Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

лирика,проза

+3349 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Наталья Колмогорова
Сладок смерти поцелуй
Сладок смерти поцелуй,
Коль на поле боя,
От штыка или от пуль,
Налетевших роем.

Помереть я не боюсь –
Все помрём когда-то,
Только б не забыла Русь
Своего солдата.

Нам война не по нутру,
Только если всё же –
За родную сторону
Головы положим!

На кресте, в чужих краях,
Пусть напишут даты:
Здесь лежит истлевший прах
Русского солдата.

За Отчизны тихий свет
Постоим, робята!
Ничего дороже нет
В мире для солдата.

Сладок смерти поцелуй,
Коль на поле брани,
Страх солдату – не к лицу,
Коль Москва – за нами.
Не провожай
Я покидаю тишину,
Нависшую над самым домом,
И сиротливую луну,
И сад с заиндевевшим клёном,
И этот коврик у дверей,
И боль давно минувших дней.

Я покидаю холст лугов,
И синий ельник, и дубравы,
Стада пятнистые коров,
И пыль дорог, и пепел славы;
Я оставляю без прикрас
Чужих земель иконостас…

Но я возьму с собой твой свет
Улыбки, взгляда, жеста, слова,
Всё то, что грело столько лет
Вдали от берега родного…
Как грустно покидать твой рай!
Не жди. Не плачь. Не провожай…
В море луна упала
В море луна упала
мертвенна и бледна…
Может, она устала
нА небе быть одна?

Рыбой в воде плескалась,
берег лишая сна…
Вот, ощутив усталость,
тихо коснулась дна.

Вспыхнула ярко сфера,
стало, как днём светло;
стелется мягче фетра
лунный морской песок…

Я по песку ступала -
стопы огнём сожгла,
в море луна упала -
в небе настала мгла.

Будет потерян вскоре
след мой среди дорог…
В капле солёной – море,
в каждой песчинке – Бог.
Сухое древо
Сухое древо средь своих собратьев,
Легенда леса, старый исполин…
Давным-давно,
В его больших объятьях жил соловей…
И в обществе осин,
«Рукоплеская» на заре листвой,
Оно звенело каждою весной…
Какая стужа, а быть может, хворь
Его навеки высушила корни?
Быть может, ветер – непутёвый дворник,
Сжигал листву на фоне алых зорь?
Тут паутины тонкие тенёта
Опутали ветвей отмерших плоть…
Его обходит стороною дождь,
И солнце на него не тратит силы,
Стоит оно – темно и сиротливо,
Пугаясь тени собственной своей,
И тем печальней и всего больней
Услышать, как знакомый соловей
Выводит не ему на ветке трель…
Сухое древо в памяти моей,
Ни стона, ни обмана, ни упрёка…
Лишь только говорливая сорока
Ему вещает про разлив полей,
Про запятые чёрные стрижей,
Снующих над излучиной реки,
Про лисью нору в зарослях ирги…
Но как приятен всё же он для слуха
Сорочий стрёкот… лёгким белым пухом
Зима спускалась много раз с небес,
И замирал в испуге голый лес,
А дереву казалось, что зимой
Дубы, берёзы, ясени, осины
По духу с ним, как близнецы, едины…
И вот, ломая хрупкость чётких линий,
Ложился на него каймою иней,
И тот, кто видел дерево зимой,
Пленялся этой строгой красотой…
Сухое древо – как напоминанье
О естестве природы скоротечной,
О красоте земной, недолговечной,
О том, что всё имеет свой предел,
Бездарный и безнравственный конец…
Но как же пел когда-то соловей,
Но сколько птиц нашло в листве прохладу!
И вот уже неопытный птенец
Заводит песни новую руладу,
За всё и вся благодаря вокруг…
Жизнь замыкает непорочный круг.
Пиза
Запах кофе. Италия. Жаркий июнь.
Ветер выдал попутную визу…
Мы в бистро. На окне лёгким облаком тюль,
А в окне серым мрамором – Пиза.

Рассмотреть с высоты отгремевших веков
Итальянские горы и пашни...
Поднялись мы почти до седых облаков,
Восходя на пизанскую башню.

Потрясающий вид!.. Базилика… Цветник…
Узких улочек древние камни;
Итальянского солнца обманчивый лик
Арлекином смеётся над нами.

Чёрно-белое фото… Знакомый сюжет.
Путешествие летнее наше…
Ничего на земле бесконечного нет,
Даже эта пизанская башня.
Венеция
И запах улочек – прокисшее вино,
И небо синее – недвижно и высОко,
Венецианское прекрасное стекло
Играет бликами на солнце… в тёмных окнах
Не видно кареглазой синьорины,
Лишь розы, как всегда, неотразимы…
И на балконе, свеж и белокур,
Всем улыбается безжизненный Амур…

Венеция! Дитя земли и моря,
Сошедшее с полотен Ботичелли,
Застыло фресками в глухой тиши соборной,
И в музыке отточенного камня,
И в витражах изысканного зданья,
И в голосе Марчелло Мастроянни…
Дали, Сервантес, Моцарт и Растрелли
Пред красотой твоей когда-то пали!
Каналы, кипарисы, гондольеры;
Смешение обычаев и веры…
И время по булыжной мостовой
Бредёт старухой древнею с клюкой,
Но взгляд её, как в юности, доверчив…
Венеция моя,
Аривидерчи!
Сорок восемь карат
Я уеду в Италию,
Без истерик и плача;
В майке «топ» и сандалиях
Встречу знойного мачо.

Он покажет мне Пизу
И неапольский вид,
И шенгенскую визу
Непременно продлит!

Будет помнить сердечко
Этот ласковый взгляд…
Он мне купит колечко
В сорок восемь карат.

Вдалеке от Италии,
Где зима – без конца,
Вспомню эти сандалии,
Но не вспомню лица…

Снова ною и плачу
День который подряд:
- Где ты, милый мой, мачо
В сорок восемь карат?

А колечко с опалом
(Все вокруг говорят),
Оказалось обманом
Без желанных карат.

Ох, уж эти сандалии,
Итальянский круиз!
Не поеду в Италию,
А поеду в Тунис…
Камень
Брось камень… по воде
Тотчас пойдут круги;
Мы в этой чехарде
Друг другу – не враги.

Бьёт тишина набат
И мир упасть готов,
И не считать солдат
Под звон колоколов.

Вздымает небо грудь -
Раскаты гроз слышны,
И нам – ещё чуть-чуть,
До горя и войны.

Прядут дожди кудель
И не видать ни зги…
Брось камень – по воде
Опять пойдут круги.
Она мне от роду дана
Когда меня зовут ветра
И машут синими крылами,
Я остаюсь - Москва за нами
И дух времён Бородина.

Когда меня берёт в полон
Мечта – покинуть эти стены,
Страшась не горя, а измены,
Иду к святыням на поклон…

И это - нищая страна?!
Есенин, Пушкин и Некрасов -
Без мишуры и без прикрасов
Была мне от роду дана.

Здесь шли по Волге бурлаки;
Тут спит медведь зимой в берлоге…
Но как мне дороги дороги
И милы сердцу дураки!

Когда меня зовут ветра
Взлететь с насиженного места,
Я знаю – из другого теста
Моя несчастная страна;

Моя великая страна!
И стыд, и гордость, и кручина…
Икон святых мироточиво
И цвета крови – знамена…

Горит оранжевым восток,
А тройка мчит по бездорожью…
И пахнет поле спелой рожью,
Где стоек каждый колосок.
Тень
Подняться выше на ступень
легко едва ли…
И эта жизнь,
как будто тень,
вдруг промелькнёт перед глазами;
и неба чистая купель,
нас примет с тысячной секунды,
и мы взлетим над облаками,
туда, где плещет море звёзд,
где Будда и Иисус Христос
ведут неспешную беседу
про человеческую суть,
про блеск туманной Андромеды
и солнца выверенный путь…

А может быть, их вечный спор –
о череде иных событий,
иных загадок и открытий,
когда вдруг новый Пифагор,
Спиноза или Караваджо
их божий промысел однажды
в земном обличье воплотят:
родится новый Бах, Есенин,
Иуда, Каин;
чистый гений –
великий, славный Леонардо,
один – на сотню миллиардов;
и всё к началу возвратится,
к своим истокам бытия;
летим по небу ты и я,
и эта жизнь – как новый день,
всех предыдущих только - тень…
Ветер воспоминаний
Где ты, ветер перемен,
Друг мой бесшабашный?
Я давно уже смирен,
Словно лист опавший.

Мне бы снова по траве
Пробежаться босым,
На малиновой заре –
По янтарным росам.

Где ты, ветер–ветерок,
Друг мой непутёвый?!
Сколько мы прошли дорог
С Юностью бедовой?

Мне бы снова так любить,
Чтоб гореть от страсти;
Радость, словно зонт носить,
От любых ненастий.

Мне бы снова, как тогда,
Не бояться ветра,
Не считать свои года
Или километры…

Где ты, ветер – ветерок,
От печали средство?..
На подошвах – пыль дорог
Юности и Детства.
Равновесие
Легко в душе однажды воскресить
Счастливые минуты каждый может!
Они и мне с годами всё дороже,
Их не в чем упрекнуть и обвинить,

Лишь только в том, что каждое из них
На «бис» опять, увы, не повторится…
Пускай мгновенье счастья длится, длится,
Чтоб места не осталось для иных:

Безумных и смертельных, словно яд,
Что не дают уснуть, порой, ночами…
Но иногда душевные печали
Нас делают сильнее во сто крат:

Накатят душной, сумрачной волной,
Накроют с головой, окликнут эхом…
При жизни нам, как будто на потеху,
Того и этого отмерено с лихвой:

И радости, и горя пополам -
Кружатся, как партнёры в хороводе…
Минуты горя нас легко находят,
А счастье каждый ищет только сам.
Мой пират
Жду тебя в порту, мой мальчик,
Третий день подряд,
Мой разбойник, мой красавчик,
Смелый мой пират!

Знаю, ты вернёшься вскоре,
Непутёвый друг,
Привезёшь подарок с моря –
Золотой сундук.

Чёрный флаг, на флаге – череп;
Пена - на волне;
Ты сойдёшь на шумный берег,
Улыбнёшься мне –

Бородатый, загорелый…
Бирюзовый взгляд…
Друг единственный и верный,
Нежный мой пират!

Годы мчатся всё быстрее,
Не вернуть назад…
Кончил дни свои на рее
Славный мой пират.

И зачем теперь мне злато,
Вин заморских кровь?
Нет со мной теперь пирата,
Но жива любовь!
И сдвинулась невидимая ось
Ну, слава Богу, милый, слава Богу!
Холодный ветер тише, тише, тише…
Уходит прочь душевная тревога,
Лишь кое-где летучей серой мышью
Таится тень отчаянных минут,
И память голосит вчерашним эхом –
Ещё одна, большая в жизни веха,
Но жизнь тебе, как знамя, подают!
Держись покрепче за его древко,
Победа нам досталась нелегко…

Ну, слава Богу, милый, слава Богу!
Ночь поднимает свой тяжёлый полог
И первый луч - как робкая надежда,
И стал он виден - горизонт безбрежный…
Вдруг рядом кто-то прохрипел «дыши»
Дотронувшись до выцветшей души…
Глубокий вдох… Восхода полоса
Разрезала, как скальпель, небеса
И сдвинулась невидимая ось…
Всё обошлось, мой милый, обошлось!

Не бойся, милый - то всего лишь сон,
Нам наяву явившийся кошмаром,
И этот день – весны твоей начало,
И жизни пульс - как в храме перезвон…
Снимая с неба черноты нагар,
Вновь катит солнце нашей жизни шар.


Ну, слава Богу, милый, не молчи!
Мы перед горем, словно дети, наги…
От сердца твоего лежат ключи
На столике в прихожей - это ангел
Дежурный прилетал тебе в подмогу…
Ну, слава Богу, милый, слава Богу!
Ночь на Ивана Купала
Белый обмылок луны
Виден сквозь кружево тюли,
Призрачной тайны полны
Сны в сенокосном июле.

Сладок и чуток твой сон
Под голубым одеялом;
Слышишь кувшинок трезвон?
Завтра – Ивана Купала.

Ну же, скорее проснись,
Папортник светится ало;
Ночь – будто хищная рысь,
Время безумства настало!

В гриву шелковых волос
Гребень точёный вонзаю…
Вот и туман меж берёз
Серой змеёю вползает.

Там, где медвежьи следы,
Там, где соцветия рдяны,
В заводи чёрной воды
Дружно резвятся наяды.

Папортник алым цветёт
Тем, кто не спит этой ночью…
Зреет у дальних болот
Ягода красная волчья.

Свежих кувшинок нарву –
Тайных свидетельниц блуда…
В ночь на Купала умру,
Если отвергнута буду!

Милый, целуй горячей,
Губ моих выпей отраву,
Или останься ничей,
Если тебе не по нраву…

Ветром колышется тюль,
Месяц застыл истуканом…
Душно… Седьмое…. Июль…
Ночь на Ивана Купалу.
Побег
Я ухожу…
За мной горят мосты
И рушатся остатки небосвода,
И вянут в вазе жёлтые цветы –
Вчера ты позабыл сменить им воду.

Я ухожу!
Чеканят каблуки
Морзянку по булыжникам брусчатки,
И даже ветер мне кричит «беги!»
И наступает, словно зверь, на пятки.

И я бегу,
Сквозь эту осень прочь,
В нелепые и сумрачные зимы…
Но от себя мне убежать не смочь,
Пока друг другом мы с тобой любимы.
Пончик и Непляй. Гека.
(часть пятая)

И вновь наступила весна!
Наши с Непляем тетрадки открывались всё реже, а тройки в дневнике появлялись всё чаще.
С улицы домой нас было не загнать: то на море, то на балку, то играть в футбол…
Мы с Сашкой знали одно секретное место, где растут дикие пионы.
Сначала нужно было выйти на окраину города, потом пройти между военными складами.
Старшие мальчишки говорили, что в этих складах до сих пор хранились какие-то боеприпасы.
Затем, пройдя склады, нужно было миновать противотанковый ров.
В этом рву, поросшем травой, мы пытались найти оставшиеся после войны гильзы и оружие.
Но так ничего и не нашли…
Дальше, за рвом, начинались колхозные поля.
А вот мы и на месте!
- Цветы для мамки? – спросил Сашка.
- А кому ж? Конечно, мамке!
- И я мамке - шибко она пионы любит!..

Шапки пионов были видны издалека.
Их нежный аромат висел в воздухе сладким розовым облачком.
Я наклонился, чтобы сорвать первый распустившийся цветок.
Вдруг из самой сердцевины розового куста что-то полетело мне навстречу!
Я в испуге отпрянул и чуть не упал…
Оказалось, это был зайчишка! Он испугался не меньше моего.
Выписывая каракули, заяц улепётывал от нас что есть сил…
-Э-ге-гей! – закричали мы с Непляем, наблюдая, как заяц добежал до ближайших кустов акации и исчез.
Мы с Сашкой нарвали по букету и, довольные, вернулись домой.

На город стремительно опускалась крымская ночь…
Я на цыпочках вышел в сени, откинул крючок и со скрипом отворил дверь…
- Ты куда? – сонно спросила мамка.
- До ветру, - сказал я.
В соседнем дворе залаяла собака и вскоре умолкла…
В окнах Маринки ещё горел свет.
Я крадучись подошёл к дому… и обомлел!
На крыльце лежал точно такой же розовый букет!
- А ещё друг, называется! – пробурчал я себе под нос.
Я положил свои цветы рядышком и скорее побежал домой…

На школьной перемене я подошёл к Непляю.
- Ну что, понравились мамке цветы? – спросил я ехидно.
- Ага, понравились! – сказал Непляй, и глазом не моргнув.
Он, когда врёт, даже не моргает.
- Ага, и моей мамке понравились…
- У тебя сколько сегодня уроков?
- У меня – четыре.
- И у меня четыре, - обрадовался Сашка. - Айда вместе домой? У меня мамка картошку на маргарине пожарила.
И мы отправились к Непляю…

До летних каникул оставались считанные дни. Учиться совсем не хотелось.
Какая там учёба, если на улице – такая погода!
Мы с Сашкой шли мимо цветущих каштанов и распустившейся сирени, и на душе моей было светло и радостно…
Вдруг Непляй толкнул меня в бок:
- Пончик, глянь-ка туда!
Невдалеке, по каштановой аллее, шла Маринка. Рядом, размахивая маринкиным портфелем, шёл долговязый мальчишка из старшего класса.
- Давай этого «гуся» отметелим, а? – предложил Сашка.
А потом и процедил сквозь зубы:
- Я этой дуре ещё и цветы дарил…
- Видел я твои цветочки, Непляй!
- Как? – Сашку озарила догадка. - И ты тоже?!.. Пончик, ты – тоже? А-ха-ха!..
Непляй начал тыкать в меня пальцем и орать на всю улицу:
- Пончик, мы с тобой – дураки с мыльного завода!
Почему именно с мыльного, я так не понял…

Сашка смеялся так заразительно, что я тоже расхохотался!
Мы стояли посередине улицы, схватившись за животы, и покатывались со смеху!
Наконец, успокоившись, Сашка сказал:
- Пончик, давай поклянёмся друг другу, что к Маринке больше – ни ногой!
- Давай!

… А потом мы побежали догонять Маринку.
- Тили-тили-тесто, жених и невеста! – закричал Сашка.
- По полу валялись, крепко целовались! – добавил я.
Маринка повернула к нам своё красивое личико, и на нём было такое выражение, будто Маринка нечаянно проглотила муху.
- Дурачки!
И показала нам с Непляем язык.
Долговязый хотел нас догнать, но замешкался и поэтому не догнал…
После этого случая наша любовь к Маринке остыла. И чтобы поставить окончательную точку, мы с Непляем придумали жестокую месть…

В соседях у Непляя жил мужик неопределённого возраста, по прозвищу «Гека».
Как его звали по настоящему и сколько ему лет – никто не знал.
Геку все жалели, потому что он сильно заикался.
- Гека, как твои дела? – спрашивал кто-нибудь.
- Ге-ге-ге, - начинал заикаться Гека.
Был он похож на Иванушку-дурачка из сказки: наивное доброе лицо и улыбка во весь рот.
Гека, видимо, никогда не причёсывался, потому что волосы, цвета соломы, постоянно торчали в разные стороны.
Был Гека маленький, щуплый и очень подвижный, как мальчишка.
- На-ко, покушай, - скажет какая-нибудь сердобольная бабушка и угостит Геку яичком.
Гека в ответ засмеётся, бабке поклонится и перекрестится.
А ещё Геку постоянно видели возле нашего храма…
Вот какой был Гека!
Взрослые говорили про него: «Юродивый, Богом поцелованный».

Жил Гека ещё и тем, что разгружал в нашем Гастрономе продукты.
Продавцы жалели Геку, давали ему то консервы, то кисель, то хлебушек.
- Говорят, фашисты во время войны Геку пытали, вот он таким и стал, - сказал Сашка.
- Откуда знаешь?
- Мамка сказывала.
- Хотели у него про партизан выпытать, которые в катакомбах прятались…
- И шо?
- Ни шо… Не сказал Гека ничего… Только заикой стал.
- Вот гады – эти фашисты! – я сплюнул так же, как это делал Непляй.

Мы с Сашкой придумали план, как отомстить Маринке.
Я принёс из дома красивую коробочку из-под мамкиных духов.
Непляй поймал в саду жирную скользкую жабу.
Мы посадили жабу в коробку и перевязали ленточкой.
- Гека, отнеси коробочку во-оон той девчонке! А как только отдашь – сразу уходи… Понял?
Гека понимающе кивнул, улыбнулся и направился к Маринке – она в это время чертила на дороге «классики».
Мы с Непляем спрятались за кустами сирени и осторожно оттуда выглядывали…
Гека отдал Маринке коробку, но сразу не ушёл, как мы договаривались, а остался рядом.
- Уходи, дурак! – шептал Сашка.
Но Гека его не слышал и, кажется, не собирался уходить.
Видимо, ему было интересно – что лежит в коробке…
Он смотрел, как Маринка развязывает ленточку, как заглядывает внутрь …
- Ой, мамочки! – вдруг истошно закричала Маринка, увидев жабу.
Она брезгливо отбросила коробку в сторону и опрометью бросилась в дом.
Гека удивлённо и непонимающе посмотрел на нас с Непляем.
Радостная улыбка медленно сошла с его наивного, светлого лица.
Он наклонился, поднял с пыльной дороги жабу, погладил, и, держа её в руках, пошёл прочь.
Мы кинулись следом:
- Гека, подожди!.. Гека!
Но Гека отмахнулся от нас, как от назойливых мух.
Мы с Сашкой приуныли.
Мне кажется, он испытывал такие же чувства, как и я…
Сегодня мы обидели хорошую девочку и хорошего, доброго человека - Геку.
А эта толстая пупырчатая жаба и вовсе была ни в чём перед нами не виновата…

Так, втроём, мы и дошли до дома Геки – он впереди, а мы с Сашкой - чуть поодаль.
Гека присел на лавочку возле дома и, наконец, сжалился - махнул нам рукой.
Мы с Сашкой повиновались и присели рядом.
- Не-не-не об-б-бижайте т-т-тварь б-б-божью, - выговорил он, наконец.
Кого Гека имел ввиду – Маринку или жабу - мы не поняли. Да и какая, в общем, разница?
Мы с Сашкой одновременно вздохнули и кивнули в ответ.
Тогда Гека улыбнулся, погладил Сашку по голове и опустил жабу в траву.
Жаба немного подумала, не решаясь сделать первый прыжок, а потом спряталась где-то в тени сада…
Маринка с нами не разговаривала почти неделю.
И только сегодня, наконец-то простила – улыбнулась нам с Непляем и сказала «привет»…

Дом, в котором я живу, стоит на Приморской улице.
Наискосок от нас живёт Франц Иосифович Ковальский.
Мне он никогда не нравился, потому что был сильно похож Гитлера.
Правда, Гитлера я видел только на картинках, но сходство было удивительное!
Волосы дяденьки Франца всегда зачёсаны на пробор, а над верхней губой чернеют маленькие усики.
Был Франц Иосифович «жадным сквалыгой» - так говорила про него мамка.
Остальные соседи тоже сторонились Франца Ковальского.
Мы с Непляем иногда делали какие-нибудь гадости: то персики в саду оборвём, то грязи на крыльцо накидаем. Хотя Дяденька Франц и не сделал нам ничего плохого…

А сегодня мамка закричала прямо с порога:
- Гриша, Гриша! Глянь, шо у Ковальских творится!
Папка в это время читал газету «Знамя Труда».
Он отложил газету в сторону и спокойно спросил:
- Шо случилось, Галя?.. Пожар?
- Не-ее!..У Ковальского жена с тюрьмы вернулася… Глянь, шо вытворяет!
Отец неохотно поднялся и вышел на крыльцо; я выбежал следом.
Дом Ковальских был добротным, с небольшой мансардой и ухоженным садом.
На окнах дома были красивые резные наличники, а высокое крыльцо украшали витые железные перила.
Сначала я увидал дядьку Франца - он стоял возле лестницы и смотрел вверх.
Лестница была приставлена к стене дома, а на верхней ступеньке её сидела чернявая тётка.
На голове тётки была надета косынка; цветастая юбка на сильном ветру развивалась, как будто флаг.
Тётка держала в руках то ли сапог, то ли коробку – издалека я не мог разглядеть.
В это время Ковальский что-то тихо говорил своей жене.
Только чернявая не обращала на его слова никакого внимания.
Она доставала из сапога какие-то бумажки, раскидывала веером и кричала на всю округу:
- Шо б вам всем провалиться!... Шо б вы все сдохли, гады!
- Ну-ка зайди в дом, - сказал папка.
Я заупрямился, но отец открыл дверь и силком втолкнул меня в сени.

- Какие денжищи, Гриша! – говорила потом мамка. – Мы такие отродясь не видали.
- Эта тётка, что ли, деньгами кидалась? – удивился я.
- Теперь это не деньги, а обыкновенные бумажки, - сказал отец. – После денежной реформы ассигнации превратились в бумагу.
- А что такое реформа?
- Это, сынок, перемена…
- Перемена - как в школе?
- Нет, реформа – это перемена в жизни.
- Да уж! – воскликнула мамка. – Копили Ковальские деньги, копили, а потом Панну в тюрьму упекли, а Франц один-одинёшенек остался. Пока Панна сидела, реформа и приключилась…

Я побежал к Непляю.
- Сашка, тебе деньги нужны? Много денег?!
- Пончик, ты что – белены объелся? Деньги всем нужны…
Мы с Непляем успели собрать те ассигнации, которые ветер не успел припрятать.
Что с ними делать, мы придумать не смогли и отдали девчонкам – пускай играют!
Чернявую тётку, Панну Ковальскую, я больше никогда не видел – как будто в воду канула.
А Франц Ковальский так и жил в одиночестве, пока не помер…

- Смотри, Пончик, что у меня есть!
Непляй развернул бумажный кулёк и показал его содержимое.
- Это что?
Внутри был какой-то порошок красного цвета.
Я понюхал, но никакого запаха не почувствовал.
- Петька сказал – это красный фосфор. Он сказал, если взорвать - салют будет.
- А где взрывать будем?
- Петька сказал - лучше под колёсами велосипеда, так безопаснее!
- А у меня велик сломался…
- Не бзди, Пончик, что-нибудь придумаем! – пообещал Сашка.
То, что Сашка придумает, я не сомневался ни минуты…

Прошло два дня, я совершенно забыл про красный фосфор.
Как вдруг прибежал запыхавшийся Непляй и затараторил:
- Пончик, скорее собирайся, пока он не уехал!
- Кто?
- Дядька мой, Василь!
- Куда уехал?
- Вот ты балда, Пончик… Собирайся, по дороге расскажу!
- Я щас!
И на всякий случай, прихватил с собой кусок хлеба, смазанный растительным маслом, а сверху посыпанный крупной солью.
- Ты куда это собрался? – строго спросила мамка. – Смотри мне, не долго – по хозяйству поможешь.
- Я быстро! – заверил я мать и выскочил за дверь…
Возле сашкиного дома стоял велосипед.
- Это дядьки Василя велик, - сказал Сашка. – Петюня сказал, что пакет с порошком надо положить под колёса и проехать по нему.
- Ты что, Непляй, дурак? Разве дядька даст велосипед, чтоб взрывать?
- Да не-ее… Я у дядьки попрошу как будто покататься, а мы в сторонку отъедем и взорвём!
Сашка предложил мне первому прокатиться, потому что я хорошо катался на велике, а Сашка пока не очень.

Мы отъехали немного в сторону от непляевского дома.
Сашка положил на землю пакет с порошком и слегка присыпал землёй.
-Ну, давай, Пончик, ехай! – нетерпеливо сказал Сашка.
- Погоди, хлеб доем…
Кушать я начинал всегда с горбушки – так вкуснее…
- Хочешь откусить?
- Не хочу! Пончик, ехай давай!
Я доел хлеб. Мне было нисколечко не страшно.
Я разогнался и направил велосипед в то место, где лежал пакет с взрывчаткой.
Вот он, совсем близко!..
Вдруг перед моими глазами мелькнула молния, и я полетел в чёрноту…

- Кровиночка ты моя!
Я услышал, как причитает мамка, и открыл глаза…
Оказалось, я лежу на спине, а ноги горят так, словно их ошпарили кипятком.
Рядом стоит Непляй, его мамка, и ещё какой-то дядька – наверное, тот самый Василь.
- А шо, салют был? – спросил я слабым голосом.
- Ещё как был, – тихо ответил Непляй.
Сашкина мамка, с размаху, дала Непляю такой подзатыльник, что даже у меня зазвенело в ушах.
А может, в ушах звенело не от этого?..
- Ну, вы, хлопцы, даёте! – сказал дядька Василь. – Слава Богу, все целы!
Был дядька огенно-рыжим, будто огонь из печки…
Мамка помогла мне подняться; ощупала руки, ноги, голову – всё ли в порядке?
Я огляделся вокруг: рядом, присыпанный землёй, валялся велосипед. Там, где лежал взрывоопасный пакет, в земле осталась небольшая ямка.
Покрышку велосипеда взрывом разорвало на части.
- Знаешь, Пончик, мы, наверно, порошка слишком много насыпали, – сказал Непляй. – Я думал, ты уже покойник.
- Щас ты у меня будешь покойник! – сказала мамка Непляя и схватила Сашку за шиворот.
Но Сашка как-то вырвался и побежал в сторону балки…
- Стой, паразит! – сашкина мамка подняла подол платья и припустила за сыном вдогонку.
Я сначала молча смотрел, как они бегут, а потом засмеялся – уж больно смешно бежала сашкина мамка!
- Смешно тебе? – спросила моя мать. – Я чуть от страха не умерла, когда прибежал Сашка и сказал, что ты взорвался… А тебе смешно, да?..
Она схватила меня за руку и, причитая, потащила домой.
Мне мамку стало жалко…

С Сашкой мы не виделись, кажется, целый год.
А если верить календарю, то всего неделю.
Наконец, мне разрешили выйти на улицу…
Я вышел на крыльцо и, услышав шум, задрал голову вверх: кто-то из соседей запустил в небо стайку голубей.
Они кружили над нашим домом так легко и беззаботно, что у меня защемило сердце…
- Привет, Пончик, - услышал я знакомый голос.
Я обернулся и увидел Непляя.

Он стоял, прислонившись к забору, и скалился во весь рот.
- Шо, простили?!. И меня!.. Айда на балку?
- Айда!
Мы с Непляем отправились туда, где пахло йодом и горячим песком; где зрели дикие абрикосы и громко пели цикады; где мы были свободными, будто ветер…
Непляй рассказал, что его выпорол отец; что Сашка дал обещание никогда больше не играть с огнём; что родителям пришлось покупать новую покрышку для велосипеда.
- Знаешь, Мишаня, как я испугался?! Думал, ты помер… Веришь, нет?
- Верю!
И Сашка с облегчением вздохнул…

Мы миновали балку, небольшой лесок и вышли к морю.
Берег его был почти пустынным – пляжный сезон ещё только начинался.
- Ух ты! – воскликнул Сашка. – Смотри!
Я проследил за его взглядом и увидел Воздушного Змея.
Змей дёргался на ниточке в руках у маленького мальчика и был очень похож на живого.
У Змея была зелёная треугольная голова и длинный, развивающийся на ветру, хвост.
Казалось, что мальчишка не удержит ниточку, и Змей вот-вот улетит.
И правда, после порыва ветра, Змей вырвался из рук и полетел в сторону моря.
Он летел, помахивая зелёным хвостом, к той скале, что виднелась на горизонте.
- Эх, жалко, - сказал Сашка.
А я так и не понял, кого ему жалко – то ли Змея, то ли мальчика, упустившего из руки тонкую нить.
Пончик и Непляй. Кляча.
(часть четвёртая)

Мы сидели на берегу моря и любовались закатом…
Если бы я был художником, я бы обязательно нарисовал это оранжевое солнце; эту синюю, в золотистых чешуйках, воду…
А если бы стал музыкантом, то написал бы музыку. И в ней бы слышался шум прибоя, шелест гальки и крики чаек над головой…
- Давай ещё разок скупнёмся? – предложил очкастый Богдан.
В стёклах его очков отражался целый мир: белая пена прибоя, галечный пляж, солнце и, конечно, мы с Непляем.
- Давай, - лениво ответил Непляй, забросил камешек в воду и пошёл купаться.
Богдан отправился следом, а я остался один на галечном берегу.
Сегодня мы весь день с пацанами ловили бычков, а по пути домой решили искупаться.
Вода в море – как парное молоко!
Жор сегодня был необыкновенный: голодный бычок клевал так, что руки устали закидывать удочку и снимать рыбу с крючка.
- Мамка вкусных пельменей налепит, - подумал я и сглотнул слюну.
Пельмени из бычка я, как и папка, очень любил!
Как хорошо, что завтра выходной - можно будет проваляться в кровати до обеда…

Но поспать до обеда не получилось.
Сквозь дрёму я услышал звук колокольчика, а потом кто-то раскатисто закричал:
- Принима-а-юю ве-еетошь… бара-а хло-оо… старьё-оо…
Я соскочил с кровати и побежал к двери, на ходу натягивая штаны…
Ура! Дядька Панас приехал, на своей Кляче!
Старую кобылу так и звали – «Кляча». Была она хоть и старая, но вид имела ухоженный.
Дядька Панас в ней души не чаял: в море купал, гриву расчёсывал и сахарок иногда давал.
Лошади, как и дети, очень любят сладкое. Только кормить сладким часто нельзя, а то зубы заболят…
Была Кляча спокойным, безобидным существом.
- Принима-а-а-ю ве-е-тошь, барахло-оо…
Я выскочил на крыльцо и зажмурился от яркого солнца.
Кляча, запряжённая в повозку, скосила на меня красивый карий глаз.
Она меланхолично жевала траву, пока хозяин созывал народ.
Был он коренаст, широкоплеч и тёмен лицом.
Под крупным носом его красовались длинные чёрные усы.
Брови были такие же густые, как усы, а глаза - голубые, с прищуром.
Левая нога ниже колена отсутствовала - вместо неё у дядьки был скрипучий деревянный костыль…
Приезд дядьки Панаса – это всегда праздник!
Какое счастье, что именно сегодня он остановился напротив нашего дома…

- Здравствуйте, дядька Панас!
- А ну, глянь, малец, шо у мэнэ туточки имеется…
Повозка старьёвщика почти наполовину была завалена старыми вещами.
Прихрамывая, дядька Панас подошёл к облучку, на котором сидел, и открыл его.
Оказалось, это был большой деревянный сундук, оббитый железом.
О, чудо! Сколько разных сокровищ хранил в себе этот сундук!
Я в восхищении разинул рот: чего здесь только не было!
И пахучее мыло «Сирень»; и одеколон «Шипр»; и леденцы на палочке; и нюхательный табак в железной коробочке; и носовые платочки с вышивкой; и карандаши; и чернильницы; и папиросы; и духи «Красная Москва»…
Но самым заманчивым экземпляром среди прочего товара был воздушный шарик!
Это был необыкновенный шарик - не такой, с которым я ходил на первомайский парад.
Внутри каждого такого шарика была вставлена специальная штучка. Нужно было надуть шарик, а потом, не завязывая ниткой, отпустить.
Шарик взлетал быстро, рывками, переворачивался в воздухе, и при этом ещё и свистел!
Мы с Непляем даже соревнования проводили - у кого шарик дальше пролетит.
Тот, кто проигрывал, исполнял какое-нибудь дурацкое желание…

- Хлопчик, мамку-то покличь!
- Ни мамки, ни папки дома нет – на виноградники уехали…
- Ну, тогда прощай, малец, - сказал Панас и ласково погладил по голове.
- Погоди, дядька Панас! Я щас! Я - мигом!
Дядька задрал голову к небу, будто что-то высматривая, задумчиво пригладил усы, дотронулся до ноги с костылём:
- Дождик будэ – нога шибко ноет… Давай, малой, тильки мухой!
Я побежал в дом…
Быстрее!.. Ещё быстрее! Иначе Панас уедет, а я останусь ни с чем...
Я на бегу схватил с вешалки мамкину синюю кофту.
Мне эта кофта никогда не нравилась – в ней мамка выглядела так, будто собиралась на похороны.

- Скорее! – подгонял я себя.
Голубая майка на мне была мокрой от пота – хоть выжимай!
В старом шкафу я нашёл бабушкину шаль и папкины шаровары.
Потом, сообразив, я, словно кошка, взлетел по лестнице на чердак и вытащил оттуда дырявое байковое одеяло.
Уф-фф… Успел!..
Я аккуратно положил свою добычу на телегу…
Дядька достал ручные весы и начал взвешивать то, что я приволок.
Мне чудилось, что это не весы взлетают вверх и вниз, а какой-то железный человек двигает своими железными плечами, будто поёживаясь от холода…
Дядька покрутил в руках мамкину кофту и подозрительно спросил:
- А мамка не заругает?
- Не заругает, она сама велела отдать.
- Брешешь?
- Не-ее, не брешу… Она всё равно её не носит!
- Пять кило и двести грамм… Товару - на целковый. Выбирай, сынок!
Знал бы дядька Панас, какой счастливый момент настал для меня!..
Я отложил в сторону четыре воздушных шарика, два – себе, два – Непляю.
Для мамки взял красивый гребень для волос, а папке - отвёртку.
Дядька Панас снова погладил меня по голове, а потом, с трудом взобравшись на телегу, натянул вожжи.
- Но-оо, пошла!
Кляча только этого и ждала…
Она перестала жевать, вытянула морду вперёд, натянула поводья и кое- как сдвинула телегу с места.
Кожа на её рёбрах натянулась, ещё сильнее подчеркнув худобу.
Скрипя колёсами, повозка двинулась дальше по нашей Приморской улице.
Невдалеке, ожидая старьёвщика, уже толпились соседки с ворохом тряпья.
- Здравствуйте, дяденька Панас!
- Доброго ранку!
Я долго стоял и смотрел вслед удалявшейся телеге, прижимая к груди своё богатство…
Не знаю, кого мне было жальче всего – то ли старого Панаса с его деревянной ногой, то ли старую кобылу…
Все покупки я спрятал в надёжное место - пусть пока полежат, до поры до времени.

Спустя некоторое время, мамка, выглядывая из окна, кричала отцу:
- Гриша, ты не видал мою синюю кофту?
Отец в это время собирал виноград:
- На что мне твоя кофта, Галя?..
- Вот же напасть – как корова языком слизала! – сокрушалась мать.
- Не бзди, Пончик, не бзди, - успокаивал я сам себя, сделав кукиш в кармане.
У нас была такая примета: если сделать кукиш, то ничего плохого не случится …
Вдруг мамка поманила меня пальцем:
- Сынок, а сынок, ну-ка поди сюда!..

Утром следующего дня пришёл Сашка:
- Пончик, айда на балку!
Я сделал такое лицо, как будто съел жабу или проглотил червя:
- Не хочу…
- А на море?
- Не пойду…
- Ты чё? – Сашка покрутил пальцем у виска. – Заболел?
- Отвяжись!
Но отвязаться просто так Сашка не мог. Он стал крутиться вокруг меня ужом, заглядывать в лицо и канючить:
- Мишаня, чего натворил? Признавайся!
В конце концов, я сдался: повернулся к Непляю спиной и приспустил штаны.
Сашка присвистнул:
- Ни фига себе!.. Кто?.. Мамка?..
Я кивнул.
- А за шо?
- Дядька Панас приезжал…
- Вот я так и догадался! – Сашка радостно хлопнул себя по лбу. – Ты хорошие вещи Панасу отдал?
- Мамкину кофту, шерстяную…
- А шо прикупил?
- Шарики, которые пищат, - довольно сказал я.
А потом с улыбкой добавил:
- И для тебя тоже взял!
- Вот молодец! – обрадовался Непляй. – Айда надуем?
- Не могу, я под арестом …
- Ну, ладно, тогда я домой пошёл! – сказал Сашка, делая вид, что собирается уходить.
- Погоди!
Из тайника я вытащил шарики и мы с Непляем побежали на пустырь.
Там никто – ни мамка, ни папка - не услышит, как пищат от радости воздушные шары…

Вечером я обязательно получил бы от мамки взбучку.
Но тут вмешался отец:
- Он больше так не будет… Правда, Мишка?
- Вот вечно ты его защищаешь!.. А он, как был охламоном, так и остался! – вспыхнула мать. - В строгости надо детей рОстить…
- Ничего, мать, повзрослеет – человеком станет! – сказал отец. – Ты тоже в детстве бедокурила, сама ведь рассказывала!
И мамка в ответ промолчала…

Я облегчённо вздохнул и пулей вылетел во двор – там, в дровянике, хранились мои подарки.
Мамка примерила гребень, покрутилась возле зеркала, заулыбалась:
- Какой красивый гребешок!.. А шо ты сразу не сказал, что нам подарков прикупил?
Мамка поцеловала меня в макушку.
- Боялся, что заругаешься…
Папка покрутил отвёртку в руках:
- В хозяйстве пригодится… Я как раз такую собирался покупать… Кстати, а где моя старая?
Я опустил глаза – не скажу ведь я отцу, что отвёртку мы с Непляем давно потеряли.
Мы втроём мирно поужинали и, под кукование кукушки, отправились спать…
Больше никогда в жизни я не сдавал дядьке Панасу тряпьё - ни плохое, ни хорошее…

В эту субботу мы с папкой сидели за столом и мастерили парусник.
- Завтра отправим его в дальнее плавание, - сказал папка.
Я согласно кивнул, представляя, как покачиваясь на волнах, поплывёт наш парусник по Чёрному морю. А рядом будут резвиться дельфины, сверкая на солнце мокрыми плавниками. И лёгкий морской бриз, наполняя паруса, погонит кораблик к далёким неизведанным берегам…
В сенках кто-то сильно хлопнул дверью.
Мамка, не разуваясь, вошла на кухню и опустилась на краешек табурета:
- Ой, Гриша, новость такая плохая…
Она стянула с головы белый платок и уголком его вытерла набежавшие слёзы.
- Шо случилось, Галя?.. Умер кто?
Мамка кивнула в ответ:
- Дядьку Панаса боженька прибрал…
И, глядя на икону, перекрестилась.
- Как это - прибрал? Когда?
- Вчерась… Лёг спать и боле не проснулся…
- Жалко, - сказал отец и отложил в сторону кораблик. – Хороший был мужик, правильный.
- А жил в нищите, - добавила мамка.
- Потому, что ногу на войне потерял, а инвалидам работу найти нелегко! Вот и работал старьёвщиком, за копейки…
- До слёз жалко! – сокрушалась мамка. – Муху никогда не обидел, не то, чтобы человека!
- И пожил мало… Лет пятьдесят всего-то и было…
- Боженька, кого любит, тому лёгкую смерть посылает… Царствие небесное Панасу Шевченко!
Я недоумённо переводил взгляд с отца на мать, боясь поверить в плохую новость.
- Господи, Гриша! А Кляча теперь как же? – вспомнила вдруг мамка.
- Может, заберёт кто? – отец пожал плечами.
- Гриша, так она ж сдохнет! Зима не за горами…
Дальше я слушать не стал – я рванул к Непляю…
Дяденьку Панаса Шевченко хоронили на следующий день.
Оказалось, не было у старьёвщика ни близких, ни родных, ни закадычных друзей.
Но тех, кто к нему хорошо относился, была добрая половина нашей городской окраины.
Но ближе и роднее каурой подруги у него всё равно никогда не было…

Был пасмурный и ветреный осенний день.
Казалось, что природа скорбит вместе с нами по усопшему.
Издалека был слышен глухой рокот остывающего Чёрного моря.
По небу плыли низкие серые облака.
Мы с Непляем затесались среди толпы тех, кто пришёл проститься с покойным.
Слишком близко к гробу мы подходить не стали, потому что нам было страшно.
Почему – непонятно…
Траурная процессия вот-вот должна была двинуться в сторону кладбища.
И вдруг мы услыхали странный глухой звук, будто кто-то неизвестный бьёт в большой деревянный барабан.
У меня мурашки побежали по спине.
Все одновременно повернулись в сторону старого сарая, покрытого соломой.
- Это Кляча по хозяину убивается, - сказал кто-то в толпе.
Мы с Мишкой испуганно переглянулись.
- Что теперь будет с бедной животиной? Сдохнет ведь без хозяина! – переживала маленькая худая старушка в чёрном платке.
Удары, доносившиеся из сарая, всё не прекращались.
Тогда кто-то догадался:
- Откройте сарай, а то лошадь совсем обезумела от горя…
Мы с Непляем, как и все, не сводили глаз с низенькой сараюшки.
Наконец, какой-то мужчина открыл дверь сарая и выпустил лошадь.
Оказавшись на воле, Кляча затрясла головой, зафыркала, а потом, еле перебирая ногами, двинулась к гробу.
Толпа расступилась, и лошадь беспрепятственно прошла к своему хозяину.
Животное осторожно опустило голову к покойнику и застыло на месте.
Наступила тяжёлая тишина, нарушаемая только криком горлицы, шумом ветра и рокотом прибоя…
Так и стояла лошадь, не двигаясь, несколько минут. А после подняла морду и мы с Сашкой увидали, как из карих глаз её покатились крупные горошины слёз…

Расталкивая людей, какой-то высокий мужчина пробирался вперёд.
- Хорошая лошадка…Умница… Хозяин твой теперь на небесах, - приговаривал незнакомец и гладил лошадь по мокрой морде. – Пойдём, милая, я тебя не обижу.
Кляча будто разом обмякла, дала взять себя под уздцы и покорно пошла за незнакомцем.
Я повернул голову к другу – Сашка Непляев часто-часто моргал и шмыгал носом.
А я сильно вспотел – я всегда потею, когда волнуюсь… Даже, если на улице холодно.

На следующий день Сашка подошёл ко мне на перемене и сказал:
- Пончик, а спорим, что этот мужик, который Клячу забрал, моряк?!
- А почему ты думаешь, что моряк?
- А ты видел, как он шёл? Так только моряки ходят - вразвалочку…
- Какая разница – моряк или нет?
- Твоя правда!.. Солдат лошадку не обидит! - убедительно сказал Непляй.
Иногда Сашка Непляев говорит удивительно умные слова...

Однажды, катаясь по городу на велосипеде, мы с Сашкой увидели того самого моряка.
Он шёл в сторону моря, ведя под уздцы Клячу.
Даже издалека было видно, что лошадь и её новый хозяин прекрасно ладят друг с другом.
Кляча нисколько не изменилась, разве что немного поправилась…
Она вдруг повернула морду в нашу сторону, а потом тоненько заржала.
- Сашка, ты слыхал?
- Чего?
- Чего, чего… Как Кляча заржала?.. Это она нас с тобой узнала!
- Послышалось тебе, Пончик.
- Ничего мне не послышалось!.. Это просто ты глухой на оба уха.
- Это я-то глухой?
- А кто, я, что ли?
- Да пошёл ты, Пончик, знаешь куда?
- Куда?
- На кудыкину гору, вот куда!
- Ах, так!
Я развернул велосипед в сторону дома и нажал на педали…
А Сашка пошёл домой пешком.
Ну, и фиг с ним! Завтра сам первый прибежит и будет канючить:
- Мишаня, дай покататься!
А я что, жадный, что ли? Пусть катается, мне не жалко.
Потому что Сашка Непляев – мой самый лучший друг.
Простота
И в сложности вещей
Довольно простоты,
И в пламени свечей –
Понятной красоты;

Лишь разум отключить -
Смотреть и наблюдать…
Как трудно – просто жить,
Как просто – усложнять.

Казаться, но не быть,
Запутавшись в Судьбе,
Теряя правды нить,
Не лгать самим себе.

Я сложная?.. Ничуть!
Я проще, чем бревно.
« В простом сокрыта суть» -
Известно мне давно.

- Святая простота! –
Пусть кто-то говорит…
Простое – неспроста
Мой главный лабиринт.
Пончик и Непляй. Часы с кукушкой.
(начало http://samsud.ru/blogs/lirika-proza/ponchik-i-nepljai.html
продолжение http://samsud.ru/blogs/lirika-proza/ponchik-i-nepljai-dva-olovjannyh-soldati.html

...........
В нашем доме вдруг сломались часы с кукушкой.
Мамка чего только не пробовала: железную гирьку туда-сюда тянула, раскачивала маятник, стучала по часам - бесполезно.
Кукушка отказывалась куковать, а часы – исправно ходить.
Отец заглянул внутрь и сказал:
- Не мучайся – бесполезно, новые пора покупать.
А мне часы стало жалко - это был бабушкин подарок.
Утром, когда отец ушёл на работу, мамка сказала:
- Сынок, отнеси часы в мастерскую, к дяде Толе. Жалко, всё-таки – бабушкин подарок.
- Завтра отнесу, мы с Непляем на рыбалку идём…
- А ну, геть, я сказала! – прикрикнула мамка.
Если мамка так говорит, значит можно и подзатыльник схлопотать.
Придётся идти…

Я нехотя отправился в мастерскую.
Все мальчишки побаивались этого дядю Толю, и я - тоже.
Был он какой-то странный и нелюдимый, бирюк – одним словом.
Мы с опаской проходили мимо синей будки, на которой болталась вывеска «Часовщик».
Висела она криво, и никто, даже дядя Толя, почему-то не хотел её ровно прибить.
Дядька с утра и до вечера, даже в жару, сидел в будке безвылазно и был виден из окна только по пояс.
Мы ни разу не встречали дядю Толю на улице или, например, в Гастрономе.
Одет он был всегда в один и тот же пиджак; на голове – несуразный малахай.
Мужчина он был худой, со впалыми, поросшими щетиной, щеками; длинными руками, в общем, весь какой-то нескладный.
На правой щеке его был заметный пунцовый шрам.
Однажды знакомый пацан отнёс в ремонт батькины часы и потом рассказывал:
- Ох, и воняет же от него! Наверно, горилку пьёт, чесноком закусывает, и к тому же не моется!
И все пацаны засмеялись…

Мы часто ходили с друзьями, мимо будки часовщика, на железнодорожную станцию.
Там, вдали от посторонних глаз, мы занимались опасным делом.
- А вот, хлопчики, я вам зараз уши-то надеру! – однажды закричал на нас путевой обходчик и бросился догонять. Да разве ж нас догонишь?!
Мы бросились врассыпную…
А придумал эту затею Петя Яценко. Мы тайком брали у родителей мелкие монеты, клали их на рельсы и, спрятавшись в кустах, ждали проходящий состав.
Когда, громыхая вагонами, состав пролетал мимо, мы, обгоняя друг друга, бежали к рельсам.
Наши монеты, сплющенные тяжестью металлического чудовища, были горячими, как пирожки.
А после, сидя в тени винограда, мы бахвалились друг перед другом своим трофеем.
Сколько бы продолжалась наша забава – неизвестно. Только однажды чуть не случилась большая беда…

Богдан - умный и воспитанный мальчик – носил очки в роговой оправе. В них он был точь-в-точь как сова! Чтобы сын не потерял очки, мамка Богдана привязала к дужкам резинку.
И вот однажды, когда состав, выдувая струи пара и сигналя о своём прибытии, оказался в нескольких метрах от нас, резинка на очках Богдана лопнула. Это случилось в самый неподходящий момент!
Все побежали в укрытие… Все, кроме Богдана. Он, близоруко прищурившись, стал шарить руками по гравию в поисках очков. Только от волнения никак не мог их найти!
Состав надвигался так необратимо, что всем стало страшно за Богдана. Я зажмурил глаза…
А когда открыл, то увидел такую картину: Непляй стоял рядом с нами и крепко держал за руку бледного, испуганного Богдана.
- Вот, дурень, и есть дурень! А если б тебя под состав затянуло?.. Знаешь, сколько таких случаев было?
Богдан молча размазывал слёзы по щекам и близоруко щурился.
Мы потом нашли его очки на железнодорожной насыпи.
Богдан немного походил в треснутых очках, а потом мамка купила ему новые.
Мы же навсегда забыли дорогу к опасному месту…

Мамка увидала, что я стою, как вкопанный, вытащила монетку из кошелька и ласково произнесла:
- Мишаня, а это тебе на мороженку… Ступай уже!
Мамка знала, что мороженое я люблю больше всего на свете!
Я вздохнул, взял часы подмышку и пошёл в мастерскую.
Стояла середина апреля. В садах отцвели абрикосы, вишня, персик.
Зима в Крыму короткая и относительно тёплая. Но всем известно, что сильный ветер, дующий с моря, выстужает в одно мгновение…
Этой осенью я пойду уже во второй класс, а Непляй – в третий.
Скоро понаедут отдыхающие и займут лучшие места на пляже.
Толстые тётеньки с бледной кожей, их худые бледнолицые дочки – все будут барахтаться в Чёрном море и по-дурацки визжать.
Прошлым летом мы с Непляем встретили на пляже одну красивую девочку. Просто о-оочень красивую!
Она была даже красивее Маринки, в белой панамке, короткой юбочке и беленьких сандаликах.
У девочки были голубые глаза, длинные белокурые волосы и светлая кожа – настоящая Мальвина!
- Давай с ней познакомимся, - предложил Сашка.
- А как?
- Давай виноградом угостим!
Сашка побежал за виноградом, а я остался караулить Мальвину, чтобы не потерять её из виду.
Я с интересом наблюдал, как девочка немного покупалась, потом вышла из воды и стала строить песочный замок.
Она набирала в ладоши мокрый песок и задумчиво пропускала его между своими розовыми пальчиками.
- Хочешь винограду? – спросил прибежавший запыхавшийся Сашка и протянул девочке гроздь зрелого винограда.
Мальвина удивлённо захлопала длинными ресницами и пожала порозовевшим плечиком.
- А ну, брысь отсюда, хулюганы! – закричала толстая Мальвинина мамка.
Мы и правда были похожи на хулиганов: оба загорелые – до черноты, с облезлыми от солнца носами и ободранными коленями.
- Дура! – разозлился Сашка и выкинул виноград в прибрежные кусты.
Кто из них «дура», Сашка не уточнил…

- Чего тебе? – спросил меня часовщик дядя Толя.
- Вот, мамка часы просила починить…
Вблизи он показался не таким уж и страшным.
- Приходи завтра - может, починю.
Он нацепил на правый глаз круглую линзу, взял в руки маленькую отвёртку и занялся привычным делом.
- Спасибо, - промямлил я и побежал к Непляю.
- И что, от него даже не воняло? – спросил Сашка.
- Нет!
- А нос красный был?
- Нормальный нос… Только шрам был красный.
- Ну, и фиг с ним! – подытожил Сашка, а я с ним спорить не стал…

У нас с пацанами появилась новая страсть – футбол.
Мы стали реже ходить на балку и на море.
Забросив ранцы, с утра до вечера мы гоняли футбол на нашей улице.
Вместо футбольного поля была грунтовая дорога, вместо ворот – булыжники.
Мы ссорились, кричали на всю улицу и даже дрались. Но эти драки были не настоящими, а так – для восстановления порядка и справедливости.
Во время матча в воздухе надолго повисало жёлтое облако - это была взвесь из песка и пыли.
Пыль забивалась в наши вихрастые головы, в наши иссушённые от крика рты.
После таких матчей мы приходили домой уставшие и грязные, как черти.
- Ах ты, скотиняка! – ругалась мамка. – Где ж я столько мыла на тебя наберусь?
Непляю и остальным мальчишкам тоже влетало от родителей.
Но это ещё полбеды!
Наш футбольный мяч пару раз залетал к соседям в окно.
После звона разбитого стекла можно было наблюдать такую картину: по пыльной дороге, обгоняя друг друга, бегут футболисты, а за ними гонятся тётки или мужики.
- А шоб вам! Ти нечиста сило!.. Ах вы, паразиты!
Одно из стёкол вставил мой отец, второе – отец Непляя.
А сколько было поломано цветов в палисадниках – никто и не считал…

Приближалось Первое Мая – я очень любил этот праздник!
- Праздник весны и труда, праздник счастья и единства людей, - так говорил мой папка.
По такому случаю он надевал белую рубаху с запонками и брызгался одеколоном «Шипр».
Мамка делала на волосах завивку и становилась похожа на кудрявую барашку.
Она дольше обычного крутилась у зеркала, красила губы и то и дело поправляла ажурный воротничок на платье. Платье было новое, модное, крепдешиновое.
Мне аккуратно причёсывали волосы на бок и давали нести яркий воздушный шар.
Втроём мы выходили из дома и, вливаясь в поток людей, двигались в сторону центральной площади.
Колонна шла медленно и торжественно. У одних в руках были красные флаги, у других – воздушные шары, третьи несли цветы.
Я шёл гордый и счастливый, рядом с родителями, на первомайский парад!
Сашка Непляев издалека махал мне рукой, и я махал ему в ответ.
Маринка, задрав свой красивый носик, несла в руках букетик пионов.
И сама она была такая же цветущая, румяная, как пион…
Небо над нами полыхало голубым, яркое солнце слепило глаза, лёгкий бриз ласково ворошил волосы.
На лицах идущих людей цвели улыбки; с площади доносились звуки духового оркестра.

Наша колонна, наконец, подошла к площади и выстроилась по её периметру.
На главной трибуне стояли важные люди, и что-то говорили про партию, Ленина и ещё такое, чего я не понимал.
Потом все люди дружно хлопали и кричали «ура!»
Я тоже кричал «ура» вместе со всеми…
Наконец-то домой! Скорее переодеться в нормальную одежду и бежать на улицу…
Что же это такое?.. Этого не может быть!..
Возле Гастронома, на перекрёстке, я увидел...дядю Толю!
Вернее, я увидел только его половину – верхнюю; нижней части туловища у него не было совсем.
Там, где должны были быть ноги, их не было!
Он ехал на деревянной платформе, отталкиваясь от асфальта руками. В руках были зажаты деревянные дощечки.
Несмотря на жару, он был одет в чёрный пиджак и белую рубашку.
Ордена и медали, блистая на солнце, позвякивали движениям в такт.
Их было так много, что я не смог сосчитать.
Я заворожённо смотрел на главную награду - вот она, Звезда Героя Советского Союза!..
- Сынок, мороженое хочешь? Сбегай в Гастроном, - услышал я, как сквозь сон, голос мамы.
- Не хочу.
Мама наклонилась, удивлённо заглянула в лицо и положила ладонь мне на лоб:
- Ты не заболел?..

Неужели это тот самый дядя Толя – мрачный, небритый, неприглядный?
Я не мог, я не смел отвести от него взгляд!
Так вот откуда у него шрам по всей щеке; вот почему он никогда не выходит из своей будки; вот почему он не может поправить табличку с надписью «Часовщик» - он не может до неё дотянуться!
Открывшаяся вдруг правда, чувство жалости, стыда и раскаяния захлестнули мою душу.
Бедный дядя Толя! Как он живёт без ног? Это невозможно, это нелепо, этого не должно быть!
Комок подкатил к горлу, мне захотелось плакать…
Когда мы поравнялись, оказалось, что он не на много выше ростом.
Дядя Толя взглянул на меня, а потом слегка кивнул головой.
- Сынок! – мама трясла меня за плечо. – Да что с тобой такое? Ты испугался?
- Нет! – крикнул я и бросился бежать…
Потом, сидя в саду под любимой грушей, я спрашивал сам себя:
- Почему бывает на свете война? За что она лишает людей ног, рук? Почему люди не могут жить без войны?
Может быть, там, под грушей, я стал намного взрослее, чем был прежде.

…На следующий день с часовой мастерской что-то случилось.
С ней произошли удивительные перемены!
Кто-то неизвестный, скорее всего ночью, прибил табличку «Часовщик» ровно и аккуратно, а также помыл грязное окно.
Откуда-то вдруг появилась урна для мусора, а рядом, в трёхлитровой банке, кто-то оставил букет красных пионов.
Наши сломанные часы дядя Толя всё-таки отремонтировал.
- Жалко-то как! – говорила моя мать отцу. – Только и может руками Степаныч работать - ног-то нет…
- А жена у него где? – спрашивал отец.
- Говорят, на фронте убили. Вот, один, как перст, и остался…

Ночью мне приснился сон: как будто иду я по полю, а вокруг красных маков – тьма-тьмущая!
И вдруг, откуда ни возьмись, налетают мессершмитты и начинают бомбы сверху сбрасывать.
И бегу я по полю, кричу, а спрятаться негде. А тут вижу: бежит мне навстречу Анатолий Степаныч и что-то кричит, а ноги-то у него - целые!
Хватает он меня за руку и тащит куда-то… А я поднимаю голову и вижу, как со страшным гулом летит на нас фашистская бомба, со свастикой.
Тогда дядя Толя закрывает меня своим телом, а бомба взрывается совсем близко…
- Ку-ку, ку-ку, ку-ку, - прокуковала кукушка двенадцать раз и спряталась в свой домик.
А я долго потом ворочался и никак не мог заснуть…

Мы с Непляем часто приходим к дяде Толе в гости – то воды принести, то забор починить, то папиросы купить.
А ещё – услышать про войну; подержать в руках настоящее оружие и полюбоваться орденами.
Герои – они такие: бывают без ног; бывают одиноки и беззащитны. Но как настоящие солдаты, стойко и молча переносят все трудности в жизни.
Мы с Непляем про это сразу догадались!
Не верите? Тогда спросите у Сашки!
Колесница
Время в колеснице
Мчится над землёй,
И седой возница
Машет мне рукой.

Ветер златогривый,
Солнца жёлтый круг…
Не спеши, помилуй,
Мой возница-друг!

Кони в белой пене -
Холка и бока…
Я ещё успею
Ввысь, за облака;

Мне б дела на лето
Завершить успеть,
Что б случайно где-то
Не застала смерть.

Только колесница
Мчится всё быстрей…
- Что же ты, возница,
Так загнал коней?

Не спешит с ответом –
Чувствует вину:
- Над Стихией этой
Власти я нейму.

- Что ж, пора проститься,
Даром – не кляни…
И пропал возница
В солнечной дали.

Издалече, мнится,
Гроз весенних плачь –
Это в колеснице
Время мчится вскачь.
Имя любимого
Вычеркни имя
из списка живых,
память закрой на засов -
мало ли в жизни было таких,
сколько их будет потом?

Жизнь расползается…

Больше не сшить
из лоскутов одеяло,
ты без него -
и не то, чтобы жить,
даже дышать перестала!

Вытрави, выжги
до пепла, дотла,
сможешь – переиначь;
рубишь живое легко,
сгоряча;
время – судья и палач…

Острая,
жгучая ярость пройдёт,
станет бесчувственней боль;
сердце не терпит
ни лжи,
ни пустот –
имя однажды его зарастёт
сорной травой
лебедой.

Имя любимого –
словно гранит,
больше
в тебе
не болит.
Эскиз
Тихонечко, на цыпочках,
Едва-едва дыша,
Раскрашиваю кисточкой
Всё небо неспеша;

Раскрашиваю облако
И стаю журавлей,
И солнца красный колокол,
И ветви тополей;

Стираю льдинки ластиком –
Доколе им лежать? -
Чтоб на асфальте классики
Для всех разлиновать;

И прыгать звонкой девочкой,
Весёлой егозой,
И чтоб вплетались ленточки,
Мне в косы синевой!

И чтоб сосульки плакали,
Обжив крутой карниз…
Моей весны каракули –
Талантливый эскиз!
Пончик и Непляй. Два оловянных солдатика.
(начало: http://samsud.ru/blogs/lirika-proza/ponchik-i-nepljai.html)

Вчера мой друг Непляй умер…
Вернее, Сашка Непляев жив и здоров, но как друг он для меня перестал существовать.
Теперь он дружит с Ахмедом, который старше Сашки на целых два года.
У Ахмеда чёрные жёсткие волосы, круглая, как мяч, голова и кривые ноги.
- Айда на балку, - уговаривал я Сашку.
- Нее-а, - отвечал Непляй, - у нас с Ахмедом важное дело.
Какое дело, Сашка не говорил, но при этом делал загадочное лицо.

У Непляя вдруг появились деньги, - не много, но всё-таки.
- Да пошёл ты со своим Ахмедом, - сказал я тогда Сашке и обиделся.
А сегодня Сашка сам подошёл ко мне на перемене:
- Мы с Ахмедом решили взять тебя с собой… Обещаешь держать язык за зубами?
- Я что, девчонка?
- Ладно, Пончик, тогда после обеда за тобой зайду…

Про эти катакомбы я слышал от своего отца.
- Говорят, там партизанский отряд от немцев прятался… Не ходи туда, сынок, страшное это место.
Папку я всегда слушался, но не потому что боялся - просто не хотел огорчать…
- Идёшь с нами? – спросил Непляй. – Ахмед уже ждёт нас на автобусной остановке.
- Это же далеко – катакомбы… Если мамка узнает - убьёт!
- Что, струсил, Пончик? - Непляй смачно сплюнул мне под ноги.
- Ничего я не струсил!.. Пошли.

На остановке нас действительно ждал Ахмед.
Мы залезли в полупустой пыльный автобус, а потом ехали примерно час.
До конечной остановки мы доехали втроём – остальные пассажиры сошли намного раньше нас.

Я огляделся: в этой черте города мне бывать ещё не приходилось.
Автобус развернулся, обдав нас выхлопными газами и оглушив жутким урчанием двигателя.
Мы двинулись в путь…
Солнце ещё пекло, но не так сильно, как днём – день близился к концу.
Впереди, по пыльной дороге, шёл Ахмед, за ним – Непляй, последним шёл я.
За спиной у Ахмеда болтался старый, потёртый рюкзак.
Мы миновали большой пустырь, поросший низкорослой полынью и колючками.
Дальше, за пустырём, начинались заросли барбариса и ещё какого-то кустарника.
В глубине этих зарослей тревожно попискивала, невидимая глазу, птичка.
Постепенно начинался подъём и идти становилось всё труднее.
Густые заросли больно царапали лицо и руки; пот катился градом, заливая глаза.

Вдруг я зацепился штаниной за ветку и неожиданно упал.
- Заткнись, - прошипел Ахмед, когда я вскрикнул от боли.
Я поднялся, отряхнул штаны и взглянул на Непляя - он виновато отвёл взгляд…
А вот, наконец, и пещера… У меня пересохло во рту, сильно хотелось пить.
Только воды не было – мы забыли взять её с собой.
Вход в катакомбы загораживал земляной вал.
По всей его длине растянулась ржавая сетка, на которой была прикреплена табличка с надписью «Вход воспрещён».
Но кто-то проделал лаз в сетке и мы, пригнувшись, продолжили путь…
Под ногой Ахмеда вдруг что-то хрустнуло, и этот неожиданный звук, словно выстрел, заставил нас вздрогнуть.
- Ты остаёшься здесь, - сказал Ахмед, не называя меня по имени. – Если увидишь что-то подозрительное, кинь камень в пещеру, мы услышим. Понял?
- Мы быстро, - успокоил меня Непляй.
Я молча кивнул и опустился в пожелтевшую колючую траву.
Ахмед включил фонарик, и они с Непляем смело шагнули в черноту пещеры.

… Я лежал в траве и слушал, как стрекочут в траве цикады; и мне мерещилось, будто это стрекочет партизанский пулемёт…
А ещё я представил, как партизаны ночью, тайком, копают ров у входа в катакомбы.
- Выследили, гады, партизан, - сказал как-то отец.
- Кто, немцы?.. А кто-то остался живой?
- Все погибли, - вздохнул отец, - газом потравили…А катакомбы проволокой огородили. Говорят, археологи или историки скоро приедут… Схрон партизанский, вроде бы, там имеется. Катакомбы на много километров под землёй тянутся, сразу-то схрон и не найдёшь…
- Там оружие, наверно, давно заржавело. Кому оно, ржавое, надо?
- Эх, Мишка! Оружие, может, и заржавело, только память человеческая не ржавеет, - грустно сказал отец…

Рядом со мной вдруг послышался подозрительный шорох.
Я повернул голову налево и оцепенел от ужаса – не мигая, на меня смотрела серая, с красивым рисунком, гадюка.
Её приплюснутая голова, в лучах заходящего солнца, отливала кроваво-красным цветом.
Раздвоенный язычок, показавшийся из пасти, а также шипение, говорили об её намерении…
- Боженька, помоги! – зашептал я так, как учила когда-то бабушка.
«Мишенька, - говорила бабушка, - запомни самую главную молитву «Отче наш, иже еси на небеси»…
- Бабуля, я не могу запомнить, - хитрил я тогда.
«Ну, ладно, Мишаня, молись тогда так: Боженька, помоги»…
Теперь, глядя в глаза гадюке, я сильно пожалел о том, что не выучил главную бабушкину молитву.
- Боженька, помоги! Пускай гадюка уползёт в свою нору… Обещаю, что никогда больше сюда не приду! Никогда-никогда!
Неожиданно змея развернулась и поползла вслед за уходящим солнцем.
Я увидел, как она скользнула в расщелину среди камней и пропала из виду…

На мне не успела высохнуть мокрая от пота рубашка, как вернулись Ахмед с Непляем.
Когда я волнуюсь, я всегда потею…
- Ну, как? – спросил Непляй.
Я неопределённо пожал плечами.
- Не обоссался от страха, малец? – спросил, ухмыльнувшись, Ахмед и опустил на землю тяжёлый рюкзак.
Я, словно заворожённый, смотрел на то богатство, которое добыли мальчишки: истлевшую армейскую пилотку с красной звездой, патроны, гранату, штык-нож и даже настоящий пистолет!
Не успел я опомниться, как Ахмед выудил из рюкзака золотую медаль, положил её на свою грязную ладонь и восхищённо зацокал языком:
- Отец за неё рублей двадцать даст!
Сашка тоже потянулся к рюкзаку и достал из него пожелтевший лист бумаги, сложенный треугольником:
- Глянь, Пончик, письмо какое-то…
Ахмед тут же больно ударил Сашку по руке:
- Домой пора, мелюзга!.. Кому скажете про пещеры – убью!
И злобно скрипнул зубами.
Я нисколько не сомневался, что Ахмед на это способен…

- Где шлялся? – строго спросила мамка. – Ремня, видать, давно не получал… Уроки сделал?
- Нам сегодня не задали…
- Тащи дневник, посмотрим – задавали или нет!
- Боженька, помоги, - зашептал я, но в этот раз молитва почему- то не помогла.
Мамка всё-таки всыпала мне ремня и заставила делать уроки…
Так я и уснул за кухонным столом, накрытым старой выцветшей клеёнкой, под тиканье настенных часов с кукушкой.
И как оказался потом в кровати – не помню, наверное, папка отнёс…

Спустя три дня Сашка поймал меня на школьной перемене и с улыбкой вложил мне в ладонь рубль
- Держи, Пончик!
- За что?
- Ты что, забыл? Ты же на стрёме был, в карауле!
И, оглядевшись по сторонам, зашептал в ухо:
- Ты никому не говорил?
- Нет, никому… Ахмед что, медальку продал?
- И медальку, и много чего еще. Только не Ахмед, а папка евойный, дядя Ашот.
Я повертел в руках рубль, зачем-то попробовал на зуб, будто проверяя – настоящий рубль или фальшивый.
- Дурак ты, Непляй, и не лечишься! Видал, сколько медалей у соседа, который с войны вернулся?
- Видал, и что?
- А то!.. Медали - не продаются! Их на войне заслуживают! – я швырнул непляевский рубль куда подальше.
Он долго катился по деревянному полу школьного коридора, пока не исчез из виду.
Потом я повернулся к Непляю спиной и побежал к выходу.
Я бежал что есть сил, а казалось – еле передвигаю ноги…

Ночью я долго ворочался и никак не мог уснуть.
Я слышал, как вернулся отец со своей вечерней смены.
- Мой руки и садись ужинать, - шёпотом сказала мамка.
Я слышал, как льётся вода из рукомойника, как отец гремит алюминиевой ложкой по алюминиевой миске, кушая суп.
- Слыхала новость? – спросил отец, немного погодя.
- А шо такое?
- Дядьку Ашота знаешь ведь?
- Это который с Виноградной улицы?
- Ну да… Наши мужики его чуть калекой сегодня не сделали!
- За шо? – удивилась мать.
- За дело, - сердито ответил папка. – Я б эту гниду, за такие дела, в тюрьму упёк, лет на десять.
- Ой, Гришенька, да шо же случилося?
- Говорят, пацанов в катакомбы посылал, чтобы трофеи военные искать… А потом продавал чёрным копателям, а денежки – себе… Говорят, и Сашка Непляев там был.
- А наш-то был? – испуганно спросила мамка.
Я затаил дыхание.
- Сашку батька так ремнём отходил, аж синий теперь с ног до головы… Только Сашка божится, говорит - вдвоём они были с Ахмедом, и больше никого.
Я накрылся одеялом с головой и затрясся всем телом...
Ночью мне приснился страшный сон: как будто немцы поймали Сашку и пытают.
- Где, - спрашивают, - партизаны прячутся?
А Сашка им отвечает:
- Хоть стреляйте, всё равно не скажу!..

Проснувшись, я твёрдо решил пойти к Непляю.
Я сложил в ранец тетрадки, учебники и обходными путями пошёл к другу.
А то, что Сашка мне друг, я теперь не сомневался – просто мой друг совершил ошибку…
В конце сада, под старой яблоней, у меня был закопан клад.
В железной коробке из-под конфет хранились все мои сокровища: пуговицы от армейской шинели, стреляная гильза, два оловянных солдатика, старинные монеты и брошка в виде жука-скоробея.
Брошку я решил подарить Маринке – самой красивой девочке с нашей улицы – на день рождения.
Правда, у жука не хватало одного глаза - бусинки…
Я немного подумал, потом отковырнул у жука второй глаз и положил своё богатство обратно в шкатулку.
Двух оловянных солдатиков, которые подарил мне отец, я прихватил с собой…

Непляй, на мой стук, не сразу открыл дверь.
Сначала в сенях, на окне, колыхнулась цветастая занавеска.
Потом я услышал, как скрипнула половица, и наконец, в приоткрывшуюся дверь я увидел непляевский глаз. Глаз был сильно опухшим и тёмно-красного цвета.
- Заходи, - прохрипел Сашка. – Вишь, как батька ремнём отходил…
Я прошёл в комнату.
Сашка оголил свой зад, показал спину – всё его тело было в кровоподтёках и синяках.
- Пьяный был, - объяснил Сашка, - если б трезвый, может, пожалел бы…
- Зачем ты родителям про катакомбы рассказал?
- Дурак я, Мишаня! За медальку мне Ахмед два рубля дал. Купил я себе батончиков – очень люблю я батончики… Они же дорогие - не то что горошки… Вот жру я батончики, а мамка увидала, спрашивает: где денег взял, украл?.. Вот я и сознался… Сам не знаю, как такое случилось…
На глазах Сашки блеснули слёзы.
Я разжал кулак – на ладони моей красовались два оловянных солдатика.
- Это мне? За что? – спросил Сашка.
- За то, что про меня не рассказал…
Сашка дёрнулся всем телом, будто от сильного удара, а потом запричитал:
- Мне деньги сильно были нужны, понимаешь?.. Эх, дурак я дурак… А Ахмед говорит: пошли со мной, будут тебе деньги… У тебя, Мишка, родители хорошие, а у меня?.. И у меня тоже хорошие, только папка иногда пьёт и жрать бывает нечего…
Я знал, что в сашкином доме деньги водились редко.
Непляев-старший иногда уходил в запой, а мамка получала копейки.
- Я пойду, Сашка, и так уже в школу опоздал...
- А завтра придёшь? – жалобно спросил Непляй.
- Приду, - пообещал я, поставил на тумбочку оловянных солдат и тихо закрыл за собой дверь…

Я успел ко второй перемене.
На крыльце школы стоял Ахмед со старшими мальчишками.
Его круглая, как мяч, голова, резко выделялась среди всех остальных.
Я крепко сжал кулаки…
Когда я подошёл к двери, Ахмед вдруг сделал резкий выпад и подставил подножку.
Но я был наготове и успел шагнуть в сторону. Ахмед не удержал равновесие и, под хохот одноклассников, упал на колени.
Я показал Ахмеду кулак и спокойно пошёл в класс…
Через месяц семья Ахмеда уехала из нашего города насовсем.
Может, им стало стыдно, а может, в других катакомбах ищут они теперь золотые медали…

Мы с Сашкой опять вместе делаем уроки, вместе ходим на балку и любим одну и ту же девочку .
Маринка, и правда, самая красивая, самая весёлая девочка на нашей улице!
Не верите? Тогда спросите у Сашки.
Неподсуден
Когда война случится вдруг
и ночь прибудет,
и хрупкий мир сгорит среди
военных буден,
простим друг другу непростительную глупость:
пустой обман;
годами преданную юность,
и ненависть, с любовью пополам;
потерянный и светлый
Валаам…

Когда война случится вдруг и трудно будет,
тогда про жизнь с тобой легко
совсем забудем,
и боевых орудий канонада
перечеркнёт крест-накрест тишину,
и мы полюбим, словно мать,
войну,
с её сермяжной, неприкрытой правдой,
мятежным духом,
гибельной бравадой,
и эйфория предстоящей смерти
расставит всё по вехам и местам,
и жизнь начнётся с чистого листа:
взорвёт зазимье новая весна,
и почки вербы выстрелят с рассветом…
Но помолчим сейчас давай об этом,
ведь каждый миг для смерти – не подсуден!
Когда мы будем на войне,
когда мы будем…
В предместьях Вены
До колик – в пальцах,
До боли – в венах,
Мне розы снятся
В предместьях Вены;

И ночь не скроет
Душевной муки –
Шипы до крови
Мне ранят руки;

И брызжут слёзы,
Цветам во благо,
Питая розы
Солёной влагой…

А здесь, в России,
Скрипят морозы
И синий иней
Укрыл берёзы;

И пахнет утро
Дымком и сеном…
А мне как будто
Приснилась Вена:

Её пейзажи
В прованском стиле...
А снег лебяжий
У нас, в России.
Чёрный хлеб
Зачем так рано прилетели
В наш край несчастные грачи?
Ещё безумствуют метели,
Ещё мороз трещит в ночи.

Сидят, нахохлившись, на гнёздах,
Земли распаханной черней,
И как бездушно смотрят звёзды
На умирающих грачей!

Лежат на улицах сугробы –
Седые айсберги зимы;
Спешат по тротуарам снобы,
Не поднимая головы;

Они не ведают (как странно!),
Что здесь, в преддверии тепла,
Уже случилась птичья драма
И Смерть расправила крыла…

И я спешу тропинкой мимо,
Как будто глух, как будто слеп…
И лишь старик у магазина
Грачам бросает чёрный хлеб.
Синий кашалот
Не спится…
Осень вяжет свитера
Для тех берёз,
Что у тропинки слева,
И дождик терракотовую землю
Целует ежечасно и взасос…
Не спишь, сестра?..
Твой дом корнями врос
В суровый климат
Городской чужбины,
Где тишина бежит от шума прочь,
Где отражают пыльные витрины
Несбывшейся надежды перспективы;
И новый день бежит от счастья прочь;
Где стынь по скверу кружится с утра…
Не плачь, сестра!

Мой чайник на плите давно вскипел,
А на столе – всего один бокал,
И грустно от того, что мой вокзал
На том же самом месте встречи ждёт,
Как будто в море –
Синий кашалот,
Он за тобой
Готов отплыть сейчас же
По лужам и по рекам сентября…
Но я который месяц – сирота…
Не спится что-то - наливаю чаю;
Луна взошла нелепая, большая…

А где-то, посреди иных широт,
Плывёт мой синий-синий кашалот;
Наверняка, не позже, чем к утру,
Доставит он желанную сестру...
Скучаю…
Свобода
Звенит внутри меня, как зуммер, нерв,
И красным маком полыхают губы…
Какого чёрта, снова выпал треф,
Ведь мне всегда везло в игре на бубы!

А в рукаве, на всякий случай - туз,
Всего лишь вдох – и карта будет бита;
Рискует иногда и слабый трус,
Рискует и картёжник именитый…

Игра с огнём, на лезвии ножа,
Тасую дни, как старую колоду,
Но мне всегда хотелось куража;
В обмен на цепи – полную Свободу!

Свободы жажду с каждым днём сильней,
Так жаждет раб её в сырой темнице,
Свобода для души – всего милей,
Как небеса – для вольнокрылой птицы.

Она не знает граней и границ,
Легко летит в глубины небосвода…
А кто-то каждый день стреляет в птиц
И голосит: «Да здравствует Свобода!»
Свиристелье
Прилетели свиристели,
Всё свистели и свистели.

Видно, им совсем не лень
Свиристеть который день!

Может, ягод захотели
Эти птицы – свиристели?

Может, чьи-то именины
У куста моей калины?

Или это новоселье
Под названьем «Свиристелье»?..

Жаль, сегодня улетели
В лес обратно свиристели...