без дружки!

Их обходит стороной каждый встречный,
И здоровый, и больной, поперечный.

Их видали ровно в шесть, близ болота…
То ли выйти, пожалеть?... Неохота!
В зоопарке
В зоопарке нам горилла
Как-то утром говорила:
- Я на завтрак утром рано
Ем обычно два банана,
А вчера случилась драма,
А вчера стряслась беда:
Два весёлых павиана
И один большой удав
Съели два моих банана,
И «спасибо» не сказав!

Мы горилле говорили:
- Не печалься и не плачь!
Мы в соседнем магазине
Килограммов купим пять…

В зоопарке утром рано
Ели спелые бананы:
Капуцин и павиан,
А ещё – орангутан,
И подвижная малышка –
Длиннохвостая мартышка,
И, конечно же, горилла
По прозванию Гаврила,
Потому что обезьяны
Обожают есть бананы!
Найти и обезвредить
Найти себя и обезвредить,
Прочесть все мантры на земле,
Но только б верить, только б верить
Любимым, как самим себе!

Об стену… Головой… С обрыва…
Канатоходцем – надо рвом…
Любовь, как смерть, необратима,
Как в небе гром, как в небе гром.

И мы с тобой – солдаты армий,
Ты – генерал, я – рядовой,
И каждый был сегодня ранен
Одной стрелой, одной стрелой.

Луна на небе – словно стерлядь,
Река небес над головой…
Найти тебя и обезвредить
Любимый мой, любимый мой.
ИЮЛЬ. УТРО.
Какое счастье, слыша петуха,
Проснуться в ослепительном июле!
Чтоб свежий ветерок – большой нахал –
Верхом катался на тончайшем тюле.

Сквозь веки ощущать тепло луча,
Скользнувшего сквозь форточку воришкой,
И в паутине этих летних чар
Запутаться, и быть ленивым слишком,

Чтоб приоткрыть один хотя бы глаз
И потянуться, чувствуя истому,
И знать, что в этот ранний летний час,
Июль и время точно невесомы!

Что думать о серьёзном – нет причин
И волноваться о насущном хлебе,
Когда петух без устали кричит,
Когда июль смеётся в чистом небе!
Поплачь!
Когда была совсем девчушкой,
И уплывал по речке мяч,
Шептал мне кто-нибудь на ушко:
- Не плачь! Ты сильная, не плачь…

Давно заброшены игрушки,
Промчались годы быстро, вскачь,
Но кто-то вновь твердит на ушко:
- Держись! Ты сильная, не плачь…

И вот уже почти старушка,
Маршрут один: аптека - врач,
И кто-то вновь твердит на ушко:
- Не смей! Ну что же ты? Не плачь!..

А мне всё время не хватало
Того, кто в дебрях неудач
Мне скажет ласково-устало:
- Поплачь, душа моя, поплачь!
Август новорожденный
Ночь сорила звёздами
Тишине в ладони…
Спал, как новорожденный,
Август в чистом поле.

Бабкой повивальною –
Лунный лик на небе;
Дни как будто пьяные,
Дни как будто в неге.

Вызвенило росами
Клевер и ромашки;
Здесь звенели косами -
Острыми, как шашки.

Быстрокрылой ласточкой
Пролетает лето…
Август к солнцу ластится
С ночи до рассвета.

Утро – алым парусом,
Бисер в паутинах…
Я была у августа
В ночь на именинах.

Август – чепчик розовый,
Волос в кудри вьётся…
Летней ночью рожденный,
Надо мной смеётся!
Отечества звезда
То ясный день, то ночь – как ворон,
То привкус утра на губах…
Летит вперёд мой поезд скорый,
С попутным ветром – не в ладах.

Летит забытый, одинокий,
Среди холмов, среди равнин;
Он мчится к станции далёкой,
Звездой Отечества храним.

Свидетель грусти и печали,
Свидетель радостных минут,
Бежит! – и призрачные дали
Его и манят, и зовут.

Там, за чертою горизонта -
Как будто яркий свет окрест,
И будто при вокзале рондо
Играет камерный оркестр.

А, может быть, всё это снится:
Толпа встречающих, вокзал,
Знакомые места и лица,
И нити рельс, и рёбра шпал?

И столб фонарный, стражник света,
Табло, платформа и крыльцо…
Конец пути… Клочок билета
И детства грустное лицо…

Ну что ж, куда б ни приходили
И корабли, и поезда,
Пускай всегда во млечной пыли
Горит Отечества звезда.
Гостья
Под вечер приходит особа,
Снимает накидку-вуаль,
И, не церемонясь особо,
Садится за чёрный рояль,
Играет и Баха, и Грига,
А мною владеет интрига:

В чём странность прекрасной блондинки?
Что руки её - будто льдинки,
И кожа бледнее, чем снег…
И трепет опущенных век…

Я видел, конечно, не раз
Блондинку и в фас, и в анфас,
Вот только глаза незнакомки
Скрывались под линией чёлки…

Да, гостья играла отменно –
Талантливо, самозабвенно!
И звякал в серванте хрусталь,
И плакал, и пел мой рояль…

Но как-то, забывшись в экстазе,
Она подалась вдруг назад,
И я подхватил её сзади,
И я увидал её взгляд:

В глазах изумрудно-зелёных
Метался таинственный свет,
И мне показалось: знакомы
Мы с гостьею множество лет!

- Скажите, откуда Вы родом,
Скажите, каких вы кровей?
И как оказались под кровом,
Минуя замки у дверей?

Она тяжело задышала,
Ко мне наклонивши лицо,
И жутко, и страшно мне стало,
Как висельнику – перед концом…

- Я – призрак, фантом, наважденье,
Погибель и Муза твоя,
Ума твоего воспаленье,
Безумство и ночи, и дня!

Упал я пред ней на колени,
Молил: «Ах, оставьте!»… и вот
Рояль мой молчит две недели,
Не слышится пение нот…

Но я не тревожусь особо
(Минут ожиданья - не жаль!),
Что явится та же особа
И сядет за чёрный рояль…

Ах, милые сердцу особы!
Вы – тени мечтаний и грёз,
Вы также реальны, как своды
Небес в обрамлении звёзд;

Вы также реальны, как слово!..
Вновь лето сменяет январь…
И тикают ходики сонно,
И хлопает крышкой рояль.
Родная речь
В чужом краю ищу коротких встреч
И радуюсь, когда встречаю снова…
Звучит, как музыка, родная речь,
Взлетает птицей сказанное слово!

И я всегда могу её узнать:
Венеция, Париж и Касабланка…
Родная речь – моя родная мать,
Но для других она же – иностранка.

Мы с ней давно, ещё с младых ногтей,
Мы с ней знакомы с самого рожденья;
Молюсь и плачу только вместе с ней,
Читаю и пишу стихотворенья…

Родная речь – серебряная нить,
Подарок солнца и подарок неба…
Не разучиться б только говорить,
Не плыть по жизни сиротливо-немо.

Мне с ней легко в победе и в бою,
В делах и горе, счастье и бесчестье,
Я с ней мечтаю, с нею и пою,
Мы с ней – друзья, мы с ней надолго вместе.

Родная речь, души моей оркестр!
С тобою никогда не одиноко,
И сколько б в жизни не меняла мест,
Храню тебя сильней зеницы ока.
Завтрак на двоих
Всего трудней тому, кто остаётся
На пепелище горестных разлук…
О, как высОко в небеса взовьётся
Прощальный взмах неистовостью рук!

В порту ли ждать, встречать ли на вокзале,
Искать в толпе и вновь не находить…
И нас с тобой когда-то где-то ждали,
А нам казалось – некуда спешить.

Как трудно ждать того, кто не вернётся
Ни через сутки, ни через года…
И «журавель» не скрипнет у колодца,
Не стукнет у калитки щеколда…

Трудней всего тому, кто остаётся –
Учиться жить как будто за двоих,
Без радуги, без радости, без солнца,
Без мелочей – понятных и простых.

Нам кажется – обманываем время,
Нам кажется – прошёл короткий миг:
Ещё вчера нам дули нежно в темя,
И вот уже не мальчик, а старик.

Всего труднее – разлюбить привычку
Готовить ранний завтрак на двоих…
Он просто сел в другую электричку,
Он просто был отчаянней других.
Мост - птица
Стройка века. Керченский пролив.
Сплав бетона, пота и металла…
Крымский мост – не сказка и не миф –
Будто чайка крылья распластала

И парит – свободно и легко –
Над морской бескрайнею стихией;
Между двух песчаных берегов –
Символ единения с Россией!

Станут ли потомки к нам строги?
Спросят ли – и, видно, будут правы:
- Как же смели, как же вы могли
Жить без этой главной переправы?

Что ответить дерзким, молодым?
Наперёд судьба нам не знакома!
Вновь к России возвратился Крым,
Будто блудный сын – под крышу дома…

Птица-мост – невиданный размах
Вдохновенья, мысли, перспективы!..
Прозвучат ещё не раз в стихах
Времени созвучные мотивы.

Кажется, сейчас достанет звёзд
Чудо птица, новый светоч века…
Силу духа нам являет мост
И масштаб деяний человека.
Сладок смерти поцелуй
Сладок смерти поцелуй,
Коль на поле боя,
От штыка или от пуль,
Налетевших роем.

Помереть я не боюсь –
Все помрём когда-то,
Только б не забыла Русь
Своего солдата.

Нам война не по нутру,
Только если всё же –
За родную сторону
Головы положим!

На кресте, в чужих краях,
Пусть напишут даты:
Здесь лежит истлевший прах
Русского солдата.

За Отчизны тихий свет
Постоим, робята!
Ничего дороже нет
В мире для солдата.

Сладок смерти поцелуй,
Коль на поле брани,
Страх солдату – не к лицу,
Коль Москва – за нами.
Не провожай
Я покидаю тишину,
Нависшую над самым домом,
И сиротливую луну,
И сад с заиндевевшим клёном,
И этот коврик у дверей,
И боль давно минувших дней.

Я покидаю холст лугов,
И синий ельник, и дубравы,
Стада пятнистые коров,
И пыль дорог, и пепел славы;
Я оставляю без прикрас
Чужих земель иконостас…

Но я возьму с собой твой свет
Улыбки, взгляда, жеста, слова,
Всё то, что грело столько лет
Вдали от берега родного…
Как грустно покидать твой рай!
Не жди. Не плачь. Не провожай…
В море луна упала
В море луна упала
мертвенна и бледна…
Может, она устала
нА небе быть одна?

Рыбой в воде плескалась,
берег лишая сна…
Вот, ощутив усталость,
тихо коснулась дна.

Вспыхнула ярко сфера,
стало, как днём светло;
стелется мягче фетра
лунный морской песок…

Я по песку ступала -
стопы огнём сожгла,
в море луна упала -
в небе настала мгла.

Будет потерян вскоре
след мой среди дорог…
В капле солёной – море,
в каждой песчинке – Бог.
Сухое древо
Сухое древо средь своих собратьев,
Легенда леса, старый исполин…
Давным-давно,
В его больших объятьях жил соловей…
И в обществе осин,
«Рукоплеская» на заре листвой,
Оно звенело каждою весной…
Какая стужа, а быть может, хворь
Его навеки высушила корни?
Быть может, ветер – непутёвый дворник,
Сжигал листву на фоне алых зорь?
Тут паутины тонкие тенёта
Опутали ветвей отмерших плоть…
Его обходит стороною дождь,
И солнце на него не тратит силы,
Стоит оно – темно и сиротливо,
Пугаясь тени собственной своей,
И тем печальней и всего больней
Услышать, как знакомый соловей
Выводит не ему на ветке трель…
Сухое древо в памяти моей,
Ни стона, ни обмана, ни упрёка…
Лишь только говорливая сорока
Ему вещает про разлив полей,
Про запятые чёрные стрижей,
Снующих над излучиной реки,
Про лисью нору в зарослях ирги…
Но как приятен всё же он для слуха
Сорочий стрёкот… лёгким белым пухом
Зима спускалась много раз с небес,
И замирал в испуге голый лес,
А дереву казалось, что зимой
Дубы, берёзы, ясени, осины
По духу с ним, как близнецы, едины…
И вот, ломая хрупкость чётких линий,
Ложился на него каймою иней,
И тот, кто видел дерево зимой,
Пленялся этой строгой красотой…
Сухое древо – как напоминанье
О естестве природы скоротечной,
О красоте земной, недолговечной,
О том, что всё имеет свой предел,
Бездарный и безнравственный конец…
Но как же пел когда-то соловей,
Но сколько птиц нашло в листве прохладу!
И вот уже неопытный птенец
Заводит песни новую руладу,
За всё и вся благодаря вокруг…
Жизнь замыкает непорочный круг.
Пиза
Запах кофе. Италия. Жаркий июнь.
Ветер выдал попутную визу…
Мы в бистро. На окне лёгким облаком тюль,
А в окне серым мрамором – Пиза.

Рассмотреть с высоты отгремевших веков
Итальянские горы и пашни...
Поднялись мы почти до седых облаков,
Восходя на пизанскую башню.

Потрясающий вид!.. Базилика… Цветник…
Узких улочек древние камни;
Итальянского солнца обманчивый лик
Арлекином смеётся над нами.

Чёрно-белое фото… Знакомый сюжет.
Путешествие летнее наше…
Ничего на земле бесконечного нет,
Даже эта пизанская башня.
Венеция
И запах улочек – прокисшее вино,
И небо синее – недвижно и высОко,
Венецианское прекрасное стекло
Играет бликами на солнце… в тёмных окнах
Не видно кареглазой синьорины,
Лишь розы, как всегда, неотразимы…
И на балконе, свеж и белокур,
Всем улыбается безжизненный Амур…

Венеция! Дитя земли и моря,
Сошедшее с полотен Ботичелли,
Застыло фресками в глухой тиши соборной,
И в музыке отточенного камня,
И в витражах изысканного зданья,
И в голосе Марчелло Мастроянни…
Дали, Сервантес, Моцарт и Растрелли
Пред красотой твоей когда-то пали!
Каналы, кипарисы, гондольеры;
Смешение обычаев и веры…
И время по булыжной мостовой
Бредёт старухой древнею с клюкой,
Но взгляд её, как в юности, доверчив…
Венеция моя,
Аривидерчи!
Сорок восемь карат
Я уеду в Италию,
Без истерик и плача;
В майке «топ» и сандалиях
Встречу знойного мачо.

Он покажет мне Пизу
И неапольский вид,
И шенгенскую визу
Непременно продлит!

Будет помнить сердечко
Этот ласковый взгляд…
Он мне купит колечко
В сорок восемь карат.

Вдалеке от Италии,
Где зима – без конца,
Вспомню эти сандалии,
Но не вспомню лица…

Снова ною и плачу
День который подряд:
- Где ты, милый мой, мачо
В сорок восемь карат?

А колечко с опалом
(Все вокруг говорят),
Оказалось обманом
Без желанных карат.

Ох, уж эти сандалии,
Итальянский круиз!
Не поеду в Италию,
А поеду в Тунис…
Камень
Брось камень… по воде
Тотчас пойдут круги;
Мы в этой чехарде
Друг другу – не враги.

Бьёт тишина набат
И мир упасть готов,
И не считать солдат
Под звон колоколов.

Вздымает небо грудь -
Раскаты гроз слышны,
И нам – ещё чуть-чуть,
До горя и войны.

Прядут дожди кудель
И не видать ни зги…
Брось камень – по воде
Опять пойдут круги.
Она мне от роду дана
Когда меня зовут ветра
И машут синими крылами,
Я остаюсь - Москва за нами
И дух времён Бородина.

Когда меня берёт в полон
Мечта – покинуть эти стены,
Страшась не горя, а измены,
Иду к святыням на поклон…

И это - нищая страна?!
Есенин, Пушкин и Некрасов -
Без мишуры и без прикрасов
Была мне от роду дана.

Здесь шли по Волге бурлаки;
Тут спит медведь зимой в берлоге…
Но как мне дороги дороги
И милы сердцу дураки!

Когда меня зовут ветра
Взлететь с насиженного места,
Я знаю – из другого теста
Моя несчастная страна;

Моя великая страна!
И стыд, и гордость, и кручина…
Икон святых мироточиво
И цвета крови – знамена…

Горит оранжевым восток,
А тройка мчит по бездорожью…
И пахнет поле спелой рожью,
Где стоек каждый колосок.
Тень
Подняться выше на ступень
легко едва ли…
И эта жизнь,
как будто тень,
вдруг промелькнёт перед глазами;
и неба чистая купель,
нас примет с тысячной секунды,
и мы взлетим над облаками,
туда, где плещет море звёзд,
где Будда и Иисус Христос
ведут неспешную беседу
про человеческую суть,
про блеск туманной Андромеды
и солнца выверенный путь…

А может быть, их вечный спор –
о череде иных событий,
иных загадок и открытий,
когда вдруг новый Пифагор,
Спиноза или Караваджо
их божий промысел однажды
в земном обличье воплотят:
родится новый Бах, Есенин,
Иуда, Каин;
чистый гений –
великий, славный Леонардо,
один – на сотню миллиардов;
и всё к началу возвратится,
к своим истокам бытия;
летим по небу ты и я,
и эта жизнь – как новый день,
всех предыдущих только - тень…
Ветер воспоминаний
Где ты, ветер перемен,
Друг мой бесшабашный?
Я давно уже смирен,
Словно лист опавший.

Мне бы снова по траве
Пробежаться босым,
На малиновой заре –
По янтарным росам.

Где ты, ветер–ветерок,
Друг мой непутёвый?!
Сколько мы прошли дорог
С Юностью бедовой?

Мне бы снова так любить,
Чтоб гореть от страсти;
Радость, словно зонт носить,
От любых ненастий.

Мне бы снова, как тогда,
Не бояться ветра,
Не считать свои года
Или километры…

Где ты, ветер – ветерок,
От печали средство?..
На подошвах – пыль дорог
Юности и Детства.
Равновесие
Легко в душе однажды воскресить
Счастливые минуты каждый может!
Они и мне с годами всё дороже,
Их не в чем упрекнуть и обвинить,

Лишь только в том, что каждое из них
На «бис» опять, увы, не повторится…
Пускай мгновенье счастья длится, длится,
Чтоб места не осталось для иных:

Безумных и смертельных, словно яд,
Что не дают уснуть, порой, ночами…
Но иногда душевные печали
Нас делают сильнее во сто крат:

Накатят душной, сумрачной волной,
Накроют с головой, окликнут эхом…
При жизни нам, как будто на потеху,
Того и этого отмерено с лихвой:

И радости, и горя пополам -
Кружатся, как партнёры в хороводе…
Минуты горя нас легко находят,
А счастье каждый ищет только сам.
Мой пират
Жду тебя в порту, мой мальчик,
Третий день подряд,
Мой разбойник, мой красавчик,
Смелый мой пират!

Знаю, ты вернёшься вскоре,
Непутёвый друг,
Привезёшь подарок с моря –
Золотой сундук.

Чёрный флаг, на флаге – череп;
Пена - на волне;
Ты сойдёшь на шумный берег,
Улыбнёшься мне –

Бородатый, загорелый…
Бирюзовый взгляд…
Друг единственный и верный,
Нежный мой пират!

Годы мчатся всё быстрее,
Не вернуть назад…
Кончил дни свои на рее
Славный мой пират.

И зачем теперь мне злато,
Вин заморских кровь?
Нет со мной теперь пирата,
Но жива любовь!
И сдвинулась невидимая ось
Ну, слава Богу, милый, слава Богу!
Холодный ветер тише, тише, тише…
Уходит прочь душевная тревога,
Лишь кое-где летучей серой мышью
Таится тень отчаянных минут,
И память голосит вчерашним эхом –
Ещё одна, большая в жизни веха,
Но жизнь тебе, как знамя, подают!
Держись покрепче за его древко,
Победа нам досталась нелегко…

Ну, слава Богу, милый, слава Богу!
Ночь поднимает свой тяжёлый полог
И первый луч - как робкая надежда,
И стал он виден - горизонт безбрежный…
Вдруг рядом кто-то прохрипел «дыши»
Дотронувшись до выцветшей души…
Глубокий вдох… Восхода полоса
Разрезала, как скальпель, небеса
И сдвинулась невидимая ось…
Всё обошлось, мой милый, обошлось!

Не бойся, милый - то всего лишь сон,
Нам наяву явившийся кошмаром,
И этот день – весны твоей начало,
И жизни пульс - как в храме перезвон…
Снимая с неба черноты нагар,
Вновь катит солнце нашей жизни шар.


Ну, слава Богу, милый, не молчи!
Мы перед горем, словно дети, наги…
От сердца твоего лежат ключи
На столике в прихожей - это ангел
Дежурный прилетал тебе в подмогу…
Ну, слава Богу, милый, слава Богу!
Ночь на Ивана Купала
Белый обмылок луны
Виден сквозь кружево тюли,
Призрачной тайны полны
Сны в сенокосном июле.

Сладок и чуток твой сон
Под голубым одеялом;
Слышишь кувшинок трезвон?
Завтра – Ивана Купала.

Ну же, скорее проснись,
Папортник светится ало;
Ночь – будто хищная рысь,
Время безумства настало!

В гриву шелковых волос
Гребень точёный вонзаю…
Вот и туман меж берёз
Серой змеёю вползает.

Там, где медвежьи следы,
Там, где соцветия рдяны,
В заводи чёрной воды
Дружно резвятся наяды.

Папортник алым цветёт
Тем, кто не спит этой ночью…
Зреет у дальних болот
Ягода красная волчья.

Свежих кувшинок нарву –
Тайных свидетельниц блуда…
В ночь на Купала умру,
Если отвергнута буду!

Милый, целуй горячей,
Губ моих выпей отраву,
Или останься ничей,
Если тебе не по нраву…

Ветром колышется тюль,
Месяц застыл истуканом…
Душно… Седьмое…. Июль…
Ночь на Ивана Купалу.
Побег
Я ухожу…
За мной горят мосты
И рушатся остатки небосвода,
И вянут в вазе жёлтые цветы –
Вчера ты позабыл сменить им воду.

Я ухожу!
Чеканят каблуки
Морзянку по булыжникам брусчатки,
И даже ветер мне кричит «беги!»
И наступает, словно зверь, на пятки.

И я бегу,
Сквозь эту осень прочь,
В нелепые и сумрачные зимы…
Но от себя мне убежать не смочь,
Пока друг другом мы с тобой любимы.
Пончик и Непляй. Гека.
(часть пятая)

И вновь наступила весна!
Наши с Непляем тетрадки открывались всё реже, а тройки в дневнике появлялись всё чаще.
С улицы домой нас было не загнать: то на море, то на балку, то играть в футбол…
Мы с Сашкой знали одно секретное место, где растут дикие пионы.
Сначала нужно было выйти на окраину города, потом пройти между военными складами.
Старшие мальчишки говорили, что в этих складах до сих пор хранились какие-то боеприпасы.
Затем, пройдя склады, нужно было миновать противотанковый ров.
В этом рву, поросшем травой, мы пытались найти оставшиеся после войны гильзы и оружие.
Но так ничего и не нашли…
Дальше, за рвом, начинались колхозные поля.
А вот мы и на месте!
- Цветы для мамки? – спросил Сашка.
- А кому ж? Конечно, мамке!
- И я мамке - шибко она пионы любит!..

Шапки пионов были видны издалека.
Их нежный аромат висел в воздухе сладким розовым облачком.
Я наклонился, чтобы сорвать первый распустившийся цветок.
Вдруг из самой сердцевины розового куста что-то полетело мне навстречу!
Я в испуге отпрянул и чуть не упал…
Оказалось, это был зайчишка! Он испугался не меньше моего.
Выписывая каракули, заяц улепётывал от нас что есть сил…
-Э-ге-гей! – закричали мы с Непляем, наблюдая, как заяц добежал до ближайших кустов акации и исчез.
Мы с Сашкой нарвали по букету и, довольные, вернулись домой.

На город стремительно опускалась крымская ночь…
Я на цыпочках вышел в сени, откинул крючок и со скрипом отворил дверь…
- Ты куда? – сонно спросила мамка.
- До ветру, - сказал я.
В соседнем дворе залаяла собака и вскоре умолкла…
В окнах Маринки ещё горел свет.
Я крадучись подошёл к дому… и обомлел!
На крыльце лежал точно такой же розовый букет!
- А ещё друг, называется! – пробурчал я себе под нос.
Я положил свои цветы рядышком и скорее побежал домой…

На школьной перемене я подошёл к Непляю.
- Ну что, понравились мамке цветы? – спросил я ехидно.
- Ага, понравились! – сказал Непляй, и глазом не моргнув.
Он, когда врёт, даже не моргает.
- Ага, и моей мамке понравились…
- У тебя сколько сегодня уроков?
- У меня – четыре.
- И у меня четыре, - обрадовался Сашка. - Айда вместе домой? У меня мамка картошку на маргарине пожарила.
И мы отправились к Непляю…

До летних каникул оставались считанные дни. Учиться совсем не хотелось.
Какая там учёба, если на улице – такая погода!
Мы с Сашкой шли мимо цветущих каштанов и распустившейся сирени, и на душе моей было светло и радостно…
Вдруг Непляй толкнул меня в бок:
- Пончик, глянь-ка туда!
Невдалеке, по каштановой аллее, шла Маринка. Рядом, размахивая маринкиным портфелем, шёл долговязый мальчишка из старшего класса.
- Давай этого «гуся» отметелим, а? – предложил Сашка.
А потом и процедил сквозь зубы:
- Я этой дуре ещё и цветы дарил…
- Видел я твои цветочки, Непляй!
- Как? – Сашку озарила догадка. - И ты тоже?!.. Пончик, ты – тоже? А-ха-ха!..
Непляй начал тыкать в меня пальцем и орать на всю улицу:
- Пончик, мы с тобой – дураки с мыльного завода!
Почему именно с мыльного, я так не понял…

Сашка смеялся так заразительно, что я тоже расхохотался!
Мы стояли посередине улицы, схватившись за животы, и покатывались со смеху!
Наконец, успокоившись, Сашка сказал:
- Пончик, давай поклянёмся друг другу, что к Маринке больше – ни ногой!
- Давай!

… А потом мы побежали догонять Маринку.
- Тили-тили-тесто, жених и невеста! – закричал Сашка.
- По полу валялись, крепко целовались! – добавил я.
Маринка повернула к нам своё красивое личико, и на нём было такое выражение, будто Маринка нечаянно проглотила муху.
- Дурачки!
И показала нам с Непляем язык.
Долговязый хотел нас догнать, но замешкался и поэтому не догнал…
После этого случая наша любовь к Маринке остыла. И чтобы поставить окончательную точку, мы с Непляем придумали жестокую месть…

В соседях у Непляя жил мужик неопределённого возраста, по прозвищу «Гека».
Как его звали по настоящему и сколько ему лет – никто не знал.
Геку все жалели, потому что он сильно заикался.
- Гека, как твои дела? – спрашивал кто-нибудь.
- Ге-ге-ге, - начинал заикаться Гека.
Был он похож на Иванушку-дурачка из сказки: наивное доброе лицо и улыбка во весь рот.
Гека, видимо, никогда не причёсывался, потому что волосы, цвета соломы, постоянно торчали в разные стороны.
Был Гека маленький, щуплый и очень подвижный, как мальчишка.
- На-ко, покушай, - скажет какая-нибудь сердобольная бабушка и угостит Геку яичком.
Гека в ответ засмеётся, бабке поклонится и перекрестится.
А ещё Геку постоянно видели возле нашего храма…
Вот какой был Гека!
Взрослые говорили про него: «Юродивый, Богом поцелованный».

Жил Гека ещё и тем, что разгружал в нашем Гастрономе продукты.
Продавцы жалели Геку, давали ему то консервы, то кисель, то хлебушек.
- Говорят, фашисты во время войны Геку пытали, вот он таким и стал, - сказал Сашка.
- Откуда знаешь?
- Мамка сказывала.
- Хотели у него про партизан выпытать, которые в катакомбах прятались…
- И шо?
- Ни шо… Не сказал Гека ничего… Только заикой стал.
- Вот гады – эти фашисты! – я сплюнул так же, как это делал Непляй.

Мы с Сашкой придумали план, как отомстить Маринке.
Я принёс из дома красивую коробочку из-под мамкиных духов.
Непляй поймал в саду жирную скользкую жабу.
Мы посадили жабу в коробку и перевязали ленточкой.
- Гека, отнеси коробочку во-оон той девчонке! А как только отдашь – сразу уходи… Понял?
Гека понимающе кивнул, улыбнулся и направился к Маринке – она в это время чертила на дороге «классики».
Мы с Непляем спрятались за кустами сирени и осторожно оттуда выглядывали…
Гека отдал Маринке коробку, но сразу не ушёл, как мы договаривались, а остался рядом.
- Уходи, дурак! – шептал Сашка.
Но Гека его не слышал и, кажется, не собирался уходить.
Видимо, ему было интересно – что лежит в коробке…
Он смотрел, как Маринка развязывает ленточку, как заглядывает внутрь …
- Ой, мамочки! – вдруг истошно закричала Маринка, увидев жабу.
Она брезгливо отбросила коробку в сторону и опрометью бросилась в дом.
Гека удивлённо и непонимающе посмотрел на нас с Непляем.
Радостная улыбка медленно сошла с его наивного, светлого лица.
Он наклонился, поднял с пыльной дороги жабу, погладил, и, держа её в руках, пошёл прочь.
Мы кинулись следом:
- Гека, подожди!.. Гека!
Но Гека отмахнулся от нас, как от назойливых мух.
Мы с Сашкой приуныли.
Мне кажется, он испытывал такие же чувства, как и я…
Сегодня мы обидели хорошую девочку и хорошего, доброго человека - Геку.
А эта толстая пупырчатая жаба и вовсе была ни в чём перед нами не виновата…

Так, втроём, мы и дошли до дома Геки – он впереди, а мы с Сашкой - чуть поодаль.
Гека присел на лавочку возле дома и, наконец, сжалился - махнул нам рукой.
Мы с Сашкой повиновались и присели рядом.
- Не-не-не об-б-бижайте т-т-тварь б-б-божью, - выговорил он, наконец.
Кого Гека имел ввиду – Маринку или жабу - мы не поняли. Да и какая, в общем, разница?
Мы с Сашкой одновременно вздохнули и кивнули в ответ.
Тогда Гека улыбнулся, погладил Сашку по голове и опустил жабу в траву.
Жаба немного подумала, не решаясь сделать первый прыжок, а потом спряталась где-то в тени сада…
Маринка с нами не разговаривала почти неделю.
И только сегодня, наконец-то простила – улыбнулась нам с Непляем и сказала «привет»…

Дом, в котором я живу, стоит на Приморской улице.
Наискосок от нас живёт Франц Иосифович Ковальский.
Мне он никогда не нравился, потому что был сильно похож Гитлера.
Правда, Гитлера я видел только на картинках, но сходство было удивительное!
Волосы дяденьки Франца всегда зачёсаны на пробор, а над верхней губой чернеют маленькие усики.
Был Франц Иосифович «жадным сквалыгой» - так говорила про него мамка.
Остальные соседи тоже сторонились Франца Ковальского.
Мы с Непляем иногда делали какие-нибудь гадости: то персики в саду оборвём, то грязи на крыльцо накидаем. Хотя Дяденька Франц и не сделал нам ничего плохого…

А сегодня мамка закричала прямо с порога:
- Гриша, Гриша! Глянь, шо у Ковальских творится!
Папка в это время читал газету «Знамя Труда».
Он отложил газету в сторону и спокойно спросил:
- Шо случилось, Галя?.. Пожар?
- Не-ее!..У Ковальского жена с тюрьмы вернулася… Глянь, шо вытворяет!
Отец неохотно поднялся и вышел на крыльцо; я выбежал следом.
Дом Ковальских был добротным, с небольшой мансардой и ухоженным садом.
На окнах дома были красивые резные наличники, а высокое крыльцо украшали витые железные перила.
Сначала я увидал дядьку Франца - он стоял возле лестницы и смотрел вверх.
Лестница была приставлена к стене дома, а на верхней ступеньке её сидела чернявая тётка.
На голове тётки была надета косынка; цветастая юбка на сильном ветру развивалась, как будто флаг.
Тётка держала в руках то ли сапог, то ли коробку – издалека я не мог разглядеть.
В это время Ковальский что-то тихо говорил своей жене.
Только чернявая не обращала на его слова никакого внимания.
Она доставала из сапога какие-то бумажки, раскидывала веером и кричала на всю округу:
- Шо б вам всем провалиться!... Шо б вы все сдохли, гады!
- Ну-ка зайди в дом, - сказал папка.
Я заупрямился, но отец открыл дверь и силком втолкнул меня в сени.

- Какие денжищи, Гриша! – говорила потом мамка. – Мы такие отродясь не видали.
- Эта тётка, что ли, деньгами кидалась? – удивился я.
- Теперь это не деньги, а обыкновенные бумажки, - сказал отец. – После денежной реформы ассигнации превратились в бумагу.
- А что такое реформа?
- Это, сынок, перемена…
- Перемена - как в школе?
- Нет, реформа – это перемена в жизни.
- Да уж! – воскликнула мамка. – Копили Ковальские деньги, копили, а потом Панну в тюрьму упекли, а Франц один-одинёшенек остался. Пока Панна сидела, реформа и приключилась…

Я побежал к Непляю.
- Сашка, тебе деньги нужны? Много денег?!
- Пончик, ты что – белены объелся? Деньги всем нужны…
Мы с Непляем успели собрать те ассигнации, которые ветер не успел припрятать.
Что с ними делать, мы придумать не смогли и отдали девчонкам – пускай играют!
Чернявую тётку, Панну Ковальскую, я больше никогда не видел – как будто в воду канула.
А Франц Ковальский так и жил в одиночестве, пока не помер…

- Смотри, Пончик, что у меня есть!
Непляй развернул бумажный кулёк и показал его содержимое.
- Это что?
Внутри был какой-то порошок красного цвета.
Я понюхал, но никакого запаха не почувствовал.
- Петька сказал – это красный фосфор. Он сказал, если взорвать - салют будет.
- А где взрывать будем?
- Петька сказал - лучше под колёсами велосипеда, так безопаснее!
- А у меня велик сломался…
- Не бзди, Пончик, что-нибудь придумаем! – пообещал Сашка.
То, что Сашка придумает, я не сомневался ни минуты…

Прошло два дня, я совершенно забыл про красный фосфор.
Как вдруг прибежал запыхавшийся Непляй и затараторил:
- Пончик, скорее собирайся, пока он не уехал!
- Кто?
- Дядька мой, Василь!
- Куда уехал?
- Вот ты балда, Пончик… Собирайся, по дороге расскажу!
- Я щас!
И на всякий случай, прихватил с собой кусок хлеба, смазанный растительным маслом, а сверху посыпанный крупной солью.
- Ты куда это собрался? – строго спросила мамка. – Смотри мне, не долго – по хозяйству поможешь.
- Я быстро! – заверил я мать и выскочил за дверь…
Возле сашкиного дома стоял велосипед.
- Это дядьки Василя велик, - сказал Сашка. – Петюня сказал, что пакет с порошком надо положить под колёса и проехать по нему.
- Ты что, Непляй, дурак? Разве дядька даст велосипед, чтоб взрывать?
- Да не-ее… Я у дядьки попрошу как будто покататься, а мы в сторонку отъедем и взорвём!
Сашка предложил мне первому прокатиться, потому что я хорошо катался на велике, а Сашка пока не очень.

Мы отъехали немного в сторону от непляевского дома.
Сашка положил на землю пакет с порошком и слегка присыпал землёй.
-Ну, давай, Пончик, ехай! – нетерпеливо сказал Сашка.
- Погоди, хлеб доем…
Кушать я начинал всегда с горбушки – так вкуснее…
- Хочешь откусить?
- Не хочу! Пончик, ехай давай!
Я доел хлеб. Мне было нисколечко не страшно.
Я разогнался и направил велосипед в то место, где лежал пакет с взрывчаткой.
Вот он, совсем близко!..
Вдруг перед моими глазами мелькнула молния, и я полетел в чёрноту…

- Кровиночка ты моя!
Я услышал, как причитает мамка, и открыл глаза…
Оказалось, я лежу на спине, а ноги горят так, словно их ошпарили кипятком.
Рядом стоит Непляй, его мамка, и ещё какой-то дядька – наверное, тот самый Василь.
- А шо, салют был? – спросил я слабым голосом.
- Ещё как был, – тихо ответил Непляй.
Сашкина мамка, с размаху, дала Непляю такой подзатыльник, что даже у меня зазвенело в ушах.
А может, в ушах звенело не от этого?..
- Ну, вы, хлопцы, даёте! – сказал дядька Василь. – Слава Богу, все целы!
Был дядька огенно-рыжим, будто огонь из печки…
Мамка помогла мне подняться; ощупала руки, ноги, голову – всё ли в порядке?
Я огляделся вокруг: рядом, присыпанный землёй, валялся велосипед. Там, где лежал взрывоопасный пакет, в земле осталась небольшая ямка.
Покрышку велосипеда взрывом разорвало на части.
- Знаешь, Пончик, мы, наверно, порошка слишком много насыпали, – сказал Непляй. – Я думал, ты уже покойник.
- Щас ты у меня будешь покойник! – сказала мамка Непляя и схватила Сашку за шиворот.
Но Сашка как-то вырвался и побежал в сторону балки…
- Стой, паразит! – сашкина мамка подняла подол платья и припустила за сыном вдогонку.
Я сначала молча смотрел, как они бегут, а потом засмеялся – уж больно смешно бежала сашкина мамка!
- Смешно тебе? – спросила моя мать. – Я чуть от страха не умерла, когда прибежал Сашка и сказал, что ты взорвался… А тебе смешно, да?..
Она схватила меня за руку и, причитая, потащила домой.
Мне мамку стало жалко…

С Сашкой мы не виделись, кажется, целый год.
А если верить календарю, то всего неделю.
Наконец, мне разрешили выйти на улицу…
Я вышел на крыльцо и, услышав шум, задрал голову вверх: кто-то из соседей запустил в небо стайку голубей.
Они кружили над нашим домом так легко и беззаботно, что у меня защемило сердце…
- Привет, Пончик, - услышал я знакомый голос.
Я обернулся и увидел Непляя.

Он стоял, прислонившись к забору, и скалился во весь рот.
- Шо, простили?!. И меня!.. Айда на балку?
- Айда!
Мы с Непляем отправились туда, где пахло йодом и горячим песком; где зрели дикие абрикосы и громко пели цикады; где мы были свободными, будто ветер…
Непляй рассказал, что его выпорол отец; что Сашка дал обещание никогда больше не играть с огнём; что родителям пришлось покупать новую покрышку для велосипеда.
- Знаешь, Мишаня, как я испугался?! Думал, ты помер… Веришь, нет?
- Верю!
И Сашка с облегчением вздохнул…

Мы миновали балку, небольшой лесок и вышли к морю.
Берег его был почти пустынным – пляжный сезон ещё только начинался.
- Ух ты! – воскликнул Сашка. – Смотри!
Я проследил за его взглядом и увидел Воздушного Змея.
Змей дёргался на ниточке в руках у маленького мальчика и был очень похож на живого.
У Змея была зелёная треугольная голова и длинный, развивающийся на ветру, хвост.
Казалось, что мальчишка не удержит ниточку, и Змей вот-вот улетит.
И правда, после порыва ветра, Змей вырвался из рук и полетел в сторону моря.
Он летел, помахивая зелёным хвостом, к той скале, что виднелась на горизонте.
- Эх, жалко, - сказал Сашка.
А я так и не понял, кого ему жалко – то ли Змея, то ли мальчика, упустившего из руки тонкую нить.
Пончик и Непляй. Кляча.
(часть четвёртая)

Мы сидели на берегу моря и любовались закатом…
Если бы я был художником, я бы обязательно нарисовал это оранжевое солнце; эту синюю, в золотистых чешуйках, воду…
А если бы стал музыкантом, то написал бы музыку. И в ней бы слышался шум прибоя, шелест гальки и крики чаек над головой…
- Давай ещё разок скупнёмся? – предложил очкастый Богдан.
В стёклах его очков отражался целый мир: белая пена прибоя, галечный пляж, солнце и, конечно, мы с Непляем.
- Давай, - лениво ответил Непляй, забросил камешек в воду и пошёл купаться.
Богдан отправился следом, а я остался один на галечном берегу.
Сегодня мы весь день с пацанами ловили бычков, а по пути домой решили искупаться.
Вода в море – как парное молоко!
Жор сегодня был необыкновенный: голодный бычок клевал так, что руки устали закидывать удочку и снимать рыбу с крючка.
- Мамка вкусных пельменей налепит, - подумал я и сглотнул слюну.
Пельмени из бычка я, как и папка, очень любил!
Как хорошо, что завтра выходной - можно будет проваляться в кровати до обеда…

Но поспать до обеда не получилось.
Сквозь дрёму я услышал звук колокольчика, а потом кто-то раскатисто закричал:
- Принима-а-юю ве-еетошь… бара-а хло-оо… старьё-оо…
Я соскочил с кровати и побежал к двери, на ходу натягивая штаны…
Ура! Дядька Панас приехал, на своей Кляче!
Старую кобылу так и звали – «Кляча». Была она хоть и старая, но вид имела ухоженный.
Дядька Панас в ней души не чаял: в море купал, гриву расчёсывал и сахарок иногда давал.
Лошади, как и дети, очень любят сладкое. Только кормить сладким часто нельзя, а то зубы заболят…
Была Кляча спокойным, безобидным существом.
- Принима-а-а-ю ве-е-тошь, барахло-оо…
Я выскочил на крыльцо и зажмурился от яркого солнца.
Кляча, запряжённая в повозку, скосила на меня красивый карий глаз.
Она меланхолично жевала траву, пока хозяин созывал народ.
Был он коренаст, широкоплеч и тёмен лицом.
Под крупным носом его красовались длинные чёрные усы.
Брови были такие же густые, как усы, а глаза - голубые, с прищуром.
Левая нога ниже колена отсутствовала - вместо неё у дядьки был скрипучий деревянный костыль…
Приезд дядьки Панаса – это всегда праздник!
Какое счастье, что именно сегодня он остановился напротив нашего дома…

- Здравствуйте, дядька Панас!
- А ну, глянь, малец, шо у мэнэ туточки имеется…
Повозка старьёвщика почти наполовину была завалена старыми вещами.
Прихрамывая, дядька Панас подошёл к облучку, на котором сидел, и открыл его.
Оказалось, это был большой деревянный сундук, оббитый железом.
О, чудо! Сколько разных сокровищ хранил в себе этот сундук!
Я в восхищении разинул рот: чего здесь только не было!
И пахучее мыло «Сирень»; и одеколон «Шипр»; и леденцы на палочке; и нюхательный табак в железной коробочке; и носовые платочки с вышивкой; и карандаши; и чернильницы; и папиросы; и духи «Красная Москва»…
Но самым заманчивым экземпляром среди прочего товара был воздушный шарик!
Это был необыкновенный шарик - не такой, с которым я ходил на первомайский парад.
Внутри каждого такого шарика была вставлена специальная штучка. Нужно было надуть шарик, а потом, не завязывая ниткой, отпустить.
Шарик взлетал быстро, рывками, переворачивался в воздухе, и при этом ещё и свистел!
Мы с Непляем даже соревнования проводили - у кого шарик дальше пролетит.
Тот, кто проигрывал, исполнял какое-нибудь дурацкое желание…

- Хлопчик, мамку-то покличь!
- Ни мамки, ни папки дома нет – на виноградники уехали…
- Ну, тогда прощай, малец, - сказал Панас и ласково погладил по голове.
- Погоди, дядька Панас! Я щас! Я - мигом!
Дядька задрал голову к небу, будто что-то высматривая, задумчиво пригладил усы, дотронулся до ноги с костылём:
- Дождик будэ – нога шибко ноет… Давай, малой, тильки мухой!
Я побежал в дом…
Быстрее!.. Ещё быстрее! Иначе Панас уедет, а я останусь ни с чем...
Я на бегу схватил с вешалки мамкину синюю кофту.
Мне эта кофта никогда не нравилась – в ней мамка выглядела так, будто собиралась на похороны.

- Скорее! – подгонял я себя.
Голубая майка на мне была мокрой от пота – хоть выжимай!
В старом шкафу я нашёл бабушкину шаль и папкины шаровары.
Потом, сообразив, я, словно кошка, взлетел по лестнице на чердак и вытащил оттуда дырявое байковое одеяло.
Уф-фф… Успел!..
Я аккуратно положил свою добычу на телегу…
Дядька достал ручные весы и начал взвешивать то, что я приволок.
Мне чудилось, что это не весы взлетают вверх и вниз, а какой-то железный человек двигает своими железными плечами, будто поёживаясь от холода…
Дядька покрутил в руках мамкину кофту и подозрительно спросил:
- А мамка не заругает?
- Не заругает, она сама велела отдать.
- Брешешь?
- Не-ее, не брешу… Она всё равно её не носит!
- Пять кило и двести грамм… Товару - на целковый. Выбирай, сынок!
Знал бы дядька Панас, какой счастливый момент настал для меня!..
Я отложил в сторону четыре воздушных шарика, два – себе, два – Непляю.
Для мамки взял красивый гребень для волос, а папке - отвёртку.
Дядька Панас снова погладил меня по голове, а потом, с трудом взобравшись на телегу, натянул вожжи.
- Но-оо, пошла!
Кляча только этого и ждала…
Она перестала жевать, вытянула морду вперёд, натянула поводья и кое- как сдвинула телегу с места.
Кожа на её рёбрах натянулась, ещё сильнее подчеркнув худобу.
Скрипя колёсами, повозка двинулась дальше по нашей Приморской улице.
Невдалеке, ожидая старьёвщика, уже толпились соседки с ворохом тряпья.
- Здравствуйте, дяденька Панас!
- Доброго ранку!
Я долго стоял и смотрел вслед удалявшейся телеге, прижимая к груди своё богатство…
Не знаю, кого мне было жальче всего – то ли старого Панаса с его деревянной ногой, то ли старую кобылу…
Все покупки я спрятал в надёжное место - пусть пока полежат, до поры до времени.

Спустя некоторое время, мамка, выглядывая из окна, кричала отцу:
- Гриша, ты не видал мою синюю кофту?
Отец в это время собирал виноград:
- На что мне твоя кофта, Галя?..
- Вот же напасть – как корова языком слизала! – сокрушалась мать.
- Не бзди, Пончик, не бзди, - успокаивал я сам себя, сделав кукиш в кармане.
У нас была такая примета: если сделать кукиш, то ничего плохого не случится …
Вдруг мамка поманила меня пальцем:
- Сынок, а сынок, ну-ка поди сюда!..

Утром следующего дня пришёл Сашка:
- Пончик, айда на балку!
Я сделал такое лицо, как будто съел жабу или проглотил червя:
- Не хочу…
- А на море?
- Не пойду…
- Ты чё? – Сашка покрутил пальцем у виска. – Заболел?
- Отвяжись!
Но отвязаться просто так Сашка не мог. Он стал крутиться вокруг меня ужом, заглядывать в лицо и канючить:
- Мишаня, чего натворил? Признавайся!
В конце концов, я сдался: повернулся к Непляю спиной и приспустил штаны.
Сашка присвистнул:
- Ни фига себе!.. Кто?.. Мамка?..
Я кивнул.
- А за шо?
- Дядька Панас приезжал…
- Вот я так и догадался! – Сашка радостно хлопнул себя по лбу. – Ты хорошие вещи Панасу отдал?
- Мамкину кофту, шерстяную…
- А шо прикупил?
- Шарики, которые пищат, - довольно сказал я.
А потом с улыбкой добавил:
- И для тебя тоже взял!
- Вот молодец! – обрадовался Непляй. – Айда надуем?
- Не могу, я под арестом …
- Ну, ладно, тогда я домой пошёл! – сказал Сашка, делая вид, что собирается уходить.
- Погоди!
Из тайника я вытащил шарики и мы с Непляем побежали на пустырь.
Там никто – ни мамка, ни папка - не услышит, как пищат от радости воздушные шары…

Вечером я обязательно получил бы от мамки взбучку.
Но тут вмешался отец:
- Он больше так не будет… Правда, Мишка?
- Вот вечно ты его защищаешь!.. А он, как был охламоном, так и остался! – вспыхнула мать. - В строгости надо детей рОстить…
- Ничего, мать, повзрослеет – человеком станет! – сказал отец. – Ты тоже в детстве бедокурила, сама ведь рассказывала!
И мамка в ответ промолчала…

Я облегчённо вздохнул и пулей вылетел во двор – там, в дровянике, хранились мои подарки.
Мамка примерила гребень, покрутилась возле зеркала, заулыбалась:
- Какой красивый гребешок!.. А шо ты сразу не сказал, что нам подарков прикупил?
Мамка поцеловала меня в макушку.
- Боялся, что заругаешься…
Папка покрутил отвёртку в руках:
- В хозяйстве пригодится… Я как раз такую собирался покупать… Кстати, а где моя старая?
Я опустил глаза – не скажу ведь я отцу, что отвёртку мы с Непляем давно потеряли.
Мы втроём мирно поужинали и, под кукование кукушки, отправились спать…
Больше никогда в жизни я не сдавал дядьке Панасу тряпьё - ни плохое, ни хорошее…

В эту субботу мы с папкой сидели за столом и мастерили парусник.
- Завтра отправим его в дальнее плавание, - сказал папка.
Я согласно кивнул, представляя, как покачиваясь на волнах, поплывёт наш парусник по Чёрному морю. А рядом будут резвиться дельфины, сверкая на солнце мокрыми плавниками. И лёгкий морской бриз, наполняя паруса, погонит кораблик к далёким неизведанным берегам…
В сенках кто-то сильно хлопнул дверью.
Мамка, не разуваясь, вошла на кухню и опустилась на краешек табурета:
- Ой, Гриша, новость такая плохая…
Она стянула с головы белый платок и уголком его вытерла набежавшие слёзы.
- Шо случилось, Галя?.. Умер кто?
Мамка кивнула в ответ:
- Дядьку Панаса боженька прибрал…
И, глядя на икону, перекрестилась.
- Как это - прибрал? Когда?
- Вчерась… Лёг спать и боле не проснулся…
- Жалко, - сказал отец и отложил в сторону кораблик. – Хороший был мужик, правильный.
- А жил в нищите, - добавила мамка.
- Потому, что ногу на войне потерял, а инвалидам работу найти нелегко! Вот и работал старьёвщиком, за копейки…
- До слёз жалко! – сокрушалась мамка. – Муху никогда не обидел, не то, чтобы человека!
- И пожил мало… Лет пятьдесят всего-то и было…
- Боженька, кого любит, тому лёгкую смерть посылает… Царствие небесное Панасу Шевченко!
Я недоумённо переводил взгляд с отца на мать, боясь поверить в плохую новость.
- Господи, Гриша! А Кляча теперь как же? – вспомнила вдруг мамка.
- Может, заберёт кто? – отец пожал плечами.
- Гриша, так она ж сдохнет! Зима не за горами…
Дальше я слушать не стал – я рванул к Непляю…
Дяденьку Панаса Шевченко хоронили на следующий день.
Оказалось, не было у старьёвщика ни близких, ни родных, ни закадычных друзей.
Но тех, кто к нему хорошо относился, была добрая половина нашей городской окраины.
Но ближе и роднее каурой подруги у него всё равно никогда не было…

Был пасмурный и ветреный осенний день.
Казалось, что природа скорбит вместе с нами по усопшему.
Издалека был слышен глухой рокот остывающего Чёрного моря.
По небу плыли низкие серые облака.
Мы с Непляем затесались среди толпы тех, кто пришёл проститься с покойным.
Слишком близко к гробу мы подходить не стали, потому что нам было страшно.
Почему – непонятно…
Траурная процессия вот-вот должна была двинуться в сторону кладбища.
И вдруг мы услыхали странный глухой звук, будто кто-то неизвестный бьёт в большой деревянный барабан.
У меня мурашки побежали по спине.
Все одновременно повернулись в сторону старого сарая, покрытого соломой.
- Это Кляча по хозяину убивается, - сказал кто-то в толпе.
Мы с Мишкой испуганно переглянулись.
- Что теперь будет с бедной животиной? Сдохнет ведь без хозяина! – переживала маленькая худая старушка в чёрном платке.
Удары, доносившиеся из сарая, всё не прекращались.
Тогда кто-то догадался:
- Откройте сарай, а то лошадь совсем обезумела от горя…
Мы с Непляем, как и все, не сводили глаз с низенькой сараюшки.
Наконец, какой-то мужчина открыл дверь сарая и выпустил лошадь.
Оказавшись на воле, Кляча затрясла головой, зафыркала, а потом, еле перебирая ногами, двинулась к гробу.
Толпа расступилась, и лошадь беспрепятственно прошла к своему хозяину.
Животное осторожно опустило голову к покойнику и застыло на месте.
Наступила тяжёлая тишина, нарушаемая только криком горлицы, шумом ветра и рокотом прибоя…
Так и стояла лошадь, не двигаясь, несколько минут. А после подняла морду и мы с Сашкой увидали, как из карих глаз её покатились крупные горошины слёз…

Расталкивая людей, какой-то высокий мужчина пробирался вперёд.
- Хорошая лошадка…Умница… Хозяин твой теперь на небесах, - приговаривал незнакомец и гладил лошадь по мокрой морде. – Пойдём, милая, я тебя не обижу.
Кляча будто разом обмякла, дала взять себя под уздцы и покорно пошла за незнакомцем.
Я повернул голову к другу – Сашка Непляев часто-часто моргал и шмыгал носом.
А я сильно вспотел – я всегда потею, когда волнуюсь… Даже, если на улице холодно.

На следующий день Сашка подошёл ко мне на перемене и сказал:
- Пончик, а спорим, что этот мужик, который Клячу забрал, моряк?!
- А почему ты думаешь, что моряк?
- А ты видел, как он шёл? Так только моряки ходят - вразвалочку…
- Какая разница – моряк или нет?
- Твоя правда!.. Солдат лошадку не обидит! - убедительно сказал Непляй.
Иногда Сашка Непляев говорит удивительно умные слова...

Однажды, катаясь по городу на велосипеде, мы с Сашкой увидели того самого моряка.
Он шёл в сторону моря, ведя под уздцы Клячу.
Даже издалека было видно, что лошадь и её новый хозяин прекрасно ладят друг с другом.
Кляча нисколько не изменилась, разве что немного поправилась…
Она вдруг повернула морду в нашу сторону, а потом тоненько заржала.
- Сашка, ты слыхал?
- Чего?
- Чего, чего… Как Кляча заржала?.. Это она нас с тобой узнала!
- Послышалось тебе, Пончик.
- Ничего мне не послышалось!.. Это просто ты глухой на оба уха.
- Это я-то глухой?
- А кто, я, что ли?
- Да пошёл ты, Пончик, знаешь куда?
- Куда?
- На кудыкину гору, вот куда!
- Ах, так!
Я развернул велосипед в сторону дома и нажал на педали…
А Сашка пошёл домой пешком.
Ну, и фиг с ним! Завтра сам первый прибежит и будет канючить:
- Мишаня, дай покататься!
А я что, жадный, что ли? Пусть катается, мне не жалко.
Потому что Сашка Непляев – мой самый лучший друг.