Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

Улыбнемся...

+209 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Надежда Лукашевич
Старик
Каждое утро, ровно в восемь, по нему можно было проверять часы, он появлялся на пустыре, где выгуливали собак - высокий, худощавый старик, в осанке которого все еще чувствовалась военная выправка, хотя на вид ему было не менее восьмидесяти лет. Он шел медленно, казалось, что каждый шаг,ему давался с трудом, а рядом с ним семенил маленький серебристый пудель.Он ласково называл ее Ирис, иногда, Ириска. Казалось, ей было столько же лет,как и ее хозяину. Когда то шикарная шерсть, теперь была тусклой, местами свалявшейся, прекрасные, черные глаза со временем затянулись пеленой, она плохо видела, часто спотыкалась, одышка мучила ее, она часто садилась и отдыхала. Иногда она отходила от хозяина, чтобы сделать свои собачьи дела, а старик терпеливо ждал ее, когда она встанет и побредет дальше. А может быть, он также отдыхал рядом с ней.

Они обходили пустырь, и так же медленно возвращались домой. Иногда, когда ей было особенно тяжело идти, он брал ее на руки, и, прижимая к груди, шел дальше уже знакомым маршрутом.

Когда то, лет пятнадцать назад, он вместе с женой и маленькой тогда еще Ириской, проложил этот маршрут. А теперь, полуслепая собака шла по знакомой тропинке и как будто вспоминала, что вот здесь она играла щенком вместе с другими собаками, а хозяева смотрели на них и смеялись над ее проказами.

Уже давно нет хозяйки, жены старика, как нет и тех пекинесов, и мопсов, с которыми играла Ирис. Хозяйка ушла в иной мир, взяв с мужа перед смертью слово, что он никому не отдаст их Ириску. В далекой Европе жила их дочь, она каждый год приезжала к отцу, уговаривала уехать вместе с ней. Ей горько было видеть, как дряхлеет ее отец, как силы покидают его, но он не соглашался, говоря, что ему здесь спокойно, да и куда он денет Ириску, она ведь теперь единственный член его семьи. И, видимо, ему вместе с ней доживать свой век. Как будто неразрывная ниточка держала его в этой жизни, и этой ниточкой была его собака.

Однажды утром она не проснулась. Тяжело вздохнув, старик завернул ее в пеленку, уложил в коробку, взял из кладовки лопату, которая осталась еще с тех времен, когда у них была дача, и весь как-то вдруг сгорбившись, пошел на пустырь, где столько лет выгуливал свою Ирис - Ириску. Под большим деревом, что росло около откоса, аккуратно снял дерн, выкопал по размерам коробки такую необычную могилку, и, все так же молча, как будто выполнял эту работу каждый день, похоронил собаку.

Придя домой, отправил дочери короткое СМС - «Прилетай, я ухожу». Ниточка, что держала его в этой жизни – оборвалась.

Его нашла вечером соседка, которая приходила каждый день. В чисто убранной квартире, побритый, в своем новом костюме, он лежал на диване, а на лице застыла улыбка - как будто в последние минуты своей жизни представлял, что там, куда он уходит, его встречает жена, а рядом с ней бежит маленькая, серебристая Ириска.
Как помочь хозяйке справиться с бессонницей? ( из записок пекинесихи Масяни
- Так, сегодня хозяйка опять сидела до полуночи за компьютером. Начиталась всякой чуши в своей электронной игрушке, а теперь ворочается в постели, заснуть не может. Придется помочь. Все люди знают, чтобы быстро заснуть, надо перед сном погулять часа полтора на улице, если погода позволяет, а если не позволяет - дождь там или сильный мороз, ветер, то можно и поменьше. А хозяйка выведет меня минут на десять, пятнадцать, и считает, что она прогулялась и сама, и я. Да не перед самым сном, а часов в шесть вечера. Я только и успеваю, что дела свои сделать, а чтобы с собаками другими поиграть, или территорию свою обнюхать, да пометить - времени не хватает. По правде говоря, я и сама вечером не люблю гулять, особенно перед Новым годом и после него еще недели две, три. Эти фейерверки достали не только меня, но и всех моих друзей - собак на нашем общем выгуле. В квартире то не знаешь, куда от них спрятаться, не говоря уже на улице.

- Вот уже второй час ночи, а она ворочается, места себе не может найти. Приступаю к своему плану. Вначале начинаю ходить по квартире, стучать лапами, громко вздыхать. В квартире тишина и все мои выкрутасы очень даже слышны. Не реагирует? Ну что ж, придется приступать ко второму пункту моего плана. Начинаю поскуливать, как будто у меня живот болит, и проситься к ней на кровать. Ты смотри, поднимает и даже не возражает! Устраиваюсь у нее в ногах, может уснет? Нет, ворочается, не спит. Спрыгиваю на пол и начинаю тихонько скулить, громко дышать, показывая всем своим видом, что очень хочется на улицу, что у меня расстроился живот.

- Так, вывела я ее из себя, начинает сердиться, уговаривать меня, чтобы я потерпела до утра. Ничего не выйдет, дорогая, вставай, одевайся и на улицу! Я даже сама стала верить, что меня надо срочно прогулять.

- Подействовало, встает с постели и начинает одеваться. Быстренько, быстренько давай, а то я не выдержу и наделаю прямо в коридоре или в лифте. Я такого позволить себе, конечно, не могу, но пусть поторопится.

- Наконец, то на улице. Я сосредоточенно начинаю искать себе укромное местечко, но во дворе кругом припаркованы машины, не полезу же под их грязные днища, надо отойти подальше, на пустырь, где мы постоянно гуляем.

- Ну вот, встала, как столб, с места не сдвинется. Ничего, для меня это лучше, чем она за мной будет ходить как на поводке. А я пока под горку сбегаю, скроюсь с ее глаз. А теперь бегом к ней, излучая на своей собачьей морде любовь и понимание. Пойдем хозяйка спать: прогулялись, воздухом свежим надышались, все, что надо сделали.

- Как хорошо засыпать в теплой постели после такой прогулки, и хозяйка заснула, ни что ее больше не тревожит.

- Что это опять? Я со сна даже и не поняла, что теперь хозяин встал, зачем то пошел на кухню. Наверное, водички попить. Не надо было вечером селедку есть, и пить бы не захотел! Ну, конечно, разбудил хозяйку. Хозяину все нипочем, сразу заснул, даже захрапел, а она теперь от его храпа заснуть не может. Бедненькая моя! И что за ночь такая! Мне что, повторить прошлый сценарий? Видимо придется! Ой, как не хочется вылезать из своей постели, но надо.

- Давай, давай поторапливайся, собирайся и на улицу. Ничего, там сегодня тепло, оттепель, много одежды можешь не надевать. Видишь ведь, что вытерпеть до утра не смогу. Мне идти на улицу полпятого утра тоже особого желания нет, но ради любимой хозяйки, на что только не пойдешь!

- Ладно, на этот раз я по быстрому, не буду тебя сильно мучить. Ну, вот теперь домой и спать, спать, спать…

- Хотя бы выспаться до того времени, когда хозяйка сама встанет и не потащит меня на поводке выгуливать. Не хочу я рано вставать, у меня бессонница всю ночь была…

А встает она рано!
Проверка на двигательную активность
- Чтобы такое придумать, чтобы заболеть, и не ходить на работу, ну хотя бы недельку? Конечно, не воспалением легких и не бронхитом, а таким легким недомоганием, как ОРЗ, а еще лучше ангиной. Нет, ангина не легкое недомогание, но все равно, лучше переболеть и переждать этот ужас. Хорошо придумала, если заболею ангиной, целых десять дней по больничному листу дома сидеть буду! Бегом в магазин за мороженным. А сколько же купить, три или пять? Нет, пять я не съем, а три осилю.

С такими мыслями, одевшись потеплее, как – никак, а на улице мороз градусов минус двадцать пять, Ниночка, молоденькая воспитательница детского сада, ринулась в магазин. А заболеть она решила по очень простой причине. Дело было в субботу, а в пятницу, на планерке заведующая детским садом объявила, что в понедельник из дошкольного управления придут инспектора с проверкой. Будут проверять двигательную активность детей.

Кто работал в детском саду с маленькими детьми – тот знает, как порой трудно успокоить расшалившихся малышей, особенно неопытному воспитателю, который проработал с малышами всего три года. Успокоить – это одно, но ведь и организовать их двигательную активность целый день необходимо, что бы детки долго не сидели на одном месте. Хотя так хорошо и спокойно в группе, когда одни рисуют, другие в дом играют, третьи что – то из конструктора собирают.

Проработав, после окончания педагогического училища три года, Ниночка немного набралась этой педагогической премудрости.

Конечно, как она проводит занятия с детьми ее приходили проверять и заведующая, и старший педагог, но под проверку из дошкольного управления она попадала впервые. И страшно струсила, поэтому и решила всеми правдами и неправдами заболеть.

Ну, вот все готово. Мороженое дома, можно начинать есть. Но, чтобы все получилось, Ниночка решила еще облегчить путь заразе в свой организм.

- Так, еще надо намочить ноги холодной водой. Какая же она ледяная в это время! Вытирать ноги не буду.

Ниночка, оставляя мокрыми ногами следы на полу, прошествовала к балконной двери и приоткрыла ее. Морозный воздух стал клубами врываться в квартиру, и расстилаться по полу. Сев напротив открытой двери, девушка с наслаждением ела мороженное, изредка бросая взгляд на приоткрытую балконную дверь.

Все, экзекуцию над собственным организмом можно заканчивать. Мороженое, все три брикета съедены, ноги почти высохли, осталось закрыть дверь, и ждать, когда запершит в горле и поднимется температура.

Но, к Ниночкиному сожалению, ни к вечеру, ни в воскресенье температура не поднялась, в горле ничего не першило. Все мероприятия были проведены напрасно. Делать нечего, в понедельник с утра на работу!

Инспектор пришла к восьми часам утра, когда прием детей был закончен. И началось. Утренняя зарядка, индивидуальная работа с малоподвижными детьми, это с теми, которые больше любят посидеть в уголочке. И на улице надо и подвижную игру провести, и опять следить, чтобы долго не сидели. Одним глазом надо смотреть, как Леня с Соней с ледяной горки скатываются, а вторым за Сашей с Колей – они друг друга на санках катают. Не дай бог поранят друг друга. А дети и рады стараться: за малым исключением все дети любят и побегать, и полазить по всевозможным лесенкам.

И такая дребедень целую неделю. Все что надо - инспектор посмотрела, записала, а потом начался «разбор полетов». К удивлению Ниночки, она одна из всех воспитателей не получила никаких замечаний. Наверное, самая молоденькая из воспитателей была в детском саду, и с удовольствием играла с малышами.

Вечером, в пятницу, после «разбора полетов», Ниночка пораньше улеглась спать, но ночью проснулась от сильной головной боли. Все тело болело так, как будто по нему очень долго колотили выбивалкой для ковров. Поставленный градусник показал, что температура зашкаливает выше тридцати девяти. Промучившись остаток ночи, утром Ниночка вызвала скорую помощь.

Осмотрев заболевшую, пожилая женщина – врач со скорой, вынесла свой вердикт: «Ну что, голубушка, мороженного, наверное, переела? Ангина! Антибиотики придется попить, а в понедельник к своему терапевту!»

Вот на такой грустной ноте закончилась для Ниночки ее первая проверка из дошкольного управления.
Федор Михайлович Достоевский. “Дневник писателя. Сентябрь-декабрь 1877 года”.
Смотрела на телевизионном канале:" Никита Михалков: классики предвидели ситуацию на Украине. Нынешнюю ситуацию в славянском мире предвидели многие философы, писатели и деятели культуры, которых сегодня мы считаем классиками."

Не поленилась, нашла дневник Ф.М. Достоевского.

.. по внутреннему убеждению моему, самому полному и непреодолимому - не будет у России, и никогда еще не было, таких ненавистников, завистников, клеветников и даже явных врагов, как все эти славянские племена, чуть только их Россия освободит, а Европа согласится признать их освобожденными!

И пусть не возражают мне, не оспаривают, не кричат на меня, что я преувеличиваю и что я ненавистник славян! Я, напротив, очень люблю славян, но я и защищаться не буду, потому что знаю, что всё точно так именно сбудется, как я говорю, и не по низкому, неблагодарному, будто бы, характеру славян, совсем нет, - у них характер в этом смысле как у всех, - а именно потому, что такие вещи на свете иначе и происходить не могут.

Начнут же они, по освобождении, свою новую жизнь, повторяю, именно с того, что выпросят себе у Европы, у Англии и Германии, например, ручательство и покровительство их свободе, и хоть в концерте европейских держав будет и Россия, но они именно в защиту от России это и сделают.

Начнут они непременно с того, что внутри себя, если не прямо вслух, объявят себе и убедят себя в том, что России они не обязаны ни малейшею благодарностью, напротив, что от властолюбия России они едва спаслись при заключении мира вмешательством европейского концерта, а не вмешайся Европа, так Россия проглотила бы их тотчас же, "имея в виду расширение границ и основание великой Всеславянской империи на порабощении славян жадному, хитрому и варварскому великорусскому племени".

Может быть, целое столетие, или еще более, они будут беспрерывно трепетать за свою свободу и бояться властолюбия России; они будут заискивать перед европейскими государствами, будут клеветать на Россию, сплетничать на нее и интриговать против нее.

О, я не говорю про отдельные лица: будут такие, которые поймут, что значила, значит и будет значить Россия для них всегда. Но люди эти, особенно вначале, явятся в таком жалком меньшинстве, что будут подвергаться насмешкам, ненависти и даже политическому гонению.

Особенно приятно будет для освобожденных славян высказывать и трубить на весь свет, что они племена образованные, способные к самой высшей европейской культуре, тогда как Россия - страна варварская, мрачный северный колосс, даже не чистой славянской крови, гонитель и ненавистник европейской цивилизации.

У них, конечно, явятся, с самого начала, конституционное управление, парламенты, ответственные министры, ораторы, речи. Их будет это чрезвычайно утешать и восхищать. Они будут в упоении, читая о себе в парижских и в лондонских газетах телеграммы, извещающие весь мир, что после долгой парламентской бури пало наконец министерство в (...страну по вкусу...) и составилось новое из либерального большинства и что какой-нибудь ихний (...фамилию по вкусу...) согласился наконец принять портфель президента совета министров.

России надо серьезно приготовиться к тому, что все эти освобожденные славяне с упоением ринутся в Европу, до потери личности своей заразятся европейскими формами, политическими и социальными, и таким образом должны будут пережить целый и длинный период европеизма прежде, чем постигнуть хоть что-нибудь в своем славянском значении и в своем особом славянском призвании в среде человечества.

Между собой эти землицы будут вечно ссориться, вечно друг другу завидовать и друг против друга интриговать. Разумеется, в минуту какой-нибудь серьезной беды они все непременно обратятся к России за помощью. Как ни будут они ненавистничать, сплетничать и клеветать на нас Европе, заигрывая с нею и уверяя ее в любви, но чувствовать-то они всегда будут инстинктивно (конечно, в минуту беды, а не раньше), что Европа естественный враг их единству, была им и всегда останется, а что если они существуют на свете, то, конечно, потому, что стоит огромный магнит - Россия, которая, неодолимо притягивая их всех к себе, тем сдерживает их целость и единство...."
Как Вам такое пророчество!
Билет в детство
Я катастрофически опаздывала на поезд. Таксист выжимал из своей старенькой машины все что мог, но из городских пробок на крыльях не полетишь. Наконец - то, я на привокзальной площади, и, подхватив свою дорожную сумку, мчусь на перрон.

- До отхода поезда осталось пять минут, назойливо летело мне в след. Запыхавшаяся, без сил подбежала я к своему вагону. Пожилая женщина - проводник уже стояла в тамбуре; не проверяя мои проездные документы, подала мне руку, подняла подножку и закрыла вагонную дверь.

- Ваше место пятое, дружелюбно сказала мне она. А я даже не удивилась, откуда она это знает. Ведь она не видела мой билет.

Я одна в купе, и примостившись у окна, вглядываюсь в пейзаж, что пролетает мимо. Что - то невообразимое происходит снаружи, как будто это не поезд летит в пространстве, а машина времени начала свой отсчет. Состав замедляет ход, колеса все медленнее отстукивают свой привычный ритм. Странно – это не большая станция, а небольшая деревушка. С горки, параллельно движению поезда катятся санки, на них сидит маленькая девчушка лет пяти. Она закутана в большой клетчатый платок, который крест - накрест перехватывает ее грудь, и завязан на спине большим узлом. Чтобы снег не попадал в валенки, теплые суконные штаны натянуты поверх них. Когда то давным - давно такие же мне шила бабушка, и я тоже натягивала их поверх валенок. Девочка приветливо машет мне ручонкой в шерстяной варежке. Я машу ей в ответ, и она, подхватив свои санки, деловито пошагала к маленькому домику под соломенной крышей. Картина такая знакомая – будто это я шагаю домой.

Поезд вновь набирает скорость. За окном меняются не только пейзажи, но и времена года. Как кадры в кино проносится жизнь за окном. Поезд снова замедляет ход. На улице идет мелкий дождь. И я опять вижу ту девочку, но уже постарше – лет одиннадцати. Она поворачивает ко мне свое мокрое от дождя и слез лицо. В ней, в этой девочки я узнаю себя – это я бреду и рыдаю под дождем, у меня ни с чем несравнимое горе – у меня умерла мама. Мне хочется успокоить ее, прижать к груди и сказать, что все в ее жизни будет хорошо.

Я уже начинаю понимать, что за окном проносится мое детство, с того самого момента, как я начинаю осознавать себя. Мелькают годы, я подрастаю: школа, каникулы, пионерский лагерь. Какая я, оказывается, была активистка! Концерты, смотры, спортивные праздники – на все хватает неугомонной девчонки! И каждый раз, как только поезд начинает замедлять свой ход, за окном возникает новая картинка из моего детства.

В последний раз, когда поезд начал притормаживать, я увидела девушку лет семнадцати в бордовом лыжном костюме и белой вязаной шапочке. Она смеется и поднимает вверх в знак приветствия лыжную палку. Рядом с ней высокий стройный юноша. Они одновременно отталкиваются палками и уходят в сторону леса. Только четыре ровные полоски от лыж остаются от них на снегу. Ну, конечно, это моя первая любовь. Детство кончилось – начинается взрослая жизнь.

Дверь купе открылась и проводник отвечает на мой немой вопрос, что это было?
- Вы помните, как в прошлом году в поезде купили лотерейный билет? Вы даже не проверили его! А он ведь выиграл, выиграл путешествие в детство. Ведь каждый из нас хочет хоть на минутку попасть туда - в свое детство!

Состав внезапно дергается, я от неожиданности стукаюсь головой о стенку вагона и просыпаюсь. Волшебный сон прервался! Передо мной стоит проводник и спрашивает мой билет. Сказка кончилась!
Из записок пекинесихи Масяни
Я уже писала несколько зарисовок из своей жизни, а на днях прочитала у одного писателя миниатюру – как одна молоденькая пекинесиха в обморок упала.. Маленькая та собачка была, совсем щенок, вот и упала в обморок от радости, что хозяйка, наконец – то, из командировки приехала. Ничего позорного для себя я здесь не увидела, все – таки мы, пекинесы, происхождением от тех собак, которых для китайских императоров выводили, а они натуры нежные, голубых кровей. Но чтобы упасть в обморок, как моя маленькая сожительница чихуахуа Аделька - такого позора я бы не перенесла.

Долго я молчала, но раз про мою породу, как мы в обморок можем падать рассказали, значит, и я про нее всю правду напишу. Аделька ведь из породы диких маленьких собачек, что в Мексике когда - то жили, а для них такие нежности как в обморок падать – позор на всю оставшуюся жизнь.

Пошла хозяйка недавно в магазин за продуктами, нас с Аделькой уговаривает, чтобы мы не скучали и хорошо себя вели. Скучать мы все равно скучаем; когда она уходит, забираемся в свои домики и терпеливо ее ждем. Сколько времени она отсутствовала, я не знаю - для нас, собак, время растяжимое: может долго, а может и несколько минут. Но вот ключ в замке заскрежетал, и хозяйка с пакетами в коридор зашла. А эта малявка - тут, как тут. Вперед меня к ней ринулась, это чтобы она ее в начале на руки взяла. Да не тут – то было! Я вслед за ней бросилась, да как гавкну, что было силы. Она со страху и грохнулась в обморок у ног хозяйки, а у той и пакеты из рук выпали.

- Ах, Аделечка, что с тобой? Ася, ты ее укусила? Лапки ее ощупывает, а у той и глазки закрылись. Хозяйка ее на диван положила, пытается на ножки поставить, а она по - прежнему не встает, и только глазки немного приоткрыла.

Если по, честному, то я тоже сильно перепугалась, что она из-за меня в обморок упала. Я ведь даже ни одним зубом до нее не дотронулась. Смотрю так виновато на хозяйку и хвостом своим виляю. Мне и ее жалко, и Адельку, как – никак, но она моя подружка, а вдруг и правда, возьмет сейчас и умрет?

Смотрю, хозяйка берет Адельку на руки и за дверь – значит, к собачьему врачу понесла, а я осталась ждать. Когда они пришли, Аделька уже веселая, как прежде была. Доктор хозяйке сказал, что большой выброс адреналина у нее произошел, вот она и грохнулась в обморок. Что это такое я не поняла, но хозяйка начала таблетки ложкой раздавливать, водой их разводить и шприцом Адельке в пасть вливать эту гадость. Неприятная скажу вам по секрету процедура.

Но ничего: и я, и Аделька впредь умнее будем – я не буду гавкать, а она вперед меня к хозяйке при встрече бежать, а то так и до инфаркта друг дружку можем довести.
В Сибирь, в Краскноярск - недельки на две
Все куда то едут отдыхать, или на встречу с родными, друзьями. Я решилась съездить на свою вторую родину, где прожила 35 лет - В Сибирь. Целых 2- е с половиной суток до Красноярска, а потом через недельку дальше, Так что отдыхайте от меня... smile
Масянина любовь
Собачка породы пекинес, по кличке Масяня или как звали ее хозяева – Аська, все лето жила на даче. Она была крохотного роста, и не подходила  под стандарт своей породы. Обезьянья мордочка с большими  выразительными глазами у всех вызывала умиление, многие просили, если это возможно – оставить  им  от нее щенка. Только возможности такой не было, слишком она  мала.

     Каждый день мимо дачи  проходил на прогулку  стаффордширский терьер. Он обожал эту крошку, и когда видел ее  -   скулил, вилял хвостом, пытаясь протиснуть свой большой нос в калитку,  всем своим видом показывая, как он ее любит.  А она даже не  подходила к ограде.

      В выходные дни  приезжали соседи, а  вместе с ними  вальяжный йорик - Гоша. Выскочив из машины, он отправлялся к Аськиной калитке. Забавный пес   обнюхивал столбики забора, поднимал крохотную  лапку, как и полагается псам, и звонким лаем вызывал Аську на свидание. Прошлым летом они чуть было не совершили грехопадение. В «интересные» Аськины дни они сбежали, но их вовремя хватились, и глупость они совершить не успели.   А что бы такое ни повторилось, хозяин дополнительно замотал проволокой каждую ячейку забора, через которую  Аська могла удрать.

     Но вот опять настали  эти дни, когда собаке, хочется выскочить из дома, и бежать сама не зная куда. А все кобели в округе, которые  бегают без привязи,  готовы день и ночь сидеть у ее калитки. Но в это лето хозяева, наученные опытом прошлого года, когда она сбежала с Гошей, были бдительны. Аську даже в сад одну не выпускали. Дверь,  несмотря на жару, всегда была закрыта, и ей приходилось только мечтать о каком- нибудь «мачо» в собачьей шкуре.

     Первым прибежал большой, белый, грязный  пес неизвестной породы, с куцым хвостом. Но на шее у него красовался хороший кожаный ошейник, значит не бездомный, а просто очень самостоятельный. А следом за ним маленький, черный метис - помесь той – терьера   и непонятно кого еще.Вначале эта забавная парочка деловито  сидела у калитки и иногда  по очереди скребли ее лапами. Затем «Куцый»  начал выталкивать носом палочку, что вместо задвижки закрывала калитку. И этот вариант  у него удался.

     Изумлению Аськиных хозяев не было предела, когда рано утром, выводя ее гулять, увидали у  своего крыльца этих нелепых псин, просто Штепсель с Тарапунькой  - только в животном мире.  Пришлось им затаскивать упирающуюся  всеми четырьмя лапами Аську в дом, и выдворять не прошеных  гостей. После этого запор заменили, и никакой собачий нос больше с ним  не справляся.

    Куцый  ретировался и больше  не показывался.  А что касается маленького черного дьяволенка, он оказался хитрее своего крупного  собрата. Переждав, какое - то время, он отправился на соседний участок.  Здесь ему повезло больше. В одном месте сетка не доходила до земли,  он как ужонок пролез в дыру и затаился под кустом винограда, что рос не далеко от крыльца.
  
    Обиженная на весь мир,  пекинесиха сидела в комнате. Хозяйка  стала собираться с детьми на пляж. А дети есть дети. Особенно если им всего десять лет от роду. То они не могут найти полотенца, то забыли, куда повесили купальники, то разбирались, где,  чьи очки для подводного плаванья. Хозяин на участке в это время чинил поливочные шланги. И ни кто в этой суматохе не заметил, когда Аська  выскочила в сад. В одно мгновение  метис оказался около нее. Но видимо это был не его день.
  
    Хозяйка вышла узнать,  что за шум, когда услышала громкий крик деда:
    -  Дети, ловите это исчадие ада, я сейчас остужу ему весь любовный пыл.  
  
    Дети гонялись за маленьким псом, хозяин прикручивал шланг к поливочному водопроводу, а бедная Масяня со страха забилась в кусты малины.Прикрутив, наконец, шланг, хозяин  пытался попасть водой  на пса, но она  больше  попадала на детей, которые от такого развлечения визжали, скакали через грядки и больше мешали, чем помогали. Все были мокрые, грязные, кроме самого виновника суматохи. Юркий, худенький, он проскользнул в свой лаз и был таков.

   Забрав детей и Аську, хозяева  от греха подальше, уехали в город. А лохматый «Ромео» еще несколько дней прибегал к заветной калитке, пока очередной дождь не смыл следы Масяни.
Подростковые проблемы
Круглая сирота с одиннадцати лет, столкнулась с такими проблемами, которых  можно было избежать, если бы люди, обязанные отвечать за  детей не относились к этому формально.

     Пять лет после смерти матери, отца  лишилась, когда мне было пять месяцев, я воспитывалась в семье тети, которая была моим официальным опекуном. В то время, наверное, не надо было справок о составе семьи, о ее заработках, жилплощади и тому подобное. Живет ребенок в семье и хорошо. А  в этой  семье своих проблем выше головы. Муж инвалид войны, своих  детей двое, а из жилплощади – комната и небольшая кухня, и в  девятый класс  тетя решила меня отдать в городской интернат, в надежде, что интернат поможет мне как то устроиться в городе. Только благие намерения не всегда хорошо заканчиваются.

     Хороший интернат, организованный на базе бывшего суворовского училища: хорошие педагоги, хорошая учебная база, хорошее продовольственное снабжение. Мне он стал как дом родной. Спасибо большое нашему воспитателю, который заменял нам и маму, и папу. Об одном я тогда жалела, что не сразу после смерти мамы меня туда определили. Был у интерната   шеф -  завод технического стекла, не бедный по тем временам, который обещал  нас  трудоустроить, если с этим возникнет проблема. Но все хорошее, когда то кончается. Кончилась и моя учеба в интернате. И  перестал он быть  мне родным домом, как я его до этого считала.

     Закончилась учеба – закончилась и городская прописка. И стала я свободным человеком в свободной стране: без жилья, без денег – последняя пенсия по потере родителей получена в начале августа. Как сейчас говорят – бомж. На тетю надеяться нельзя, у нее свои заботы. Туда меня больше не звали, это притом, что я не была проблемным ребенком.  Учиться? А  на что жить? На двадцать рублей моей пенсии, родители были колхозниками, отсюда и мизерная пенсия по потере родителей,  и стипендии? Кто – то пробовал так жить: когда надо и одеться и обуться? А ведь еще и кушать хочется. Подрабатывать? А кто возьмет семнадцатилетнюю девчонку на подработку?

     И начались мои мытарства по поиску работы. В интернате идет ремонт; директор, воспитатель, учителя  в отпуске. Обратиться некуда, также как и жить. Сердобольные дежурные в интернате разрешили ночевать в раздевалке, куда были сложены стопкой матрасы. Вот на этих матрасах: без одеял, простыней, благо на улице лето и тепло, я и еще три девочки нашли временный приют.

     Первым делом обратилась к нашим шефам, они ведь обещали принять нас на работу. Но не зря в народе говорят: « Обещанного три года ждут».  Рабочие им нужны, только мне семнадцать лет, а у них конвейер,  несовершеннолетним – нельзя, а  другой работы для меня нет.

     И куда бы я ни обращалась – везде одно и то же:  работа есть,  ученицей  бы взяли, общежития нет, ищите квартиру, да чтобы  с пропиской была. Или же:  общежитие есть, только рабочие  определенной профессии нужны, а вот профессии то у меня никакой и нет. А несчастные двадцать рублей потихоньку испаряются, хоть и питаюсь одними пирожками – по пять копеек штука, да в студенческой столовой один раз в день немного поем.  И никого рядом нет, чтобы посоветовать, куда - то направить.

      С такими проблемами и пришла я в отдел кадров жирового комбината. Здесь и работу нашли, и общежитие дали. Пусть зарплата минимальная, но, я и этому была рада. Главное - крыша над головой и кусок хлеба есть, а еще не равнодушные люди, которых я там встретила. И кормили первое время, пока первую зарплату не получила, и учили жизни. С их помощью вставала я на ноги.

     Но ведь всего этого можно было бы избежать.  Если бы только в интернате учили  кроме общеобразовательных предметов, еще какой либо специальности, востребованной на тот момент в промышленности, да чтобы она, эта специальность интересной была. И конечно, не подросток должен был бегать, искать работу, а побеспокоиться в интернате педагогам надо было,  заранее узнать, где можно устроить своих подопечных.

     Да, я не потерялась в жизни, создала свою семью, получила высшее образование, конечно только заочно, но и это  хорошо. Я состоялась  во всем. Только кому говорить за все это  «спасибо»?
Кара божья
Семилетние Тая и Настенька решили после обеда сбегать на птицеферму, где работали их мамы. Но  девчонки сходить туда решили не просто так, а с определенной целью - если удастся прихватить с собой немного яичек. Этот план они вынашивали давно, случайно подслушав, как  старшие подростки воровали яйца на птицефабрике, а потом сдавали их в местный магазинчик, выдавая  их за яйца от домашних несушек.

Бабушка у Таи была глубоко верующая старушка и почти с пеленок внушала внучке, что воровать - большой грех. Но у детей как говориться, в одно ухо влетело – в другое вылетело. И потихоньку взять несколько яиц там, где их очень много - просто не сосчитать, у местной ребятни не считалось грехом. Лишь бы взрослые не заметили.

Для вида показавшись на глаза взрослым, сбегали в соседнее здание, посмотрели пушистых маленьких цыплят и сказали, что идут домой. Мама Настеньки проводила их до ворот, закрыла за ними дверь  и отправилась заниматься текущими делами.

Отойдя недалеко от птичника, сделали небольшой круг, и уже со стороны речки, что протекала с противоположной стороны, девчонки зашли через небольшую дверь в курятник. Куры сидели по клеткам и неслись прямо на решетчатый пол, а затем яйца скатывались в желобок, где их и собирали птичницы.

Пригнувшись, чтобы  не заметили взрослые, девчонки набрали в подола  платьев по нескольку яиц и выскочили на улицу. Запыхавшиеся, раскрасневшиеся от стыда и испуга, они спустились к  речке, и стали решать, как пронести свое «богатство» к магазину. Там за каждое яйцо давали по  десять копеек. Надо сказать, что вся эта забавная история произошла в пятидесятые годы прошлого столетья, и за десять копеек можно было купить сто грамм монпансье.  Для девчонок эти разноцветные леденцы были пределом мечтаний, а у них, оказалось, по шесть штук яиц у каждой!

Так как пластиковых пакетов в то время не существовало, а в подоле -  нести неудобно, да и взрослые могли спросить, почему это они несут яйца со стороны птичника, решили девчонки спрятать свою добычу в панталоны. Панталоны, кто не знает – это штанишки, чуть выше колен,  а в низу штанин продета резинка. Панталоны в то время носили  деревенские девчонки вместо трусиков. Затолкав в каждую штанину, что обтягивали тонкие ножки, по несколько штук, решили, что если и встретится кто, то «добычу» не увидит.
Пересказывая друг другу, как собирали яйца, вспоминая все мельчайшие подробности, девчонки и не заметили, что небо заволокло тучами, начал моросить дождь и загрохотал гром. До деревни было идти еще  с километр,  а передвигались  девчонки из - за своей поклажи очень медленно. Вот  и  решили они  спрятаться под  одним из больших деревьев, что росли вдоль берега. Но и до него надо было идти еще метров пятьдесят, когда раздался оглушительный треск, и  дерево  раскололось от попавшей в него молнии. Взвизгнув от страха, девчонки присели на корточки, а Тая вдруг встала на колени и начала громко  молиться, крестясь  дрожащей ручонкой, как учила бабушка;  падая каждый раз лицом в раскисшую от дождя землю.

Настенька, открыв глаза, которые она зажмурила от страха, увидела, как молится Тая, и какое у нее делается лицо от каждого касания земли, закатилась от смеха. Она хваталась за живот, вставала и приседала на корточки, и вскоре стала такая же грязная, как и Тая. Обе забыли, что у них в панталонах лежали куриные яйца, вернее то, что от них осталось. По ногам  из штанин текла смесь из сырых яиц и скорлупы, вперемешку с грязью. Уставившись на свои ноги, Тая с испугом прошептала:

- Это боженька нас предупредил, что воровать нельзя. Он ведь мог  нас молнией  убить! -  Не догадывались девчонки, что эти яйца, возможно, и жизнь им спасли. Если бы они чуть быстрее прибежали под  дерево -  некому  тогда было   к мамкам на птицеферму ходить.

Но дети долго горевать по разбитым яйцам не стали, и прямо под дождем побежали к реке смывать с себя грязь и потеки от разбившихся яиц. Заодно прополоскали и платья с панталонами, все не такие грязные будут. Скоро и солнышко выглянуло, подсушило их мокрые мордашки, а чтобы быстрее высохли штанишки - приспособили  их на голове, и, сверкая голыми попами - бегом домой.

Прошло не так уж много времени с того случая, дети подросли и совсем забыли о том предупреждении. А может жизнь была такая – не укради с работы чего – либо, не проживешь? И принести домой пяток, десяток  яиц каждый день – не большой грех. Мать носит – а подростки уже не в магазине, а на базаре  яйца от домашних кур предлагают. Может,  бог и тогда,  и сейчас прощает такие вещи и не считает это таким большим грехом?
Неудачный выходной
С утра Вовке не повезло. Просто не его день! Почему - то не зазвонил будильник, и он опоздал на работу: не намного, но мастер заметил и начал ему выговаривать. Пришлось  пообещать, что обязательно отработает и детали сдаст вовремя. Поэтому пришлось задержаться, что бы закончить работу. И в результате всего этого единственный поезд, что проходил мимо его  станции, уехал без него. А он всю неделю мечтал, как в субботу, вечером приедет домой.  Описываемое событие произошло в то время, когда рабочая неделя  была шесть дней, а не пять, как сейчас. Мать, наверное, уже пирогов напекла, дожидаясь единственного сыночка, которого вырастила одна, а  он стоит теперь на обочине дороге при выезде из города с поднятой рукой, в надежде, что какая- либо  машина притормозит. До дома всего - то девяносто километров, но бегом  не пробежишь эти километры.

Машин было мало, и все  они проезжали мимо.  Вовка  уже потерял всякую надежду, что сегодня доберется до дома. Но, наконец,  около него притормозила «Волга», в салоне которой кроме водителя было еще два пассажира. Не слушая объяснения Вовки, пассажир на заднем сиденье, подвинулся, освобождая ему место.

Теперь можно и помечтать, представляя, как еще  сегодня успеет накопать дождевых червей для рыбалки, а завтра с утра пораньше, пока солнце еще не встало, по влажному от росы лугу пробежаться к речке. И там, у знакомой старой ивы закинуть удочку в чуть покрытую легкой рябью воду. Утренний туман будет подниматься от теплой воды, временами закрывая поплавок, и придется пристально вглядываться, чтобы не пропустить того момента, когда  он вначале тихонечко качнется, а потом резко уйдет под воду. Вот тут  и надо подсекать. А в награду - на конце лески затрепыхается серебристая рыбешка.

За этими мечтами Вовка  не заметил, как машина свернула со знакомой трассы, и очнулся только тогда, когда колеса « Волги» начали подпрыгивать по ухабам  проселочной дороги. Увидев, что машина едет не по знакомому маршруту, Вовка забеспокоился, но водитель успокоил:

- Сейчас ненадолго заедим в одну деревушку по делам, и обратно на трассу.

- Плакали сегодня мои червяки, меня дожидаясь,  - с тоской думал Вовка, глядя, как быстро начинает темнеть.  - Ну, ничего, с утра пораньше накопаю, лишь бы доехать.

Вскоре, налево от дороги показалась деревня. Кругом было тихо, даже собаки не лаяли.  Маломощная лампочка под жестяным колпаком, скудно освещала площадку перед  закрытым магазином. Машина, не останавливаясь, проехала в конец деревни, где темнел небольшой сарай без окон; с дверью, закрытой на большой амбарный замок.

-  Вылезай, пацан. Сейчас немного разомнемся, и поедем обратно. Из амбара кое – что взять надо, только вот ключи от замка мы потеряли. Ты щуплый, помочь нам сможешь.
С этими словами, водитель открыл багажник машины и достал домкрат. Вовка понял для чего это только после того, когда  водитель  начал вместе с другими мужиками  приспосабливать его под нижнее звено деревянного амбара. Вскоре образовалась щель.

- Лезь! В углу увидишь - тушка баранья висит, снимешь и нам подашь. Затем сам вылезешь, - приказал водитель «Волги». Остальные пассажиры машины стояли молча. Видно было, что он у них за главного.

- Что я там увижу, в полной темноте, - заупрямился Вовка.
- Не дрейфь, фонарь дам.

Сопротивляться троим взрослым мужикам в незнакомом месте, было бесполезно, и Вовка безропотно полез в образовавшую щель. Вслед за ним туда просунулась рука уже с зажженным электрическим фонариком. Фонарь горел слабо, по стенам бегали тени, но Вовка сумел разглядеть, что это небольшой деревенский склад со всякой всячиной. Мешки и ящики стояли на полу и деревянных стеллажах. А в одном углу, противоположном от двери, висела  баранья тушка. Видимо, она только сегодня заняла свое место.

- Ну что, нашел? - начал торопить его водитель,  - давай быстрее, если еще сегодня хочешь домой попасть.

Повозившись немного с тушкой, надо было и фонарик куда - то пристроить, одной рукой много не сделаешь, Вовка, наконец,  снял ее и протиснул в щель, через которую пролез сам.

- Фонарик давай, приказал все тот - же голос. Вовка вернулся за фонариком, и внезапно сзади себя услышал звук опустившихся на место бревен. Домкрат был убран, и он оказался в закрытом снаружи амбаре. Постучав и покричав в закрытую дверь, Вовка устало сел на первый попавший ящик. «Вор», хоть и поневоле, сам себя поймал. Вскоре послышался звук отъезжавшей машины.

Из закрытого помещения, без окон, даже если ты  худенький как пацан, хотя тебе уже двадцать лет – не выберешься. Еще раз, оглядев амбар при помощи фонарика, от которого мало было толку, Вовка уселся на мешок и решил хоть немного поспать, раз попал в такую передрягу.  До утра времени  - хоть отбавляй.

Проснулся он от звука женских голосов, что раздавались снаружи двери. Как понял Вовка из их разговора - это повариха вместе с кладовщицей  пришли за продуктами. Вскочив на ноги, встал у стены, на которую открывалась дверь и замер. Он  старался даже реже дышать, боясь, что там, за дверью его услышат. Заскрежетал замок, и дверь со скрипом начала открываться, заслоняя Вовку от вошедших женщин. Они, не заметив его, прошли  внутрь склада, а Вовка выскочил на улицу и  помчался вдоль деревни. В правом боку кололо, Вовка стал задыхаться, пот катил по разгоряченному лицу, заливая глаза, а он несся, не останавливаясь,  пока не вылетел на проселочную дорогу, которая и привела его на развилку с трассой. Только тут он, наконец, и остановился. Присев на траву, огляделся и заметил щит с указателем и названием  деревни. Оказалось, что он находился совсем недалеко от своего поселка, может километров пять или семь. Уже не голосуя проезжающим машинам, побрел, восстанавливая дыхание, домой. Часа через полтора подходил к дому, а в голове вертелась только одна мысль, как ненароком стал вором.

Матери дома не оказалось, только на столе, накрытое полотенцем, стояло блюдо с любимыми  пирогами, а рядом записка, что ушла на дежурство .

- Ну и хорошо, что мамка на работе, объяснять ничего не надо,  -  думал Вовка, запивая  пироги холодным молоком.  - Отоспаться и на станцию, на проходящий единственный поезд, если не хочу попасть в такую передрягу, как накануне вечером. А мамке напишу, что попутная машина, на которой ехала, сломалась,  и ее пришлось всю ночь ремонтировать.  Но это уже были последние Вовкины  мысли перед тем, как провалиться в глубокий сон.
Весна в городе
На дворе последние дни марта, но  вчера с утра опять  шел снег, а сугробы  около дома и так выше головы. Правда, к вечеру снег перешел в  дождь,  на глазах эти сугробы начали чернеть и оседать. И сегодня стало видно, что весна все - таки пробралась, проскользнула  к нам в город. Сразу запахло талой водой и неуловимой свежестью. Так пахнет свежевыстиранное белье, когда его занесешь зимой с улицы. Вначале оно  все замороженное, стоит комом, а потом начинает потихоньку оттаивать, и такой свежестью запахнет в комнате: как будто только дождь прошел или  разрезали большой,   спелый арбуз.  Никакой освежитель не сможет передать этот запах. Хотя белье сейчас редко кто выносит сушить на улицу, если только где в деревне.

     Утром, когда пошла выгуливать собаку, ноги стали проваливаться в снег  там, где еще на днях можно было ходить ничего не опасаясь. Во дворе показались «подснежники» - машины, которые зимовали во дворе, вокруг  них засуетились  хозяева, отбрасывая  подальше мокрый снег. Около подъездов, где снег убирали регулярно, от асфальта стал подниматься пар,  и вот уже  на нем несколько колясок с малышами. Как, оказывается, их много родилось за зиму. Когда холодно  много не нагуляешься, а сегодня тепло и молодые мамочки воспользовались первым весенним теплом, опускают капюшоны у колясок, открывая  своих малышей;  да и сами подставляют ласковому  солнцу побледневшие за зиму лица.

     К обеду первый  ручеек, пока еще неслышный, побежал по канавке прорубленный дворником, а к нему стали присоединяться другие, чтобы уже через несколько дней мчаться что было сил в низины,  подныривать под  снежные завалы, устраивать  водяные ловушки для пешеходов. С козырька у подъезда закапала,  зазвенела до самого позднего вечера капель. Какой  - то карапуз, пока  его не видела  мама, подставил ладошку под  эту капель. Капельки  отскакивали от маленькой ладошки, перепрыгивали на курточку и башмаки. А малыш сосредоточенно наблюдал  за  ними, не замечая, что одежда становится мокрой. Но вот   мама, наконец  -  то, увидела это безобразие,  подхватила его ревущего, и  унесла домой.

     Вечером на город опустился туман. Свет фонарей  расплывался и тонул  в нем, дома стали таинственными, потеряли свои очертания. И еще больше запахло талой водой, весной.  Но к утру опять подморозит, образуя на дорогах кочки из снега и замершей воды.  Все равно весна берет свое, и совсем скоро, недели через две  - дороги будут сухими, за проезжающими машинами будет подниматься небольшие фонтанчики  пыли;  островки снега, покрытые грязью, останутся только на обочинах дорог. Надо просто  набраться терпения и немного подождать: весна не за горами, а совсем рядом!

конец марта 2012г
детям 60 - 70 -80 годов
<iframe src="http://vk.com/video_ext.php?oid=76903890&id=145553074&hash=110edc95f7887540" width="607" height="360" frameborder="0"></iframe>
Кумир
В начале января ей исполнилось  двенадцать,  девочке  - сироте с тоненькими ручками – стебельками, и  длинными ногами. Большие, серые глаза на худеньком, почти прозрачном лице, большой рот с пухлыми губами  – одним словом «гадкий утенок». До школы надо было добираться  километров пять. Дороги были грунтовые, машины в непогоду не пройдут, вот и возили детей на тракторах. Обратно  из школы они  шли пешком.


     В тот февральский день мороз бы ниже двадцати, да еще с ветром.  Дети в санях  жались друг к другу, стараясь укрыться от пронизывающего ветра. В школу ехали одни старшеклассники, и она - пятиклассница,  худенький заморыш. Кто  -  то из подростков сказал,  что дети  до шестого класса в такую погоду не учатся, ей  надо спрыгивать с саней и  идти домой, пока далеко еще не отъехали. И она спрыгнула.


     Спрыгнула,  и только потом  испугалась, что скажет дома. До него было уже  километра полтора, а трактор с санями  хоть и медленно, но продолжал удаляться. Тракторист даже не видел, как маленькая девочка спрыгнула с саней и осталась одна среди заснеженного поля. И она, испугавшись, бросилась догонять трактор.  Девочка  бежала  по санной колее, задыхаясь и постоянно спотыкаясь на неровностях. Нелепая  мужская, цигейковая шапка, подаренная ей дедом, сползала на глаза, и ей приходилось ее  постоянно поправлять, голенища валенок били по тонким ножкам, в правом боку под ребрами начинало привычно колоть.

     И когда она потеряла всякую надежду догнать этот ненавистный трактор с санями, какая - то неведомая сила схватила ее за руку, отобрала тяжелый портфель и потянула  вперед. Это Женька из восьмого класса, видя, что она совсем теряет силы, но все равно бежит, соскочил с саней и побежал ей на помощь. Они пробежали так метров двадцать, когда трактор, наконец, остановился: тракторист услышал крики детей. Хватая открытым ртом морозный воздух, она буквально свалилась на солому, что покрывала  настил саней. Даже сказать Женьке спасибо у нее не было сил. Только испуганно смотрела на него и остальных ребят, боясь услышать от них нелицеприятные слова. Но те сами испугались, что она могла остаться одна в поле при такой погоде. Насмерть замерзнуть  может  и не замерзла, а вот обморозиться пока добралась бы до дома  – запросто. Когда она зашла  в класс, там и правда было только несколько учеников, тех, кто жил совсем рядом.


     На уроках она совсем не слышала учителей, в ее голове вертелось  только одно, как Женька тащил ее за руку. С этого дня он,  пока учился в школе, стал для нее кумиром. Теперь поездка в школу для нее была праздником, ведь так она могла видеть его, не привлекая к себе никакого внимания.  Она, наоборот, старалась не попадаться ему на глаза, стесняясь своей шапки, своих вельветовых  мальчишеских бриджей,  хорошо, что школьная  форма была ниже колен, и они не так бросались в глаза. Как она ненавидела эти бриджи, которые приходилось носить вместо теплых  гетр.


     Девочка росла, взрослела и из «гадкого утенка» постепенно превращалась, пусть и не в красивого лебедя, но довольно симпатичную девушку: стройную, большеглазую, с высокой грудью. Однажды  одноклассник прислал ей записку: « Ты такая красивая, что можешь работать стюардессой» - для деревенских мальчишек это, наверное,  была самая высокая оценка, в то время  они еще не знали слова «фотомодель».  Многие старшеклассники заглядывались на нее, только Женьки уже не было в школе, и он не видел этого превращения.

     А затем пришла весна, когда она встретила свою первую настоящую любовь: с цветами, свиданиями, с прогулками под луной, и  Женька постепенно забылся. Но однажды он нечаянно встретил ее, когда  она спешила на свидание. Он растерянно смотрел на нее,  узнавая знакомые черты той  худенькой девочки, и испугался, что она вот так уйдет от него, исчезнет навсегда из его жизни. И первое, что пришло ему на ум -  он пригласил ее в кино.
Если бы  эти слова он произнес  год назад, она бы плакала от счастья, а теперь просто с грустью посмотрела на него и отказалась, сославшись на занятость. Не разглядел Женька в школе  преданного ему человечка, с  большими серыми глазами. Не сказал девочке в нелепой, цигейковой шапке:
- Ты подрастай, а я тебя подожду.
Моя малая Родина
Моя малая Родина
«Здесь забытый давно наш родительский кров… »
Н. Добронравов

    Убегают, уезжают, улетают - за «моря и океаны, за дальние страны». Покидают свою страну, кто  - то навсегда, кто - то на время. Кто - то в обиде на правительство, на существующий строй, на гонения. Кто -  то ищет лучшей доли. Видят там себя более защищенными, что дети будут расти в более свободной стране, с другими возможностями, с другими материальными ценностями. Некоторые могут прилетать на Родину, когда им захочется. И у них, наверное, нет  ностальгии  по родным дому, по родным местам, как у тех, кто уехал, и вернуться уже никогда не сможет. Как было с белыми эмигрантами после  гражданской войны, с теми, кто нелегально переходил границу. Тогда бросали все, лишь бы остаться в живых. А сколько осталось там, за границей после Великой отечественной войны?

    Я тоже сбежала в шестьдесят втором году прошлого столетия, вернее не сбежала, а меня увезли и не из страны, а с моей малой Родины, из деревушки, что спряталась далеко в глубинке, в ста восьмидесяти километрах от областного города. Ничем не примечательная деревня, с соломенными крышами, каких тысячи было в нашей громадной стране. Кажется, что все они одинаковые. Деревня есть деревня но, у каждой есть свой, не передаваемый образ, своя изюминка, что оставляет в душе след на всю оставшуюся жизнь. Даже если тебя и увезли одиннадцатилетним ребенком, вырвав с корнем оттуда, где ты родилась, где сделала первые свои шаги – след этот не вытравишь из сердца ничем!

    Машина медленно пробирается через ямины и колдобины, наполненные водой. Дорога покрыта остатками асфальта и  после зимы становится мало пригодна для легковушек. Прошло почти пятьдесят лет, как меня увезли отсюда. Но при любой возможности я стараюсь приехать сюда. Вот и сейчас, перед троицей, мы с мужем едем на деревенский погост, чтобы прибрать родную могилу, в которой покоятся мои близкие; постоять там, где когда - то стояла наша крохотная избенка. На ее месте ничего нет. Только небольшой холм заросший травой, да огород, который до сих пор соседи  засаживают картофелем. А сколько с этим огородом воспоминаний.

    Мне лет пять. На улице весна. В новых резиновых сапогах на вырост, вместе с подружкой стоим на краю огорода, и мне так хочется перейти его. Но все - таки страшновато. Я и сама не знаю, для чего мне надо перейти. Надо и все тут. Один шажок, другой, третий … десятый. Наверное, в душе я первооткрыватель! Я уже ушла от начала своего старта  метра на три, и тут сапоги мои намертво засасывает размокшая земля. Сил их вытащить,  у меня  нет. Беспомощно оглядываюсь на Валю, но от нее помощи ждать не приходиться. Хорошо, что сапоги мне великоваты и ноги из них вынимаются свободно. Прямо в чулках и шерстяных носках с трудом пробираюсь назад, а потом бегом к дому, где уже ждет мама. В окно, увидев все мои попытки перейти огород, выскакивает на улицу, но  не успевает вовремя остановить. Ей только и остается схватить меня поперек живота, чтобы не испачкаться самой, отправить Валю домой, и унести меня на кухню.  Посадив на табурет,  стащив грязные носки и чулки, наливает в тазик горячей воды, благо в русской печи всегда стоит большой чугун с водой. Мне было приказано греть ноги, а мама ушла вытаскивать сапоги.

    Весной, когда растает снег, даже взрослые парни, вместе с детьми выходили на луга играть в лапту. Только свист в воздухе стоит, от удара по мячу битой. И мчишься вслед за ним, даже дух захватывает. Сейчас знают, что такое бейсбол, даже клубы создают в больших городах, а настоящую русскую игру постепенно  забывают.

    И вот уже черемуха в белых гроздьях цветов. Не загнать детвору по домам, целыми днями пропадали мы в бывшей барской усадьбе. С букетами сирени, с венками на голове, усталые, бредем домой; чтобы выпить кружку парного молока, вымыть ноги и спать.
Летом на селе – окрошка, самая любимая еда. Все свое: яйца, картошка, зелень и квас холодный в погребе. Бегу в огород, чтобы нарвать лук -  мама послала. Одноногий сосед дядя Петя (ногу он потерял еще в первую мировую войну), держал пчел. Что одной из них не понравилось – бог ее знает. Но влепилась она мне  точно между глаз. Рев мой услышала, наверное, не только мама, но и все соседи в округе, и дед Петя в том числе. Он, оказывается, качал в этот день мед. Пчелы были взбудоражены, вот  и не понравилось одной из них бегущая девчонка. За укусы пчелиные,  чтобы соседи не сердились, дед угощает медом. Кажется, для деревенской детворы  ничего вкуснее на свете нет, как этот янтарный мед с только что испеченным хлебом.

    Перемазанные медом,  бежим  на речку, отмываться; босиком, по раскаленной от солнца земле, стараясь наступать ногами на росшую вдоль дороги траву, все не так горячо. На бегу срываешь с себя одежду и в воду, в которой будешь плавать до тех пор, пока губы не посинеют, и кожа не покроется мурашками. И все равно не уходишь, прикроешь плечи платьем, погреешься на берегу  под лучами горячего солнца и опять в воду, только голод прогонит домой.

    А сейчас речка заросла, не подойти к ней стало. Местная детвора и не представляет, как в ней можно было купаться.  На месте бывшего барского сада, где росли вишни, и  цвела черемуха, где аллеи из вязов вели к  поляне, на которой росли старые липы, и где собиралась местная молодежь,  теперь бурелом и водятся дикие кабаны.  Да и деревня совсем не та, что прежде. На месте старых домишек  - новые кирпичные коттеджи, газ проведен; но нет в ней того тепла, той соседской сплоченности, что была в послевоенные годы.

    Даже на местном погосте вместо привычных крестов теперь ставят мраморные и гранитные памятники, которые, кажется,  давят своей монолитностью на маленькие земляные холмики. Здесь много знакомых мне людей. Рядом с могилой моих родных – могилы наших соседей. Моей крестной матери – что крестила меня тайком в те годы, когда это было запрещено;  рядом одноногий дядя Петя вместе  со своей женой, тетей Пашей. Тетя Паша принимала меня в этот мир, когда у матери начались схватки, а фельдшера в это время в деревне не было.  Мне становится тепло на сердце, как будто я побыла в гостях у близких мне людей. Поклонюсь им всем  до земли, перекрещусь на прощанье и скажу:
    - Спасибо вам мои родные за то тепло, что осталось в сердце навсегда. Дай Бог здоровья, чтобы смогла и на следующий год приехать сюда, на свою малую Родину.
Несбыточная моя мечта - Париж
Жизнь пролетела как скоростной поезд «Сапсан». Вот он в Москве, а через три часа и сорок пять минут - в Санкт- Петербурге. Кажется, только что на улице в классики с подружками играла, а уже  на пенсии. Столько всего хотелось сделать, столько увидеть, но то времени не хватало - вечная спешка, то денежных средств. Круглая сирота с раннего детства, жизнь начинать приходилось, как в народе говорят: - с чашки, с ложки. И денежных средств  этих вечно не хватало. Иногда и трешку до получки приходилось занимать – когда то и такие денежные купюры ходили, кто не знает. Но самой большой мечтой было – увидеть Черное море, Питер и Париж. До одиннадцати лет жила  в небольшой деревушке, что находилась в ста восьмидесяти километрах от областного города, в степи; где кроме небольшой речушки и пруда -  других водоемов не было, а мне   ужасно хотелось в то время увидеть, «самое синее море, Черное море мое».

     К Черному морю попала, благодаря тому, что на работе  числилась в передовиках, и однажды меня наградили бесплатной туристической путевкой на двоих в Сочи. Сам город ничем не поразил, а вот море - такое синее, синее, как в той далекой песне из детства, осталось в памяти навсегда.

     Дети подросли, выучились, стали жить отдельными семьями. На работе была уже не простым инженером, а начальником отдела. Соответственно и денег стало больше, можно, что - то было и отложить. И не задолго до выхода на пенсию решили с мужем съездить в Санкт – Петербург, благо там жила дальняя родственница и она нас не раз к себе приглашала. Восемь незабываемых дней в Питере. Каждый день мы намечали себе новый маршрут, стараясь  посмотреть как можно больше. Но что это для Питера восемь дней? Так – общий взгляд со стороны. После этой поездки я стала себе говорить:

      - Увидела море, Питер, а если еще увижу Париж, то не будет страшно и умереть. И когда однажды тяжело заболела, муж утешал:
- Рано, ты собралась умирать. Ты не видела еще Париж.

     Но Париж любит деньги. Да и добраться до него, это не пешком пройтись до магазина. На пенсию, что вскоре стала получать вместо зарплаты, далеко не уедешь. И осталась моя мечта – только мечтой. Не хватает этих $, чтобы мечта осуществилась! Да не на самолете, а поездом, по всей Франции прокатиться одной. Глядеть из окна на пробегающий пейзаж, останавливаться там, где понравиться.

     Сама не знаю, почему такие странные желания у меня возникали. Не Америка, ни Азия, а именно Франция? Может надо верить в реинкарнацию, в переселение душ? Может все дело в  этом? Жила, возможно, в прошлой жизни  во Франции, на берегу моря, и грезила Санкт – Петербургом. Кто знает… Вот и  тянет обратно туда, на родину, в свою прошлую жизнь. Хотя может быть все проще: в детстве зачитывалась Дюма, нравился французский язык, играла с мальчишками  в мушкетеров, фехтовала с ними на деревянных шпагах, и всю жизнь мечтала попасть туда, во Францию. А сейчас страшновато становится: а что если правда - появятся  деньги на блюдечке с голубой каемочкой? Увижу Париж, и жизнь без него уже не будет иметь смысла!
Таможня дает добро
Около одиннадцати лет назад собрались мы с мужем к родственникам в гости. Союз к этому времени уже перестал существовать, и оказались мы с ними по разные стороны границы. Украина - какое же это зарубежье, хоть и близкое?  Визы не надо, загранпаспорта тоже. Бери билеты и езжай. Мы и взяли. Целых восемнадцать билетов на руках оказалось. Все дело в том, что мы решили взять с собой еще шестилетнюю внучку.  Чего  не взять, до десяти лет билет стоит пятьдесят процентов, ребенок осенью в школу пойдет. Пусть перед школой отдохнет от садика, попутешествует с дедом и бабой. А тут еще родители уезжали оба в командировку, ребенка надо было куда то пристроить. С Восточной Сибири решили вначале съездить в Херсон, а затем оттуда - в Питер. И все это с многочисленными пересадками. Но спасибо нашей компьютеризации железных дорог, билеты были подобраны удачно. Только в Москве надо было по двенадцать часов поезда ждать. Но все было продумано. И Красную площадь ребенку покажем и в зоопарк  свозим. Когда еще такая оказия выпадет.
За сборами совсем забыли, что ребенок у нас – внучка, а не дочка. Когда нам подсказали, что необходимо иметь на руках доверенность от родителей, чтобы ребенок путешествовал, они, родители, были уже далеко от дома.
Понадеялись на русское авось, да и Украина,  какая заграница… Как бы там не было, поехали.


     Без всяких приключений проехали  российскую таможню, а затем и украинскую. Никто никаких дополнительных документов на ребенка не спросил. Встретились с родственниками, искупались в Днепре, наелись черешни, как раз ее пора настала, и засобирались в Питер. Распрощались и снова в дорогу. Вот и таможня. В вагон вошли двое таможенников: один совсем молоденький и второй офицер среднего возраста. Ничего недозволенного у нас не было, поэтому мы их восприняли спокойно. Как – никак два раза  таможню проходили, когда въезжали. Это когда въезжали, все было нормально: то есть в Украину ребенка ввезти было можно, а вот вывезти обратно – извините.


     - Ваши документы. Подаем проездные билеты, паспорта и свидетельство о рождении ребенка.
     - Доверенность от родителей на провоз ребенка? Начинаем объяснять, что возвращаемся через Питер домой, показываем остальные билеты.  Понимаем, что они правы, но убедить их не можем. Наши документы у них в руках. Что в таких ситуациях надо делать – не знаем. Да еще у внучки фамилия Пархоменко, вдруг Украинское дитя  вывозим. В свидетельстве о рождении ребенка прописки то нет! Слушать ничего не хотят. Видя наше смятение, старший офицер находит выход:
     -  Петр Семенович, это он своему напарнику, -  давай оштрафуй их долларов на десять, девочка уж очень хорошенькая, не хочется деда с бабой обижать сильно. Почему на доллары надо штрафовать, а не на гривны или рубли  – не понимаем. Десять долларов в то время,  как и сейчас  - триста рублей. Доллары у нас были, все - таки в Питер и Москву ехали, но припрятаны от греха подальше.
     - Рублями возьмете?
     - Возьмем. Выходят вместе с документами в тамбур. Старший по званию удаляется в следующий вагон, а молодой таможенник остается со мной. Подаю ему  пятьсот рублей. Десять лет назад, когда у меня заработная плата была восемь с половиной тысяч - пятьсот рублей составляли значительную ее часть. Парень покраснел, наверное, не успел к такому привыкнуть, отдал наши документы и вместе с деньгами удалился вслед за своим товарищем. Искать очередную жертву.


     - Вот так  Дашенька, разрешили нам тебя за пятьсот рублей украсть. Следующая таможня – Белорусская. Офицер – молодая девушка. Повторяются такие же вопросы, как и на Украинской: документы, проездные билеты, доверенность на ребенка. Все опять объясняем. Понимает, интересуется,  когда возвращаемся домой из Питера, как проехали предыдущую таможню?
     - За мзду, как еще можно выехать!  Приветливо улыбается,  возвращает наши документы. В Беларусии насчет мзды – строго.


     Первый  раз в жизни давала, хоть и не большую, но взятку. Более отвратительного чувства никогда не испытывала. И очень хочется надеяться, что последний. Не приведи господь больше это испытать. А как же им не отвратительно брать? Или их совесть не мучает? Получается, за десять долларов можно кого угодно вывезти?
Масяня на даче
-  Давайте познакомимся, меня зовут Масяня. Имя, конечно, захочешь хуже придумать - не придумаешь;  додумалась моя любимая хозяйка назвать императорскую собаку таким именем. Еще хорошо, что  коротко зовет - Ася.  А это   как -  никак Анастасия, уже ближе к императорскому имени.

      Здесь недавно на сайте прочитали с ней стихи английского спаниеля,  Дюка, очень мне они понравились. Я стихи писать не могу, как и моя хозяйка, но рассказы все - таки иногда получаются. Вот и решила,  если Дюку можно рассказывать  о себе, то почему бы и мне  не попробовать?

     Я молодая  собака породы пекинес, правда, ростом не удалась, да если честно  и вес подкачал; так ведь и люди не все высокие. А  меня   за это даже  больше любят,  хозяйка чаще на руках носит, и  мне это  нравится.

     Конечно, Дюк  крутой парень, как – никак охотничий пес. Но ведь собаки всякие нужны: и охотничьи, и для охраны, и спасатели,  и компаньоны, как я. Ведь на свете много людей, кому нужна просто собачья любовь, чтобы не одиноко было. Вот для такой роли я вполне гожусь. Меня и подарили хозяйке ее дети, что бы ни скучала вдалеке от них, я и стараюсь не давать ей скучать, а по мере возможности еще и помочь стараюсь. Правда, почему то хозяйке помощь моя не нравится. Но зато она веселая становится, хотя для вида и сердится.

     Вот однажды, когда я совсем маленькая  была, глупая, привезли меня на дачу, и там стали непонятные канавки копать. Это я потом поняла, что в эти канавки будут растения сажать. Хозяин - копает, и я ему помогаю, а когда по этим канавкам воду пустили, мне еще сильнее захотелось копать. Вода журчит, земля  вперемешку с водой из под  лап так и летит. Чуть не метр накопала. Только когда хозяйка увидела, во что я превратилась, обозвала меня почему - то поросенком и затолкала в таз с водой мыться. А вот этого я ужасно не люблю – шерсть у меня длинная, долго сушить надо,  вот и приходится носиться  по квартире. Но лучше носиться, чем феном хозяйка сушить начнет. И как  женщины этот фен выносят! Шумит сильно – никакая собака не вынесет, да еще и горячим воздухом обдувает!  Потом еще расчесывать начинает, но, по правде сказать – это очень приятно, когда шерсть то одной расческой, то другой чешут.
  
     Но на даче жить и не испачкаться – этому надо учиться. Может, когда состарюсь, буду разумной собакой, ходить по дорожке или только по травке, как соседский фокстерьер. Такой весь чистенький, ухоженный – его уже ничего не интересует: ни ящерицы, у нас их здесь полно, ни жуки, ни козявки всякие. Правда,  с насекомыми надо быть настороже. Меня в прошлом году оса, когда я ее пыталась схватить, укусила прямо в морду. Щеки мои распухли, и даже мои красивые  большие глаза стали заплывать. Пришлось таблетку горькую пить, что хозяйка дала.  
  
     Вообще я  люблю землю копать, так ведь и люди ее постоянно  копают. Тут  недавно решил хозяин картошку сажать. Копнет лопатой, положит картофелину и засыпает. Я у него одну картошку стащила и начала копать. Картошку в зубах держу, а сама быстро копаю, чтобы не отняли. Знаю я их, так и норовят  самое интересное отнять. Люблю картошку жареную, а хозяйка не дает – вредно мол, кашей кормит. Каша, по правде говоря, вкусная, туда еще грудку куриную добавляют, но иногда и человеческой еды хочется: котлетки или той же жареной картошки. Может им просто жалко – той картошки. Вот и решила, посажу сама, так жадничать не будут, изредка – да угостят. Но хозяин сам ту картошку посадил, пообещав, что угостит меня, когда она вырастит.

     А недавно решила помочь хозяйке огурцы проредить, густо она их посадила. Только, почему - то ей это не понравилось. Я хорошо выдергивала, через одно растение. А хозяйка меня своими резиновыми перчатками за это  нашлепала. Не больно – но обидно. Но об этом в следующий раз расскажу. И так много чего написала.
Как черт Митьку гонял
- Как же надоела мне эта пьянь! И этот туда же! Смотрите люди добрые – крестится! Прибить тебя что ли, Митька!

      Старый плешивый черт стоял в дверях больничной палаты, покачивая в руках белый силикатный кирпич. Митек, которого накануне вечером привезла районная скорая помощь после двухнедельного запоя с сердечным приступом, с ужасом смотрел на черта, боясь оторвать от него взгляд и упустить тот момент, когда он начнет приближаться.  Мелко крестясь и вспоминая обрывки молитв, которые он когда - либо слышал за свои сорок лет, Митька судорожно думал, как ему выбраться из больничной палаты, куда к нему наведалась эта старая мерзость. Черт, стуча по полу стоптанными копытами,  сделал несколько шагов в направление Митькиной кровати и тот не выдержал. Взвизгнув не естественным голосом, запутавшись в больничной простыне и потеряв на этом несколько секунд  драгоценного времени, Митька бросился к шкафу, где висела его одежда. Выхватил куртку, обуваться времени уже не было и,  как был в одних носках, так и рванул к двери, благо черт в это время находился около его кровати. Прыть у «нечисти»  по сравнению с Митькой   была не  та, все - таки  староват чертяка.
Толстая санитарка, что мыла полы в коридоре, подхватив ведро с водой, еле успела увернуться, когда мимо нее промчался Митька, совсем не похожий на больного, который только вчера перенес сердечный приступ. С изумлением глядя ему вслед, поспешила к дежурному врачу, рассказать об увиденном.
На улице была поздняя осень, на дорогах лежало месиво из мокрого снега и грязи, и Митькины ноги сразу покрылись этой смесью. А он ничего не чувствовал и мчался  с одной лишь мыслью, куда бы спрятаться. Глаза перебегали с одного здания на другое, но ничего подходящего вблизи не было.

     - Элеватор, там проходная, охрана, и черта точно задержат.
      
     Митька рванул в направлении самых высоких строений, что были в небольшом районном центре. Но туда бежать минут пятнадцать надо, а Митька стал уже задыхаться. Завернув за угол дома, он присел на корточки и выглянул – черта пока не было видно.
Элеватор, как дом родной – и  напоит и накормит. Когда-то Митька там работал, знал все ходы и выходы. Именно на элеваторе две недели назад вместе со своим дружком Петькой Кривошеевым, подкопав под забором довольно большой лаз, стащили они несколько мешков с зерном, выгодно продали их местной тетке Мане, что гнала самогон. Вот после этого  он вместе с Петькой и ушел в длительный  запой.

     На элеватор и осталась  у Митьки последняя надежда. Ноги совсем закоченели, и Митька, постоянно оглядываясь, потрусил дальше. Когда до спасения оставалось совсем ничего, а  Митька в очередной раз оглянулся, то черт оказался совсем рядом, в метрах трех от него, все - также держа кирпич в своей мохнатой лапе. С криком «помогите», он рванул к проходной.

     Охранник только успел открыть рот от изумления, когда ворвавшись в проходную, перемазанный в грязи Митька, сходу перемахнул через турникет и влетел в застекленную комнатушку. Тыча грязным пальцем куда-то в сторону, Митька только одно и твердил:
- Помоги, черт, черт с кирпичом, сил уже больше нет…

    Никакого черта охранник, конечно, не увидал и как  мог начал успокаивать трясущего от страха Митьку, пообещав, что сейчас позвонит в милицию, и она обязательно арестует черта. Набирая телефонный номер районной больницы, он с опаской посматривал на Митьку: вдруг его больное воображение увидит черта уже в облике охранника.
     Скорая примчалась буквально через несколько минут, врач сделал Митьке успокаивающий укол, тот сразу как-то обмяк и дал спокойно себя погрузить в машину. Охранник тяжело опустился на стул и дал себе зарок – ни грамма спиртного  в обычные дни, только по праздникам и то совсем немного.

     А медики в больнице стали решать, что делать с Митькой дальше. В районной больнице специального отделения для лечения больных с  белой горячкой, а с Митькой именно она  и приключилась, не было. В соседний городок, что находился в девяноста километрах от их районного центра, его можно было отвезти только по железной дороге. Конечно, был еще один вариант – отвезти на машине  скорой помощи, но она была всего одна, да и та в таком состоянии, что обратно, своим ходом, могла и не вернуться.  Вот и поехал Митек в сопровождении фельдшера лечиться в «психушку» по железной дороге.

     В общем вагоне народа было мало, и фельдшер с Митькой заняли отдельное купе. Митька уже успокоился, начал понимать, что все ему просто померещилось и никакого черта не существует. До станции, где их уже ждали, оставалось совсем немного, минут десять, пятнадцать; молоденький фельдшер разгадывал кроссворд, а Митька, прислонившись к вагонной стенке,  дремал, как вдруг с верхней противоположной полки его кто - то тихонько позвал.

     - Ну что Митек, думал от меня спрятаться, не выйдет! Еще не нашелся такой человек, который от меня просто так уйдет. Черт, подперев рукой щеку, лежал на полке и  противно ухмылялся. Его  облезлый хвост отстукивал по стене вагона одну ему известную мело-дию.

     - Выпить хочешь?  - Пошарил у себя за спиной, вытащил вначале кирпич, затем зеленую бутылку с какой-то жидкостью и протянул ее Митьке.

     Митька судорожно сглотнул, но пить ему что - то совсем расхотелось.

     – Ничего, дружок, я тебя лучше всяких врачей отучу горькую пить!

     Цепляясь за фельдшера, Митька попытался спрятаться за его спину. Но все - таки не выдержал, и опять ударился в бегство.  Но куда в вагоне убежишь, тем более фельдшер - парень молодой, крепкий,  специально такого с ним отправили, чтобы справиться мог. А тут и поезд начал притормаживать,  Митька заспотыкался и оказался в могучих руках  лекаря. Успокаивая и словами, и тумаками,  тот начал потихоньку  подталкивать  его в тамбур вагона, а затем и на перрон, где их уже ждали люди в белых халатах.

     Мало кто из людей испытал на себе, что такое смирительная рубашка. Да и Митька ее только в кино  видал. А тут накинули на него, обмотали длинными рукавами и завязали их на спине. Ногами только семенить мог, руки обняли себя родного, ни двинуть ими, ни, тем более что-то сделать не мог. Так и повели к машине, что ждала неподалеку.

     Митька только крутил головой, стараясь рассмотреть черта. Но того нигде видно не было.

     - Отстал, - вздохнул с облегчением Митька, - Да и куда ему старому.  Вон сколько мужиков молодых рядом…

     Уже в одиночной  больничной палате, куда Митьку  поместили после всех полагающих при поступлении процедур, он снова забеспокоился, забился в испуге, и его начали привязывать к  кровати. В этот момент черт  появился снова. Митька вначале его и не узнал. В дверях палаты стоял генерал в полном обмундировании.  В свое время Митька отслужил в армии, как говориться отдал свой долг Родине, но за два года службы ни разу генерала не видел. А тут стоит в дверях и уже знакомо так ухмыляется, а в руке все тот же белый силикатный кирпич. И рядом не санитары его к кровати привязывают, а молодые лохматые черти на грудь бревно большое закатывают. Откуда они только взялись вместе с бревном на Митькину больную голову. Грудь сдавило так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Еще немного и сердце не выдержит такого напряжения.

     - Товарищ генерал, еле прошептал посиневшими губами Митька, прикажи им, чтобы не катили бревно. Навек  брошу пить. В рот не возьму ни в праздник, ни в будний день.
  
      Вместо генерала в дверях появился врач, что - то сказал медсестре. Та сделала Митьке укол, и он впервые за двое суток уснул спокойным сном, спеленатый как младенец, чтобы наутро проснувшись  вспоминать все свои приключения как кошмарный сон.

     После лечения Митька совсем бросил  пить, и если его бывшие товарищи наливали ему, он всегда сначала смотрел в угол комнаты, а потом отставлял стакан в сторону. Как будто кто - то, кого видел один Митька, постоянно следил за ним, покачивая в руках белый силикатный кирпич.
Наденька
Наденька -  так, когда то очень давно, в детстве, звала меня мама. Прошла вся жизнь, а я все слышу:
   -  Наденька…

    Моей маме было тридцать два года, когда она осталась вдовой, с тремя детьми на руках. Отец, вернувшись с войны, вскоре умер от банальной пневмонии. А с мамой осталась жить свекровь, так как деваться  ей было некуда, да и маме одной  не справиться с тремя маленькими детьми: старшему было пять лет, младшей – мне, всего пять месяцев, да еще Танюшке три года. Ни детского сада, ни яслей в деревне не было.

    Вот так и стали две женщины тащить  этот неподъемный груз. Бабушка  по дому и с детьми, а мама в  родном колхозе за палочки – трудодни  работать. Без выходных, без праздников, чтобы больше этих трудодней заработать.  В конце года, если будет урожай, за эти палочки - трудодни получить зерна, а  может подсолнечного масла, или гречневой крупы и пшена. А во дворе -  корова кормилица, несколько овечек, и конечно, курочки. За всеми уход нужен. Вот и крутились две женщины с утра до поздней ночи, чтобы все хозяйство в порядке держать, чтобы перед людьми не было стыдно, чтобы дети одетые и  накормленные были.
  
    Помню себя совсем маленькой, как  сижу у мамы  на коленях и рассматриваю ее ладони. А сейчас смотрю на свои ладони,  ладони шестидесятилетней женщины, ухоженные, с маникюром, только коричневые пятна выдают возраст их хозяйки. Сравниваю их с теми ладонями, ладонями совсем еще молодой женщины. И как  же они далеки друг от друга. Мамины, в мозолях, обветренные, в глубоких морщинах от бесконечной стирки, от вил и лопат, навоза, от огородной земли. Ладони, которые не знали отдыха ни летом, ни зимой. Когда я падала и набивала себе очередную шишку, эти ладони гладили мое больное место, и мама приговаривала:
- Тише Наденька не плачь, я куплю тебе калач…
Затем немного поддразнивала:
- Если будешь плакать, куплю тебе лапоть.

    Конечно, и в нашей семье были маленькие радости: в виде  арбуза, который все дружно ели, сидя на маленькой кухне, я сидела рядом с мамой и ждала, когда она очистит мой  кусок от семечек. А мама рассказывает нам детский стишок из букваря:
- Ах, какой у нас арбуз, замечательный на вкус.
Даже нос и щеки, все в арбузном соке…
Были красивые детские книжки, которые мама обязательно покупала, когда была в районном или областном центре. Однажды она вернулась поздно из района, и я не дождалась ее, а утром  на своей руке увидела маленькие детские часики, у которых крутились стрелки. Таких не было ни у одной из моих подружек. Мама как могла, старалась скрасить нашу сиротскую жизнь.

    Так пролетели со дня смерти отца одиннадцать лет. И однажды в февральский день  бабушки не стало. На наших глазах она тихо ушла туда, к своему сыну, которого оплакивала все  одиннадцать лет. Наверное, её в этой жизни уже ничего не держало. Она помогла снохе поднять детей.

    Вечерами, в летние дни, когда все дела по дому переделаны, к маме приходила ее подружка, такая же вдова. Они сидели на завалинке, говорили о чем - то о своем,  вдовьем, иногда пели: « Вот кто - то с горочки спустился…». А я, завернувшись в старую фуфайку, лежала на траве у их ног и смотрела на звезды. Только в деревне можно увидеть такие яркие звезды. Мне казалось, что если я возьму  длинную палку, то смогу достать до самой яркой звезды.

    Но даже такое не затейливое счастье может, оказывается,  рухнуть в один миг.
В августе этого же года, когда умерла бабушка, пьяный водитель на грузовике, из тех, кого раньше присылали из города в деревню на уборку урожая, сбил маму …

    Мы нашли ее в приемном покое больницы. Она лежала на диване, и я не могла поверить, что моя мамочка  не спит, а умерла. Подол ее розового платья в белый мелкий цветочек, свисал до пола, а она не обращала на это внимания. Мы  не ощущали еще всей  утраты, просто  стояли и плакали, глядя на нее.

    На следующий день в доме стали готовиться к похоронам, на меня никто не обращал внимания, и я опять ушла туда, к больнице, в надежде,  что смогу увидеть ее, мою маму. Морга в сельской больнице не было и маму перенесли на ледник, в большой сарай. С районного центра приехал доктор, чтобы провести вскрытие. Кругом толпились любопытные сельчане, и местный участковый постоянно отодвигал их от двери, чтобы не загораживали свет.

    А я стояла на крыльце больницы, метрах в пятнадцати от этого сарая. Большие ворота были открыты, и веден был стол, на котором лежала моя мама. И ни кто из взрослых не замечал маленькой девочки, что смотрела на весь этот ужас.Я не знала, что делал с ней доктор, только слышала его слова, которые он говорил своему помощнику. Затем раздался противный визг пилы, и я не выдержала.Тихонько скуля, как потерянный щенок, побрела к дому. Пошел мелкий теплый дождь. Он смешивался с моими слезами, что ручьем катились из глаз, шелестел по траве и кустам.  А мне казалось, что это мама мне потихоньку нашептывает:
- Тише, Наденька, не плачь…
Но не было ее теплых, шершавых ладоней, что обняли бы меня за плечи, укрыли от дождя. Только теперь я поняла – мамочки моей никогда больше не будет. Она осталась там, на столе среди любопытных людей.

    Я росла среди родни, которую  никогда до этого не видела. Они не обижали меня, но никто больше и не обнял меня, не подшутил надо мной, когда я плакала:
- Тише Наденька, не плачь, я куплю тебе калач...

    Повзрослев, ушла своей дорогой, но всегда, когда надо  было делать серьезный выбор, или в минуты опасности, мне кажется что они, мои – родители и бабушка стоят за моей спиной. Как ангелы хранители.
Две недели стационара
Две недели стационара
( или наша бесплатная медицина)
        Ну вот, снова  осень.  Дачный сезон  закончен, жизнь становится скучной. Каждый день одно и то же. Особенно если ты уже как пять лет на пенсии. Хорошо, что  есть маленькая собачонка, которую необходимо утром и вечером выгуливать, мыть лапы, кормить  и прочее. Еще есть муж, которому тоже необходимо готовить еду, убирать за ним  посуду, стирать, гладить ему рубашки и прочее, и прочее:  все то, что называется бытом. А он, быт, как известно – засасывает. Иногда, когда на улице, который день идет дождь, хочется завыть от скуки, особенно если ты не любишь вышивать, вязать, болтать с соседками во дворе, а по телевизору - одно  и то же: надоевшие  лица одних и тех же  политиков, певцов, артистов.
  
    Одна радость – интернет. Но если его много в твоей жизни, а возраст уже не тот, и здоровье не то, что было лет двадцать пять  назад,  случается то, что называется на медицинском языке – ишемический инсульт, или как его теперь называют инфаркт головного мозга. Чувствовала я себя, в общем - то не плохо, и не обратила бы на свое здоровье никакого внимания. Подумаешь – голова сильно разболелась. Только вот вместо текста на половине  дисплея  вдруг появились веселые  цветные  кружочки, которые переливались всеми цветами радуги, и было забавно на них смотреть. И сколько я не пыталась дочитать страницу - ничего не получалось. Скорая помощь  приехала на удивление быстро и  прямиком отвезла в городскую клиническую больницу. Вот так, неожиданно для себя, я  оказалась в стационаре. Повезло, как говориться…

    В приемном покое молоденькие доктора быстренько сделали кардиограмму, замерили давление, проверили все мои рефлексы, записали, когда родилась, да сколько чего было и на второй этаж, в неврологическое отделение. Две небольшие палаты, каждая на три человека, имели общий коридорчик с раковиной и  туалет. В одну из них меня и поместили. Врач,  что принимал меня, сообщил, что эти палаты для тяжелобольных и завтра меня отсюда обязательно переведут. Одним словом обрадовал, что хоть я  и лежу в этой палате, то только потому, что в других - просто мест нет, ходить мне можно только до туалета, что в двух шагах от моей кровати и принимать пищу сидя. А в остальное время – лежать, лежать и лежать.  Как будто на другое дело  у меня сил хватит! Это я здесь поняла, в клиники, что они, силы, меня покинули.

    Когда первый шок прошел, начала осматриваться. Да, доктор не обманул.  Больные здесь и, правда, тяжелые:  две женщины, которым не разрешали подниматься. Одной, Галине Васильевне, около семидесяти, другой -  Лене, лет пятьдесят. Около них суетились их мужья. То переверни, то напои, то утку подставь, сами - то они ничего не могли.

     Мне хотелось перемен - я их получила. Лежи вот теперь, смотри и ищи во всем позитив. Только его, позитива, пока что- то не видно, а может его так мало, что во всем этом и не рассмотреть? Приходила медсестра, поставила систему,  что -  то уколола, принесла горсть таблеток. Заходил несколько раз дежурный врач, что принимал в приемном покое, мерил давление. Ближе к вечеру все успокоились. Около семи по коридору застучали колесики раздаточной тележки, и недовольный  женский голос оповестил, что ужин.
    Вот он – мой  прокол: оказывается, из дома надо было брать с собой не только туалетные принадлежности, ночную сорочку и халат, но и тарелки с ложкой и кружку. Так, что ужина я автоматически лишалась. А есть хотелось, пообедать я дома  не успела. Выручили соседки по палате, вернее не соседки, а их мужья. И чашку свою дали, а заодно и тарелку. Не только дали, но и ужин принесли. За ним надо было выходить в коридорчик, где находилась раковина.  
Ничего, завтра  муж приедет, все принесет. Но до завтра придется пользоваться услугами соседей.

    Лежать в палате для тяжелобольных – занятие, не для брезгливых. Тарелки после еды надо мыть под краном в той же раковине, где набирают воду в судно, чтобы сполоснуть его; где чистят зубы, кто может их самостоятельно чистить, и моют вставные челюсти те, у кого зубов вообще нет. Поэтому, чтобы помыть  свою грязную посуду, приходится несколько раз дефилировать в палату и обратно,  в раковину то не поставишь.  Пока одно несешь, глядишь, а кран уже занят теми, кто ухаживает за больными. Они ведь не будут ждать, когда ты, наконец, находишься туда и обратно.
И что занятно - за своими близкими людьми они ухаживают терпеливо и бережно. Лишний раз  не разрешают им рукой шевельнуть. Но если ты стоишь к буфетчице за обедом или ужином, никто не предложит тебе пройти без очереди. Хотя эта очередь и состоит из двух человек, но тебе и ее трудно выстоять. Про «ухаживающих» из  своей палаты говорить плохое не буду. Еще и сами принесут.

    Часов в девять вечера начали укладываться спать. Посетители уже все ушли, остались только те, кто и ночью будет следить за своими родными. Сергей, Ленин муж, постелил на пол пару газет, на них свою куртку, и как верный пес, свернулся  калачиком  у кровати своей хозяйки. А Вячеслав Иванович готовился более основательно. Составил вместе три стула, на них больничное одеяло; и получилось совсем не плохо. Конечно, наша палата для тяжелобольных, это тебе не VIP - палата на одну персону, где и кожаный диванчик для посетителей, и евроремонт по полной системе.
Ничего, одну ночь и впятером  в трехместном «люксе» можно переночевать, ведь доктор обещал…

Но не зря в народе говорят – обещанного три года ждут!

    Утром по коридору застучали многочисленные каблучки девочек студенток, которые, казалось, вбивают молотком этот цокот в мой больной мозг. Все стало ужасно раздражать: и стук каблуков, и громкие  разговоры студентов у дверей своей аудитории, и визгливый голос буфетчицы.
  
    Врачебный   обход прошел ближе к обеду. Толпа, состоящая из заведующего отделением, лечащего врача, педагогов из Медакадемии, нескольких интернов и студентов. Опять  проверили мои рефлексы, что - то говорили,  записывали, лечащий  врач сказал, что назначит  компьютерную томографию, хотя клинику поставят,  даже если он, компьютер, ничего и не покажет. Ни о каком переводе в другую палату и речи быть не может. Да  – повезло, так повезло…

    Через час загрохотало посильнее, чем тележка буфетчицы, и к нам прикатили каталку для перевозки больных. Мужчина – санитар заботливо расстелил одеяло, помог забраться мне, и вдвоем с медсестрой покатили меня на томографию, тряхнув каталкой на двух порожках и  ударив несколько раз по косякам дверных проемов.
Везли быстро, как будто за ними кто гнался, даже голова кружиться начала.  Затем остановились перед  дверью грузового лифта, несколько раз ударив каталкой и об нее. Задача  им, что ли такая поставлена была, не пропустить ни одного косяка. В кабинете переложили на стол томографа и головой в него. Стол дергается то туда,  то обратно – надоедать уже порядком стало. Но все заканчивается, закончилось и это; и в обратный путь.  Но перед своей палатой я решительно их остановила, и как была в одних носках, так и пошла сама по коридорчику к своей кровати: просто страшно стало, как они опять будут этой каталкой косяки сбивать и через порожки переезжать. От одной этой мысли ком к горлу подступал.

    В обед, когда стала подносить ложку ко рту, их, ложек, почему - то оказалось две. Зачерпываю - одна, подношу ко рту – две. Это что - то новенькое в моем состоянии. А если на ладонь посмотреть, то вообще осьминог  перед глазами, а не пять пальцев! Лежать мне в этой палате не перележать, сколько врачи скажут. Ничего: полежу, подлечусь немного и выпишусь как новенькая. Сейчас, после обеда можно и отдохнуть.

    А вот отдохнуть после обеда ничего не выйдет. Около трех часов, когда глаза, казалось, сами слипались ото сна, дверь с грохотом открылась, и в палату с ведром вошла толстая санитарка лет сорока пяти.
«Толстуха» поставила мою сумку с вещами, что стояла на полу под стулом, на крышку холодильника, который служил еще и обеденным столиком для Сергея и Вячеслава Ивановича.  А ведь она, сумка, вчера стояла и  на полу санитарной машины, и в приемном покое, где проходил не один десяток людей; с грохотом  начала пристраивать утки и стулья. Все это, с  таким недовольным видом, как будто это не ее работа, а она нам просто делает одолжение. Намочив водой с хлорамином, весь пол в палате, вытерла, почему то, только середину. Надо понимать так,  что вода под кроватями и сама высохнет.  И даже не сполоснув руки в резиновых перчатках под краном, рывком открыла дверку нашего холодильника. Что она там пыталась увидеть – непонятно. Если просроченные продукты, так она их не смотрела, а может того таракана, которого  я ночью видела, как он пробирался в щель под плинтус?

   Вот так и потянулась моя жизнь в палате для тяжелобольных. Бесконечно однообразная и скучная. Днем приводили студентов и на нас они учились ставить диагнозы. Они стеснялись, преподаватели  подбадривали их, но было видно сразу, кто хорошо учится, а кто то и лекции пропускает. А может они просто еще не привыкли обращаться с больными. Однажды утром зашел молоденький студент, зашел один, что бы померить нам всем давлением.  Когда заходил, в след ему зашептали:
- Саша, тонометр забыл.
Фонендоскоп висел у него на шее. Смутившись и покраснев, Саша выскочил в коридор. Кто - то сунул ему в руки тонометр. Неумело стал прилаживать на моем предплечье манжету. Только трубочки от  него, почему то оказались  не на сгибе локтя, а сбоку. И начал нагнетать воздух. Меня заинтересовало, какой результат у него получиться, но потом не выдержала. Покраснев еще сильнее, хотя сильнее, кажется, уже некуда было, поправил и начал  мерить. Что он услышал, если услышал, - неизвестно. Наверное, я у него была первой пациенткой. Может где и записал мою фамилию, чтобы на старости лет, когда, возможно станет маститым профессором и начнет писать свои мемуары, вспомнит и меня, как первый раз в жизни измерял давление.
У Лены и Галины Васильевны  Саша действовал уже увереннее.

    Приходили  две студентки с психологического факультета. Те сидели долго, часа полтора. Заполняли свои тесты, прощались, уходили и возвращались снова. Видимо что - то упускали. Извинялись, усаживались вдвоем на один стул и продолжали задавать свои вопросы. Все это хоть ненадолго, но забавляло и  отвлекало от больничной суеты.
  
    Через неделю Лене разрешили вставать и перевели в палату для выздоравливающих.
Но не зря говорят – свято место пусто не бывает. Ночью, часа в три, вновь загрохотали колеса  каталки. На это раз ее везла «толстуха» санитарка и молодой человек лет   двадцати. Не опустив тележки, она достаточно высокая, а свободная кровать оказалась низкая, санитарка буквально перевалила туда больную. Молодой человек возмутился  таким приемом. На что услышал в ответ:
- Ничего, еще ни одна не разбилась. Ты лучше подумай, кто ухаживать за ней будет. У нас времени на всех не хватает.
Это она намекала, что ей надо  в карман купюру определенной номинации положить, тогда она, может быть, соизволит памперс  поменять, поесть принесет и посуду после еды помоет.

    Видели мы это, как они за деньги ухаживают! Напротив нашей палаты, через большой коридор, была палата человек на девять. И здесь лежала старая женщина. Рядом с ней постоянно находилась ее дочь. И не потому, что бабушка была в тяжелом состоянии, а просто она ходила по коридорам, плутала, всем надоедала, стаскивала с себя памперс. Но люди, даже очень близкие тоже устают, и им порой надо сходить домой помыться, отоспаться.  Дочь  старушки попросила медсестру и санитарку, что оставались дежурить в ночь, естественно не бесплатно, присмотреть за матерью. Ночью мы все  проснулись от того, что к нам в палату зашла старушка, держа в руках размотанный  рулон туалетной бумаги. Седая, взлохмаченная, одетая в один памперс и короткую майку она, видимо,  искала туалет и заблудилась. Когда Вячеслав Иванович вывел ее в коридор и пошел искать медперсонал, то нашел их мирно спящими в сестринской комнате. Они и забыли, за что им были положены в карман денежные средства. Хотя бы очередь, что ли устроили, кому спать, а  кому дежурить. Медсестра что - то ей вколола, бабушка быстренько уснула до утра, и медики спокойно продолжили  спать. Вот и весь присмотр.

    В субботу, на одиннадцатый день моего пребывания в стационаре, выписали Галину Васильевну. Остались мы вдвоем с Наташей, которую двумя днями раньше привезли ночью. Наташа уже пришла в себя, ходила самостоятельно, за ней никто не присматривал.
Вот так и пролетели две недели, которые мне  необходимо было пролежать в стационаре. Менялись люди в наших двух смежных палатах -  одни уходили домой, других поднимали в реанимации, были и такие кто уходил в мир иной. В понедельник мой лечащий врач сказал, что завтра меня выписывают. В ожидании этого дня, я начала задумываться: ведь не настолько я была тяжелобольная, чтобы лежать в палате для тяжелобольных; и при поступлении дежурный врач говорил, что в этой палате лежать тяжело и меня переведут. А может все дело в том, что кто - то ждал, что я предложу ему  в карман определенные откупные от этой палаты, а может, как экспонат для студентов подходила? Ну  что теперь думать – отлежала, так отлежала; теперь впечатлений на целый год хватит. Хоть и не весело было лежать – зато  с новыми интересными  людьми познакомилась. Да еще врачи пообещали – до двух лет каждые полгода на реабилитацию в клинику, если новый инсульт раньше не настигнет.   Вот теперь точно не  соскучишься!
Брусничка
Брусники в тайге в том году было видимо, не видимо. Только добраться до нее не просто. Рядом с городом ничего не найдешь, там и листочки то брусничные   соберут, не только ягоду. А ехать за ней   надо вглубь тайги,  километров за сто пятьдесят, а то и более. Да не на простой лег-ковой машине, а лучше  на вездеходе. И практиковалось  тогда на предприятиях в выходные дни ставить будку со скамейками на сто тридцатый ЗИЛ, и всем коллективом, с ночевкой по ягоды.

Вот и на этот раз в коллективе, где работал  Виталий, собрались  в субботу ехать в тайгу. Он  рассказал это дома своей жене Елене; та загорелась, представляя, сколько они вдвоем с мужем наберут брусники.  Лена женщина веселая, бойкая, в любой компании заводила, вокруг нее на любой вечеринке так и крутились мужики, не смотря на то, что ее благоверный  глаз с нее не спускал. Муж ее сильно любил, многое прощал, но  ревновал по страшному.  Вот и в этот раз, как представил, что они в тайге, среди многих мужиков, с ночевкой -  и категорически  утром  отказался ехать,  и Елене запретил.  Да  не  на ту напал - чтобы Лена, да по мужниной указке жила!

- Не хочешь, не езжай. Одна поеду! Надеюсь, не потеряюсь в тайге. А потеряюсь, найдут люди добрые. Схватила большое ведро,  рюкзак с продуктами и одеждой, и выскочила на улицу, где уже поджидала машина с остальными ягодниками. Отшутившись, что муж заболел, забралась в кузов и в тайгу, за брусникой.

В воскресенье под вечер, счастливая, с полным ведром брусники, литров на двенадцать, Елена   вошла в свою квартиру, где ее встретила необычная тишина. Забеспокоившись, так с ведром и зашла на кухню, где  положив голову на стол, сидел ее Виталик. Сам стол был заставлен грязными тарелками с остатками засохшей пищи,  в них же торчали затушенные окурки от сигарет. Видимо пить он начал с субботы,  и под  столом  нашла свое место  не одна бутылка.

Увидав жену,  тяжело поднялся из- за стола,  направился к ней, и перевирая известную песню: - «Сладкую ягоду еле вместе, горькую  ягоду  будешь есть одна», -  Виталик подхватил  ведро с брусникой и опрокинул всю ягоду на Елену.  Чего, чего, но такого от своего мужа Лена не ждала. Хоть и ругались они частенько, но чтобы руку поднял на нее – упаси боже.  Ягода раскатилась по всей маленькой кухне «хрущевской»  квартиры, закатилась под  мебель,  запуталась в волосах и в одежде Елены. Отшатнувшись к раковине, давя ногами рассыпанную ягоду, остановила взгляд на большой алюминиевой кастрюле от мантоварки. Недолго думая, схватила ее, а заодно и деревянную толкушку для картофеля, что спокойно  висела на стене.  Одним махом одела  кастрюлю Виталику на голову, и давай  стучать  по ней толкушкой, только звон по квартире пошел.

Ослепший и оглохший, Виталик пытался снять кастрюлю с головы, одновременно  стараясь схватить Елену за руки и умоляя прекратить этот кошмар. Ну, куда там. Колотила до тех пор – пока  злость не прошла. Стукнув последний раз, и со словами:

- Уберешь  это свинство сам, - выскочила из кухни  в ванную комнату. Вид у нее, конечно, был еще тот. Из  тайги люди выходят искусанные комарами и мошкой, никакие накомарники  не спасают, а здесь еще  такая битва прошла! Раскрасневшаяся, разлохматившаяся, вымазанная  брусничным соком,  Лена надолго закрылась в ванной. А ее Виталик, освободившись от кастрюли, созерцал  побоище. Вид  разгромленной кухни был  - нарочно не придумаешь. Сок брусничный от раздавленной ягоды залил весь пол, опрокинутые ведро и кастрюля, бутылки, немытая два дня посуда  и окурки на столе и в раковине – куда и хмель прошел, как представил, что  все  это  убрать надо. И голова болит, не то с похмелья, не то от  экзекуции, устроенной женой - в ушах еще долго звон стоял. Долго рассказывать, как убирался Виталик: собирал  и выбрасывал в унитаз раздавленную ягоду, перемывал посуду  и пол, потом взял ведро и вышел из квартиры. Когда Елена вышла из ванной, на кухне была чистота, и  ничто не напоминало  о прошедшей недавно «битве». Через какое - то время пришел и Виталик,  в руках он нес полное ведро  брусники  - рынок то рядом с домом был. А через год они приобрели себе «Ниву», и в тайгу по грибы и ягоды могли ездить самостоятельно, не зависимо от своего коллектива.
Кофточка из Америки
Наверное, почти каждый из нас, редко, но попадал в такую ситуацию, когда прибегают соседи, что проживают ниже вас этажом и вопят, что вы их топите. Эту, немного комичную историю, мне рассказала моя старинная приятельница.


Все произошло в день Святого Валентина. Праздник, не праздник, а дела домашние делать приходиться. У Надежды, так зовут мою приятельницу, в это день наметилась стирка. Сейчас, когда у многих стиральные машины - автоматы, стирка не проблема. Это вам не у корыта стоять целый день.  Да и белья было немного. А пока белье стирается, можно и ужин праздничный приготовить. Но среди белья оказалась ее любимая кофточка, которую в свое время ей привезла в подарок из Америки дочь. Катя жила  в штатах, домой приезжала не часто и каждый ее подарок  очень ценился. А кофточка была такая бархатистая, теплая, уютная и Надя ее часто надевала дома, когда в квартире было прохладно. Но минус, в нашем понимании, у кофточки был: она была  из синтетики. Кофточка  не раз была в стиральной машине. Что на этот раз ей там не понравилось, это только кофточке известно. Может более горячее вода, чем надо, а может  стиральный  порошок не пришелся по вкусу. Бирка, на которой нарисовано, как за изделием ухаживать, исчезла после одной из стирок. И ни кто даже предположить не мог, что кофта может такое сотворить. Когда из шланга, а он не был выведен в канализационную трубу, а просто закреплялся при сливе на ванную, полилась непонятно какая вода с  желтыми лохмотьями, муж Надежды поинтересовался у нее, что это она такое стирает?

Но разве можно узнать в мелких лохмотьях, какую - либо вещь? А ведь совсем недавно это была красивая, такая теплая кофточка из Америки! Теперь она просто распалась, рассыпалась на  мельчайшие составляющие, забила фильтр и все  другое, что можно забиваться в машине. Барабан стиральной машины, когда его открыли, был наполнен    бельем вперемешку с желтой массой, непонятной консистенции. Взирая на все это, муж  Нади,  молча начал складывать белье в таз. Возмущаться у него сил не было, а может просто пожалел жену в праздничный день. Затем была рутинная работа по вытаскиванию фильтра, промывки  его, удаления оставшейся грязи из барабана, мытье все машины.

Ну, кажется, все сделано: промыто, прочищено. Но ведь есть и белье в тазике, которое необходимо достирать, вернее, постирать  снова. Опять  в емкость насыпан порошок, включена вода - процесс стирки пошел. Вернее должен был идти. Да не тут - то было. От американской кофточки так просто не избавиться. Вот где начался настоящий кошмар!  

Вместо того чтобы стирать, машина начала выливать воду вместе с пеной через емкость для засыпки порошка. Хозяева бросились к тряпкам. А вода льется и льется, хотя кран был экстренно перекрыт. И откуда ее столько набралось?

Дрожащими руками, отжимая очередную тряпку, Надя все время прислушивалась, не позвонят ли соседи, проживающие внизу, с претензиями, что у них в ванной комнате с потолка льется вода. Но, кажется, на этот раз пронесло. Не нашла вода той маленькой щели, чтобы пробежать к соседям.

Наследующий день пришел мастер,  еще вычистил из машины «полведра кофты», объяснил, что к чему, взял деньги и ушел. А Надежда  снова начала стирать вчерашнее белье, уже без американской  кофточки.

По - всякому можно встречать такие романтические праздники, как День святого Валентина. Можно за столом при свечах, а можно и в ванной комнате вместе с мужем, спасая от залива соседей, что живут ниже вас этажом. И  спасая свой бюджет, конечно, если бы пришлось делать ремонт  этим соседям.
Сидр
Лето в этом году удалось на славу. Весной не было заморозков, вовремя прошли дожди, и яблок  летних сортов уродилось столько, что дачники не знали, куда их девать. У Натальи, разбитной пенсионерки лет шестидесяти, было целых две таких яблони. Наталья уже как года четыре была вдовой, постоянно пыталась найти себе нового спутника жизни, да что бы и работящий был и не сильно старый. От старого, какой толк - ни в постели, ни в работе. Но молодые на пенсионерок глаз не положат. Если уж только старуха будет очень богата. А у Натальи, увы - денег кот наплакал. Может и не совсем нищая, но такими деньгами молодых мужиков не приманишь. Вот и приходилось ей все на даче делать  самой. Или иногда просить соседа, Ивана Петровича.  Он хоть и был старик лет семидесяти, но мужик крепкий, работящий. Только один минус у Петровича -  женат. Но его жена не возражала, когда он косил свой газон, заодно убирал подросшую траву и под яблонями у Натальи. За это Наталья и стала носить им яблоки, так как своих летних сортов у Ивана Петровича не было, а Наталья уже и насушила,  и сока нагнала – куда их еще девать. На базаре и за десять рублей килограмм  не продашь. Только время зря потратишь.

    Вот и надумал  Иван Петрович  из этих яблок  изготовить  сидр.  Да не просто бормотуху на дрожжах, а настоящий, по науке. Нашел в книге рецепт, где все подробно описано: и как изготовить винную закваску, и сколько  надо сахара, и сколько надо бродить этому суслу.
    
     Кроме как резать яблоки, предстояло еще много дел переделать. Емкость нашел хорошую - пластмассовый бочонок литров на сто, с крышкой, закрывающейся герметично. Тщательно вымыл его, протер тряпкой, поставил на солнцепек, чтобы хорошо просох. Осталось только просверлить в крышке отверстие, куда предстояло вставить трубку для гид-розатвора. Вот тут то и вышла заминка. Трубки нужного диаметра  на даче не оказалось, а в город собирались ехать не раньше, чем через два дня.

     -  Ничего. Пока сусло согреется, да пока начнет бродить, ничего с ним за два дня не случится, и  под герметичной крышкой постоит, сверлить пока не буду - думал Иван Петрович,  наполняя емкость резаными яблоками. Только одного он не  учел, что  на улице лето и температура днем поднималась выше тридцати градусов.
Уже ближе к вечеру Мария Ивановна заметила, что крышка на бочке стала подозри-тельно выпуклой.

     - Все ты выдумываешь, - возразил ей Петрович, и пошел готовиться к завтрашней рыбалке.
     - Ну, выдумываю, так выдумываю, смотри сам,  - обиделась жена и занялась приготовлением ужина.
Но на сердце у Ивана Петровича после слов Маши было не спокойно, и  он время от времени немного ослаблял металлический обод, что делал крышку герметичной, спускал лишнее давление, а затем опять наглухо закрывал посудину.
Они уже  поужинали, когда Иван Петрович снова, в который раз за вечер, решил приоткрыть крышку. Тут и раздался взрыв. Обод  вырвался из рук  Петровича, с силой ударив его по лбу, а крышка полетела в окно. Раздался звон разбитого стекла и трехэтажный мат виновника разгрома. Мария Ивановна кинулась в комнату, где стояла бочка, но навстречу из двери, зажимая рану на лбу ладонью, уже спешил  он сам.

    - Ругаться потом будешь. Неси быстрее перекись и бинты,  - командовал Иван Петрович.
Крови было много, она стекала между пальцами, пачкала одежду, пол, но когда Маша стала смывать ее со лба, увидала, что ранка небольшая.  Просто обод пробил кожу чуть повыше брови, но мужу ничего про это не сказала, а так как кровь продолжала сочиться, начала молча бинтовать. Получилось – просто загляденье. Настоящая чалма, точно такая же, как показывают в сериалах про войну. И даже же кровь  также просачивалась сквозь бинты.

    На рыбалку Петрович на следующий день не поехал (куда с такой головой, только рыбу пугать), старался меньше выходить на улицу, чтобы избавиться от лишних сосед-ских вопросов. И только через день, когда надо было ехать в город, а он сильно переживал, как он  поедет, жена сжалилась над ним:

    - Снимай свой тюрбан, ранка не большая, даже пластырем не надо  ее залеплять.Плюнув с досады, Иван Петрович сорвал с головы повязку, деловито осмотрел царапину и облегченно вздохнул.

    Не смотря ни на что, сидр получился настоящий, вкусный, по науке. Петрович всех соседей по даче угощал и даже Наталью, если жена не видела.

2011 г.