Самарские судьбы
Самара - Стара Загора

лирика,проза

+3292 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Наталья Колмогорова
Побег
Я ухожу…
За мной горят мосты
И рушатся остатки небосвода,
И вянут в вазе жёлтые цветы –
Вчера ты позабыл сменить им воду.

Я ухожу!
Чеканят каблуки
Морзянку по булыжникам брусчатки,
И даже ветер мне кричит «беги!»
И наступает, словно зверь, на пятки.

И я бегу,
Сквозь эту осень прочь,
В нелепые и сумрачные зимы…
Но от себя мне убежать не смочь,
Пока друг другом мы с тобой любимы.
Пончик и Непляй. Гека.
(часть пятая)

И вновь наступила весна!
Наши с Непляем тетрадки открывались всё реже, а тройки в дневнике появлялись всё чаще.
С улицы домой нас было не загнать: то на море, то на балку, то играть в футбол…
Мы с Сашкой знали одно секретное место, где растут дикие пионы.
Сначала нужно было выйти на окраину города, потом пройти между военными складами.
Старшие мальчишки говорили, что в этих складах до сих пор хранились какие-то боеприпасы.
Затем, пройдя склады, нужно было миновать противотанковый ров.
В этом рву, поросшем травой, мы пытались найти оставшиеся после войны гильзы и оружие.
Но так ничего и не нашли…
Дальше, за рвом, начинались колхозные поля.
А вот мы и на месте!
- Цветы для мамки? – спросил Сашка.
- А кому ж? Конечно, мамке!
- И я мамке - шибко она пионы любит!..

Шапки пионов были видны издалека.
Их нежный аромат висел в воздухе сладким розовым облачком.
Я наклонился, чтобы сорвать первый распустившийся цветок.
Вдруг из самой сердцевины розового куста что-то полетело мне навстречу!
Я в испуге отпрянул и чуть не упал…
Оказалось, это был зайчишка! Он испугался не меньше моего.
Выписывая каракули, заяц улепётывал от нас что есть сил…
-Э-ге-гей! – закричали мы с Непляем, наблюдая, как заяц добежал до ближайших кустов акации и исчез.
Мы с Сашкой нарвали по букету и, довольные, вернулись домой.

На город стремительно опускалась крымская ночь…
Я на цыпочках вышел в сени, откинул крючок и со скрипом отворил дверь…
- Ты куда? – сонно спросила мамка.
- До ветру, - сказал я.
В соседнем дворе залаяла собака и вскоре умолкла…
В окнах Маринки ещё горел свет.
Я крадучись подошёл к дому… и обомлел!
На крыльце лежал точно такой же розовый букет!
- А ещё друг, называется! – пробурчал я себе под нос.
Я положил свои цветы рядышком и скорее побежал домой…

На школьной перемене я подошёл к Непляю.
- Ну что, понравились мамке цветы? – спросил я ехидно.
- Ага, понравились! – сказал Непляй, и глазом не моргнув.
Он, когда врёт, даже не моргает.
- Ага, и моей мамке понравились…
- У тебя сколько сегодня уроков?
- У меня – четыре.
- И у меня четыре, - обрадовался Сашка. - Айда вместе домой? У меня мамка картошку на маргарине пожарила.
И мы отправились к Непляю…

До летних каникул оставались считанные дни. Учиться совсем не хотелось.
Какая там учёба, если на улице – такая погода!
Мы с Сашкой шли мимо цветущих каштанов и распустившейся сирени, и на душе моей было светло и радостно…
Вдруг Непляй толкнул меня в бок:
- Пончик, глянь-ка туда!
Невдалеке, по каштановой аллее, шла Маринка. Рядом, размахивая маринкиным портфелем, шёл долговязый мальчишка из старшего класса.
- Давай этого «гуся» отметелим, а? – предложил Сашка.
А потом и процедил сквозь зубы:
- Я этой дуре ещё и цветы дарил…
- Видел я твои цветочки, Непляй!
- Как? – Сашку озарила догадка. - И ты тоже?!.. Пончик, ты – тоже? А-ха-ха!..
Непляй начал тыкать в меня пальцем и орать на всю улицу:
- Пончик, мы с тобой – дураки с мыльного завода!
Почему именно с мыльного, я так не понял…

Сашка смеялся так заразительно, что я тоже расхохотался!
Мы стояли посередине улицы, схватившись за животы, и покатывались со смеху!
Наконец, успокоившись, Сашка сказал:
- Пончик, давай поклянёмся друг другу, что к Маринке больше – ни ногой!
- Давай!

… А потом мы побежали догонять Маринку.
- Тили-тили-тесто, жених и невеста! – закричал Сашка.
- По полу валялись, крепко целовались! – добавил я.
Маринка повернула к нам своё красивое личико, и на нём было такое выражение, будто Маринка нечаянно проглотила муху.
- Дурачки!
И показала нам с Непляем язык.
Долговязый хотел нас догнать, но замешкался и поэтому не догнал…
После этого случая наша любовь к Маринке остыла. И чтобы поставить окончательную точку, мы с Непляем придумали жестокую месть…

В соседях у Непляя жил мужик неопределённого возраста, по прозвищу «Гека».
Как его звали по настоящему и сколько ему лет – никто не знал.
Геку все жалели, потому что он сильно заикался.
- Гека, как твои дела? – спрашивал кто-нибудь.
- Ге-ге-ге, - начинал заикаться Гека.
Был он похож на Иванушку-дурачка из сказки: наивное доброе лицо и улыбка во весь рот.
Гека, видимо, никогда не причёсывался, потому что волосы, цвета соломы, постоянно торчали в разные стороны.
Был Гека маленький, щуплый и очень подвижный, как мальчишка.
- На-ко, покушай, - скажет какая-нибудь сердобольная бабушка и угостит Геку яичком.
Гека в ответ засмеётся, бабке поклонится и перекрестится.
А ещё Геку постоянно видели возле нашего храма…
Вот какой был Гека!
Взрослые говорили про него: «Юродивый, Богом поцелованный».

Жил Гека ещё и тем, что разгружал в нашем Гастрономе продукты.
Продавцы жалели Геку, давали ему то консервы, то кисель, то хлебушек.
- Говорят, фашисты во время войны Геку пытали, вот он таким и стал, - сказал Сашка.
- Откуда знаешь?
- Мамка сказывала.
- Хотели у него про партизан выпытать, которые в катакомбах прятались…
- И шо?
- Ни шо… Не сказал Гека ничего… Только заикой стал.
- Вот гады – эти фашисты! – я сплюнул так же, как это делал Непляй.

Мы с Сашкой придумали план, как отомстить Маринке.
Я принёс из дома красивую коробочку из-под мамкиных духов.
Непляй поймал в саду жирную скользкую жабу.
Мы посадили жабу в коробку и перевязали ленточкой.
- Гека, отнеси коробочку во-оон той девчонке! А как только отдашь – сразу уходи… Понял?
Гека понимающе кивнул, улыбнулся и направился к Маринке – она в это время чертила на дороге «классики».
Мы с Непляем спрятались за кустами сирени и осторожно оттуда выглядывали…
Гека отдал Маринке коробку, но сразу не ушёл, как мы договаривались, а остался рядом.
- Уходи, дурак! – шептал Сашка.
Но Гека его не слышал и, кажется, не собирался уходить.
Видимо, ему было интересно – что лежит в коробке…
Он смотрел, как Маринка развязывает ленточку, как заглядывает внутрь …
- Ой, мамочки! – вдруг истошно закричала Маринка, увидев жабу.
Она брезгливо отбросила коробку в сторону и опрометью бросилась в дом.
Гека удивлённо и непонимающе посмотрел на нас с Непляем.
Радостная улыбка медленно сошла с его наивного, светлого лица.
Он наклонился, поднял с пыльной дороги жабу, погладил, и, держа её в руках, пошёл прочь.
Мы кинулись следом:
- Гека, подожди!.. Гека!
Но Гека отмахнулся от нас, как от назойливых мух.
Мы с Сашкой приуныли.
Мне кажется, он испытывал такие же чувства, как и я…
Сегодня мы обидели хорошую девочку и хорошего, доброго человека - Геку.
А эта толстая пупырчатая жаба и вовсе была ни в чём перед нами не виновата…

Так, втроём, мы и дошли до дома Геки – он впереди, а мы с Сашкой - чуть поодаль.
Гека присел на лавочку возле дома и, наконец, сжалился - махнул нам рукой.
Мы с Сашкой повиновались и присели рядом.
- Не-не-не об-б-бижайте т-т-тварь б-б-божью, - выговорил он, наконец.
Кого Гека имел ввиду – Маринку или жабу - мы не поняли. Да и какая, в общем, разница?
Мы с Сашкой одновременно вздохнули и кивнули в ответ.
Тогда Гека улыбнулся, погладил Сашку по голове и опустил жабу в траву.
Жаба немного подумала, не решаясь сделать первый прыжок, а потом спряталась где-то в тени сада…
Маринка с нами не разговаривала почти неделю.
И только сегодня, наконец-то простила – улыбнулась нам с Непляем и сказала «привет»…

Дом, в котором я живу, стоит на Приморской улице.
Наискосок от нас живёт Франц Иосифович Ковальский.
Мне он никогда не нравился, потому что был сильно похож Гитлера.
Правда, Гитлера я видел только на картинках, но сходство было удивительное!
Волосы дяденьки Франца всегда зачёсаны на пробор, а над верхней губой чернеют маленькие усики.
Был Франц Иосифович «жадным сквалыгой» - так говорила про него мамка.
Остальные соседи тоже сторонились Франца Ковальского.
Мы с Непляем иногда делали какие-нибудь гадости: то персики в саду оборвём, то грязи на крыльцо накидаем. Хотя Дяденька Франц и не сделал нам ничего плохого…

А сегодня мамка закричала прямо с порога:
- Гриша, Гриша! Глянь, шо у Ковальских творится!
Папка в это время читал газету «Знамя Труда».
Он отложил газету в сторону и спокойно спросил:
- Шо случилось, Галя?.. Пожар?
- Не-ее!..У Ковальского жена с тюрьмы вернулася… Глянь, шо вытворяет!
Отец неохотно поднялся и вышел на крыльцо; я выбежал следом.
Дом Ковальских был добротным, с небольшой мансардой и ухоженным садом.
На окнах дома были красивые резные наличники, а высокое крыльцо украшали витые железные перила.
Сначала я увидал дядьку Франца - он стоял возле лестницы и смотрел вверх.
Лестница была приставлена к стене дома, а на верхней ступеньке её сидела чернявая тётка.
На голове тётки была надета косынка; цветастая юбка на сильном ветру развивалась, как будто флаг.
Тётка держала в руках то ли сапог, то ли коробку – издалека я не мог разглядеть.
В это время Ковальский что-то тихо говорил своей жене.
Только чернявая не обращала на его слова никакого внимания.
Она доставала из сапога какие-то бумажки, раскидывала веером и кричала на всю округу:
- Шо б вам всем провалиться!... Шо б вы все сдохли, гады!
- Ну-ка зайди в дом, - сказал папка.
Я заупрямился, но отец открыл дверь и силком втолкнул меня в сени.

- Какие денжищи, Гриша! – говорила потом мамка. – Мы такие отродясь не видали.
- Эта тётка, что ли, деньгами кидалась? – удивился я.
- Теперь это не деньги, а обыкновенные бумажки, - сказал отец. – После денежной реформы ассигнации превратились в бумагу.
- А что такое реформа?
- Это, сынок, перемена…
- Перемена - как в школе?
- Нет, реформа – это перемена в жизни.
- Да уж! – воскликнула мамка. – Копили Ковальские деньги, копили, а потом Панну в тюрьму упекли, а Франц один-одинёшенек остался. Пока Панна сидела, реформа и приключилась…

Я побежал к Непляю.
- Сашка, тебе деньги нужны? Много денег?!
- Пончик, ты что – белены объелся? Деньги всем нужны…
Мы с Непляем успели собрать те ассигнации, которые ветер не успел припрятать.
Что с ними делать, мы придумать не смогли и отдали девчонкам – пускай играют!
Чернявую тётку, Панну Ковальскую, я больше никогда не видел – как будто в воду канула.
А Франц Ковальский так и жил в одиночестве, пока не помер…

- Смотри, Пончик, что у меня есть!
Непляй развернул бумажный кулёк и показал его содержимое.
- Это что?
Внутри был какой-то порошок красного цвета.
Я понюхал, но никакого запаха не почувствовал.
- Петька сказал – это красный фосфор. Он сказал, если взорвать - салют будет.
- А где взрывать будем?
- Петька сказал - лучше под колёсами велосипеда, так безопаснее!
- А у меня велик сломался…
- Не бзди, Пончик, что-нибудь придумаем! – пообещал Сашка.
То, что Сашка придумает, я не сомневался ни минуты…

Прошло два дня, я совершенно забыл про красный фосфор.
Как вдруг прибежал запыхавшийся Непляй и затараторил:
- Пончик, скорее собирайся, пока он не уехал!
- Кто?
- Дядька мой, Василь!
- Куда уехал?
- Вот ты балда, Пончик… Собирайся, по дороге расскажу!
- Я щас!
И на всякий случай, прихватил с собой кусок хлеба, смазанный растительным маслом, а сверху посыпанный крупной солью.
- Ты куда это собрался? – строго спросила мамка. – Смотри мне, не долго – по хозяйству поможешь.
- Я быстро! – заверил я мать и выскочил за дверь…
Возле сашкиного дома стоял велосипед.
- Это дядьки Василя велик, - сказал Сашка. – Петюня сказал, что пакет с порошком надо положить под колёса и проехать по нему.
- Ты что, Непляй, дурак? Разве дядька даст велосипед, чтоб взрывать?
- Да не-ее… Я у дядьки попрошу как будто покататься, а мы в сторонку отъедем и взорвём!
Сашка предложил мне первому прокатиться, потому что я хорошо катался на велике, а Сашка пока не очень.

Мы отъехали немного в сторону от непляевского дома.
Сашка положил на землю пакет с порошком и слегка присыпал землёй.
-Ну, давай, Пончик, ехай! – нетерпеливо сказал Сашка.
- Погоди, хлеб доем…
Кушать я начинал всегда с горбушки – так вкуснее…
- Хочешь откусить?
- Не хочу! Пончик, ехай давай!
Я доел хлеб. Мне было нисколечко не страшно.
Я разогнался и направил велосипед в то место, где лежал пакет с взрывчаткой.
Вот он, совсем близко!..
Вдруг перед моими глазами мелькнула молния, и я полетел в чёрноту…

- Кровиночка ты моя!
Я услышал, как причитает мамка, и открыл глаза…
Оказалось, я лежу на спине, а ноги горят так, словно их ошпарили кипятком.
Рядом стоит Непляй, его мамка, и ещё какой-то дядька – наверное, тот самый Василь.
- А шо, салют был? – спросил я слабым голосом.
- Ещё как был, – тихо ответил Непляй.
Сашкина мамка, с размаху, дала Непляю такой подзатыльник, что даже у меня зазвенело в ушах.
А может, в ушах звенело не от этого?..
- Ну, вы, хлопцы, даёте! – сказал дядька Василь. – Слава Богу, все целы!
Был дядька огенно-рыжим, будто огонь из печки…
Мамка помогла мне подняться; ощупала руки, ноги, голову – всё ли в порядке?
Я огляделся вокруг: рядом, присыпанный землёй, валялся велосипед. Там, где лежал взрывоопасный пакет, в земле осталась небольшая ямка.
Покрышку велосипеда взрывом разорвало на части.
- Знаешь, Пончик, мы, наверно, порошка слишком много насыпали, – сказал Непляй. – Я думал, ты уже покойник.
- Щас ты у меня будешь покойник! – сказала мамка Непляя и схватила Сашку за шиворот.
Но Сашка как-то вырвался и побежал в сторону балки…
- Стой, паразит! – сашкина мамка подняла подол платья и припустила за сыном вдогонку.
Я сначала молча смотрел, как они бегут, а потом засмеялся – уж больно смешно бежала сашкина мамка!
- Смешно тебе? – спросила моя мать. – Я чуть от страха не умерла, когда прибежал Сашка и сказал, что ты взорвался… А тебе смешно, да?..
Она схватила меня за руку и, причитая, потащила домой.
Мне мамку стало жалко…

С Сашкой мы не виделись, кажется, целый год.
А если верить календарю, то всего неделю.
Наконец, мне разрешили выйти на улицу…
Я вышел на крыльцо и, услышав шум, задрал голову вверх: кто-то из соседей запустил в небо стайку голубей.
Они кружили над нашим домом так легко и беззаботно, что у меня защемило сердце…
- Привет, Пончик, - услышал я знакомый голос.
Я обернулся и увидел Непляя.

Он стоял, прислонившись к забору, и скалился во весь рот.
- Шо, простили?!. И меня!.. Айда на балку?
- Айда!
Мы с Непляем отправились туда, где пахло йодом и горячим песком; где зрели дикие абрикосы и громко пели цикады; где мы были свободными, будто ветер…
Непляй рассказал, что его выпорол отец; что Сашка дал обещание никогда больше не играть с огнём; что родителям пришлось покупать новую покрышку для велосипеда.
- Знаешь, Мишаня, как я испугался?! Думал, ты помер… Веришь, нет?
- Верю!
И Сашка с облегчением вздохнул…

Мы миновали балку, небольшой лесок и вышли к морю.
Берег его был почти пустынным – пляжный сезон ещё только начинался.
- Ух ты! – воскликнул Сашка. – Смотри!
Я проследил за его взглядом и увидел Воздушного Змея.
Змей дёргался на ниточке в руках у маленького мальчика и был очень похож на живого.
У Змея была зелёная треугольная голова и длинный, развивающийся на ветру, хвост.
Казалось, что мальчишка не удержит ниточку, и Змей вот-вот улетит.
И правда, после порыва ветра, Змей вырвался из рук и полетел в сторону моря.
Он летел, помахивая зелёным хвостом, к той скале, что виднелась на горизонте.
- Эх, жалко, - сказал Сашка.
А я так и не понял, кого ему жалко – то ли Змея, то ли мальчика, упустившего из руки тонкую нить.
Пончик и Непляй. Кляча.
(часть четвёртая)

Мы сидели на берегу моря и любовались закатом…
Если бы я был художником, я бы обязательно нарисовал это оранжевое солнце; эту синюю, в золотистых чешуйках, воду…
А если бы стал музыкантом, то написал бы музыку. И в ней бы слышался шум прибоя, шелест гальки и крики чаек над головой…
- Давай ещё разок скупнёмся? – предложил очкастый Богдан.
В стёклах его очков отражался целый мир: белая пена прибоя, галечный пляж, солнце и, конечно, мы с Непляем.
- Давай, - лениво ответил Непляй, забросил камешек в воду и пошёл купаться.
Богдан отправился следом, а я остался один на галечном берегу.
Сегодня мы весь день с пацанами ловили бычков, а по пути домой решили искупаться.
Вода в море – как парное молоко!
Жор сегодня был необыкновенный: голодный бычок клевал так, что руки устали закидывать удочку и снимать рыбу с крючка.
- Мамка вкусных пельменей налепит, - подумал я и сглотнул слюну.
Пельмени из бычка я, как и папка, очень любил!
Как хорошо, что завтра выходной - можно будет проваляться в кровати до обеда…

Но поспать до обеда не получилось.
Сквозь дрёму я услышал звук колокольчика, а потом кто-то раскатисто закричал:
- Принима-а-юю ве-еетошь… бара-а хло-оо… старьё-оо…
Я соскочил с кровати и побежал к двери, на ходу натягивая штаны…
Ура! Дядька Панас приехал, на своей Кляче!
Старую кобылу так и звали – «Кляча». Была она хоть и старая, но вид имела ухоженный.
Дядька Панас в ней души не чаял: в море купал, гриву расчёсывал и сахарок иногда давал.
Лошади, как и дети, очень любят сладкое. Только кормить сладким часто нельзя, а то зубы заболят…
Была Кляча спокойным, безобидным существом.
- Принима-а-а-ю ве-е-тошь, барахло-оо…
Я выскочил на крыльцо и зажмурился от яркого солнца.
Кляча, запряжённая в повозку, скосила на меня красивый карий глаз.
Она меланхолично жевала траву, пока хозяин созывал народ.
Был он коренаст, широкоплеч и тёмен лицом.
Под крупным носом его красовались длинные чёрные усы.
Брови были такие же густые, как усы, а глаза - голубые, с прищуром.
Левая нога ниже колена отсутствовала - вместо неё у дядьки был скрипучий деревянный костыль…
Приезд дядьки Панаса – это всегда праздник!
Какое счастье, что именно сегодня он остановился напротив нашего дома…

- Здравствуйте, дядька Панас!
- А ну, глянь, малец, шо у мэнэ туточки имеется…
Повозка старьёвщика почти наполовину была завалена старыми вещами.
Прихрамывая, дядька Панас подошёл к облучку, на котором сидел, и открыл его.
Оказалось, это был большой деревянный сундук, оббитый железом.
О, чудо! Сколько разных сокровищ хранил в себе этот сундук!
Я в восхищении разинул рот: чего здесь только не было!
И пахучее мыло «Сирень»; и одеколон «Шипр»; и леденцы на палочке; и нюхательный табак в железной коробочке; и носовые платочки с вышивкой; и карандаши; и чернильницы; и папиросы; и духи «Красная Москва»…
Но самым заманчивым экземпляром среди прочего товара был воздушный шарик!
Это был необыкновенный шарик - не такой, с которым я ходил на первомайский парад.
Внутри каждого такого шарика была вставлена специальная штучка. Нужно было надуть шарик, а потом, не завязывая ниткой, отпустить.
Шарик взлетал быстро, рывками, переворачивался в воздухе, и при этом ещё и свистел!
Мы с Непляем даже соревнования проводили - у кого шарик дальше пролетит.
Тот, кто проигрывал, исполнял какое-нибудь дурацкое желание…

- Хлопчик, мамку-то покличь!
- Ни мамки, ни папки дома нет – на виноградники уехали…
- Ну, тогда прощай, малец, - сказал Панас и ласково погладил по голове.
- Погоди, дядька Панас! Я щас! Я - мигом!
Дядька задрал голову к небу, будто что-то высматривая, задумчиво пригладил усы, дотронулся до ноги с костылём:
- Дождик будэ – нога шибко ноет… Давай, малой, тильки мухой!
Я побежал в дом…
Быстрее!.. Ещё быстрее! Иначе Панас уедет, а я останусь ни с чем...
Я на бегу схватил с вешалки мамкину синюю кофту.
Мне эта кофта никогда не нравилась – в ней мамка выглядела так, будто собиралась на похороны.

- Скорее! – подгонял я себя.
Голубая майка на мне была мокрой от пота – хоть выжимай!
В старом шкафу я нашёл бабушкину шаль и папкины шаровары.
Потом, сообразив, я, словно кошка, взлетел по лестнице на чердак и вытащил оттуда дырявое байковое одеяло.
Уф-фф… Успел!..
Я аккуратно положил свою добычу на телегу…
Дядька достал ручные весы и начал взвешивать то, что я приволок.
Мне чудилось, что это не весы взлетают вверх и вниз, а какой-то железный человек двигает своими железными плечами, будто поёживаясь от холода…
Дядька покрутил в руках мамкину кофту и подозрительно спросил:
- А мамка не заругает?
- Не заругает, она сама велела отдать.
- Брешешь?
- Не-ее, не брешу… Она всё равно её не носит!
- Пять кило и двести грамм… Товару - на целковый. Выбирай, сынок!
Знал бы дядька Панас, какой счастливый момент настал для меня!..
Я отложил в сторону четыре воздушных шарика, два – себе, два – Непляю.
Для мамки взял красивый гребень для волос, а папке - отвёртку.
Дядька Панас снова погладил меня по голове, а потом, с трудом взобравшись на телегу, натянул вожжи.
- Но-оо, пошла!
Кляча только этого и ждала…
Она перестала жевать, вытянула морду вперёд, натянула поводья и кое- как сдвинула телегу с места.
Кожа на её рёбрах натянулась, ещё сильнее подчеркнув худобу.
Скрипя колёсами, повозка двинулась дальше по нашей Приморской улице.
Невдалеке, ожидая старьёвщика, уже толпились соседки с ворохом тряпья.
- Здравствуйте, дяденька Панас!
- Доброго ранку!
Я долго стоял и смотрел вслед удалявшейся телеге, прижимая к груди своё богатство…
Не знаю, кого мне было жальче всего – то ли старого Панаса с его деревянной ногой, то ли старую кобылу…
Все покупки я спрятал в надёжное место - пусть пока полежат, до поры до времени.

Спустя некоторое время, мамка, выглядывая из окна, кричала отцу:
- Гриша, ты не видал мою синюю кофту?
Отец в это время собирал виноград:
- На что мне твоя кофта, Галя?..
- Вот же напасть – как корова языком слизала! – сокрушалась мать.
- Не бзди, Пончик, не бзди, - успокаивал я сам себя, сделав кукиш в кармане.
У нас была такая примета: если сделать кукиш, то ничего плохого не случится …
Вдруг мамка поманила меня пальцем:
- Сынок, а сынок, ну-ка поди сюда!..

Утром следующего дня пришёл Сашка:
- Пончик, айда на балку!
Я сделал такое лицо, как будто съел жабу или проглотил червя:
- Не хочу…
- А на море?
- Не пойду…
- Ты чё? – Сашка покрутил пальцем у виска. – Заболел?
- Отвяжись!
Но отвязаться просто так Сашка не мог. Он стал крутиться вокруг меня ужом, заглядывать в лицо и канючить:
- Мишаня, чего натворил? Признавайся!
В конце концов, я сдался: повернулся к Непляю спиной и приспустил штаны.
Сашка присвистнул:
- Ни фига себе!.. Кто?.. Мамка?..
Я кивнул.
- А за шо?
- Дядька Панас приезжал…
- Вот я так и догадался! – Сашка радостно хлопнул себя по лбу. – Ты хорошие вещи Панасу отдал?
- Мамкину кофту, шерстяную…
- А шо прикупил?
- Шарики, которые пищат, - довольно сказал я.
А потом с улыбкой добавил:
- И для тебя тоже взял!
- Вот молодец! – обрадовался Непляй. – Айда надуем?
- Не могу, я под арестом …
- Ну, ладно, тогда я домой пошёл! – сказал Сашка, делая вид, что собирается уходить.
- Погоди!
Из тайника я вытащил шарики и мы с Непляем побежали на пустырь.
Там никто – ни мамка, ни папка - не услышит, как пищат от радости воздушные шары…

Вечером я обязательно получил бы от мамки взбучку.
Но тут вмешался отец:
- Он больше так не будет… Правда, Мишка?
- Вот вечно ты его защищаешь!.. А он, как был охламоном, так и остался! – вспыхнула мать. - В строгости надо детей рОстить…
- Ничего, мать, повзрослеет – человеком станет! – сказал отец. – Ты тоже в детстве бедокурила, сама ведь рассказывала!
И мамка в ответ промолчала…

Я облегчённо вздохнул и пулей вылетел во двор – там, в дровянике, хранились мои подарки.
Мамка примерила гребень, покрутилась возле зеркала, заулыбалась:
- Какой красивый гребешок!.. А шо ты сразу не сказал, что нам подарков прикупил?
Мамка поцеловала меня в макушку.
- Боялся, что заругаешься…
Папка покрутил отвёртку в руках:
- В хозяйстве пригодится… Я как раз такую собирался покупать… Кстати, а где моя старая?
Я опустил глаза – не скажу ведь я отцу, что отвёртку мы с Непляем давно потеряли.
Мы втроём мирно поужинали и, под кукование кукушки, отправились спать…
Больше никогда в жизни я не сдавал дядьке Панасу тряпьё - ни плохое, ни хорошее…

В эту субботу мы с папкой сидели за столом и мастерили парусник.
- Завтра отправим его в дальнее плавание, - сказал папка.
Я согласно кивнул, представляя, как покачиваясь на волнах, поплывёт наш парусник по Чёрному морю. А рядом будут резвиться дельфины, сверкая на солнце мокрыми плавниками. И лёгкий морской бриз, наполняя паруса, погонит кораблик к далёким неизведанным берегам…
В сенках кто-то сильно хлопнул дверью.
Мамка, не разуваясь, вошла на кухню и опустилась на краешек табурета:
- Ой, Гриша, новость такая плохая…
Она стянула с головы белый платок и уголком его вытерла набежавшие слёзы.
- Шо случилось, Галя?.. Умер кто?
Мамка кивнула в ответ:
- Дядьку Панаса боженька прибрал…
И, глядя на икону, перекрестилась.
- Как это - прибрал? Когда?
- Вчерась… Лёг спать и боле не проснулся…
- Жалко, - сказал отец и отложил в сторону кораблик. – Хороший был мужик, правильный.
- А жил в нищите, - добавила мамка.
- Потому, что ногу на войне потерял, а инвалидам работу найти нелегко! Вот и работал старьёвщиком, за копейки…
- До слёз жалко! – сокрушалась мамка. – Муху никогда не обидел, не то, чтобы человека!
- И пожил мало… Лет пятьдесят всего-то и было…
- Боженька, кого любит, тому лёгкую смерть посылает… Царствие небесное Панасу Шевченко!
Я недоумённо переводил взгляд с отца на мать, боясь поверить в плохую новость.
- Господи, Гриша! А Кляча теперь как же? – вспомнила вдруг мамка.
- Может, заберёт кто? – отец пожал плечами.
- Гриша, так она ж сдохнет! Зима не за горами…
Дальше я слушать не стал – я рванул к Непляю…
Дяденьку Панаса Шевченко хоронили на следующий день.
Оказалось, не было у старьёвщика ни близких, ни родных, ни закадычных друзей.
Но тех, кто к нему хорошо относился, была добрая половина нашей городской окраины.
Но ближе и роднее каурой подруги у него всё равно никогда не было…

Был пасмурный и ветреный осенний день.
Казалось, что природа скорбит вместе с нами по усопшему.
Издалека был слышен глухой рокот остывающего Чёрного моря.
По небу плыли низкие серые облака.
Мы с Непляем затесались среди толпы тех, кто пришёл проститься с покойным.
Слишком близко к гробу мы подходить не стали, потому что нам было страшно.
Почему – непонятно…
Траурная процессия вот-вот должна была двинуться в сторону кладбища.
И вдруг мы услыхали странный глухой звук, будто кто-то неизвестный бьёт в большой деревянный барабан.
У меня мурашки побежали по спине.
Все одновременно повернулись в сторону старого сарая, покрытого соломой.
- Это Кляча по хозяину убивается, - сказал кто-то в толпе.
Мы с Мишкой испуганно переглянулись.
- Что теперь будет с бедной животиной? Сдохнет ведь без хозяина! – переживала маленькая худая старушка в чёрном платке.
Удары, доносившиеся из сарая, всё не прекращались.
Тогда кто-то догадался:
- Откройте сарай, а то лошадь совсем обезумела от горя…
Мы с Непляем, как и все, не сводили глаз с низенькой сараюшки.
Наконец, какой-то мужчина открыл дверь сарая и выпустил лошадь.
Оказавшись на воле, Кляча затрясла головой, зафыркала, а потом, еле перебирая ногами, двинулась к гробу.
Толпа расступилась, и лошадь беспрепятственно прошла к своему хозяину.
Животное осторожно опустило голову к покойнику и застыло на месте.
Наступила тяжёлая тишина, нарушаемая только криком горлицы, шумом ветра и рокотом прибоя…
Так и стояла лошадь, не двигаясь, несколько минут. А после подняла морду и мы с Сашкой увидали, как из карих глаз её покатились крупные горошины слёз…

Расталкивая людей, какой-то высокий мужчина пробирался вперёд.
- Хорошая лошадка…Умница… Хозяин твой теперь на небесах, - приговаривал незнакомец и гладил лошадь по мокрой морде. – Пойдём, милая, я тебя не обижу.
Кляча будто разом обмякла, дала взять себя под уздцы и покорно пошла за незнакомцем.
Я повернул голову к другу – Сашка Непляев часто-часто моргал и шмыгал носом.
А я сильно вспотел – я всегда потею, когда волнуюсь… Даже, если на улице холодно.

На следующий день Сашка подошёл ко мне на перемене и сказал:
- Пончик, а спорим, что этот мужик, который Клячу забрал, моряк?!
- А почему ты думаешь, что моряк?
- А ты видел, как он шёл? Так только моряки ходят - вразвалочку…
- Какая разница – моряк или нет?
- Твоя правда!.. Солдат лошадку не обидит! - убедительно сказал Непляй.
Иногда Сашка Непляев говорит удивительно умные слова...

Однажды, катаясь по городу на велосипеде, мы с Сашкой увидели того самого моряка.
Он шёл в сторону моря, ведя под уздцы Клячу.
Даже издалека было видно, что лошадь и её новый хозяин прекрасно ладят друг с другом.
Кляча нисколько не изменилась, разве что немного поправилась…
Она вдруг повернула морду в нашу сторону, а потом тоненько заржала.
- Сашка, ты слыхал?
- Чего?
- Чего, чего… Как Кляча заржала?.. Это она нас с тобой узнала!
- Послышалось тебе, Пончик.
- Ничего мне не послышалось!.. Это просто ты глухой на оба уха.
- Это я-то глухой?
- А кто, я, что ли?
- Да пошёл ты, Пончик, знаешь куда?
- Куда?
- На кудыкину гору, вот куда!
- Ах, так!
Я развернул велосипед в сторону дома и нажал на педали…
А Сашка пошёл домой пешком.
Ну, и фиг с ним! Завтра сам первый прибежит и будет канючить:
- Мишаня, дай покататься!
А я что, жадный, что ли? Пусть катается, мне не жалко.
Потому что Сашка Непляев – мой самый лучший друг.
Простота
И в сложности вещей
Довольно простоты,
И в пламени свечей –
Понятной красоты;

Лишь разум отключить -
Смотреть и наблюдать…
Как трудно – просто жить,
Как просто – усложнять.

Казаться, но не быть,
Запутавшись в Судьбе,
Теряя правды нить,
Не лгать самим себе.

Я сложная?.. Ничуть!
Я проще, чем бревно.
« В простом сокрыта суть» -
Известно мне давно.

- Святая простота! –
Пусть кто-то говорит…
Простое – неспроста
Мой главный лабиринт.
Пончик и Непляй. Часы с кукушкой.
(начало http://samsud.ru/blogs/lirika-proza/ponchik-i-nepljai.html
продолжение http://samsud.ru/blogs/lirika-proza/ponchik-i-nepljai-dva-olovjannyh-soldati.html

...........
В нашем доме вдруг сломались часы с кукушкой.
Мамка чего только не пробовала: железную гирьку туда-сюда тянула, раскачивала маятник, стучала по часам - бесполезно.
Кукушка отказывалась куковать, а часы – исправно ходить.
Отец заглянул внутрь и сказал:
- Не мучайся – бесполезно, новые пора покупать.
А мне часы стало жалко - это был бабушкин подарок.
Утром, когда отец ушёл на работу, мамка сказала:
- Сынок, отнеси часы в мастерскую, к дяде Толе. Жалко, всё-таки – бабушкин подарок.
- Завтра отнесу, мы с Непляем на рыбалку идём…
- А ну, геть, я сказала! – прикрикнула мамка.
Если мамка так говорит, значит можно и подзатыльник схлопотать.
Придётся идти…

Я нехотя отправился в мастерскую.
Все мальчишки побаивались этого дядю Толю, и я - тоже.
Был он какой-то странный и нелюдимый, бирюк – одним словом.
Мы с опаской проходили мимо синей будки, на которой болталась вывеска «Часовщик».
Висела она криво, и никто, даже дядя Толя, почему-то не хотел её ровно прибить.
Дядька с утра и до вечера, даже в жару, сидел в будке безвылазно и был виден из окна только по пояс.
Мы ни разу не встречали дядю Толю на улице или, например, в Гастрономе.
Одет он был всегда в один и тот же пиджак; на голове – несуразный малахай.
Мужчина он был худой, со впалыми, поросшими щетиной, щеками; длинными руками, в общем, весь какой-то нескладный.
На правой щеке его был заметный пунцовый шрам.
Однажды знакомый пацан отнёс в ремонт батькины часы и потом рассказывал:
- Ох, и воняет же от него! Наверно, горилку пьёт, чесноком закусывает, и к тому же не моется!
И все пацаны засмеялись…

Мы часто ходили с друзьями, мимо будки часовщика, на железнодорожную станцию.
Там, вдали от посторонних глаз, мы занимались опасным делом.
- А вот, хлопчики, я вам зараз уши-то надеру! – однажды закричал на нас путевой обходчик и бросился догонять. Да разве ж нас догонишь?!
Мы бросились врассыпную…
А придумал эту затею Петя Яценко. Мы тайком брали у родителей мелкие монеты, клали их на рельсы и, спрятавшись в кустах, ждали проходящий состав.
Когда, громыхая вагонами, состав пролетал мимо, мы, обгоняя друг друга, бежали к рельсам.
Наши монеты, сплющенные тяжестью металлического чудовища, были горячими, как пирожки.
А после, сидя в тени винограда, мы бахвалились друг перед другом своим трофеем.
Сколько бы продолжалась наша забава – неизвестно. Только однажды чуть не случилась большая беда…

Богдан - умный и воспитанный мальчик – носил очки в роговой оправе. В них он был точь-в-точь как сова! Чтобы сын не потерял очки, мамка Богдана привязала к дужкам резинку.
И вот однажды, когда состав, выдувая струи пара и сигналя о своём прибытии, оказался в нескольких метрах от нас, резинка на очках Богдана лопнула. Это случилось в самый неподходящий момент!
Все побежали в укрытие… Все, кроме Богдана. Он, близоруко прищурившись, стал шарить руками по гравию в поисках очков. Только от волнения никак не мог их найти!
Состав надвигался так необратимо, что всем стало страшно за Богдана. Я зажмурил глаза…
А когда открыл, то увидел такую картину: Непляй стоял рядом с нами и крепко держал за руку бледного, испуганного Богдана.
- Вот, дурень, и есть дурень! А если б тебя под состав затянуло?.. Знаешь, сколько таких случаев было?
Богдан молча размазывал слёзы по щекам и близоруко щурился.
Мы потом нашли его очки на железнодорожной насыпи.
Богдан немного походил в треснутых очках, а потом мамка купила ему новые.
Мы же навсегда забыли дорогу к опасному месту…

Мамка увидала, что я стою, как вкопанный, вытащила монетку из кошелька и ласково произнесла:
- Мишаня, а это тебе на мороженку… Ступай уже!
Мамка знала, что мороженое я люблю больше всего на свете!
Я вздохнул, взял часы подмышку и пошёл в мастерскую.
Стояла середина апреля. В садах отцвели абрикосы, вишня, персик.
Зима в Крыму короткая и относительно тёплая. Но всем известно, что сильный ветер, дующий с моря, выстужает в одно мгновение…
Этой осенью я пойду уже во второй класс, а Непляй – в третий.
Скоро понаедут отдыхающие и займут лучшие места на пляже.
Толстые тётеньки с бледной кожей, их худые бледнолицые дочки – все будут барахтаться в Чёрном море и по-дурацки визжать.
Прошлым летом мы с Непляем встретили на пляже одну красивую девочку. Просто о-оочень красивую!
Она была даже красивее Маринки, в белой панамке, короткой юбочке и беленьких сандаликах.
У девочки были голубые глаза, длинные белокурые волосы и светлая кожа – настоящая Мальвина!
- Давай с ней познакомимся, - предложил Сашка.
- А как?
- Давай виноградом угостим!
Сашка побежал за виноградом, а я остался караулить Мальвину, чтобы не потерять её из виду.
Я с интересом наблюдал, как девочка немного покупалась, потом вышла из воды и стала строить песочный замок.
Она набирала в ладоши мокрый песок и задумчиво пропускала его между своими розовыми пальчиками.
- Хочешь винограду? – спросил прибежавший запыхавшийся Сашка и протянул девочке гроздь зрелого винограда.
Мальвина удивлённо захлопала длинными ресницами и пожала порозовевшим плечиком.
- А ну, брысь отсюда, хулюганы! – закричала толстая Мальвинина мамка.
Мы и правда были похожи на хулиганов: оба загорелые – до черноты, с облезлыми от солнца носами и ободранными коленями.
- Дура! – разозлился Сашка и выкинул виноград в прибрежные кусты.
Кто из них «дура», Сашка не уточнил…

- Чего тебе? – спросил меня часовщик дядя Толя.
- Вот, мамка часы просила починить…
Вблизи он показался не таким уж и страшным.
- Приходи завтра - может, починю.
Он нацепил на правый глаз круглую линзу, взял в руки маленькую отвёртку и занялся привычным делом.
- Спасибо, - промямлил я и побежал к Непляю.
- И что, от него даже не воняло? – спросил Сашка.
- Нет!
- А нос красный был?
- Нормальный нос… Только шрам был красный.
- Ну, и фиг с ним! – подытожил Сашка, а я с ним спорить не стал…

У нас с пацанами появилась новая страсть – футбол.
Мы стали реже ходить на балку и на море.
Забросив ранцы, с утра до вечера мы гоняли футбол на нашей улице.
Вместо футбольного поля была грунтовая дорога, вместо ворот – булыжники.
Мы ссорились, кричали на всю улицу и даже дрались. Но эти драки были не настоящими, а так – для восстановления порядка и справедливости.
Во время матча в воздухе надолго повисало жёлтое облако - это была взвесь из песка и пыли.
Пыль забивалась в наши вихрастые головы, в наши иссушённые от крика рты.
После таких матчей мы приходили домой уставшие и грязные, как черти.
- Ах ты, скотиняка! – ругалась мамка. – Где ж я столько мыла на тебя наберусь?
Непляю и остальным мальчишкам тоже влетало от родителей.
Но это ещё полбеды!
Наш футбольный мяч пару раз залетал к соседям в окно.
После звона разбитого стекла можно было наблюдать такую картину: по пыльной дороге, обгоняя друг друга, бегут футболисты, а за ними гонятся тётки или мужики.
- А шоб вам! Ти нечиста сило!.. Ах вы, паразиты!
Одно из стёкол вставил мой отец, второе – отец Непляя.
А сколько было поломано цветов в палисадниках – никто и не считал…

Приближалось Первое Мая – я очень любил этот праздник!
- Праздник весны и труда, праздник счастья и единства людей, - так говорил мой папка.
По такому случаю он надевал белую рубаху с запонками и брызгался одеколоном «Шипр».
Мамка делала на волосах завивку и становилась похожа на кудрявую барашку.
Она дольше обычного крутилась у зеркала, красила губы и то и дело поправляла ажурный воротничок на платье. Платье было новое, модное, крепдешиновое.
Мне аккуратно причёсывали волосы на бок и давали нести яркий воздушный шар.
Втроём мы выходили из дома и, вливаясь в поток людей, двигались в сторону центральной площади.
Колонна шла медленно и торжественно. У одних в руках были красные флаги, у других – воздушные шары, третьи несли цветы.
Я шёл гордый и счастливый, рядом с родителями, на первомайский парад!
Сашка Непляев издалека махал мне рукой, и я махал ему в ответ.
Маринка, задрав свой красивый носик, несла в руках букетик пионов.
И сама она была такая же цветущая, румяная, как пион…
Небо над нами полыхало голубым, яркое солнце слепило глаза, лёгкий бриз ласково ворошил волосы.
На лицах идущих людей цвели улыбки; с площади доносились звуки духового оркестра.

Наша колонна, наконец, подошла к площади и выстроилась по её периметру.
На главной трибуне стояли важные люди, и что-то говорили про партию, Ленина и ещё такое, чего я не понимал.
Потом все люди дружно хлопали и кричали «ура!»
Я тоже кричал «ура» вместе со всеми…
Наконец-то домой! Скорее переодеться в нормальную одежду и бежать на улицу…
Что же это такое?.. Этого не может быть!..
Возле Гастронома, на перекрёстке, я увидел...дядю Толю!
Вернее, я увидел только его половину – верхнюю; нижней части туловища у него не было совсем.
Там, где должны были быть ноги, их не было!
Он ехал на деревянной платформе, отталкиваясь от асфальта руками. В руках были зажаты деревянные дощечки.
Несмотря на жару, он был одет в чёрный пиджак и белую рубашку.
Ордена и медали, блистая на солнце, позвякивали движениям в такт.
Их было так много, что я не смог сосчитать.
Я заворожённо смотрел на главную награду - вот она, Звезда Героя Советского Союза!..
- Сынок, мороженое хочешь? Сбегай в Гастроном, - услышал я, как сквозь сон, голос мамы.
- Не хочу.
Мама наклонилась, удивлённо заглянула в лицо и положила ладонь мне на лоб:
- Ты не заболел?..

Неужели это тот самый дядя Толя – мрачный, небритый, неприглядный?
Я не мог, я не смел отвести от него взгляд!
Так вот откуда у него шрам по всей щеке; вот почему он никогда не выходит из своей будки; вот почему он не может поправить табличку с надписью «Часовщик» - он не может до неё дотянуться!
Открывшаяся вдруг правда, чувство жалости, стыда и раскаяния захлестнули мою душу.
Бедный дядя Толя! Как он живёт без ног? Это невозможно, это нелепо, этого не должно быть!
Комок подкатил к горлу, мне захотелось плакать…
Когда мы поравнялись, оказалось, что он не на много выше ростом.
Дядя Толя взглянул на меня, а потом слегка кивнул головой.
- Сынок! – мама трясла меня за плечо. – Да что с тобой такое? Ты испугался?
- Нет! – крикнул я и бросился бежать…
Потом, сидя в саду под любимой грушей, я спрашивал сам себя:
- Почему бывает на свете война? За что она лишает людей ног, рук? Почему люди не могут жить без войны?
Может быть, там, под грушей, я стал намного взрослее, чем был прежде.

…На следующий день с часовой мастерской что-то случилось.
С ней произошли удивительные перемены!
Кто-то неизвестный, скорее всего ночью, прибил табличку «Часовщик» ровно и аккуратно, а также помыл грязное окно.
Откуда-то вдруг появилась урна для мусора, а рядом, в трёхлитровой банке, кто-то оставил букет красных пионов.
Наши сломанные часы дядя Толя всё-таки отремонтировал.
- Жалко-то как! – говорила моя мать отцу. – Только и может руками Степаныч работать - ног-то нет…
- А жена у него где? – спрашивал отец.
- Говорят, на фронте убили. Вот, один, как перст, и остался…

Ночью мне приснился сон: как будто иду я по полю, а вокруг красных маков – тьма-тьмущая!
И вдруг, откуда ни возьмись, налетают мессершмитты и начинают бомбы сверху сбрасывать.
И бегу я по полю, кричу, а спрятаться негде. А тут вижу: бежит мне навстречу Анатолий Степаныч и что-то кричит, а ноги-то у него - целые!
Хватает он меня за руку и тащит куда-то… А я поднимаю голову и вижу, как со страшным гулом летит на нас фашистская бомба, со свастикой.
Тогда дядя Толя закрывает меня своим телом, а бомба взрывается совсем близко…
- Ку-ку, ку-ку, ку-ку, - прокуковала кукушка двенадцать раз и спряталась в свой домик.
А я долго потом ворочался и никак не мог заснуть…

Мы с Непляем часто приходим к дяде Толе в гости – то воды принести, то забор починить, то папиросы купить.
А ещё – услышать про войну; подержать в руках настоящее оружие и полюбоваться орденами.
Герои – они такие: бывают без ног; бывают одиноки и беззащитны. Но как настоящие солдаты, стойко и молча переносят все трудности в жизни.
Мы с Непляем про это сразу догадались!
Не верите? Тогда спросите у Сашки!
Колесница
Время в колеснице
Мчится над землёй,
И седой возница
Машет мне рукой.

Ветер златогривый,
Солнца жёлтый круг…
Не спеши, помилуй,
Мой возница-друг!

Кони в белой пене -
Холка и бока…
Я ещё успею
Ввысь, за облака;

Мне б дела на лето
Завершить успеть,
Что б случайно где-то
Не застала смерть.

Только колесница
Мчится всё быстрей…
- Что же ты, возница,
Так загнал коней?

Не спешит с ответом –
Чувствует вину:
- Над Стихией этой
Власти я нейму.

- Что ж, пора проститься,
Даром – не кляни…
И пропал возница
В солнечной дали.

Издалече, мнится,
Гроз весенних плачь –
Это в колеснице
Время мчится вскачь.
Имя любимого
Вычеркни имя
из списка живых,
память закрой на засов -
мало ли в жизни было таких,
сколько их будет потом?

Жизнь расползается…

Больше не сшить
из лоскутов одеяло,
ты без него -
и не то, чтобы жить,
даже дышать перестала!

Вытрави, выжги
до пепла, дотла,
сможешь – переиначь;
рубишь живое легко,
сгоряча;
время – судья и палач…

Острая,
жгучая ярость пройдёт,
станет бесчувственней боль;
сердце не терпит
ни лжи,
ни пустот –
имя однажды его зарастёт
сорной травой
лебедой.

Имя любимого –
словно гранит,
больше
в тебе
не болит.
Эскиз
Тихонечко, на цыпочках,
Едва-едва дыша,
Раскрашиваю кисточкой
Всё небо неспеша;

Раскрашиваю облако
И стаю журавлей,
И солнца красный колокол,
И ветви тополей;

Стираю льдинки ластиком –
Доколе им лежать? -
Чтоб на асфальте классики
Для всех разлиновать;

И прыгать звонкой девочкой,
Весёлой егозой,
И чтоб вплетались ленточки,
Мне в косы синевой!

И чтоб сосульки плакали,
Обжив крутой карниз…
Моей весны каракули –
Талантливый эскиз!
Пончик и Непляй. Два оловянных солдатика.
(начало: http://samsud.ru/blogs/lirika-proza/ponchik-i-nepljai.html)

Вчера мой друг Непляй умер…
Вернее, Сашка Непляев жив и здоров, но как друг он для меня перестал существовать.
Теперь он дружит с Ахмедом, который старше Сашки на целых два года.
У Ахмеда чёрные жёсткие волосы, круглая, как мяч, голова и кривые ноги.
- Айда на балку, - уговаривал я Сашку.
- Нее-а, - отвечал Непляй, - у нас с Ахмедом важное дело.
Какое дело, Сашка не говорил, но при этом делал загадочное лицо.

У Непляя вдруг появились деньги, - не много, но всё-таки.
- Да пошёл ты со своим Ахмедом, - сказал я тогда Сашке и обиделся.
А сегодня Сашка сам подошёл ко мне на перемене:
- Мы с Ахмедом решили взять тебя с собой… Обещаешь держать язык за зубами?
- Я что, девчонка?
- Ладно, Пончик, тогда после обеда за тобой зайду…

Про эти катакомбы я слышал от своего отца.
- Говорят, там партизанский отряд от немцев прятался… Не ходи туда, сынок, страшное это место.
Папку я всегда слушался, но не потому что боялся - просто не хотел огорчать…
- Идёшь с нами? – спросил Непляй. – Ахмед уже ждёт нас на автобусной остановке.
- Это же далеко – катакомбы… Если мамка узнает - убьёт!
- Что, струсил, Пончик? - Непляй смачно сплюнул мне под ноги.
- Ничего я не струсил!.. Пошли.

На остановке нас действительно ждал Ахмед.
Мы залезли в полупустой пыльный автобус, а потом ехали примерно час.
До конечной остановки мы доехали втроём – остальные пассажиры сошли намного раньше нас.

Я огляделся: в этой черте города мне бывать ещё не приходилось.
Автобус развернулся, обдав нас выхлопными газами и оглушив жутким урчанием двигателя.
Мы двинулись в путь…
Солнце ещё пекло, но не так сильно, как днём – день близился к концу.
Впереди, по пыльной дороге, шёл Ахмед, за ним – Непляй, последним шёл я.
За спиной у Ахмеда болтался старый, потёртый рюкзак.
Мы миновали большой пустырь, поросший низкорослой полынью и колючками.
Дальше, за пустырём, начинались заросли барбариса и ещё какого-то кустарника.
В глубине этих зарослей тревожно попискивала, невидимая глазу, птичка.
Постепенно начинался подъём и идти становилось всё труднее.
Густые заросли больно царапали лицо и руки; пот катился градом, заливая глаза.

Вдруг я зацепился штаниной за ветку и неожиданно упал.
- Заткнись, - прошипел Ахмед, когда я вскрикнул от боли.
Я поднялся, отряхнул штаны и взглянул на Непляя - он виновато отвёл взгляд…
А вот, наконец, и пещера… У меня пересохло во рту, сильно хотелось пить.
Только воды не было – мы забыли взять её с собой.
Вход в катакомбы загораживал земляной вал.
По всей его длине растянулась ржавая сетка, на которой была прикреплена табличка с надписью «Вход воспрещён».
Но кто-то проделал лаз в сетке и мы, пригнувшись, продолжили путь…
Под ногой Ахмеда вдруг что-то хрустнуло, и этот неожиданный звук, словно выстрел, заставил нас вздрогнуть.
- Ты остаёшься здесь, - сказал Ахмед, не называя меня по имени. – Если увидишь что-то подозрительное, кинь камень в пещеру, мы услышим. Понял?
- Мы быстро, - успокоил меня Непляй.
Я молча кивнул и опустился в пожелтевшую колючую траву.
Ахмед включил фонарик, и они с Непляем смело шагнули в черноту пещеры.

… Я лежал в траве и слушал, как стрекочут в траве цикады; и мне мерещилось, будто это стрекочет партизанский пулемёт…
А ещё я представил, как партизаны ночью, тайком, копают ров у входа в катакомбы.
- Выследили, гады, партизан, - сказал как-то отец.
- Кто, немцы?.. А кто-то остался живой?
- Все погибли, - вздохнул отец, - газом потравили…А катакомбы проволокой огородили. Говорят, археологи или историки скоро приедут… Схрон партизанский, вроде бы, там имеется. Катакомбы на много километров под землёй тянутся, сразу-то схрон и не найдёшь…
- Там оружие, наверно, давно заржавело. Кому оно, ржавое, надо?
- Эх, Мишка! Оружие, может, и заржавело, только память человеческая не ржавеет, - грустно сказал отец…

Рядом со мной вдруг послышался подозрительный шорох.
Я повернул голову налево и оцепенел от ужаса – не мигая, на меня смотрела серая, с красивым рисунком, гадюка.
Её приплюснутая голова, в лучах заходящего солнца, отливала кроваво-красным цветом.
Раздвоенный язычок, показавшийся из пасти, а также шипение, говорили об её намерении…
- Боженька, помоги! – зашептал я так, как учила когда-то бабушка.
«Мишенька, - говорила бабушка, - запомни самую главную молитву «Отче наш, иже еси на небеси»…
- Бабуля, я не могу запомнить, - хитрил я тогда.
«Ну, ладно, Мишаня, молись тогда так: Боженька, помоги»…
Теперь, глядя в глаза гадюке, я сильно пожалел о том, что не выучил главную бабушкину молитву.
- Боженька, помоги! Пускай гадюка уползёт в свою нору… Обещаю, что никогда больше сюда не приду! Никогда-никогда!
Неожиданно змея развернулась и поползла вслед за уходящим солнцем.
Я увидел, как она скользнула в расщелину среди камней и пропала из виду…

На мне не успела высохнуть мокрая от пота рубашка, как вернулись Ахмед с Непляем.
Когда я волнуюсь, я всегда потею…
- Ну, как? – спросил Непляй.
Я неопределённо пожал плечами.
- Не обоссался от страха, малец? – спросил, ухмыльнувшись, Ахмед и опустил на землю тяжёлый рюкзак.
Я, словно заворожённый, смотрел на то богатство, которое добыли мальчишки: истлевшую армейскую пилотку с красной звездой, патроны, гранату, штык-нож и даже настоящий пистолет!
Не успел я опомниться, как Ахмед выудил из рюкзака золотую медаль, положил её на свою грязную ладонь и восхищённо зацокал языком:
- Отец за неё рублей двадцать даст!
Сашка тоже потянулся к рюкзаку и достал из него пожелтевший лист бумаги, сложенный треугольником:
- Глянь, Пончик, письмо какое-то…
Ахмед тут же больно ударил Сашку по руке:
- Домой пора, мелюзга!.. Кому скажете про пещеры – убью!
И злобно скрипнул зубами.
Я нисколько не сомневался, что Ахмед на это способен…

- Где шлялся? – строго спросила мамка. – Ремня, видать, давно не получал… Уроки сделал?
- Нам сегодня не задали…
- Тащи дневник, посмотрим – задавали или нет!
- Боженька, помоги, - зашептал я, но в этот раз молитва почему- то не помогла.
Мамка всё-таки всыпала мне ремня и заставила делать уроки…
Так я и уснул за кухонным столом, накрытым старой выцветшей клеёнкой, под тиканье настенных часов с кукушкой.
И как оказался потом в кровати – не помню, наверное, папка отнёс…

Спустя три дня Сашка поймал меня на школьной перемене и с улыбкой вложил мне в ладонь рубль
- Держи, Пончик!
- За что?
- Ты что, забыл? Ты же на стрёме был, в карауле!
И, оглядевшись по сторонам, зашептал в ухо:
- Ты никому не говорил?
- Нет, никому… Ахмед что, медальку продал?
- И медальку, и много чего еще. Только не Ахмед, а папка евойный, дядя Ашот.
Я повертел в руках рубль, зачем-то попробовал на зуб, будто проверяя – настоящий рубль или фальшивый.
- Дурак ты, Непляй, и не лечишься! Видал, сколько медалей у соседа, который с войны вернулся?
- Видал, и что?
- А то!.. Медали - не продаются! Их на войне заслуживают! – я швырнул непляевский рубль куда подальше.
Он долго катился по деревянному полу школьного коридора, пока не исчез из виду.
Потом я повернулся к Непляю спиной и побежал к выходу.
Я бежал что есть сил, а казалось – еле передвигаю ноги…

Ночью я долго ворочался и никак не мог уснуть.
Я слышал, как вернулся отец со своей вечерней смены.
- Мой руки и садись ужинать, - шёпотом сказала мамка.
Я слышал, как льётся вода из рукомойника, как отец гремит алюминиевой ложкой по алюминиевой миске, кушая суп.
- Слыхала новость? – спросил отец, немного погодя.
- А шо такое?
- Дядьку Ашота знаешь ведь?
- Это который с Виноградной улицы?
- Ну да… Наши мужики его чуть калекой сегодня не сделали!
- За шо? – удивилась мать.
- За дело, - сердито ответил папка. – Я б эту гниду, за такие дела, в тюрьму упёк, лет на десять.
- Ой, Гришенька, да шо же случилося?
- Говорят, пацанов в катакомбы посылал, чтобы трофеи военные искать… А потом продавал чёрным копателям, а денежки – себе… Говорят, и Сашка Непляев там был.
- А наш-то был? – испуганно спросила мамка.
Я затаил дыхание.
- Сашку батька так ремнём отходил, аж синий теперь с ног до головы… Только Сашка божится, говорит - вдвоём они были с Ахмедом, и больше никого.
Я накрылся одеялом с головой и затрясся всем телом...
Ночью мне приснился страшный сон: как будто немцы поймали Сашку и пытают.
- Где, - спрашивают, - партизаны прячутся?
А Сашка им отвечает:
- Хоть стреляйте, всё равно не скажу!..

Проснувшись, я твёрдо решил пойти к Непляю.
Я сложил в ранец тетрадки, учебники и обходными путями пошёл к другу.
А то, что Сашка мне друг, я теперь не сомневался – просто мой друг совершил ошибку…
В конце сада, под старой яблоней, у меня был закопан клад.
В железной коробке из-под конфет хранились все мои сокровища: пуговицы от армейской шинели, стреляная гильза, два оловянных солдатика, старинные монеты и брошка в виде жука-скоробея.
Брошку я решил подарить Маринке – самой красивой девочке с нашей улицы – на день рождения.
Правда, у жука не хватало одного глаза - бусинки…
Я немного подумал, потом отковырнул у жука второй глаз и положил своё богатство обратно в шкатулку.
Двух оловянных солдатиков, которые подарил мне отец, я прихватил с собой…

Непляй, на мой стук, не сразу открыл дверь.
Сначала в сенях, на окне, колыхнулась цветастая занавеска.
Потом я услышал, как скрипнула половица, и наконец, в приоткрывшуюся дверь я увидел непляевский глаз. Глаз был сильно опухшим и тёмно-красного цвета.
- Заходи, - прохрипел Сашка. – Вишь, как батька ремнём отходил…
Я прошёл в комнату.
Сашка оголил свой зад, показал спину – всё его тело было в кровоподтёках и синяках.
- Пьяный был, - объяснил Сашка, - если б трезвый, может, пожалел бы…
- Зачем ты родителям про катакомбы рассказал?
- Дурак я, Мишаня! За медальку мне Ахмед два рубля дал. Купил я себе батончиков – очень люблю я батончики… Они же дорогие - не то что горошки… Вот жру я батончики, а мамка увидала, спрашивает: где денег взял, украл?.. Вот я и сознался… Сам не знаю, как такое случилось…
На глазах Сашки блеснули слёзы.
Я разжал кулак – на ладони моей красовались два оловянных солдатика.
- Это мне? За что? – спросил Сашка.
- За то, что про меня не рассказал…
Сашка дёрнулся всем телом, будто от сильного удара, а потом запричитал:
- Мне деньги сильно были нужны, понимаешь?.. Эх, дурак я дурак… А Ахмед говорит: пошли со мной, будут тебе деньги… У тебя, Мишка, родители хорошие, а у меня?.. И у меня тоже хорошие, только папка иногда пьёт и жрать бывает нечего…
Я знал, что в сашкином доме деньги водились редко.
Непляев-старший иногда уходил в запой, а мамка получала копейки.
- Я пойду, Сашка, и так уже в школу опоздал...
- А завтра придёшь? – жалобно спросил Непляй.
- Приду, - пообещал я, поставил на тумбочку оловянных солдат и тихо закрыл за собой дверь…

Я успел ко второй перемене.
На крыльце школы стоял Ахмед со старшими мальчишками.
Его круглая, как мяч, голова, резко выделялась среди всех остальных.
Я крепко сжал кулаки…
Когда я подошёл к двери, Ахмед вдруг сделал резкий выпад и подставил подножку.
Но я был наготове и успел шагнуть в сторону. Ахмед не удержал равновесие и, под хохот одноклассников, упал на колени.
Я показал Ахмеду кулак и спокойно пошёл в класс…
Через месяц семья Ахмеда уехала из нашего города насовсем.
Может, им стало стыдно, а может, в других катакомбах ищут они теперь золотые медали…

Мы с Сашкой опять вместе делаем уроки, вместе ходим на балку и любим одну и ту же девочку .
Маринка, и правда, самая красивая, самая весёлая девочка на нашей улице!
Не верите? Тогда спросите у Сашки.
Неподсуден
Когда война случится вдруг
и ночь прибудет,
и хрупкий мир сгорит среди
военных буден,
простим друг другу непростительную глупость:
пустой обман;
годами преданную юность,
и ненависть, с любовью пополам;
потерянный и светлый
Валаам…

Когда война случится вдруг и трудно будет,
тогда про жизнь с тобой легко
совсем забудем,
и боевых орудий канонада
перечеркнёт крест-накрест тишину,
и мы полюбим, словно мать,
войну,
с её сермяжной, неприкрытой правдой,
мятежным духом,
гибельной бравадой,
и эйфория предстоящей смерти
расставит всё по вехам и местам,
и жизнь начнётся с чистого листа:
взорвёт зазимье новая весна,
и почки вербы выстрелят с рассветом…
Но помолчим сейчас давай об этом,
ведь каждый миг для смерти – не подсуден!
Когда мы будем на войне,
когда мы будем…
В предместьях Вены
До колик – в пальцах,
До боли – в венах,
Мне розы снятся
В предместьях Вены;

И ночь не скроет
Душевной муки –
Шипы до крови
Мне ранят руки;

И брызжут слёзы,
Цветам во благо,
Питая розы
Солёной влагой…

А здесь, в России,
Скрипят морозы
И синий иней
Укрыл берёзы;

И пахнет утро
Дымком и сеном…
А мне как будто
Приснилась Вена:

Её пейзажи
В прованском стиле...
А снег лебяжий
У нас, в России.
Чёрный хлеб
Зачем так рано прилетели
В наш край несчастные грачи?
Ещё безумствуют метели,
Ещё мороз трещит в ночи.

Сидят, нахохлившись, на гнёздах,
Земли распаханной черней,
И как бездушно смотрят звёзды
На умирающих грачей!

Лежат на улицах сугробы –
Седые айсберги зимы;
Спешат по тротуарам снобы,
Не поднимая головы;

Они не ведают (как странно!),
Что здесь, в преддверии тепла,
Уже случилась птичья драма
И Смерть расправила крыла…

И я спешу тропинкой мимо,
Как будто глух, как будто слеп…
И лишь старик у магазина
Грачам бросает чёрный хлеб.
Синий кашалот
Не спится…
Осень вяжет свитера
Для тех берёз,
Что у тропинки слева,
И дождик терракотовую землю
Целует ежечасно и взасос…
Не спишь, сестра?..
Твой дом корнями врос
В суровый климат
Городской чужбины,
Где тишина бежит от шума прочь,
Где отражают пыльные витрины
Несбывшейся надежды перспективы;
И новый день бежит от счастья прочь;
Где стынь по скверу кружится с утра…
Не плачь, сестра!

Мой чайник на плите давно вскипел,
А на столе – всего один бокал,
И грустно от того, что мой вокзал
На том же самом месте встречи ждёт,
Как будто в море –
Синий кашалот,
Он за тобой
Готов отплыть сейчас же
По лужам и по рекам сентября…
Но я который месяц – сирота…
Не спится что-то - наливаю чаю;
Луна взошла нелепая, большая…

А где-то, посреди иных широт,
Плывёт мой синий-синий кашалот;
Наверняка, не позже, чем к утру,
Доставит он желанную сестру...
Скучаю…
Свобода
Звенит внутри меня, как зуммер, нерв,
И красным маком полыхают губы…
Какого чёрта, снова выпал треф,
Ведь мне всегда везло в игре на бубы!

А в рукаве, на всякий случай - туз,
Всего лишь вдох – и карта будет бита;
Рискует иногда и слабый трус,
Рискует и картёжник именитый…

Игра с огнём, на лезвии ножа,
Тасую дни, как старую колоду,
Но мне всегда хотелось куража;
В обмен на цепи – полную Свободу!

Свободы жажду с каждым днём сильней,
Так жаждет раб её в сырой темнице,
Свобода для души – всего милей,
Как небеса – для вольнокрылой птицы.

Она не знает граней и границ,
Легко летит в глубины небосвода…
А кто-то каждый день стреляет в птиц
И голосит: «Да здравствует Свобода!»
Свиристелье
Прилетели свиристели,
Всё свистели и свистели.

Видно, им совсем не лень
Свиристеть который день!

Может, ягод захотели
Эти птицы – свиристели?

Может, чьи-то именины
У куста моей калины?

Или это новоселье
Под названьем «Свиристелье»?..

Жаль, сегодня улетели
В лес обратно свиристели...
Пончик и Непляй
Мой лучший друг – Сашка Непляев, это правда.
Я прихожу к нему домой и стучу кулаком в дверь.
Если открывает его мамка, я спрашиваю:
- А Сашка выйдет?
Если открывает отец, я вежливо говорю «позовите Сашу», потому что сашкиного отца я немного побаиваюсь.
А если Сашка сам открывает дверь, я обычно говорю:
- Непляй, айда на балку!
Через минуту мы уже бежим по пыльной дороге, мимо водопроводных колонок, виноградников и теплиц – туда, на окраину города.
Карман непляевских брюк сильно топорщится – там лежит большой кусок серого хлеба.
Когда мы проголодаемся, Сашка сначала даст откусить мне, потом откусит сам, потом опять мне. И так до тех пор, пока хлеб не кончится…
Балка – наше любимое место. Там много чего интересного – старая свалка, заросли алычи и абрикосов. Там - запах свободы!
Сашка рвёт незрелую алычу и морщит нос.
- Непляй, опять дристать будешь!
- Не ной, Пончик!
Пончик – это я.
Наверно, потому, что баба Клаша закормила меня вкусными украинскими борщами с пампушками. А ещё – галушками со сметаной.
Хотя сметана – это редко, это только по праздникам…
Непляй вытирает свой тощий зад придорожным пучком травы и снова ест незрелую алычу.
А я что? Я – как Непляй…
Можно подумать, Сашку дома не кормят.
Кормят, конечно, но Сашке не хватает. Может, поэтому он постоянно грызёт ногти?
Нос у Непляя всё время шелушится, видимо, от жгучего крымского солнца.
А ещё Сашка умеет материться.
Я тоже умею, хотя мне не нравится.
Один раз, случайно, при мамке я сказал матерное слово.
Мамка размахнулась и ка-а-ак даст по губам!
- Ах, ты паразит! Смотри у меня!
Материться мне теперь совсем расхотелось…

Сашка старше меня на целых девять месяцев, поэтому много чего умеет.
Он умеет делать танки из шпулек от ниток; он умеет красиво плеваться, а ещё – честно обманывать.
Сашка смотрит прямо в глаза, врёт и не моргает, поэтому все ему верят.
Я так врать не умею, потому что всё равно моргаю.
Один раз мамка спрашивает у Сашки:
- Ну, и где ты весь день шлялся? Опять на балку ходил?
Сашка сразу перестал моргать и говорит:
- Мы евойной мамке помогали…
И на меня головой кивает.
- И как это вы помогали?
- Мы, - говорит Сашка, - весь день рыбу потрошили… У Пончика… ну, у Мишки то есть. Евойный папка много рыбы нарыбачил…
И опять не моргает!
А я моргаю и, бывает, даже краснею... А Сашка краснеть не умеет - я ни разу не видел.

Вчера он пришёл ко мне очень рано, и это было сильно подозрительно.
Мы спрятались с ним в саду, в беседке под виноградом, и Непляй зашептал прямо в ухо:
- Глянь, чё пацаны за балкой нашли…
Он разжал ладонь – на ней лежали железные штуковины.
- Это что?
- Это патроны… Настоящие!
Я взял патроны и зачем-то их понюхал.
Они пахли точь-в-точь как наш старый железный рукомойник.

- Ух ты!.. Немецкие или наши?
- А фиг его знает, - ответил Непляй. – Сегодня взрывать пойдём!
- Как это?
- Как, как… по правдашнему! – разозлился Сашка.

За балкой собрались мальчишки постарше, человек двенадцать.
Дело близилось к вечеру, с моря дул лёгкий бриз.
Пахло пылью и коровьими лепёшками.
Мальчишки уже развели костёр и стояли возле него полукругом.
- Ну что, мелюзга, взрывать будете? Или робеете? – спросил высокий и сильно загорелый мальчик.
- Сам ты мелюзга, - с вызовом ответил Непляй.
- Ха-ха! Ну, давай, а мы поглядим...
Я всегда был вторым, после Непляя, но не в этот раз.
Почему-то теперь я решительно шагнул навстречу костру и бросил патроны в огонь.
- Берегись! – крикнул Загорелый.
Мы укрылись в небольшом овражке и затаили дыхание.
Но ничего не случилось… Мы вернулись обратно.
- Отсырели, наверно… Теперь ты давай, - сказал Загорелый и, прищурив глаза, посмотрел на Непляя.
Непляй сплюнул и тоже бросил патроны в огонь.
Мы залегли в овраг и закрыли головы руками… Опять тишина…
Непляй громко матюкнулся:
- Айда, глянем, может дров надо подкинуть…
Сашка пошёл первым, я – за ним.
И тут жахнуло!
Я испугался и как будто окаменел.
Непляй схватил меня за руку и крикнул:
- Бежим!
И мы побежали.
За нашими спинами послышался громкий свист и улюлюканье…

- А Сашу позовите, - попросил я на следующий день непляевскую мамку.
- Ты в порядке? – спросила она и ласково погладила по голове. – Проходи, Мишенька, он в спальне… Несчастье-то какое! Мамка, небось, расстроилась?
Мне почему-то стало не по себе, я весь покрылся потом, но вошёл в дом.
Сашка лежал на старой раскладушке.
На лице его был небольшой ожёг, светлые брови и волосы слегка обгорели.
Рядом, на стуле, висели сашкины штаны. На них было видно несколько чёрных дырок, с подпалинами.
- Непляй, ты чё? Заболел?
- Та не-е-ее! Это я от мамки хоронюсь, шоб не ругалась…
- И чё?
- Я наврал, что у вас дома примус загорелся и пожар начался. Вот я тушить помогал…
- А вдруг у моей мамки спросит?
- Не спросит! Ты же знаешь, они год как не разговаривают…
- Ага! Потому что ты сказал, что это я всю черешню у дядьки Павла оборвал. Так мамка моя и не поверила…
- А хто? Ты и оборвал!
И Непляй, не моргая, уставился на меня своими синими глазами.
- Вот ты гад, Непляй! Вместе же рвали!
- Да пошёл ты…
- Ты мне теперь не друг, - сказал я и выбежал из комнаты.
Слёзы злости и обиды навернулись на глаза.

Теперь мы с Сашкой не дружим, целых два с половиной дня.
Я слоняюсь из угла в угол и не знаю, чем заняться.
Вдруг слышу – стук в окно. Выглядываю – никого… И снова стук… Что же это такое, а?!
Выбегаю во двор и вижу: к раме окна прибит гвоздик, к гвоздику привязана нитка, а на нитке висит картошка.
Другой конец верёвки тянется к старой сливе. А за сливой… стоит Сашка!
Он дёргает за нитку и картошка стучит по стеклу.
Кто хошь напугается!
- Что, Миханя, напугался?
- Ещё чего!
- Глянь-ка, что у меня есть…
У Непляя в руках - монетка:
- Десять копеек! Мамка дала, айда в гастроном!
- Ща, я только дом закрою!
Мне пришла в голову идея…
В нашей горнице стоял огромный, как слон, старинный комод.
Я придвинул к нему табурет и открыл застеклённую дверцу.
Там, в тёмной его глубине, в деревянной шкатулке, лежали деньги.
То отец, то мамка клали туда с зарплаты монеты, а иногда - бумажки.
Я взял самую красивую бумажку красного цвета и прочёл по складам: «де-сять руб-лей».
Теперь и я что-нибудь куплю в магазине!

В гастрономе никого не было.
Толстая продавщица в белом накрахмаленном колпаке, зевая, спросила:
- Мальчики, вам чего?
Непляй протянул монетку и важно сказал:
- Взвешайте вон те, жёлтые горошки…
Продавщица взяла в руки совок и зацепила им из ящика вкусные конфетки.
Потом на одну сторону весов поставила маленькую гирьку, а на другую - чашку, в которую и высыпала горошки.
Мы с Непляем смотрели, как движется стрелка на весах туда-сюда и сглатывали слюни.
Потом продавщица взяла из-под прилавка хрустящую бумагу и свернула небольшой кулёк. В него она высыпала жмень конфет и протянула Сашке:
- Держи, мальчик!
Я был намного меньше Непляя ростом, а прилавок оказался слишком высоким для меня.
Поэтому я встал на цыпочки и вытянул руку с денежкой:
- Тётя, взвешайте, пожалуйста, такие же конфетки…
Продавщица взяла десять рублей, внимательно посмотрела на свет.
Потом проворно выскочила из-за прилавка и схватила меня за правое ухо.
- Где взяв деньги, малец? Украл?
- Больна-аа! – закричал я. – У мамки взял, в шкатулочке…
- А ну, геть домой! И шоб деньги положил туда, откуда взяв! Я приду и у мамки спрошу, понял?
Я заплакал и выскочил из магазина, Сашка – за мной.
- Не реви, Пончик! – и Сашка протянул мне кулёк с конфетами…

Деньги я сразу положил обратно, в шкатулочку.
- Ты в другой раз десять копеек бери – это вернее… Конфет купишь! - поучал меня Непляй.
- Ладно, - вздыхал я и прикрывал рукой правое ухо.
- А твои десять рублей были не настоящие! – сказал Сашка, и я с ним согласился…
Настоящие или нет – не знаю, только после этого случая деньги без спроса я не беру.
Ни у родителей, ни у знакомых, ни у чужих людей.
Пусть даже эти деньги будут лежать на самом видном месте…

В этом году Сашка Непляев идёт во второй класс, а я – в первый.
Ура! Я давно хотел в школу, и чтоб новый ранец – за спиной; и чтоб новые, пахнущие краской, учебники и тетрадки.
И чтобы за партой со мной сидела самая красивая девочка с нашей улицы – Маринка!
И чтоб она просила меня поточить карандаш или поменять чернила в чернильнице…
А я бы после школы нёс её портфель до самого дома…

Сашкина мамка с моей, наконец-то, помирились.
А дело было так…
Непляй, накануне первого сентября, говорит:
- Слушай, Пончик, давай наших мамок помирим.
- А как?
- Ты своей скажешь, что моя мамка в гости зовёт. А я своей скажу, что твоя зовёт…
И чтоб в одно время, в шесть часов вечера.
- А я время не выучил пока…
- Эх, ты - темнота!
Непляй уже научился время по часам определять, а я никак не мог понять, когда без пяти час, а когда - половина первого.
- Тебе, Михаля, ничего понимать не надо! Ты просто скажи ей про шесть часов и всё…
Сашкина мамка и моя встретились на улице. Поздоровались… Разговорились…
Моя мамка много интересного узнала от непляевской и наоборот.
Потом сашкина мамка всыпала Непляю ремня, а моя мамка – мне.
Но не больно, а так, чтобы знали…
Зато они помирились!
- Посмотри на Мишу, какой хороший мальчик растёт, не то что ты - баловник! И вежливый, и спокойный, и учится хорошо.
А мне теперь Сашку ставят в пример:
- Вон Сашка, твой друг, всё успевает: и в саду помочь, и рыбы натягать, и в магазин сбегать… Не то, что ты – увалень.
Ну и ладно, ну и пускай!
Всё равно мы с Сашкой - друзья.
Лучшие!
А кто не верит, спросите у Сашки – он не соврёт.
Пески
Твоя опустошённая душа…
Пески пустыни на ветру шуршат;
их слизывает время языком
и превращает в радужные дюны…
Ты был портняжкой или моряком,
пиратом одноногим или юнгой,
но главное – ты был когда-то юным!
Душа твоя блестела, как дукат,
и ты летел, наивный мотылёк,
на каждый превосходный аромат…

Искал ты славы, золота, любви? -
У жизни столько всяческих искусов!
Бывал ты смелым, а бывал и трусом;
испанцем, русским или каталонцем,
преступником, судьёй, первопроходцем,
ты кем-то был,
оправдывая имя,
жил в городе, а может быть, в глуши…
Шуршат пески
и ширится пустыня
твоей души…

И сколько бы не плакал от тоски,
не растопить
тебе
твои
пески.
Мачеха
У Весны характер скверный,
Как у мачехи лихой,
Ветры высушили нервы,
Голося за упокой.

Дни холодные - из стали -
Вероломнее орды;
Мы закрыли в доме ставни,
Мы сомкнули страхом рты;

Два забытых отщепенца,
Два отпетых чудака,
И у каждого на сердце -
Запредельная тоска…

Нас пугает холод жгучий
И отсутствие тепла,
Снова в низком небе тучи;
Даль студёна и бела.

Сиротливо и тревожно
На душе у нас с тобой…
У Весны характер сложный,
Как у мачехи лихой.
Берёз лилейное свеченье
Какое чудо – лес весенний,
Восторг душевный не унять!
Берёз лилейное свеченье
Для сердца – божья благодать.

Я много в жизни повидала
Чудес и всякой красоты,
Но любоваться не устала
Душа сияньем бересты.

Искала в горе утешенья,
Плела ли новый туесок,
Я шла к тебе на Берещенье
Испить прозрачный сладкий сок.

Тугих корней и трав скрещенье,
Скрещенье неба и ветвей…
Как сладко в праздник Берещенья
Поёт весёлый соловей!

А мне иного и не надо –
Стоять да слушать соловья,
И знать, и чувствовать с отрадой,
Что это – Родина моя!..

И если б вы меня спросили,
То я б ответила всерьёз:
- Себя не мыслю без России
И ослепительных берёз.
В палате на пятерых
В нашей больничной палате
Воздух прозрачен и тих,
Словно в колодце – вода;
В палате на пятерых
Объявлена Смерти война,
Здесь каждый в горячей точке
Сражается поодиночке;

И я тут - не хуже других,
В палате на пятерых…

Вот девушка у окна
(Не кровь, а горячий сахар),
Прядёт паутину из страха,
И время её ползёт,
Не выбирая троп,
Как будто бы черепаха…

Вот бабушка у стены,
Тоже на грани войны,
Сражается молча и стойко,
Хрипит по ночам - и только;
Её старомодная койка
Каждой пружиной скрипит,
Словно бы раненый кит…

А бабушке ночью трудно,
Боится уснуть беспробудно -
Ей важно дожить до утра!
Сонная медсестра
Вгонит иглу под кожу,
Грубую, как рогожа -
Старуха слишком стара;

И я, словно конченый псих
В палате на пятерых…

А вот и стыдливое солнце
Боком проходит в палату;
И паутина рвётся,
И страх исчезает куда-то,
И радость - короткой вспышкой,
У Смерти на день – передышка…

Мне сон удивительный снится:
Синее небо из ситца…
И я размыкаю ресницы -
Как будто осенний листок,
В палате кружит мотылёк…

Откуда в стерильной больнице,
В этом холодном марте,
Свидетель иных событий,
Посланник иных галактик?

Ко мне ль – синекрылый ангел,
Ко мне ль – синеокий друг,
Лёгок и беспечален
Сегодня явился вдруг?

Безвольна рука
После битвы ночной -
Старухой проигран
Решительный бой;

И каждый из нас
Застигнут врасплох,
На вдох или выдох,
На выдох и вдох…

Летят и летят
На огонь мотыльки,
Желанию жить
И любить
Вопреки;

Но мы, вопреки, остаёмся в живых
В палате на пятерых…
Немуза
Вдруг в самую полночь Немуза пришла;
Не вдохновила, но спать не дала,
И рукопись в жарком сгорела огне,
С нетривиальным названием «Не»…

Немуза, Немуза, Немуза моя!
Скажи в этот час, ничего не тая:
- Надолго явилась ко мне при луне?
Немуза цинично ответила:
- Не-е…
Гиппопотам и Овчарка
В магазине людно, шумно,
В магазине – ор и гам…
Маме я шепнул на ушко:
- Мне нужна вон та игрушка –
Голубой Гиппопотам!

Мама говорит:
- Заметьте,
Что игрушка стоит двести
Замечательных рублей;
Твоему Гиппопотаму
Надо будет сшить панаму,
Чтобы в жаркий летний полдень
Мог он скрыться от лучей.

И ещё сказала мама,
Что одной панамы – мало!
Бегемоты любят фрукты,
Но особенно – морковь;
А ещё – немаловажно –
Он согласен на любовь!

- Хорошо, - сказал я маме,
Обещаю утром ранним
Я кормить Гиппопотама
И гулять с ним во дворе!
- Ну, тогда не стой на месте,
Подойди к той тёте в кресле…
И рублей достала двести
Из кармашка кошелька:
- Если всё же сдержишь слово,
Подарю тебе живого,
Настоящего щенка!

Я держу мужское слово!
Для меня всё как-то ново,
Потерял совсем покой!
Голубому Бегемоту
Также я дарю заботу,
Он – почти как настоящий,
Он – почти что как живой!

…И щеночек держит марку –
Превращается в овчарку!
Сваргань, любимый!
Мой муж так здоровски играет на варгане!
Не только трезвый, но бывает, что по пьяни,
И часто Муза посещает даже в бане,
Вот потому варган всегда лежит в кармане!

Пускай завидуют соседи и подруги,
Что варганист такой – единственный в округе,
Он без варгана – словно лошадь без подпруги,
Законный муж – без уважаемой супруги.

Мой бородатый эскимос опять в нирване!
Бренчать он может, даже лёжа на диване,
А мог бы соло мне исполнить на баяне,
Чтоб стать известным и мелькнуть в телеэкране.

Он не нуждается в пиаре и рекламе;
Пусть каждый день играет милый на варгане,
Но звук такой, как будто я – на пилораме…
Наверно, завтра всё же съеду утром к маме.
Дар
Я по свету белому бродила –
Всё искала лучшие края,
И была со мною божья сила,
И стелилась клевером земля.

Посох и холщевая котомка,
А в котомке – песни и стихи;
Неба голубая окаёмка,
Облаков пунктиры и штрихи…

Жизнь у ног стелилась, будто скатерть,
Снег сменяли летние дожди…
То ступни огнём сжигала паперть,
То, бывало, деньги руки жгли.

Радость дня сменялась на кручину,
Свет в окне – на хмарь небытия,
Но душа горела, как лучина
В пламени прекрасного огня!

Я была, наверное, двужильной -
Не жалею о Судьбе ничуть!..
А Любовь, как дар, даётся сильным –
Слабому она не по плечу.
Две фарфоровые чашки
С тобой у нас вечерний разговор…
Ты любишь чай с малиновым вареньем;
Как сиротлив в закатном солнце двор –
Как будто мир со дня его творенья!

Ты пьёшь из блюдца, а на блюдце – скол,
И чайный аромат, как осень, терпкий,
Роняет сад на колченогий стол
С глухим ударом спелые ранетки.

Ты слышишь запах роз и табака?
А горькое дыхание полыни?..
Малиновыми стали облака
И вскоре вслед за вечером уплыли.

Последний луч – и солнце прячет лик,
И лунный дождь на сад вот-вот прольётся…
Твоей улыбки - слишком краткий миг,
Как будто из-за туч явилось солнце.

Похолодало… Кончен разговор…
У павших яблок – запах зрелой бражки,
А на столе, забвению в укор,
Остались две фарфоровые чашки.
Расскажите, вьюги, дочери моей...
Расскажите, вьюги,
Дочери моей,
Как зима испуганной кукушкой
Билась у заснеженных дверей,
Как, задёрнув окна тишиной,
Ночь взбивала белые подушки
И ложилась рядышком со мной.

Расскажите, вьюги,
Дочери моей,
Что ветрами выстужены сенцы,
А луна взошла на апогей,
Обретя сиротство и покой,
Но еще так много боли в сердце
И печальной нежности – с лихвой!

Расскажите, вьюги,
Дочери моей,
Что февраль на белой раскладушке
Стелит настом жёсткую постель,
И тоскует до утра кукушка,
И прядёт бессонница кудель…

Расскажите, вьюги,
Дочери моей,
Как на солнце выступят веснушки;
Новый день – во всей своей красе –
Встретит стаю первых журавлей…
Значит жизнь – совсем не безделушка! –
Расскажите дочери моей...
Противоположности
У меня подружка Зинка –
Настоящая пружинка!
Стану я перечислять –
Ты попробуй сосчитать:

-То она по кухне скачет;
-То играет с папой в мячик;
-То с мальчишками дерётся;
-То рисует мелом солнце;
-То гоняется за кошкой;
-То печёт блины с Серёжкой;
-То язык покажет догу;
Что живёт через дорогу;
-То сажает лук на грядке;
-То со мной играет в прятки…

На забавы не скупится –
Суетится, суетится!

Я – совсем другое дело,
Я спокойно встала–села,
Мне без толку суетиться
Ну, совсем уж не годится,
У меня хороший нрав -
Я спокойна, как удав!


Я скажу без скромности:
Мы -
про-ти-во-по-лож-нос-ти!

Разные-преразные,
Обе – хохотушки,
Хоть и несуразные,
А всё-таки – подружки!

Мы с подружкой понимаем,
Что друг друга дополняем!
Стюард
Даль светла, и светел горизонт,
Неба хлябь у нас над головами;
Голубой причал – аэропорт –
Нас встречал бессонными очами…

Рёв турбин; и лайнер взял разбег;
Вжавшись в кресла, дышим часто, нервно;
Сквозь просвет полуприкрытых век
Нам открылось вдруг седьмое небо!

Бездна подо мной и под тобой,
Виден край небес в иллюминатор,
А вдали, чуть видимой грядой,
Серебрятся Альпы и Карпаты.

Мир над нами - стылый, ледяной,
А под нами ниточкой – дорога,
Кажется, вот-вот сейчас с тобой
Ангела увидим или Бога!

Мы летим, и молодой стюард
Жмурится от утреннего солнца,
Нашей встрече, кажется, он рад –
Так легко с улыбкой расстаётся!

- За бортом морозно, двадцать пять,
Можете воспользоваться пледом…
Он во сне всегда умел летать,
Он всегда был одержимым небом.

Молодой неопытный стюард –
Не от мира нашего, земного!
Кажется, ему принадлежат
Все ключи от неба, от седьмого.

Турбулентность… Нас встречает дождь…
Самолёт заходит на посадку;
И стюард, неловко пряча дрожь,
Снял с руки промокшую перчатку.
Маршрут
Страны, города, дороги, люди,
Сколько было и, возможно, будет …
От причалов и курганов Крыма
До, залитых солнцем, улиц Рима,
Я бежала, прибавляя прыть -
Я безумно торопилась жить!

Где-то у подножия Памира
Я как будто что-то обронила,
Где-то между Питером и Веной
Что-то потеряла я, наверно…
И какая, в общем-то, мне разница,
Под какой звездой теперь состариться -
Может, рядом с Волгой и Самарой
Стану я и немощной, и старой…

Параллели и меридианы,
Города, дороги, океаны,
Горы, реки, страны и моря –
Всюду есть немножечко меня!
Среди всех богатств земного мира
Человек – основа и мерило…

Пусть юлой Земля меж звёзд кружит,
Жизнь сквозь пальцы, как песок, бежит,
Но под шелест книг, стихов, минут
Помню я по памяти маршрут…
Дуэль
И вновь апрель! Я принимаю вызов,
Как дуэлянт – последний в жизни бой,
И кто-то справит по погибшей тризну,
И нимб луны взойдёт над головой.

Проталины в сугробах – чёрной раной,
И секундант испуганно молчит…
Я упаду, и в заводи карманов
Тихонько звякнут первые ручьи.

Паду у рощи, за рекой – безвинно!
Друзья заплачут, недруги – простят,
И грачий гам накроет мир лавиной,
И свиристели враз заголосят.

Какое счастье быть тобой сражённой –
Иль в поле, иль в берёзовом лесу…
О, как легко и как заворожённо
Апрель целует спящую Весну!

По мне заплачут первые капели
И небо проплывёт над головой…
Из года в год я гибну на дуэли,
И снег последний тает подо мной.