Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

Промежду больших конкурсов

+536 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Яков Смагаринский
Птица счастья
Проснулся я от стука в окно. Так рано. Кто бы это мог быть? Второй этаж всё-таки. Либо ветка разросшейся бэнксии, либо какаду…
Протёр глаза, распахнул окно. Невиданная в здешних краях птица, зачерпнув хвостом рассветного солнца, прошуршала над головой,

облетела полутёмную комнату,

опустилась на диван.

Ба, да это же Птица счастья!
На встрече в Минске во время форума «Славянская Лира» Александр Чашев обещал прислать её из Архангельска!
Выполнил обещание. Долетел голопок* благополучно, только одно хвостовое пёрышко повредил. Оно и понятно: порато* далёкий путь одолел: с Крайнего Севера на Крайний Юг!
Спасибо тебе, светлеюшко Александр!
И книга твоя такая же берчатая*, как щепная птица, выполненная умелым скитником* из одного куска корабельной сосны… Читал всю дорогу до Сиднея и она (двадцатичетырёхчасовая дорога) показалась мне длиною всего в два часа.
Вот уже третий день мурлычу, не переставая:

«Птица счастья завтрашнего дня
Прилетела, крыльями звеня.
Выбрала меня, выбрала меня,
Птица счастья завтрашнего дня».



* Поморский диалект (из книги Александра Чашева «Другие чудеса и тайны Поморья. Емецк-луг. Заотнё»

Голопок – северная деревянная щепная Птица Счастья, она же символ Святого Духа у поморов
Порато – очень
Берчатая – узорчатая
Скитники – отшельники или старообрядцы, живущие в монашеском поселении
Заотнё – отцово наследство
Кристмас Харви
Мой первый перевод с английского в этом году. Это короткий рассказ австралийского автора Джэн Ньюланд
Черешневый поцелуй
«Через два километра лучшая черешня в Австралии! – приглашает придорожная реклама. – Прямо с сортировочной фабрики!»
– Давай заедем! – предлагает Лара. – Страсть, как люблю черешню!
– Давай! Я тоже обожаю черешню… С некоторых пор…
– С каких?
– А… с давних. Уже забытых…
– Расскажи!
– Да было в детстве…
– Ну!
– Нравилась мне девочка-соседка…
– А ты ей?
– И я, наверное, потому что мы целовались... Сквозь забор…
– Сквозь забор!?
– Да. Высокий и плотный деревянный забор.
– Высокий и плотный!?
– Да. В заборе была дырочка от выпавшего сучка… У них за забором росла черешня. В конце мая она покрывалась мелкими бледно-розовыми ягодами. Сильвия брала в рот черешенку и проталкивала её через дырочку прямо в мои губы…

Мы подъезжаем к большому амбару со стенами, разукрашенными фотообоями из крупных алых черешен с длинными зелёными плодоножками. Двери распахнуты.
А внутри – чудеса! Из-за перегородки от невидимой сортировочной машины опускаются блестящие хромированные лотки, по которым катятся в ящики чистенькие, ещё не высохшие черешни. Я насчитал семь лотков. На каждом ящике выбит размер по диаметру ягоды: 20 мм, 22, 24, 26,… ого… 28,… не может быть… 30 и на последнем – немыслимые 32 миллиметра!
Естественно, мы набираем кулёк из седьмого ящика.
Я протягиваю купюру женщине в фартуке.
– Я сейчас! – она скрывается за перегородкой.
– Как ты думаешь, – спрашивает Лара, – сколько миллиметров было у тех черешен твоего детства?
– Наверное, миллиметров… 14-16... Ты что не можешь простить мне первых поцелуев полувековой давности?
– Да что ты? Разве то были поцелуи… какие-то мелкие, бледно-розовые… Вот он, настоящий поцелуй!..
Она кладёт в рот ярко-красную тридцатидвухмиллиметровую черешню и тянется к моим губам…

Не больно-то хвастайтесь
Не больно-то хвастайтесь: у нас тоже снег и температура 37

КУР и КУМА
В сиднейском магазине «Gifts of nature» я узнал об удивительных питательных и целительных свойствах оранжевого порошка turmeric. В переводе - куркума.

Будучи в Москве, я зашёл в точный эквивалент того австралийского магазина - «Дары природы». Подхожу к продавщице, хочу спросить, есть ли у них такой порошок, и, как на грех, запамятовал русское название:
- Есть ли у вас… как его… ну… кума курицы?
Продавщица догадалась, смеётся и приносит пакет:
-Куркума! Но учтите: кур – это петух, а не курица!
Я оглядел магазин. Сотни полок, тысячи мудрёных названий.
- Как вы всё это запоминаете?
- Лично я, - продолжая улыбаться, - отвечает продавщица, - ассоциирую названия с известными пословицами.
- Интересно! А как вы запомнили куркуму, например?
- А так: кур куме не товарищ!
- Не знаю такой пословицы!
- Теперь будете знать!
Мы посмеялись.
Год обсидиана


Коллекционеры, геологи, знатоки и ценители камней знают, что 2017-й объявлен годом обсидиана, твёрдого вулканического стекла, оставившего глубокий след в истории человечества. Из него делали первые хирургические инструменты и зеркала. Маги и учёные носили обсидиановые амулеты, предсказывали по нему будущее, лечили прикосновением к нему.
Кого-то таинственный камень притягивает, кого-то пугает. Я отношусь к первым: меня безудержно притянуло к женщине, которая в двадцать лет надела перстень из обсидиана и носит его, не снимая. Тогда же она посвятила ему стихотворение:

Моему камню

Королева встречи с этим камнем
Ни одна на свете не желала:
Красотою не был он прославлен
И к тому же стоил слишком мало.

В недрах разъярённого вулкана
был рожден из пламени и лавы...
Тёмные цвета обсидиана
Не сулили ни любви, ни славы.

Но от века ему цену знали
Ведьмы и колдуньи всех наречий.
По обсидиану узнавали
Женщину, идущую навстречу.

Этот камень был её приметой:
Узенький браслет сжигал запястье...
Женщин этих странные советы
Не сулили ни любви, ни власти.

На кострах сжигали их высоких,
След босой ступни крестили рьяно,
И поэты посвящали строки
Ведьме с перстнем из обсидиана.

Королева ни одна на свете
Камня этого желать не смела.
Тайно короли мечтали встретить
Ту, что так бесстрашно им владела...


Лариса Патракова
Исправимая ошибка
Сиднейский торговый музыкальный салон расположен на втором этаже. К нему ведут оригинальные ступеньки.

Вчера продавцы и посетители салона услышали знакомую мелодию. Кто-то, поднимаясь, опускаясь и снова поднимаясь по ступенькам, мастерски выстукивал ноктюрн Шопена. Все взоры обратились к входу в салон. Там появилась чарующая улыбка, которую нёс слегка запыхавшийся молодой человек, по виду – студент местной консерватории.
- Как у вас здорово получается! – воскликнула директор магазина, протягивая незнакомцу руку. - Иоланта Григ.
- Даниил Трифонов, - представился гость.
- Позвольте предложить вам рекламную работу, - сказала Иоланта Григ. - Два раза в неделю играть классику на наших ступеньках. Двадцать четыре доллара в час! Такую плату не найдёте во всём Сиднее… а если найдёте… мы восполним разницу…
Пришелец продолжал улыбаться:
– Я в Сиднее на три дня. Исполняю сольные концерты в вашем оперном театре…
- Оохх! – выдохнула директор. – Так это вы - тот Даниил Трифонов!
Она побежала к одному из стеклянных шкафов и вернулась с элегантной бабочкой.

- Это вам от нашего магазина!
На белой бабочке чернели ноты из романса «Простите и забудьте меня!»
- Безусловно прощаю вас, - засмеялся пианист, но не забуду. Я приду к вам за разницей…
ГЕННАДИЮ ЗЕНКОВУ

Не славы ради, не корысти ради
Живёт на свете, радуя всех вместе,
Прекрасный человек, Зенков Геннадий!
Вся жизнь, как Песня!

Моим друзьям
Дорогие друзья!
Я глубоко тронут вашими добрыми поздравлениями и пожеланиями.

Имей я голос Майи Кристалинской, спел бы вам:

«Сколько моря, сколько солнца, сколько лета! ...
Неужели это мне одной?
Я ветрами тёплыми согрета,
Жмурюсь я от солнечного света,
И сверкает море предо мной...


Подставляйте ладони,
Я насыплю вам солнца,
Поделюсь тёплым ветром,
Белой пеной морской…»


Песня ведь эта про меня!

Подставляйте ладони…

28 декабря – середина австралийских праздников
(между грегорианским Рождеством и Новым годом).

А сочельник начинался так…
Мы с Ларой шли на пляж дворами, чтобы успеть поиграть в рождественские игры. Как в прошлом году:

Но идти дворами по Сиднею не значит - быстрее. Напротив, мы до пляжа, вообще, не дошли,
так как не могли не останавливаться у каждого двора.
Ну как пройти мимо редкой даже в Австралии юкки, которую называют ‘дерево Джошуа (Иисуса Навина)’!

Не тот, правда, Иисус, но близок…

У соседнего двора – бэнксия с цветущими щётками. Пока обходили вокруг дерева, (о, рождественское чудо!) на ветку села разноцветная розелла, превратив дерево в новогоднюю ёлку:

Только мы приблизились к следующему дому, на подсолнечник опустилась пара ослепительно белых, как снег на солнце, какаду,

сразу принявшихся потрошить созревшие шляпки.

В этом дворе намечается застолье,

ждут молодых с пляжа.
А перед двором – колокольчики-бубенчики звенят!

Всё! Мы отсюда никуда не уходим…, тем более, скоро накроют праздничный стол и нас, любознательных прохожих обязательно пригласят…


С наступающим Новым годом, дорогие друзья!
В стране королей Рама
Король Рама IX ещё был жив, когда мы прилетели в Таиланд. Мало того, он встречал нас, как гостей, прибывших по его личному приглашению.


***
Двух завтраков в тихом кафе приморского городка Ча-Ам было достаточно, чтобы мы подружились с официанткой Куанг. На третье утро, принеся широкую плошку с тайскими кокосовыми булочками и три больших прозрачных чашки изумрудного чая из орхидей (одну для себя), она с видимым удовольствием присела за наш столик. Ей нравилось утолять нашу любознательность: мы задавали ей бесконечные вопросы обо всём.
- Куанг, а ты сама за что обожаешь короля? – спросила Лара.
- При нём, - ответила Куанг - сделано многое, за что его можно обожать. Моя благодарность за его личное внимание к просвещению. Я бы не могла сегодня беседовать с вами, если бы английский не был обязательным в школе. Мои двое детей учатся бесплатно...
- Интересно, можно ли посетить местную школу?
- Конечно!
На следующий день Куанг с подругой приехали на двух мотороллерах на пляж, отыскали нас и предложили съездить в школу, где учатся их дети.
- Как!? Прямо сейчас! В школу! Я же в плавках!
- Здесь на это никто внимания не обращает!
- Я согласна! – заявила Лара.
Она согласна. Конечно, на ней накидка, закрывающая почти всё тело.
- А далеко ехать-то?
- Тут за углом…
- Ладно! Поехали.
За спиной Куанг уютно. Она принимает весь ветер на себя. Я глазею по сторонам.
Долгий, однако, тайский угол. Едем, едем, пересекаем широкие и узкие дороги, проезжаем мимо храмов

и уличных жаровен,

мимо деревенских дворцов

и хижин,

съезжаем на просёлочную дорогу, встречаем домики для духов.

И, наконец, школа с сине-голубой крышей и громадным стадионом.

Внутри длинный коридор. Много дверей. Куанг объяснила, что в этой школе класс определяется возрастом учеников. Например, в седьмом классе учатся школьники, достигшие семи лет, в девятом – девятилетки и.т.д.
Куанг смотрит на часы. До звонка на большую перемену три минуты. Она приглашает войти в класс. Лара вдруг оробела, отказывается. Я, помня о своих плавках, тоже в нерешительности. Но Куанг открывает дверь класса и вталкивает меня внутрь, шепнув: «Учительница знает». Класс встаёт. Ноль внимания на плавки. Я делаю знак, чтобы сели, фотографирую на мобильник. Какие серьёзные ребята!

Звенит звонок. Время обеда. Очередь

за куриными ножками

и гарниром.

Ждут, когда все усядутся.

И мы вдруг слышим трёхсотголосую молитву, громкую, пронзительную, захватывающую дыхание.
- О чём молитва? Они что-нибудь просят?
- Нет. Они благодарят за то, что у них есть еда, что они могут учиться, что их родители и учителя живы и здоровы…
После обеда девочки приглашают меня попрыгать со скакалкой.

Хороша школа, которую покидаешь счастливым.


- Поехали к самым маленьким, - предлагает Куанг.
- Далеко отсюда?
- За углом…
Опять через деревни и посёлки, вдоль парков

за заборами из ракушек

с заездом на набережную.


У малышей сонный час.
Дневальный явно нарушает устав,

благодаря чему мы свободно проникаем в покои.

Спят малыши. Дай Бог им мира и добра!

- А теперь ко мне домой, познакомитесь с моими стариками.
Я уже не спрашиваю, далеко ли. Знаю что - за углом.
По пути заехали в священную пещеру в горах, где жил знаменитый монах-отшельник.
Туда надо взбираться между двумя драконами с длиннющими хвостами.
(часть вида сверху)

В пещере:

А выбираться из пещеры - естественным способом

Дикие охранники пропустят только, если у тебя подходящая по расцветке шкура.

Как Ларе удалось подгадать!? Сама удивлена до крайности…

Вот мы в доме у Куанг. Скромное жилище.

Знакомьтесь: папА и мамА

Я почувствовал неловкость: пришли в гости, никаких гостинцев не принесли.
- Лара – шепчу, - посмотри в кармане, есть ли какие у тебя баты?
- Есть две бумажки по 500!
- Дадим старикам!
*****
Через два дня мы уезжали из Ча-Ам. Куанг пришла проститься.
- Это вам от моих стариков, - она протянула большой пакет.
Мы развернули: две фабричные соломенные шляпы и сумочка.

- Какая красота и щедрость! – выдохнула Лара.
Закрывая за собой дверь, я наступил на какую-то бумажку. Поднял, рассмотрел. Квитанция. Наверное, Куанг выронила, уходя из нашего номера. Да, конечно… Там значилось по-тайски и по-английски:
Сумочка - 400 бат, шляпа женская - 310 бат, шляпа мужская - 290 бат. Итого 1000 бат…
********
Пришло известие: умер король Рама IX. Всколыхнулись воспоминания о поездке в Таиланд.
- Я бы хотела опять слетать в Ча-Ам! – замечтала Лара.
- А ты знаешь, в Сиднее есть район, в котором преимущественно живут тайцы.
- Да? А где он?
- Тут, за углом…

Сидней, 14.09.2016
Раз-два, кабачок
Вода в реке Аделаиде содержит некую субстанцию, которая делает крокодилов крупнее, чем лодки, а плоды манго, зреющие на берегах, достигают размеров головы шестилетней девочки.

Находясь в Южной Австралии, я заехал на один из рынков на берегу Аделаиды подивиться чудесам овощеводства. Остановился у зелёных кабачков. Они стояли, прислонённые к стенду, и были с меня ростом. Я выбрал один самый маленький.
− У вас есть дети и внуки? – спросила меня продавщица.
Вопрос был настолько неожиданный и странный, что я отвечал неуверенно, словно сомневался, имеются ли у меня дети и внуки:
− Ну… есть… а что?
− Такой кабачок обычно покупают бабки, разрезают их на куски и разносят своим многодетным дочерям на оладьи. Иначе он быстро пропадает.
Я брал овощ не на оладьи, а просто для того, чтобы удивить жену.
− Ничего. У меня не пропадёт!

Мы постреляем из него в попугаев

Или поиграем в гольф.


(фото девочки с манго: Helen Orr)
Гоанна
Всё когда-то начинается с первого раза.
Мой первый снимок австралийского зверя:

Это – гоанна. По мне, она – миниатюрный динозавр. По науке – варан. Для крупного животного, коим является человек, она
безвредна, если не наступать ей на хвост…

******
На первом уроке английского языка (эмигрантские курсы повышенной сложности) преподаватель громко и отчётливо обругал нас самым отборным австралийским матом. «Это вам необходимо запомнить, – пояснил он с последней матовой руладой, – чтобы вы не выглядели улыбающимися идиотами, когда вас будут посылать…»
Оставшуюся часть урока преподаватель посвятил анекдотам.
– Шутки, – сказал он, улыбаясь, – лучшее пособие для изучения языка. С ними всё усваивается играючи: легко и весело… Берёте две совершенно несопоставимые вещи и спрашиваете, что они имеют общего. Например, – он оглядел всех в аудитории, – подберите какое-нибудь слово.
– Женщины, – сказал кто-то басом.
– Так! Ещё одно слово…
В этот момент за окном послышался громкий прерывистый звук полицейской сирены.
– Полицейские машины! – произнёс кто-то.
– Итак, имеем половину шутки, – воодушевился учитель, – скажите, что общего между женщинами и полицейскими машинами?
Мы, недавно прибывшие, ещё не знаем, что общего между ними в Австралии. Молчим. Вдруг кто-то из мужчин заявляет:
– И те и другие делают много шума при появлении!
В аудитории аплодисменты.
– Еще пример! – требует высокий женский голос.
– Хорошо. Подберите слово.
– Мужчины! – восклицает тот же голос.
– Другое слово…
– Бутылки с пивом, – предлагает кто-то.
– Итак, скажите, что общего у мужчин и бутылок с пивом?
Опять короткий молчок и кто-то из женщин, медленно подбирая слова, говорит:
– И у тех и у других пустота от горла вверх!
Аплодисменты. Оригинальный метод обучения…

******
Первый раз я пошёл на теннисный чемпионат Большого шлёма по двум причинам: поддержать соотечественницу Анну Курникову и понять для себя, что такое Австралийский Открытый. Но Анна, как выяснилось, в моей поддержке нисколько не нуждалась: австралийцы обожали белокурую красавицу. В поединках одиночек с её участием все открыто болели только за неё. Сначала раздавались одиночные возгласы: «ГОУ АННА! (ДАВАЙ АННА!)» Потом – многоголосое: «ГОУ АННА! ГОУ АННА!», перешедшее в знакомое, австралийское с добрым смехом и хлопаньем в ладоши:«ГОАННА! ГОАННА! ГОАННА!» Правда, в четвертьфинале это звучало больше, как стон: Анна проиграла…
Зато у меня родилась половинка первой австралийской шутки: «Скажите, что общего между гоанной и Анной Курниковой?»

******
Случай, когда я первый раз не смог починить самостоятельно домашнее оборудование, совпал с приездом моей тёти к нам в гости. Полноватая, с палочкой, она с трудом перемещалась по нашей жилплощади. Её любимым местом стал огороженный сплошным высоким забором задний дворик с двумя цветочными клумбами. Выход туда был из гостиной через большую, во всю стену, стеклянную скользящую дверь. Отодвигать её тёте было не под силу и мы старались держать её днём открытой.
Через неделю после прибытия тёти я, как обычно, утром попытался открыть для неё дверь во двор, но не смог. Ролик подвижной рамы раскрошился, она просела и заклинилась в направляющих. Я тянул её, дёргал, стучал, поддевал фомкой. Безрезультатно. Рама тяжеленная, стекло толстое. Было ясно: одному мне не поднять. Я позвонил сыну, он обещал прийти в воскресенье. Пришлось тёте выходить через переднюю дверь и огибать полдома, чтобы попасть на скамейку у клумб.

И вот она сидит в пятницу на любимой скамейке, дремлет, голова её чуть выше колен… И надо же такому случиться! Я, правда, слышал о многих подобных случаях, но стал свидетелем в первый раз. Совершенно бесшумно перелезает через забор во двор гоанна, обследует одну клумбу, другую, постоянно выпуская изо рта два тонких язычка-антенки, и направляется к скамейке. Я на минуту спокоен, зная, что, вычислив размеры тёти, гоанна не осмелится на неё напасть… А вдруг она ошибётся в расчётах! Что тогда? Надо тетю спасать! Бежать к ней через переднюю дверь? Поздно! Я колочу кулаками по стеклу. Кроме меня никто не слышит. Гоанна уже совсем близко, она вытягивает шею, её щупальца касаются тётиного носа. Тётя открывает глаза. Увидев страшного дракона, готового её проглотить, она издаёт душераздирающий вопль, от которого гоанна подпрыгивает, оторвав от земли все четыре лапы, стремительно ретируется к забору, взлетает на него и исчезает. А тётя, продолжая кричать, с обезумевшими глазами мчится (без палочки) к стеклянной двери, хватает ручку двумя руками и откатывает дверь, словно никакого заклинивания никогда и не было…

Так я, поражённый, первый раз получил фактическое доказательство существования чудес, которые люди совершают в состоянии стресса.

Как бы там ни было, я свою тётушку стал побаиваться и никогда в её присутствии ни себе, ни другим не позволял шуток, начинающихся:
- Скажите, что общего между тётей и …
В Переделкино
. Исполнилось 47 лет со дня смерти Корнея Чуковского

Мы идём по Переделкино. Ищем дом-музей Корнея Чуковского. Навстречу шагают молодые мама и папа.
Между ними девочка лет от двух до пяти в розовом платьице и с двумя розовыми бантиками в волосах. Она щебечет,
кажется, читает стихи.
— Чувствуешь, — громко говорю я Ларисе, — дедушка Корней уже близко!»
Девочка останавливается, разворачивается,
показывает пальчиком на третий от нас дом и декламирует:

— «Как у наших у ворот чудо-дерево растёт.
Чудо, чудо, чудо, чудо расчудесное!
Не листочки на нём, не цветочки на нём,
А чулки да башмаки, словно яблоки!»

— Спасибо тебе, добрая фея! Мы уже видим верхушку этого чудо-дерева!

За деревом дом,

за домом сосны.

Сосны не простые, мачтовые.

Так вот откуда этот высокий дух фантазии. Не из этих ли сосен любимый писатель строил корабль, на котором достигал берегов Африки и Австралии, чтобы пригласить крокодилов и кенгуру на страницы сказок…
А сегодня Австралия сама приплыла к сказочнику. Ларисе Патраковой предстояло выступить в доме-музее Корнея Чуковского.
Я с удовольствием её сопровождал: когда ещё выдастся такая замечательная возможность побывать в Переделкино, в колыбели литературной мысли?

И как тут здорово дышится! И как тут каждая деталь имеет отношение к литературе!
Громадная площадка со сценой между соснами, тоже умеющими шелестом веток и листьев выразить своё впечатление от встреч. Нужно только научиться их понимать.

Даже автомобильный гараж заботливыми руками долгожительницы Переделкино, писательницы Аллы Рахманиной, преобразован в литературный салон.

Здесь и состоялось выступление Ларисы.
Оно прошло успешно, судя по тому, как был доволен и удивлён хозяин:


"У языка таинственное жало:
С младенчества в уста поцеловать,
И чтобы слово, как вторая мать,
Тебя без устали всю жизнь рождало.

Народ безмолвствует? Народ творит.
Наш мозг изъеден рифмой, самый ржавый.
Бессмертен коллективный наш Державин
И жив пиит!" (Лариса Патракова)
УХО ВАН ГОГА
В аэропорту Амстердама мне предстояло ждать четыре часа до посадки на сиднейский рейс.
Среди гула несмолкающих объявлений я расслышал приглашение на трёхчасовую экскурсию по городу и не посмел отказаться.

Микроавтобус на двенадцать персон быстро заполнился, водитель с очень серьёзным лицом, он же – экскурсовод, лихо вырулил на трассу и так же лихо начал свою неожиданно пышно-цветистую сагу об Амстердаме, как о сказочной столице некоего неземного государства. Определения: «уникальный», «бесподобный», «неповторимый» были самыми скромными в его восторженном повествовании, будто мы, его внимательные слушатели, прямо сейчас собираемся покупать у него Нидерланды.

Во мне зашевелилось лёгкое желание подшутить над слишком гордым чичероне: ну кто же из нас прилетел не из уникальной страны!..Сидевшая рядом со мной дама, очевидно, из Уэльса разочарованно заметила вслух:
- После нашего Кардиффа здесь не на что смотреть!
– После нашего Сиднея – тоже! – с удовольствием громко поддакнул я.
Экскурсовод заёрзал на сидении и попросил, чтобы каждый из нас назвал что-нибудь ассоциирующееся с Нидерландами.
– Летучий голландец! – выкрикнул кто-то сзади.
– Рембрандт! – воскликнули сбоку.
– Эразм Роттердамский!
– Спиноза!
– Голландия – страна тюльпанов!
– Страна мельниц!
– Аякс! Известный футбольный клуб!
– Гениальный математик, механик, астроном и физик Христиан Гюйгенс!
– Печь «голландка»!
– Голландский сыр!
Подошла моя очередь:
– Голландский художник Винсент ван Гог. Он отрезал себе ухо, у него жена была проститутка, он был нервнобольной и застрелился! – выпалил я.
Водитель дёрнулся, машина едва не наехала на велосипедистку...

Мы въезжали в оживлённую часть города. Здесь наш экскурсовод часто, хоть и с трудом, парковался, давая нам возможность оглядеться и фотографировать.Запомнилась прекрасная, вся в цветах площадь, на которой возвышались сразу четыре оригинальных музея. Ни в один из них, понятное дело, нас не повели. Повезли на фабрику деревянной обуви. Производство впечатлило! Тысячи типоразмеров, сотни расцветок! От туфелек-сувенирчиков до рабочих башмаков. Мне приглянулись блестящие с каблучком твёрдые и чёрные, как антрацит, сандалеты. Надел и прошёлся вдоль полок. Представил, какой грохот стоял в доме, когда все члены семьи шлёпали деревянными подошвами по деревянному полу!

Едем на следующий объект. Гид спрашивает:
– Почему никто из вас не назвал ни одного из великих голландских мореплавателей?
Молчание. Я хорошо помню названия всех тринадцати морей, омывающих берега России. Одно из них названо в честь голландца Баренца. А как австралиец знаю, кому Тасмания обязана своим именем. Но под свежим впечатлением от обувной фабрики я не стал упоминать ни того ни другого, только заметил:
– Голландским мореплавателям всегда было легче, чем другим: когда на корабле кончалось топливо, все бросали в топку свои деревянные башмаки и всегда благополучно доплывали куда нужно...
Машина остановилась перед светофором, гид обернулся, посмотрел на меня и первый раз за всё время улыбнулся.
Следующая остановка ‒ старинная мельница над живописным заросшим прудом.
– Уникальная мельница! – быстро заговорил экскурсовод. – Построена около 400 лет назад, но не для помола зерна, а как водяная помпа. Когда дул хороший ветер, она перекачивала 20 тысяч галлонов воды!.. Угадайте, за какое время? 20 тысяч галлонов!
– За день! – крикнул кто-то.
– Нет! ─ обиделся гид.
Я впервые пожалел, что учился на механическом, а не на гидро-мелиоративном факультете.
– 20 тысяч галлонов! – не унимался гид. – Даю вам четыре ответа, один из которых правильный: за12 часов, за 6 часов, за 1 час, за 1 минуту.
Я почесал затылок.
– А можно звонок к другу? – спрашиваю.
Гид развеселился:
– Кто друг?
– Ян Гольдштейн.
- Здесь, в Нидерландах?
– Нет, в Австралии!
– Ого! Ладно, вот вам мобильник, если ответ правильный, то звонок за мой счёт! Даю полминуты!
Я набираю номер. Ян отвечает:
– Алё!
– Привет, Ян!
– Откуда ты? Поймал меня прямо в туалете! Позвони попозже!
Я едва сдерживаюсь от смеха:
– Позже нельзя, Ян. Я звоню из Амстердама! У тебя есть 30 секунд помочь мне ответить на вопрос: за какое время мельничная помпа может при хорошем ветре перекачать 20 тысяч галлонов воды! 12 часов, 6 часов, 1 час, 1 минуту?
– Осталось 18 секунд! – кричит гид.
Я услышал звук упавшего предмета: либо телефон выпал из рук Яна, либо он сам свалился… Затем:
– Алё, алё ты меня слышишь? Это же всего 80 кубометров воды. Мощный насос перекачает это за минуту!
– Спасибо, Ян! – я выключил телефон. Ровно 30 секунд!
– Ну что? – все сгрудились вокруг меня.
– Мощный насос перекачает это за минуту!
Гид захлопал в ладоши:
– За одну минуту! – горделиво повторил он...

Едва водитель вернул нас в аэропорт, все разбежались. На какое-то время мы остались с ним одни. Я поблагодарил его, страстно влюблённого в свою страну:
– Простите, если я сказал что-нибудь не так. Мы знаем, что Амстердам – прекраснейший город. За три часа вы не могли нам показать всего: ни чудных набережных, ни разноцветных стоянок велосипедов, ни оригинальных картин ваших великих мастеров, ни голых девушек квартала красных фонарей, не успели угостить ни марихуаной ни хайнекеном… Мы практически ничего ещё не видели. Не так ли?
– Да, – ответил он, – нужна хотя бы неделя только на один Амстердам.
Он порылся в портфеле, вытащил и протянул мне небольшую коробочку:
– Это вам персональный сувенир на память.
Я раскрыл упаковку. Что-то очень знакомое...
– Что это?
– Не узнаёте?!
– Нет.
– Это ухо ван Гога!
История болезни
Для меня он не очень лёгкий пациент. Предписания мои выполняет редко, но продолжает приходить ко мне на приём. Он слишком много пьёт и много работает и его диета ужасна, но мои замечания, что всё это укорачивает его жизнь, он пропускает мимо ушей. Привычки его гораздо сильнее здравого смысла и медицинских советов.

Он неохотно принимает таблетки от высокого давления, подагры и повышенного холестирина и каждый раз заявляет о намерении резко изменить стиль жизни и поэтому лекарства ему практически будут не нужны. Его членские взносы за гимнастический зал регулярно снимаются с банковского счёта, но он после работы скорее сходит за бутылкой вина, чем пробежит несколько километров на уже оплаченной беговой дорожке.

Ему около пятидесяти. Он всё ещё не остыл от разрыва в семье, случившегося восемь лет назад. Его жена убежала тогда «с этим негодяем», но он признаёт, что слишком много работал и слишком мало уделял ей внимания. Он ещё не оправился и вряд ли оправится от той страшной ночи двадцатилетней давности, когда у них родился мёртвый сын, и считает, что мог бы предотвратить трагедию. Чувство вины съедает его...

Я предлагал ему посетить психолога, но всегда напрасно: ему было легче окунуть себя в работу и вино. Много раз я видел его в подавленном состоянии, но сегодня он был особенно депрессивен. Впервые он поставил под вопрос целесообразность продолжения своей жизни. Попросив меня не делать никаких записей в истории болезни, он сказал, что подумывает о суициде. Встревоженный, я ещё раз предложил ему пойти на психологическую консультацию, но он опять отверг эту идею. Я попытался, по крайней мере, выписать ему освобождение от работы на несколько недель, но несмотря на всю горечь, с которой он относится к своей постоянной занятости, он не представляет себе, как оказаться вне её даже на короткое время. Нет, пока он жив, он не может себе этого позволить... Сейчас ему нужно вернуться на работу.

Я смотрел в окно, как он торопился к машине, как машина взревела, покидая стоянку, и мысленно проследил за ним дальше: он пронёсся по городу, запарковался, пробежал мимо секретарши, включил компьютер и повесил на шею стетоскоп...

Я пожелал, чтобы первый его пациент после обеденного перерыва не был слишком зол на него за то, что он опоздал на пятнадцать минут.
Мимо плыли киты
Киты для новозеландцев священны. Первые маори прибыли в Аотеароа* верхом на китах. Киты обошли вокруг островов, нашли самый безопасный берег, высадили поселенцев и удалились. Но каждый год они возвращаются, медленно проплывают мимо, удостоверяясь, что всё у маори в порядке…

В поездке по Новой Зеландии мы с Ларой остановились на несколько дней именно там, где высадились первые маори. Сейчас это красивый портовый город.

Наше временное жилье располагалось на холме, над океаном и портом, круглосуточно занятым отправкой пилённого леса и разгрузкой контейнеров со всего света...

В окошко постучали: «Киты! Киты плывут!» Мы выскочили на площадку во дворе, с которой океан был виден, как на ладони.

Мимо плыли киты. Говорят, что киты постоянно поют, даже когда их преследуют китобои. Портовые краны замолкли, горожане и туристы высыпали на побережье. Без возгласов, без визга, без хлопания в ладоши. Было тихо. Вот-вот донесётся до берега необычная мелодия. Но мне слышались только всплески волн и лёгкий шум выдыхаемых фонтанов.

Лара напряженно прислушивалась. Она, наверняка, услышала китов: она всегда видит дальше и слышит острее... Я не отвлекал её, пока морские исполины не скрылись из вида...
Так я и не услышал песни в тот день. Но я увидел песню на следующее утро, когда Лара протянула мне листок:

На ночном берегу я поставила восемь роялей,
Позвала музыкантов высокой, крылатой судьбы,
Мимо плыли киты и мои музыканты играли,
Опустив фалды фраков в солёную память воды.

Мимо плыли киты, как посланцы забытого рая,
Их баюкал Шопен и смеялся им вслед Берлиоз,
А в зеркальную плоть на китов так похожих роялей,
Осыпался восторг удивленьем сияющих звёзд.

Мимо плыли киты, и библейских пророков дыханье
Вытесняло пространство и жизнь становилась судьбой.
Музыканты играли по нотам, забывшим названья.
Мимо плыли киты. И земля обретала покой
.


Лариса Патракова,
Новая Зеландия, февраль 2016.

* Аотеароа – Новая Зеландия в древности (на языке маори)
400 лет после Шекспира
«Века идут и длится пир,
Где все равны: богач и нищий,
Где виночерпий - сам Всевышний,
И где хозяин - сам Шекспир".
Лариса Патракова

Шекспир принадлежит миру, а в англоязычных странах он – их национальное сокровище.

Австралийские и новозеландские города были слишком молоды, чтобы проводить фестивали памяти Уильяма Шекспира в первые два столетия после апреля 1616 года.

Когда отмечали 300 лет со дня смерти великого барда, внутри здания городской ратуши Сиднея декоративно воспроизвели город Стратфорд-на-Эйвоне, где состоялся грандиозный бал-маскарад. Казалось, все жители столицы штата явились на бал – так много было народу. Те, кто не мог позволить себе купить билеты, стояли на галлереях и глазели на красочные костюмы многочисленных героев из шекспировских трагедий и комедий, в которых появлялись горожане.

А в Новой Зеландии к этому времени построили на реке Патиа новый город. И назвали его Стратфорд. Отцы-основатели города имели тайную надежду: в Стратфорде-на-Патиа, как в прошлом в Стратфорде-на-Эйвоне, обязательно родится гениальный человечище, который подобно Шекспиру прославит город на весь мир и на века...

Побывать на западном побережье северного острова Новой Зеландии и не заехать в Стратфорд – непростительно.
Дух Шекспира захватывает сразу, как только выходишь из машины на улицу Гамлета или Фальстафа, или на любую другую: все улицы и парки города носят имена шекспировских персонажей и все они ведут к центру, где стоит елизаветинская башня с часами, по форме копирующая фасад шекспировского театра «Глобус» в Лондоне.

Четыре раза в день после боя курантов раскрываются ставни, появляются Джульетта и Ромео. Все вокруг становятся соучастниками свидания страстных любовников. Атмосфера заряжается бесконечной нежностью и любовью и становится понятно, почему в этом городе нет муниципалитета: в нём властвуют и правят Их Величества Шекспир и Любовь.
Как меня лишали впечатлений
— Прижмитесь затылком... так... хорошо, — молодой таможенник сканировал меня в оклендском аэропорту, — о, вы перебрали, сэр!
— Перебрал!? Чего перебрал? Я даже чаю сегодня не пил!
— Впечатлений перебрали. Пройдёмте в кабину, сэр, нужно освободиться от излишка.
Ничего не понимая, я прошёл за ширму.
— Накопленные вами здесь впечатления, сэр, — это наше национальное богатство. Мы не можем разбазаривать его. Разрешённый для вывоза из Новой Зеландии максимум — тридцать впечатлений. У вас — тридцать три. Вы пытаетесь провезти на десять процентов больше нормы.
— На десять процентов...
— Да. Давайте разгружаться.
— Как разгружаться?
— Просто выкладывайте их на стол по одному. Выкладывайте, сэр!
Я стал перебирать впечатления. Первое, за что я зацепился, был мягкий шерстяной шарф. Я потянул за него и вытащил бронзовую скульптуру:

— Это наш бывший премьер, Джон Баланс, — одобрил таможенник мой вкус, — замечательный был человек...
— Да не бронза меня удивила!
— А что?
— Шарф! Утром первого марта, открыв окно в номере гостиницы, я поёжился от холодного ветра. В это время в сквере через дорогу к памятнику подошли люди и накинули на него шикарный шарф...
— Осень у нас холодная. Мы заботимся о политических деятелях... Дальше, дальше...
— Меня поражают монументы птицам на улицах городов, — выложил я следующее впечатление:

— О, да! Мы очень любим и гордимся нашими нативными птицами. Это — туи с оригинальным белым хохолком на шейке. Такую пернатую не встретишь ни в одной стране мира...
— А вот эту птицу на вилке мы увидели в художественной галлерее:

Я показал скульптуру, вырезанную из местных сортов древесины. В ней художник запечатлел печальный случай из жизни одного политического деятеля.
Мой собеседник покраснел. Мне не нужно было напоминать, как однажды некий член парламента, решивший, что ему всё дозволено, поймал керуру, тоже редкостную птаху, встречающуюся только в этой стране, спрятал её под пиджаком и вынес из заповедника. Oно сошло бы ему с рук, помести он птицу в клетку, чтобы любоваться ею с гостями. Но он сварил из неё суп и был пойман с поличным, когда разливал его членам семьи...
— Это ваше впечатление не подлежит вывозу из страны, — заявил таможенник, откладывая скульптуру в сторону. Что там у вас ещё?
— Ещё очень интересно: вам не нужно доказывать, что страна ваша христианская.

Что ни араукария, то — часовня. Под каждой можно служить моленбен. Мой собеседник кивнул.
— Но и язычников у вас довольно много

И этих ...

— Стоп, — сказал проверяющий, — этот остаётся здесь!
Я не стал спрашивать почему. Спорить в моём положении — себе же во вред.
— Новозеландский лес, — продолжал я, — ошеломил красотой

и богатством:

Таможенник заулыбался.
— А то, что вы делаете с этим богатством, тоже впечатляет своими масштабами.
— Что вы имеете в виду? — уже без улыбки спросил он.
— Целую неделю я жил в Нэйпире, на холме, прямо над морским портом, заваленном древесиной.

Каждые пятнадцать минут в порт приезжал мощный грузовик с отборными брёвнами.

Каждые три часа прибывал бесконечный железнодорожный состав.

Мой контролёр молчал.
— Сколько в стране морских портов? — спросил я.
— Двадцать.
— Двадцать портов на одну маленькую Новую Зеландию!!!
Он задумался на короткое время, затем сказал:
— Ваше впечатление меня впечатлило. Очень... Никогда об этом не думал... Я оставлю его при себе... Теперь, сэр, вы можете идти на посадку. Спасибо!
Что ни сосна, то - часовня
Новая Зеландия - несомненно христианская страна.
Что ни сосна, то - часовня.


Под каждой можно служить молебен
Угадали
— На планете около 250 стран! — говорю я Ларе. — Много ли мы знаем о них?
— Знаем, безусловно, мало! — отвечает она.
— Давай проведём эксперимент.
— Давай!
Мне нравится, что она всегда готова на любой эксперимент...
— Пойдём погуляем по совершенно незнакомому городу и определим, в какую страну мы попали.

— Городской музей.
— Явно амстердамской наружности.

— Голландия? И велосипедистов полно на улицах.

— Нет! Не Голландия, там велосипеды так не паркуют!

— Глянь: русалочка. Мы в Копенгагене!

— Русалочка да не та!
— Смотри: плакучие ивы над речкой.

— Россия?
— Да и лужок, как в русской деревне под Самарой!

— И берёзка настоящая!

Лара подошла поближе, прислушалась: — Нет! Не на русском языке листья перешёптываются...

— Ой, что это за птицы?

— Это чёрные лебеди.
— Так мы в Австралии!
— Не думаю. Там они поджарые, гордые, плавают в озёрах и прудах. А здесь, посмотри, жирные, тяжёлые, ходят, как гуси, траву пощипывают.
К нам приближалась мамаша с тремя отпрысками

Подойдя вплотную, она изогнула шею.

— Видишь, лебедь ждёт подаяния, — догадался я, — да ещё лебедёнка учит просить милостыню.
Нет, в Австралии такие лебеди не водятся! Постой-ка! Я знаю, что чёрных лебедей завезли из Австралии в Новую Зеландию. Они там хорошо прижились и даже стали ручными.
— Так мы тогда в Новой Зеландии!
— Возможно. Нужно убедиться!
Мы вышли из парка на оживлённую улицу. Неожиданно до нас донеслась знакомая мелодия.
Кто-то играл Моцарта. Прямо на улице. Неужто я ошибся и мы где-то в Вене!? Мы обернулись.

— Ага! Вот и доказательства! Для Европы слишком колоритно. Хотя сейчас там... всё может быть...
Но музыкант-то типичный маори!
В конце улицы — свидетельство древней полинезийской культуры.

И, наконец, на площади — национальная цветочная эмблема Новой Зеландии.

Веточка и жёлтый цветок ковхаи.

Угадали страну с семи попыток!
Ориентир
— Вы легко найдёте дом, где сдаются комнаты, — сказала оператор туристического бюро. — Возьмите с собой фото для ориентации. Во дворе этого дома самая высокая в городе сосна.

Она указала рукой в каком направлении двигаться:
— Впрочем, если вам там что-то не понравится, — продолжала она с лёгкой усмешкой в голосе, — можно снять жильё в соседнем доме...

Сосна оказалась великолепным ориентиром: мы без особого труда нашли дом.

Всё нам понравилось.
— Какой у вас Wi-Fi? — поинтересовался я.
— У нас только одно место для выхода в интернет.
— Какое? — насторожились мы.
— Наша сосна.
— Сосна? Та, что во дворе?
— Да. Отличное место для интернета!

— И высоко нужно взбираться?
— Чем выше, тем надёжнее приём!
Мы переглянулись.
— Вы знаете ... мы как-то давно уже не лазим по деревьям... вы нас извините...

Мы сняли комнату в соседнем доме. Интернет там не был столь экзотическим...

Вечером, вернувшись после знакомства с городом, мы раздвинули шторы, раскрыли окна...
Соседская сосна украшала закат.

Любовались пока можно было видеть. Про интернет забыли.

И кому он нужен, интернет, когда такая сосна за забором.
2 февраля 2016. Новая Зеландия. Окленд
Мы припарковались у входа в Оклендские Ботанические Сады.
- Поднимите стёкла, захватите шляпы и не позволяйте птичкам украсть ваши чипсы, - скомандовал электронный навигатор, давая понять, что и в Новой Зеландии нужно запирать машину, оставляя её на стоянке.

Лара высунула нос в окно:
- Нет! Сегодняшнее солнце не для меня! - заявила она. - Снимай здешние цветочки один. Я посижу в библиотеке... Да... Вот вода. Не забывай пить. Ты должен вернуться с пустой бутылкой!
- Постараюсь!

Первым по маршруту лежал густой сад фруктовых деревьев. Я юркнул в его тень и застыл перед первой банановой пальмой.

В пригоршню из её плодов упал осколок солнца. Пальма, обжигаясь, гордо и радостно светилась.

Вот где, наконец, до меня дошло, что такое фотосинтез в природе:
зелёные листья и плоды, солнце и нацеленный на них мой фотоаппарат!

За бананами раскрылось удивительное пространство:

Что это в дали? Какой-то гигантский цветок!Чтобы подобраться к нему со свободной стороны, стал быстро обходить клумбы, не задерживаясь даже у такой красоты,



которой любовался бы часами в другое время...
Чудо-цветок уже ближе.

Совсем близко

Рядом

Даже трогаю руками один из его чудных колокольчиков.
Ой, твёрдый какой! Да он же не живой! Я растерялся.
Не ожидал увидеть цветок из строительных материалов, но не мог не восхититься искусным творением мастера.
Посмотрел вокруг.

А это кто?
Чудеса продолжаются: на скамейке сидит Киви.
Рядом свободное место, как приглашение. Я, конечно, подсел.

- Кивуша, привет! Как ты тут выдерживаешь такое солнце?
Молчит, как в рот воды... Воды? Я достал из рюкзака бутылку с водой, вставил в неё длинный острый Кивин клюв...
- Попей-ка! Забронзовела, небось, вся от жажды.
Глаза Киви зашевелились.
- Спасибо тебе, добрый пришелец! - прохрипела она. - Да, крутое здесь солнце. Посмотри на эту птицу.
К нам достаточно близко вразвалочку подошла незнакомая мне птаха:

- В очень давнее время жил богатырь маори Мауи, – продолжала Киви, - у него был любимый бело-серый селезень Тауку, который всюду следовал за ним.
Однажды Мауи отправился в поход за солнцем. Он решил поймать яркое светило в свои сверхпрочные сети и посадить на нём множество чёрных пятен, чтобы уменьшить его палящую силу.
В самый напряженный момент, удерживая солнце в сетях, Мауи увидел приближающегося селезня. Опасаясь, что у его любимца обгорят все перья, Мауи крикнул Тауку, чтобы тот вернулся домой, но селезень продолжал приближаться. Волосы Мауи оплавились, кожа покрылась волдырями. Он ещё раз крикнул Тауку, чтобы тот шёл домой, но упрямец не слушался. Тогда Мауи пылающими пальцами схватил птицу за голову и отбросил её далеко от места поединка...
С тех пор новозеландские утки имеют красные обожжённые головы.

- На, краснощёкий, попей и ты! – я вылил остаток воды в лунку на траве...

- Ты молодец! - сказала Лара, увидев меня с пустой бутылкой. – Солнце-то палит!
Геннадию Зенкову
Вторая половина декабря в Сиднее
С середины декабря трудовой люд Сиднея уходит в новогодний отпуск до середины января.
Последний обеденный перерыв на ступеньках к офисам:

Между небоскрёбами выросли новогодние ёлки:

В местах, где нет небоскрёбов, наряжаются уличные араукарии (норфолкские сосны)

Многие из них не нуждаются в нарядах. Как эта, веточки которой – уже готовые украшения:

Или эта:

Ох! Эврика! Я, кажется, обнаружил уникальнейшую сосну: на ней естественные чёткие вифлеемские звёзды!

На улицах Санты Клаусы дают сеансы одновремённой игры:

В шопинг центры заходят белые медведи. Брр... холодно:

В магазинах появилась зимняя одежда:


Для меня же самая главная примета приближающегося Нового года – это распускающиеся на улицах эвкалипты:

И пчёлки, наслаждающиеся их ароматом и нектаром:


ВСЕХ ПЧЕЛОК 'САМАРСКИХ СУДЕБ' ПОЗДРАВЛЯЮ С НАСТУПАЮЩИМ 2016-м И ЖЕЛАЮ,
ЧТОБЫ ОН ДО КОНЦА ИМЕЛ ТВОРЧЕСКИЙ АРОМАТ И СЛАДКИЙ ВКУС!
Жаба-реформатор
Я подумал, что жабья тема, успешно начатая усилиями Вадима Ионова, Яны Соляковой и Александра Сосенского, будет не
полностью развита без моего отчёта, озаглавленного:

Жаба-реформатор

Молодой полисмен, Дик Смит, выполняя служебную рутину, объезжал вверенную ему территорию на окраине Сиднея. На одной из улиц, граничащей с парком, он чуть не въехал в группу мальчишек, шумно увлечённых каким-то, как ему показалось, безобразием.

Показалось правильно: мальчишки образовали круг, в середине которого на траве с выпученными от страха глазами готовилась к прыжку небольшая тростниковая жаба, но раздумывала, не зная куда ей прыгать: вокруг — плотный частокол из ботинок и каждый норовит пнуть её, как регбийный мяч.

Не то, чтобы жаба вызывала у Дика жалость и сострадание, просто, он по характеру и должности не мог пройти мимо назревающей жестокости.

«Стоп! — крикнул он. — Это нечестно: толпой на одного!» Он пробрался внутрь круга, снял с головы фуражку, метко, как играя в серсо, накинул её на жабу, осторожно поднял её с головным убором и ловко запустил в карман своих широких полицейских брюк, после чего энергично зашагал в парк с намерением выпустить незадачливую попрыгунью в более дружелюбную для неё обстановку.

И тут произошло нечто непредвиденное...

До сих пор было известно:
а) тростниковые жабы лакомятся жучками-вредителями сахарного тростника, другими насекомыми и земноводными,
б) тростниковые жабы ядовиты.
Теперь науке суждено было узнать ещё и то, что тростниковые жабы слишком раздражительны.

Во время быстрой ходьбы спасителя что-то билось о тонкую стенку убежища спасённой и та в какой-то момент с яростью вцепилась в... источник раздражения.

Дик Смит, завопив от боли, стал делать странные движения руками и ногами, отчаянно бегая в парке культуры и отдыха вокруг клумбы с камелиями, пока не рухнул головой в цветы...

Скорая приехала быстро. Парамедики* не смогли на месте помочь полицейскому по причине полного отсутствия диагностических намёков и отвезли его в больницу.

«Срочно ампутировать! — приказал опытный дежурный врач молодому практиканту-хирургу. — Да не это! Куда вы смотрите? Вот это!» – он показал на жабу, намертво вцепившуюся в чувствительный орган пострадавшего...

Дика Смита выписали через три недели. Ему повезло: неблагодарная амфибия укусила его не напрямую, а через мерсеризованный хлопок, из которого в то время шили трусы для австралийской полиции...


В вестибюле Управления полиции на видной подставке стоит янтарный куб, внутри которого навечно застыла большая бородавчатая лягушка.

Как объясняют любопытным, сия жаба увековечена в истории полиции за её участие в радикальных реформах полицейской службы. Во-первых, благодаря лично ей полностью поменялась форма: брюки личному составу стали шить в обтяжку, без карманов, а в трусы — монтировать металлические стразы и заклёпки. Во-вторых, ежесуточный патруль стал состоять минимум из двух полицейских, дабы, попав в беду, партнёры могли оказать срочную помощь друг другу.

* Медперсонал скорой помощи в Австралии.
Вспоминая поездку

Неистовый пианист

По пути из Инжавино в Тамбов мы с Ларой заехали в Ивановку, в усадьбу-музей Сергея Рахманинова.
— Вам бесконечно повезло! — сказала гид на проходной. — Только что начался концерт нашего гостя, пианиста-чародея из Москвы. Я вас проведу!

Мы ускоренным шагом прошли мимо больших круглых цветочных клумб.
— Он приезжает к нам редко, — продолжала гид, — привозит своё собственное пианино, даёт только два представления.

В концертном зале звучала музыка. Приложив палец к губам, гид повернула ручку двери и та с неожиданной силой резко отворилась, отодвигая гида в сторону. Мы попали под поразительную лавину звуков. Их частота ошеломляла. Показалось, что исполняется концерт для двух фортепиано, но у окна стояло одно вишнёвое пианино и за ним сидел один пианист в вишнёвом костюме.

Свободных мест в зале не было. Мы и не пытались пройти вперёд, чтобы ни малейшим шорохом или движением не нарушить атмосферу зала. Рядом слушатели вытягивали шеи. Нам же всё было хорошо видно. Молодой пианист с каменным лицом не отрывал глаз от пюпитра. Он, очевидно, не хотел своими внешними эмоциями мешать присутствующим воспринимать музыку. На пюпитре не было нот, вместо них там расположился тряпочный медвежонок, наверное, талисман, как та собачка, которую на все гастроли и концерты возил с собой Рахманинов. А руки... руки его летали... за ними невозможно было уследить; из-под пальцев звуки рассыпались к ногам музыканта, катились по полу, поднимались к потолку, пронизывая слушателей и сверкая в люстрах. Окно в парк было предусмотрительно распахнуто: пространство зала должно было разряжаться, иначе мог произойти взрыв...

В окно смотрела голова Рахманинова, венчавшая скульптурный памятник. Я не мог разглядеть выражение его лица — недоумевал он или восхищался игрой музыканта.

Ног исполнителя не было видно, их закрывала невысокая ширма тоже вишнёвого цвета.

С последними сумасшедшими аккордами раздались такие же неистовые апплодисменты. Маэстро какое-то время, не вставая, смотрел себе под ноги, потом вышел из-за ширмы и низко поклонился.

Мы покидали зал потрясённые. Впрочем, не только мы.
- То, что вытворял музыкант, — сказал кому-то мужчина в толпе, — невозможно исполнить десятью пальцами! - и повторил: - Невозможно! Виртуозность немыслимая!

Я был полностью с ним согласен.

Народ рассеялся. Мы медленно пошли по другим комнатам и залам. По первой попавшейся лестнице поднялись на второй этаж, осмотрели всё и, спустившись в другом месте, очутились в проходном зале с двумя роялями: белым и черным. Полировка белого слепила глаза, черный походил на бездну. Завороженные резким контрастом, мы остановились. И тут прямо на нас из другой комнаты вышёл музыкант в вишнёвом костюме с большой стеклянной кружкой в руке.
— Я не могу упустить такой момент, — прошептала Лара, — здесь среди рахманиновских роялей я просто обязана прочесть свои стихи о музыке! И кому! Удивительному виртуозу!

Она решительно пошла навстречу музыканту:
— Маэстро, мы только что слушали вас в концерте! Ваше мастерство поражает!
Маэстро поклонился. Кофе из его кружки чуть не выплеснулся.
— Я очень хочу прочесть вам мои стихи о музыке!
Пианист с удивлением посмотрел на Лару и кивнул. Она, воодушевлённая согласием, начала:

— «Что делать с этой музыкой?.. Обрушит
Весь этот мир непрочный, не спасёт.
Иль насмерть каждой нотой захлестнёт,
Или во сне, как памятью, задушит...»


Музыкант закрыл глаза. Лара вдохновенно продолжала:

— «Закрой рояль, ключ утопи в реке,
И будем жить, не нарушая лада ...
Но знай, что, если не вернусь из сада
Однажды осенью, и ждать не надо:
Кто-то играл в туманном далеке...»

Пианист опять поклонился, не открывая глаз. Кофе выплеснулся на его туфлю, огромную туфлю с необычно широким носком. Я вздрогнул от неожиданной догадки...

— Позвольте ещё одно стихотворение? — не унималась Лара.
Пианист кивнул.

— «Звезда ночная осветила сон,
Где мы с тобой вдвоём опять в концерте...»


Я тихо вышел из комнаты и чуть ли не бегом направился в концертный зал. Он был заперт. Я вышел наружу. Смеркалось. Быстро обошёл здание к памятнику. Окно всё ещё было распахнуто. Оглянувшись, я забрался на карниз, перелез на подоконник и спрыгнул внутри прямо у пианино. Ширма по-прежнему закрывала всё пространство вокруг инструмента. Я раздвинул её. Передо мной на полу, под двумя педалями лежала... черно-белая клавиатура, точная копия верхней, по которой так неистово бегали сегодня пальцы виртуоза. Вот оно что!.. Моя догадка была подтверждена... Я задвинул ширму, выпрыгнул во двор и через три минуты, как ни в чём не бывало, стоял рядом с Ларой. Она заканчивала читать своё самое длинное стихотворение о музыке:

— «.... Любовь и жизнь — опять одно:
Их музыка вспоила смыслом,
И я целую ноту До
В седых усах у пианиста!»


Музыкант опять поклонился Ларе с восклицанием: «Я очень жалею, что у меня нет седых усов!»

«Зато у тебя, чародей, — мысленно ответил я, — есть ноги, которые играют на пианино... и ты это тщательно скрываешь!»
Он поцеловал Ларе руку и продолжил свой путь, а мы пошли в следующую комнату.
Мне не терпелось рассказать о своём открытии, но Лара была под сильным впечатлением, которое она произвела на пианиста... Ладно... Расскажу в машине ...

На парковке мы долго усаживались. К рядом стоящей вишнёвой машине подошёл наш маэстро. Его сопровождал молодой человек с удивительно голубыми, озорными глазами.
— Ну как вам моя клавиатура, маэстро? — спросил он. — Я писал её на полу три дня подряд перед вашим приездом. Надеюсь, сюрприз получился!
— Ещё как получился! Клавиатура так искусно выписана, что мне казалось, будто я играю и ногами тоже... Вы — большой шутник, мастер!
Они громко засмеялись...
А я засмеялся ещё громче: Шерлок Холмс из меня не получился...
Благодарность
Виталию Добрусину, Ольге Борисовой, Ольге Михайловой, организовавшим наше пребывание в Самаре.

Удивительный народ — самарцы. К кому бы мы ни обращались: горничным в гостинице, таксистам, продавцам, официантам, прохожим на улице — все объяснялись в любви к своему городу. Один таксист даже сделал крюк («бесплатно для австралийцев»), чтобы показать картуз Олега Попова:

А другой таксист, узнав, что Австралии нет и 250 лет, заявил:
— Да у нас в Самарской области сохранились церкви, которые намного старше Австралии. Например, в селе Осиновка на Самарской Луке.
Я вечером нашёл в интернете эту полуразрушенную церковь:

Подобной стариной, естественно, Австралия похвастаться не может.

После выступления перед самарскими писателями гуляли по прекрасному городу:
(Снимок Владимира Бородкина)

Самарские музы!

А Лариса совпала с Самарой даже по колориту!



ВИТАЛИЮ ДОБРУСИНУ

Я плыл по Волге. Словно колыбель
Меня качала в том далеком детстве,
Доставшемся с Россией мне в наследство
Всей болью обретений и потерь.

Могучая река срединный путь
Несла задумчиво, глубоководно,
Менялось всё – река была свободна
И можно было память зачерпнуть

И смыть печали, суету и грязь…
В квартире старой чай у самовара,
Как в космосе в дождях плывет Самара,
И вечной Волги неподкупна власть.

ЛАРИСА ПАТРАКОВА
11.09. 2015
Самолет Самара- Петербург.
Я был на набережной Волги
Приезжаешь в Амстердам, тебя ведут на набережную одного из каналов:

Здания на ней – древние сказочные терема. Но как им тесно, как им не хватает воздуха!

Приезжаешь в Санкт-Петербург, тебя ведут на набережную Невы:

Тут уже тебЕ не хватает воздуха: захватывает дух от великолепия дворцов.

Приезжаешь в Самару. Тебя ведут на набережную Волги:

И ты дышишь удивительно легко и свободно. Здесь хватает и воздуха, и места, и красоты, и вольного духа:

И понимаешь: это от Волги:
Мучкап
После завтрака в расположение нашего туристического комплекса «Русская деревня» прибыл профессиональный гид. «Мы, - заявил он, - проводим экскурсии по замечательнейшему месту на тамбовщине, по Мучкапу, посёлку, на улицах которого стоят скульптуры от Мирона до Церетели!»
Мы с Ларой не заставили себя уговаривать: скульптуры в тамбовской глубинке! Как можно такое пропустить!

Действительно, уже перед самым въездом в посёлок


из-под колёс взметнулась в небо стая журавлей:


Монумент оказался работой Зураба Церетели по мотивам песни на стихи Расула Гамзатова «Журавли».

Следуюший памятник (тоже Церетели):


А на центральной площади — скульптурное противостояние


и архитектурное сосуществование разделённых веками исторических эпох


И «Ноев ковчег» Церетели определил тоже в Мучкап!

А в нём «каждой твари по паре»:




За плошадью, перед дворцом бракосочетаний – скульптурная группа «Семья», на этот раз, подарок народного художника России, Александра Рукавишникова.

Мир и согласие. Очевидно, в назидание мучкапцам, у которых по статистике разводов 80%.
Но искусство помогает мало: процент развода с годами не падает. Поэтому недалеко от дворца представлена
ещё одна пара влюблённых (опять по Церетели)

- Любит Церетели Мучкап! А где же Мирон?
- Пожалуйста! - овечает гид и ведёт нас на соседнюю улицу.
Там, перед крестьянскими избами, стоят античные статуи:


Не успел я удостовериться в подлинности Мирона, как гид повёл группу к зданию администрации района, где нас ждал ошеломляющий сюрприз:
Рядом со входом в здание сидел... Борис Пастернак!

Дальше я привожу дословно рассказ гида, по той причине, что моим словам могут не поверить.
«Летом 1917 года Борис Пастернак оказался на вокзале «Мучкап», когда ехал к своей возлюбленной, Елене Виноград, в соседнее село. Несколько часов он там провел или даже пару дней — неизвестно. Доподлинно известно лишь одно: Пастернак здесь обедал, о чём он сам поведал в стихотворении «Мухи мучкапской чайной». Пастернак отметил многие станции, которые встречались ему на пути к любимой, расписание поездов Камышинской ветки тогда для него было «грандиозней Святого Писанья». Именно здесь поэт написал цикл стихов «Попытка душу разлучить». Этот цикл вошел в лучшую раннюю книгу Пастернака «Сестра моя — жизнь» и мы, мучкапцы, уверены: именно в нашем поселке Пастернак сформировался как великий лирик. Тут климат такой для любви и поэзии подходящий...»
Лара прикрыла рот платком, чтобы не было видно и слышно, как она смеётся. Я же, не считая себя пастернаковедом, молча выслушал переполненного гордостью за свой край мучкапца.

Автор памятника – тоже Церетели. Ну не посёлок, а музей творчества Зураба!
Затем мы поехали на вокзал, где формировался будущий Нобелевский лауреат.
На стене висела мемориальная доска, подтвердившая слова гида.

Вдоль этого пути поэт прохаживался в перерывах между написанием стихов.

- Кстати, - заметил гид, - в 1943 году здесь выгуливали немецкого пленного фельдмаршала Паулюса по пути в Москву к Сталину.
- А тут, - гид указал на стенку вокзала, - расчищается место для мемориальной доски Юрию Гагарину, который в мае 1955-го приезжал в Мучкап на свидание с девушкой.
- Он тоже сформировался как космонавт в Мучкапе? – полюбопытствовал я, но мой вопрос утонул в грохоте промчавшегося состава.
- Я не уйду со станции, пока не попью здесь чаю! - заявила Лара.
Гид повёл группу в ресторан, а мы зашли в привокзальный буфет. Нужно полагать, что буфет сильно изменился за последние 98 лет, но мухи..., мухи были те же...
Вечером у себя в номере за бутылкой лимонада, приобретённого в Мучкапе, мы с Ларой отмечали открытия, сделанные днём во время экскурсии.
От впечатлений, усталости и высокой концентрации сахара в лимонаде я непомерно осмелел:
- Милая, ты бы хотела, чтобы мне поставили памятник в Мучкапе, или хотя бы мемориальную доску повесили на станции?
- Конечно, дорогой!
- Тогда давай ты будешь жить в Мучкапе, а я - приезжать к тебе на свидания...

А ночью у Лары случилось стихотворение:

Мучкап. Чайная. Мухи. Пастернак.
Сто лет прошло и только мухи те же.
Жизнь исчерпала чаянья, надежды,
Лишь слово пробивается сквозь прах.
Сижу в чайной, в трёх метрах от стиха,
Где, обретя бессмертье, мухи реют...
Прошёл Живаго. Если он успеет,
Продлится жизнь. Возможно, на века.
( Лариса Патракова)
Сладкие огурцы
Поезд медленно плывёт среди лугов, рощиц и лесов, пересекает речки и дачные посёлки. Сквозь окна вагона, промытые недавним дождём, различим каждый кустик на земле, каждая веточка на дереве.
Проплывают узкие прямоугольники разноцветных огородов. Прямо к рельсовой насыпи подступают ярко-белые соцветия картофеля и жёлто-оранжевые – огурцов.

- Ты не представляешь, - говорит моя спутница, - какие сладкие огурцы росли в нашем посёлке под Ярославлем.

Я проглотил слюну.

- А сладкие они были потому... никогда не догадаешься... когда огурцы начинали завязываться, хозяин и хозяйка огорода становились у начала грядки по разные от неё стороны, брались за руки и, бочком двигаясь к концу грядки, с каждым шагом целовались над саженцами: чмок, чмок, чмок...

Я закрыл глаза, наглядно представил себе эту ни в каких учебниках не освещённую сельскохозяйственную операцию... и опять проглотил слюну...

До тамбовского туристического комплекса «Русская деревня» мы добрались поздно.

- Чай проголадались-то с дороги, - сказала Вероника, администратор гостиницы, - а столовая уже не работает! Если хотите, я вам салатик сгоношу из огурцов и помидоров с моего огорода...

Огурцы, смоченные помидорным соком, сладко хрустели под зубами.

- Вероника, - смело предложил я комплимент, - вы, вероятно, целовались с мужем над грядками?

Администратор слегка опешила от моего вопроса.

- Да нету у меня мужа-то уже третий годок! - сказала она и густо покраснела.
- На нет и суда нет, - заметил я и подумал: «А чего тогда краснеть-то?»