Самарские судьбы
Самара - Стара Загора

Проза жизни

+5225 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Марат Валеев
Все рубрики (775)
Одноклассник
Лариса, одинокая моложавая женщина, поздно вечером возвращалась от подруги домой. Чтобы сократить путь, пошла через базарчик на пустыре, от которого метров сто было до остановки, а там рукой подать до ее хрущевки. Конечно, рисковое это дело — ходить одинокой женщине через пустырь. Но Лариса ходила тут уже не один раз, и ничего, все как-то обходилось. Городок у них был небольшой и относительно спокойный.

Базарчик этот представлял собой два ряда прилавков с навесами над каждым, и всего с одним фонарем на территории. Сейчас рынок был пуст, моросил мелкий дождь, на ветру помаргивал неяркий фонарь, тускло отсвечивая от мокрых прилавков, под сапогами чавкала грязь, было холодно и как-то все же неспокойно на душе.

Лариса ускорила шаг, чтобы быстрее пройти это неуютное место и выйти на автобусную остановку, рядом с которой была ее панельная пятиэтажка. И вдруг из-под одного из навесов вынырнула темная фигура и преградила путь Ларисе.

Женщина хотела крикнуть, но от страха практически онемела и лишь тихо охнула. Было не настолько темно, чтобы нельзя было разглядеть, что перед ней стоит рослый мужчина средних лет, в кепке с надвинутым на глаза козырьком, с которого на заросшее темной щетиной лицо капала дождевая влага. Мужчина был одет в тускло блестящую болоньевую куртку, мятые штаны.
Все это Лариса отметила в сознании чисто автоматически. В мозгу же ее бились, наскакивали друг на друга лихорадочные мысли: «Что ему надо, бандюге? Меня, мою сумку? Просто отберет или убьет? Или чего другого захочет? Закричать? До остановки далеко, метров сто, но, может, кто услышит и прибежит на помощь?»

Бандюга будто услышал её мысли и угрожающе прошипел:
— Только пикни — убью!
В руке его что-то щелкнуло и блеснуло лезвие. У Ларисы от страха отнялись ноги, и она стояла неподвижно, немо уставившись на злодея. Неизвестный, быстро осмотревшись по сторонам, цепко ухватил Ларису за рукав пальто и повлек ее за собой туда, откуда он вынырнул — под козырек прилавка. А там желтела расстеленная на земле картонка — видимо, разобранный ящик.

Трудно было предположить, что незнакомец собирался здесь ночевать: если он бомж, то такие живут в подвалах, в коллекторах, но никак не на территории рынков на свежем воздухе. А значит, он расстелил здесь картонку с определенной целью и специально дожидался здесь своей запоздалой жертвы — по этому пути ходили многие горожане, укорачивая дорогу к остановке, к соседнему микрорайону. Но это днем. А сейчас-то уже практически ночь. И прохожих, кроме нее, не было видно.

У Ларисы все похолодело внутри: ее хотят изнасиловать! Ведь сколько раз она ходила здесь, и всегда благополучно. А тут на тебе, как сглазили! Сама накаркала — жаловалась подруге в порыве откровенности, что у нее уже с полгода не было интимной близости. И вот, значит, кто-то всесильный ее услышал и подослал ей кандидата для решения ее проблемы. Бомжа!

— Нет! — пискнула Лариса. — Нет!!!
— Я тебе дам нет! — рыкнул мужик, и поволок Ларису на приготовленное «ложе».
— Постой… — задыхаясь, сказала Лариса. — Постой, тебе говорят!
— Ну, чего еще?
— Я не хочу в этой грязи, под дождем, в антисанитарии, — торопливо заговорила Лариса, пытаясь быть как можно убедительнее.

— А я тебе ничего другого предложить не могу, — гоготнул мужчина, и Ларисе показалась на мгновение, что где-то этот смех она уже слышала. А мужик между тем снова потянул ее к проходу между прилавками.
— Пошли, пошли, ничего страшного с тобой не случится. Не девочка же, че упираешься.
— Я не привыкла так, — снова затормозила каблуками Лариса.

— Ничего, привыкнешь! — снова заржал незнакомец. И опять этот гогот напомнил ей что-то очень знакомое. Лариса вгляделась в лицо мужчины, на треть затененное козырьком фуражки. Оно было покрыто щетиной, по меньшей мере, трехдневной давности, но не скрывало формы крутого подбородка, выступающего вперед и раздвоенного глубокой ямкой.

— А ну, сними фуражку! — не попросила, а потребовала вдруг Лариса, и мужчина, слегка опешивший от такого напора только что молящей о пощаде этой некрупной женщины, так кстати подвернувшейся ему сейчас в этом укромном месте, неожиданно для себя подчинился и стащил головной убор. Ну да, вот он — выпуклый лоб, широко расставленные светлые глаза, полноватые губы.

— Мишка? Ты?!
— Какой еще Мишка? — растерянно и не сразу ответил мужчина и резко нахлобучил фуражку обратно на голову. — Никакой я не Мишка, а вовсе даже Колька. И вообще, женщина, что вы пристали ко мне? А ну, отпустите мою руку!
В самом деле, это уже не он, а она вцепилась в его рукав, все еще пристально вглядываясь в его лицо.
— Никакой ты не Николай, а самый настоящий Мишка. Мишка Уткин! — злорадно сообщила Лариса своему визави. — Думаешь, я тебя не узнала, зараза?

Мишка Уткин был ее одноклассником, но на год старше ее, так как второгодником попал в их третий класс. Очень живой, даже чересчур, с неважной успеваемостью и таким же поведением, он кое-как закончил среднюю школу.

Рослый, нахальный, где-то с шестого или седьмого класса начал приударять за девчонками, особым вниманием наделяя ее, Ларису, хорошенькую шатенку с точеной фигуркой и надменным личиком. Но как он ни пытался задружить с ней, Лариса до самого последнего дня совместной учебы в школе давала ему от ворот поворот, предпочитая принимать ухаживания от Виктора Толстых, хорошего, спокойного парня. За него и вышла замуж, уже на втором курсе политеха.

Но его на том же курсе вдруг забрали в армию — говорили, тогда был страшный недобор в войска, и через год сгинул в огне чеченской второй кампании. Так Лариса осталась вдовой, с крошкой-дочей на руках.

Пыталась устроить личную жизнь, даже целых два раза, но мужья все попадались какие- то не те, ненадежные, безответственные. И вот уже и дочка ее стала взрослая и училась на втором курсе пединститута в областном центре, а Лариса все оставалась одинокой и уже смирилась с мыслью, что так и проживет свою жизнь, без надежного мужского плеча рядом. Да и одна ли она была в таком положении — тысячи и тысячи сорока-пятидесятилетних, еще полных сил и нерастраченной любви разведенок, вдов составляли значительную часть женского населения страны.

Время от времени у Ларисы, конечно, появлялись мужики — «для здоровья», цинично вторила она своим таким же подругам-вековухам. Но все они, понятное дело, были «не то», и исчезали так же малозаметно, как и появлялись.

А узнанный ею Мишка между тем думал, как бы безвредно для обоих разрулить ситуацию. Он, в конце концов, тоже признал Ларису, хотя последний раз видел ее лет двадцать назад, перед первой своей посадкой за драку на танцах, в которой носком ботинка выбил глаз своему противнику — пьяный был, пинал уже лежащего. Ему тогда дали четыре года. Отсидел, домой не вернулся — мать к тому времени умерла от рака, а отец бросил их давно, когда Мишка еще и в школу не ходил.

Уехал с друганом на «севера». А там опять «непруха»: лет через пять, когда уже и квартиру себе заработал и были мыслишки семьей обзавестись, на охоте нечаянно застрелил напарника. Снова срок, на этот раз за убийство по неосторожности. Отсидел, и вот с таким багажом решил вернуться в родные места.

Здесь Мишку никто не ждал, никому он был не нужен, в их квартире — кстати, неподалеку отсюда, — давно жили чужие люди. Но вот потянуло его в этот родной городишко с такой непостижимой силой, что, вернув себе паспорт после отсидки, Михаил оставил север и с месяц назад приехал, условно говоря, домой.

Работу Уткин нашел сразу, дали и комнату в общаге. Он вроде угомонился, никого из знакомых в городе отыскивать не стал — пришлось бы рассказывать, где пропадал все эти годы, — старательно вертел баранку самосвала на угольном разрезе, даже получил перед выходными аванс. И пошел не то, чтобы вразнос, а немного выпил и его, всегда шебутного по пьянке, вдруг опять потянуло на приключения.

В этот раз Мишка захотел женщину. Впрочем, он давно ее уже хотел, но как-то так, приглушенно — привык к состоянию воздержания. А тут черт попутал — нет, чтобы в ресторане, где пил, с какой-нибудь бабенкой столковаться, так его угораздило сесть в засаду, аки татю полунощному («да я и есть тать!») на этом чертовом рынке, чтобы изловить запоздавшую прохожую. И уговорить ее… ну, поговорить с ним сначала о погоде, а там и до полюбовных утех недалеко, куда ей деваться среди ночи-то на пустыре, не откажет. А оно вон как повернулось — на одноклассницу напоролся, да еще ту, которая ему всегда нравилась. Чистая кинокомедия! Теперь вот надо как-то выворачиваться.

— Ладно тебе, Лариса, ладно, шуток не понимаешь, что ли, — сконфуженно забормотал Мишка. — Я сюда это… ну, по малой нужде, ты уж извини за прямоту, зашел. А тут смотрю — ты. Я тебя сразу узнал — все такая же красавица, вот. Ну и, думаю, дай подшучу над одноклассницей! И ведь, смотри, получилось: ты поверила, что я этот, как его… ну, насильник. Вишь, какой талант во мне пропадает!

Он заискивающе улыбался и искательно заглядывал в глаза Ларисе — авось, примет такую версию развития событий.
— Шутка, говоришь? — задохнулась от негодования Лариса и неожиданно смазала по физиономии Лариса, да так, что во все стороны полетели брызги, и не только дождевые. — А нож у тебя — тоже шуточный, а?

Михаил в ответ на хлесткую пощечину лишь мотнул головой да поправил съехавшую на бок кепку — все правильно, заработал! А про себя восхитился отвагой Ларисы: ведь мало ли как мог он отреагировать на это физическое воздействие, а поди ж ты, не испугалась, припечатала. Молодец.

— Нож? — переспросил он и сунул руку в карман куртки. — Гляди, что у меня за нож.
Он нажал на кнопку зажатого в ладони пластикового футляра, и из него с щелчком выбросилась блестящая алюминиевая расческа. — Вот он, мой нож.

Но это не успокоило Ларису. Она продолжала негодовать:
— Ты ведь здесь не меня дожидался, а любую женщину, которую ты… с которой ты…
Лариса не могла подобрать или не хотела выговорить то слово, которое обозначало грязный умысел ее бывшего одноклассника.
— Эх, ты! — горько сказала она. — Знала, что ты балбес и хулиган, но чтобы до такого докатиться.

И Лариса уже с другой руки влепила еще одну пощечину, да такую сильную, что фуражка слетела с дурной головы Мишки и спланировала в проход между рыночными прилавками, куда несколько минут назад он хотел затащить свою бывшую одноклассницу. Хотя он тогда еще не знал что ему попадется именно Лариса. Но разве это меняло дело?
— Что здесь происходит? Женщина, вам помочь?

Около них остановился немолодой уже, тяжело дышащий мужчина. Опираясь на увесистую трость, он неторопливо высморкался в носовой платок, снова спрятал его в карман и с подозрением уставился на поникшего Мишку.
— Ага, как же, ей… Это впору мне помогать, — пробормотал Мишка, держась за пылающую щеку. Впрочем, пылало уже все его лицо, и хмельной кураж как рукой сняло. Давно с ним такого не происходило, давно…

— Спасибо, дедуля, не надо, мы сами разберемся, вы проходите, — с благодарностью сказала Лариса.
— Нашли где семейный разборки устраивать, — проворчал дед и, шлепая ботинками по лужам, побрел дальше.

Когда дедок удалился, Лариса вновь подступила к Мишке.
— Ты вообще откуда тут взялся, а? Тебя ведь не видно и не слышно было черт знает сколько времени, а тут, здрасьте вам! — сидит в засаде, с ножом, как самый настоящий разбойник…

— С расческой, — вяло поправил ее Мишка. — Да я это… недавно только откинулся… Ну, то есть, из зоны освободился, ну вот и решил в родные места вернуться. Потянуло как-то…
— И снова туда, на зону, собрался, да? Бомжуешь, да?

— Да нет, что ты! — запротестовал Мишка и, шагнув в сторону, подобрал и напялил на мокрую голову фуражку, тоже мокрую. Впрочем, этот нудный осенний дождь уже моросил все тише и тише, а промозглый воздух становился все прохладнее.
— Я на работу устроился, породу вывожу из разреза. Комнату мне в общаге дали. Не пью, это вот, с аванса что-то потянуло, — доложил он Ларисе. И тут же постарался сменить опасную для него тему. — А сама-то как? Муж, дети? Кого из одноклассников видишь? Мне вот пока никто, кроме тебя не попался…

Мишка, поняв, что ляпнул несуразное, прикусил язык и с досады переступил с ноги на ногу.
— У меня-то, в отличие от некоторых, все в порядке, — все еще сердясь, пробурчала Лариса. — И с одноклассниками вижусь. Правда, тут их почти никого не осталось. Поразъехались, поумирали…
А кого-то никакая холера не берет, а надо бы…

Они замолчали и оба исподлобья посматривали друг на друга, Лариса — непримиримо, Мишка — с любопытством и все возрастающим восхищением.

«Какая она стала: статная, гордая, такая же красивая, — взволнованно думал Мишка. — Эх, если бы в другой обстановке встретились, попробовал бы снова за Лоркой приударить! Хотя о чем я — она же наверняка замужем…»

«Хм, а он еще ничего, крепкий, рослый, лицо какое хорошее, не мятое, если побреется — просто красавчик, — задумчиво размышляла Лариса. — Ну да, сидел. Да мало ли кто у нас сидел и сидит? Но… Но ведь он на меня хотел напасть! И если бы это была не, я он бы точно напал на свою жертву и… У, мерзавец!.. Впрочем, не от хорошей же жизни он пошел на это дело. Ему бы хорошую женщину, чтобы взяла его как следует в оборот, человека из него сделала… Так ведь такой, как Мишка, не каждую слушать будет… Хотя я то — не каждая, вон видно же, что он до сих пор ко мне неравнодушен. Эх, Мишка, Мишка, садовая твоя голова…»

— Ну, ладно, Лариса, ты это… прости уж меня. Пойду я, ладно? — кашлянув, просительно сказал Мишка и снова переступил с ноги на ногу.

— Уткин, ты опять хочешь подвергнуть меня опасности, да? — сердито сказала Лариса, и глаза ее по-особенному блеснули.
— Это как? — растерялся Мишка.

— Как, как… — комично передразнила его бубнящий голос Лариса. — А вдруг там еще кто меня поджидает? Давай, проведи уж теперь до дома одинокую беззащитную женщину!

И она взяла своего одноклассника под руку…
Ломоть хлеба с салом
Погода в нашу вторую смену сегодня выдалась морозной, на 1-ом полигоне завода ЖБИ все густо парило: и самосвалы, подвозящие бетон, и сам бетон, не успевший остыть после подвоза его с бетонного узла. А запарочные камеры, куда устанавливались заливаемые бетоном марки 100 формы под фундаментные блоки СП, так те вообще были покрыты густо клубящимся белым паром, поэтому приходилось даже включать дополнительные прожектора, чтобы крановщица, белокурая Люся, которую сегодня вообще было не разглядеть на ее верхотуре, без промашки подавала «туфлю» с бетоном прямо к рукам бетонщика пятого разряда дяди Вани Тучкова.

Он хватал этими руками в верхонках поверх теплых рукавиц за отполированную до блеска рукоятку замка «туфли», сипло кричал Люсе наверх: «Еще чуток на меня!» и, широко расставив ноги в серых валенках по краям маслянисто поблескивающих ячеек стальной формы, с коротким хеканьем дергал рукоятку замка на себя и вниз. Жидкий бетон серой лентой с шумом устремлялся в форму, дробно стучал по ее стенкам мелкой щебенкой. Дядя Ваня затем на несколько секунд включал прикрепленный к туфле вибратор, и тот начинал с сердитым гулом мелко-мелко трясти туфлю, вытряхивая из нее остатки бетона.

Тут за дело брался я, семнадцатилетний бетонщик пока третьего разряда: с чмоканьем погружал в серую массу ручной вибратор весом с полпуда, включал его и, держась за рукоятку, уплотнял этим зудящим, старающимся вырваться из моих рук механизмом расползающийся по ячейкам формы бетон. Наш бугор, по совместительству мой дядя Равиль (его называли на русский манер почему-то Саша) в это время армировал деревянные формы для колонн, периодически сверкая голубым огоньком электросварки. Это была сложная работа, и занимался ею только он сам.

Но вот все три тонны бетона разлиты по формам, утрамбованы и разглажены сверху до блеска, из них торчат свежеустановленные петли из толстой проволоки для выемки краном после того, как блоки будут сутки пропарены и готовы к отправке на стройки краснотурьинских объектов. На полигоне стало тихо и можно перекурить в просторной столярке, где готовятся деревянные детали для опалубки форм.

Здесь можно погреться — пощелкивающие трубы парового отопления всегда держат в столярке высокую температуру, — перекусить, у кого что есть с собой, поиграть в теннис. Сухо стучащим пластмассовым белым шариком сразу же стали перекидываться через сетку стропальщик Коля Овсянников и электрик Юрий Шервуд. А мы с дядей сидели - он на лавке, я на широком подоконнике, — и с наслаждением курили и отогревались. И тут даже через табачный дым мои ноздри защекотал знакомый дразнящий аромат - чеснока, укропа и еще чего-то невероятно вкусного и сытного.

Сало! Это было сало домашнего посола. Его, небольшой такой, но толстенький брусок, пошуршав газетой, разложил у себя на верстаке столяр Михаил Колобов и стал нарезать большим складным ножом на аккуратные белые, чуть-чуть розоватые пластинки. Мне до конца вечерней смены оставалось часа полтора — несовершеннолетнему, по КЗоТу разрешалось работать только до десяти вечера, смена при этом у меня начиналась в три часа дня, в то время как вся «взрослая бригада» подтягивалась к пяти. И вроде бы перед выездом на завод я неплохо пообедал в столовой рядом с нашей общагой, но довольно тяжелая работа на морозе быстро сжигала все калории и потому я был уже зверски голоден.

Дома, в общежитской комнате, меня, в лучшем случае, ждала припасенная на ужин банка кильки с полбулкой хлеба. А в худшем, если жившие сомной еще двое парней затеяли выпивку без меня, то нашли эту несчастную кильку в моей тумбочке и уже сожрали ее. А тут этот невозможно аппетитный, прямо с ума сводящий запах. И без того тогда плоский мой живот тут же свело от голодных спазмов, он самым бессовестным образом громко заурчал и прилип к позвоночнику, показывая хозяину что пора бы и того… что-нибудь кинуть в него существенного.

Я поспешно затянулся «примой» и с деланным равнодушием отвернулся к промерзшему окну, за которым стояла трескучая морозная уральская ночь, и туманную темень её с трудом рассеивали мощные светильники и прожектора, которыми был утыкан наш первый полигон со всех углов и с крыши столярки. Мне вдруг, ну совсем некстати, вспомнились мамины горячие и румяные пирожки с картошкой и жареным луком, которые я так любил запивать холодным вкусным молоком. Желудок мой вовсе взбесился, застонал и стал вгрызаться в позвоночник.

— На, Марат, перекуси, — услышал я вдруг участливый голос столяра дяди Миши и живо обернулся. Он принес мне ломоть хлеба с выложенным поверху солидным пластом сала, дразнящий аромат которого поблизости и вовсе оказался сумасшедшим! — Теща из деревни гостинец прислала, — пояснил Михаил Колодный, обращаясь не столько ко мне, сколько ко всем отогревающимся в столярке членам бригады. — Кабаняку они закололи, аж на полтора центнера весом. Сала на нем, слышь — с ладонь толщиной! Вот и передали нам килограмма три. Никто так не умеет солить сало, как мои тесть с тещей. На вот, ешь, набирайся сил.

Я, для солидности выдержав секундную паузу, положил на подоконник недокуренную сигарету и, вытерев правую ладонь о ватные штаны, бережно принял этот сельский бутерброд, поднес ко рту. Сало не стало сопротивляться натиску моих молодых нетерпеливых зубов и легко откусилось вместе с хлебом. Мой язык, мое небо тут же ощутили божественный вкус этой жирной, в меру просоленной и начесноченной массы, пропитанной ароматом лаврушки, сохранившего летний запах укропа, перца и еще какой-то специи — сейчас я понимаю, что это был тмин. Все это создавало непередаваемый вкусовой букет, вызывающий мощную реакцию слюнных желез.

Прижмурив глаза от удовольствия, я проглотил первую порцию этого деликатеса и только тут обратил внимание, что в столярке стояла тишина, нарушаемая лишь пощелкиванием пара в трубах парового отопления: оказывается, дядя Миша уже успел раздать бутерброды с салом всем, кто был в столярке (с ним — человек пять-шесть), и все дружно уплетали их, в том числе и наш бригадир, мой дядя Равиль-абый…

Все, все, на этом прекращаю дразнить тех, кто на диете и тех, кто вообще не ест сала. К последним вроде бы должен относиться и сам автор текста. Но я, татарин, выросший среди русских, можно сказать, с детских лет познал вкус свинины. В прииртышском селе Пятерыжск, где мы поселились после переезда из Татарстана, практически не было такой семьи, в которой бы не содержали свиней. Всеядность этих животных, облегчающих проблему кормления, быстрый рост (начав откорм поросят с ранней весны, к началу зимы уже получаешь взрослых, весом нередко за сто кило, свиней), хорошие гастрономические свойства мяса и сала — это те плюсы, которые издавна подвигают сельчан на занятие домашним свиноводством.

Глядя на русских (украинцев, немцев, белорусов и т. д.) и оценив выгоды разведения свиней, с годами это дело стали с охотой осваивать и «басурманы», живущие среди славян. У нас в подворье была полная толерантность в отношении ассортимента домашних животных: в закутках блеяли овцы и мемекали козы, мычали коровы и телята, мирно похрюкивали в своем свинарнике пухнущие, как на дрожжах, поросята, я уж не говорю о курах и утках.

Летом мясо нам на стол «поставляли» куры и изредка — овцы, телят обычно выращивали на сдачу в заготскот и это приносило ощутимую прибавку в семейный бюджет. Ну, а запасы мяса на зиму давали именно свиньи. В 50−60-е холодильников у сельчан не было, поэтому свинина замораживалась в холодном чулане, сало засаливалось впрок в деревянных ящиках и, отправленное с приходом теплых дней в подпол, могло держаться там хоть все лето, до очередного забоя очередной бедной хрюшки (ну что поделать, такова уж их судьба) на следующую зиму.

Единственный, кто не употреблял свинину в нашей семье, была мама. Но она понимала, что трех пацанов, дочь и нашего отца, всегда занятого тяжелой физической работой в совхозе, надо было чем-то кормить. И хоть сама не ела свинину, но для нас готовила. Суп или борщ на свином мясе, правда, могла похлебать, но наливала его себе без мяса. Когда дома появлялась колбаса — а это случалось довольно редко, — мама не могла себе отказать в удовольствии полакомиться ей. Но всегда выковыривала из своих колбасных кружочков кусочки сала, во избежание, как она полагала, греха. И это нас забавляло: колбасная масса в любом случае содержала в себе какую-то долю свинины.

Став взрослым и самостоятельным и, следовательно, получив возможность общаться с людьми не только из своей деревни, я видел, что свинину и сало с удовольствием едят и многие молодые казахи, хотя свиней при этом могли и не держать. А русские, в свою очередь, если попадали в гости к казахам, не чурались бесбармака из конины, вкуснейшей конской колбасы казы. И это правильно, это и есть взаимопроникновение национальных культур на основе обмена кухнями, это позволяет людям лучше узнавать и понимать друг друга.

Я с уважением отношусь к людям, придерживающихся религиозных норм и правил и потому отказывающихся от не халяльной, не кошерной пищи — это их выбор, их образ жизни. Но и не осуждаю тех, кто, вопреки убеждениям далеких предков, стал употреблять в пищу то, что когда-то считалось запретным — времена-то меняются, условия жизни тоже, и то, что считалось когда-то догмой, становится простым пережитком, предубеждением.

Как на мой взгляд, так есть можно все, что нравится, что хочется попробовать (я вон уже лягушек отведал, и крокодилятину, страусятину, и даже акулу жареную ел!). Главное, друзья мои - не «ешьте» себе подобных! Вот это грех из грехов, ничем не оправдываемый…

Эк, куда меня занесло, однако! На чем же это я споткнулся и пустился затем в невнятные рассуждения? Ах, да! Перекусив бутербродами с салом, наша бригада затем с новыми силами вышла на тридцатиградусный мороз — встречать очередную порцию бетона и задорно, с шутками и прибаутками залила его в формы, накрыла гигантской железной крышкой запарочную камеру и успешно завершила свою смену. Хороший перекус — он любому делу великое подспорье!
"Магический экран" издан!

Друзья, увидел в свет сборник произведений-победителей и лауреатов международного конкурса "Магический экран" сайта творческих людей "Самарские судьбы". Татьяне Фокиной - поклон за корректуру. Издательство "Союз писателей", выпустившее эту книгу, до конца настоящей недели проводит акцию по реализации всех изданий со скидкой в 10% (то есть, эта льгота распространяется и на ранее вышедшие сборники с произведениями авторов "Самсуда". Спешите оформить заказ с выгодой для себя! "Магический экран" размещен в интернет-магазине "Планета книга", как и предшествующие этому сборнику издания: http://planeta-knig.ru/shop/2110/desc/magicheskij-ehkran
Качайте и читайте!
На сайте главной официальной газеты Красноярского края стали выкладывать в свободный доступ электронные версии книг, издаваемых за счет регионального бюджета, в том числе по грантовой программе "Книжное Красноярье" (дело в том, что в "бумаге" они издавались ограниченными тиражами и в продажу практически не попали, а были направлены в сотни библиотек края). Пока читатели могут бесплатно заполучить в свои библиотеки свыше сотни наименований таких изданий. Я бы предложил самсудовцам скачать и прочитать вот эти книги:
юмористически-фантастическую трилогию известного российского фантаста, красноярца Михила Успенского "Приключения Жихаря";
http://gnkk.ru/books/detail/48449/

красочный сборник стихов, рассказов и сказок для детей "Город моего детства" красноярских авторов (в в том числе и небезызвестного вам М. Валеева);
http://gnkk.ru/books/detail/42686/

и еще один сборник фанстатических рассказов красноярских же авторов со мной же в компании "Нерассказанный сон".

http://gnkk.ru/books/detail/42686/
Ну, а для свободы выбора даю ссылку на ресурс со всеми книгами и альманахами, изданными за счет гранта "Книжное Красноярье",там есть что почитать.
http://gnkk.ru/books/list/
Приятного вам прочтения, дорогие друзья!
Живи и процветай, "Самсуд"!
Я чуть не пропустил свой юбилей пребывания на сайте – 8 января исполнилось ровно 5 лет, когда я здесь зарегистрировался и разместил первый свой пост. И пусть с опозданием на три недели, но все же выскажусь по этому знаменательному поводу.

В космическом пространстве интернета миллионы разных сайтов, и на десятке из них или чуть больше я зарегистрирован. Но только на сайт «Самарские судьбы» я иду как домой, зная, что здесь меня ждут родственные души. Невидимые, но прочные нити духовной близости связывают меня теперь с десятками писателей, поэтов, публицистов и просто творческих личностей из разных уголков страны и даже из-за ее пределов, для которых «Самарские судьбы" имеют такую же притягательную силу, как и для меня.

И в первую очередь хочу в этот день назвать тех самсудовцев, кто мне особенно дорог и близок, чьи мнения и суждения имеют для меня вес и с кем мне просто приятно общаться. Это Яна Солякова, Олег Пуляев, Геннадий Зенков и Генадий Синицын, Надежда Кудряшова, Ольга Михайлова и Ольга Борисова, Татьяна Фокина и Татьяна Ларченко, Валерий Гринцов, Юрий Елизаров, Ирина Коротеева, Надежда Лукашевич (простите, если кого-то упустил из виду).

Для меня было большой честью быть на одной волне с ныне, увы, покойными, но живущими в наших сердцах Зоей Громовой, Айратом Маликовым, Ольгой Бутановой…

И конечно, с особым уважением я отношусь к Виталию Добрусину, создавшему такое чудо, как «Самарские судьбы». Я не знаю ни одного такого сайта, где бы с такой регулярностью – раз в два месяца! – проводились творческие конкурсы, с денежными призами для победителей и красочными дипломами лауреатов для немного недотянувших до победных мест участников, где бы царила такая атмосфера доброжелательности и радушия.

Иногда сайт укоряют за то, что здесь мало критики, а авторы преимущественно занимаются тем, что нахваливают друг друга, как кукушка петуха в знаменитой крыловской басне. Ну да, есть и такое: что поделать, если далеко не у всех критический склад ума, да и характер далеко не задиристый (это я сейчас вот прямо про себя сказал). И потом, наводить критику на чье-либо произведение – это значит не просто обругать автора, а провести глубокий анализ его произведения, обнажить его слабые места, отметить сильные стороны, дать профессиональный совет, от каких недостатков в дальнейшем следует избавиться. Многие ли из нас имеют такую подготовку? Я, например, не осмеливаюсь брать на себя такую миссию, то же самое о себе наверняка скажут и многие другие.

И это, конечно, не есть хорошо, ибо без критики любое литературное сообщество рискует превратиться в самодовольное, загнивающее болото. К счастью, у нас все же есть несколько таких мастеров пера, кто вполне профессионально рецензирует произведения самсудовцев – Татьяна Фокина, Олег Пуляев, Геннадий Гималай (особенно, когда в хорошем настроении), Надежда Кудряшова и некоторые другие литераторы. И когда их критика по делу (а это большей частью именно так), она воспринимается авторами благожелательно и с благодарностью и помогает им в творчестве.

В общем, сайт наш живет вполне активной и плодотворной жизнью. Есть смысл показать это хотя бы на моем примере (вот не умру я от скромности!). За эти пять лет я разместил в своем блоге – на 26 страницах в среднем по 30, итого – свыше 600 постов (рассказы, очерки, статьи, заметки, информации и даже некое подобие стихов)! Кроме того, мною написано 13733 комментария к постам других обитателей «Самсуда», организованы два клуба – «Дай лапу, Джим!» и «Коллекция анекдотов самсудовцев», в которых я так же разместил десятки постов, не с пустыми руками заходил и в другие клубы, коих на нашем сайте уже около 40.

И, конечно же, с большой охотой принимал участие в большинстве проводимых на сайте конкурсов. И небезуспешно: занимал первое, второе и третье места, дважды признавался победителем в борьбе за диплом «Народное признание», 12 раз получал диплом «Лауреата» (хотя кое-кто и считает, что лауреатское звание должно присваиваться только победителям конкурса, но у нас свои законы, так что пусть будет как есть – ведь так приятно звучит: «Двенадцатикратный лауреат!», не правда ли?)

Ну и еще, наверное, стоит отметить такой факт: по согласованию с В. А. Добрусиным и по договоренности с издательством «Союз писаелей» (г. Новокузнецк) я взял на себя роль редактора-составителя сборников из произведений-победителей и лауреатов проводимых на «Самарских судьбах» конкурсах. И вот уже шесть таких книг увидели свет, и они уже украсили собой книжные полки десятков наших славных авторов; готовятся к выходу седьмой и восьмой. А впереди будет, я верю, еще много замечательных конкурсов, темы для которых мы с вами выберем сами, и они, вышедшие уже на международный уровень, привлекут еще большее число участников.

В завершение мне только и остается пожелать любимому сайту: живи и процветай, дорогой «Самсуд»! А мы тебе в этом поможем, чем сможем.
Сегодня вручили...
Вернулся только что с отчетного собрания Красноярского отделения Союза российских писателей и привез оттуда вот такую красотень!
Айне кляйне поросенок...
На втором или третьем курсе факультета журналистики КазГУ, где учился заочно, я раз и навсегда поразил преподавательницу немецкого языка.

Надо было привезти на экзаменационную сессию выполненную контрольную работу: перевод с немецкого на русский довольно крупного художественного текста. Причем, конспект перевода, в который я заносил те слова, которые искал для перевода в русско-немецком словаре, тоже надо было привезти с собой.

Немецкий я учил в сельской школе, преподавали его нам, не в обиду будь сказано учительнице, абы как. И все, что я мог сказать по-немецки без запинки к тому времени, когда стал студентом-заочником, звучало примерно так: «Айне кляйне поросенок вдоль по штрассе шуровал!». «Хальт!» и «Хенде хох», разумеется, не считались.

Я ночами пыхтел над этим переводом, но осилил его. И когда на зачетке протянул пухлую тетрадку-конспект преподавательнице, брови у нее вместе с очками поползли наверх.
- Вы что, даже союзы переводили со словарем?!
- Яволь! – отрапортовал я, демонстрируя знание языка Гейне. Она полистала тетрадку, низко нагнув голову, хрюкнула. И сказала:
- Давайте зачетку!

И, даже не спрашивая с меня устного задания, поставила… четверку.
Теперь уже у меня глаза стали квадратными.
- Почему… То есть – варум? – спросил я.

- Пятерку вам многовато будет, - подавив приступ смеха, улыбнулась преподавательница. – Тройку – обидно для нас обоих. А четверку за такое усердие в самый раз. Ферштейн, герр студент?
- А то! – обрадовался я. – Ауффидерзейн!
И, довольный, выкатился из аудитории.

Шесть лет мотался я на сессии в КазГУ, каждый год на сорок дней. И получил желанный диплом, защитив его на «отлично». Немецкий мне так и не пригодился. Как и нудная марксистско-ленинская философия, еще ряд дисциплин, весьма далеких от журналистики и непонятно для чего преподававшихся нам, в большинстве своем уже работающим в редакциях различных изданий, как я – в областной «Звезде Прииртышья».

И все-таки эти шесть лет заочной учебы дали нам многое для лучшего владения избранной профессией. А главное – открыли дорогу для карьерного роста. Что касается немецкого – слов сто после изучения его в университете все же напрочь застряли в моей памяти. Глядишь, когда-никогда и сгодятся…

На снимке: с сокурсниками на ступеньках у факультета журналистики КазГУ, начало 90-х
В "Сахаров-Центре"

Знакомый прислал мне ссылку на материал, и спросил, это не моя ли мама фигурирует на одной из страниц. Я открыл ссылку и был, мягко говоря, изумлен. На странице сайта музея «Сахаров-Центра» под названием «Воспоминания о ГУЛАГЕ и их авторы» (собраны Музеем и общественным центром "Мир, прогресс, права человека" имени Андрея Сахарова при поддержке Агентства США по международному развитию (USAID), Фонда Джексона (США), Фонда Сахарова (США) действительно размещен материал о моей маме Валеевой Раисе Каримовне, причем – потезисно, по две-три строчки о каждом из важных событий ее жизни в 30-40-е годы. И приведены названия первоисточников, на которые опирались авторы материала: газеты: «Пенсионерская правда», «Красноярский рабочий», журналы «Аргамак» (Набережные Челны) и «День и ночь» (Красноярск).

Да, в этих изданиях в том или ином виде мной были опубликованы в разное время воспоминания мамы. Да, там писалось о тяжелой жизни ее семьи и односельчан, о раскулачивании, о наступившем в 30-е годы голоде в Поволжье, от которого мои дед и бабушка вывезли своих детей в далекий Баку и тем самым спасли их от возможного вымирания (к сожалению, не всех: младшая сестра мамы Охра умерла в Баку от оспы, еще двое младенцев погибли, даже не родившись, от наезда на мою бабушку автомашины).

Но какое отношение все это имеет к ГУЛАГу? Мои предки не сидели в сталинских лагерях, их не выселяли из родного села как семью кулаков, хотя и подвергли большую часть их собственности обобществлению. И, тем не менее, мама на этом сайте разделила компанию с такими известными «врагами народа» как Антонов-Овсеенко Антон Владимирович, Берия Серго Лаврентьевич (Гегечкори Сергей Алексеевич), Вавилов Николай Иванович, Вельяминов Петр Сергеевич, Даниэль Юлий Маркович, Домбровский Юрий Осипович, Дворжецкий Вацлав Янович и сотни, тысячи других видных военных, политических деятелей, артистов, писателей, ученых, подвергшихся репрессиями за свои убеждения и поступки.

Первым моим побуждением было написать в этот самый «Сахаров-Центр» и попросить убрать страничку о моей маме, поскольку она не была узником ГУЛАГа. Но, поразмыслив, я подумал: нет, пусть остается. Что ни говори, а семья наша все же крепко пострадала от действий советской власти в те далекие годы, и то, что мои предки выжили, наперекор судьбе, является их собственной заслугой и удачей...

http://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=author&i=2200
Сборник "Магический экран"
Друзья, готовится к сдаче в производство очередной наш сборник - на этот раз по итогам конкурса "Магический экран". Привожу список вошедших в него авторов и прошу оповестить меня либо в комментариях, либо в "личку" о своем желании приобрести данный сборник (и сколько экз. - тоже). Спасибо!

Авторы

Проза

Первая премия
Наталья Максимова
Десять писем

Вторая премия
Андрей Воробьев
Есть такая профессия – Родину защищать!


Третья премия
Марат Валеев
Лекарство для тёщи

Лауреаты

Владимир Бородкин
Бомбей в объятиях ночи

Борис Вараксин
Трезвый взгляд

Светлана Веселова
Наш любимый кинотеатр

Владимир Вещунов
Зоя, оглянись!

Светлана Дотц
Индийское кино

Ирина Ежкова
Чудо в летнем кинотеатре

Алексей Жарёнов
«Гусь» и «Три мушкетёра»

Наталья Запорожцева
Здесь

Елена Захарова
Удивительная история иллюзиона мадам Подпах

Геннадий Зенков
«Чапаев»

Александр Зиборов
Кровавый койот

Галина Клименко
Детское счастье

Наталья Колмогорова
Зита и Гита

Марина Красова
«В джазе только девушки»

Николай Кузнецов
Кино из детства

Ирина Лазур
Генералы песчаных карьеров

Александр Левшин
Как я не получил «Оскара», да и «Нику» тоже

Татьяна Нестерова
Научить Сережу улыбаться

Лидия Павлова
Школа у моря

Александр Петербургский
Ретроспектива

Елена Рехорст
Изаура и капуста

Яков Смагаринский
Как выбирают лечебницу в Мариенбаде


Маргарита Смородинская
Ёжик — кинорежиссер

Александр Сосенский
Он знал, какое кино нужно людям...

Сергей Фирсов
Телевыходной

Анна Чернецова
Самый важный в жизни танец

Мария Штанова
Дивлюсь я на небо…

Ольга Юдина
В темноте

Поэзия

Первая премия
Владимир Коньков
Киномания

Вторая премия
Никита Брагин
г. Москва
Бергман


Третья премия
Дмитрий Кузнецов
Western. Героям «Великолепной семёрки»








Лауреаты

Владимир Белькович
Кинопередвижка

Николай Борский
Заклинило

Галина Булатова
Пять минут и вся жизнь

Павел Великжанин
Чужой дороги кинопленка (9 рота)

Александр Гущев
Короткая память...

Евгений Иваницкий
Дама с собачкой

Катерина Иванова
Босой душой по грубым доскам сцены...

Анна Кантер
Ланцелоту

Ирина Коротеева
Перечитанное

Владимир Маталасов
Столетье минувшее…

Валерий Панфилов
Вспоминая «Последнего героя-2008»

Наталия Прилепо
Привидение

Алена Сократова
Тот самый...

Яна Солякова
Сплошной обман!

Александр Степанов
Васька Чапаев из 1946-го

Елена Тарасова
«Алые паруса»

Станислав Федотов
Сижу в кинотеатре...

Александр Шуралёв
Каскадёрка
Маслобойка-кормилица
Вот такая штука, похожая на очень узкую и высокую деревянную бочку, была и в нашем доме. Молока у нас было достаточно, и из полученной из него сметаны мама в такой вот маслобойке вручную сбивала масло.

Процесс этот был длительный, на производство домашнего масла, по-моему, уходил не один час, поэтому, устав сама чухать деревянной рукояткой с укрепленной на ней деревянной крестовиной-поршнем вверх-вниз или когда ей просто нужно было переключиться на какую-то другую работу, мама перепоручала на некоторое время, как старшему из детей, сбивание мне.

И тогда я начинал, сначала лениво, а потом, поддавшись нетерпеливому азарту (чем скорее собью масло, тем скорее уйду на улицу!) двигать отполированной до тусклого блеска сбивалкой все быстрее и быстрее. Наконец на крестовину начинала налипать зернистая желтоватая масса, а молоко в маслобойке становилось водянистого цвета.

Тогда я кричал матери, прибирающейся дома:
- Ма, кажется, готово!
Мама приходила, вынимала поршень, одобрительно кивала:
- Почти. Побей еще минут десять…

А через десять минут она отпускала меня и сама начинала священнодействовать: чисто вымытыми руками сбивала полученную массу в желтый, аппетитно пахнущий комок весом где-то с килограмм, может быть, и оставляла его плавать в миске с холодной водой.

И какой потом получался вкусный бутерброд из этого домашнего масла, тонко пахнущего теплым коровьим дыханием, ароматом степных и луговых трав! И такое масло мама могла сбивать в любое время, но, главным образом, как только чувствовала, что ее дружная семья уже доедает прежний янтарный комочек масла и пора бы запастись новым.

Но это еще не все в моем увлекательном (так же?) рассказе. Ведь, прежде чем получить сливки для дальнейшего производства из него масла, надо было перегнать молоко через сепаратор. А в те годы (конец пятидесятых-начало шестидесятых), этот чудо-агрегат в деревне был далеко не у каждого.

Во-первых, стоил он довольно дорого, во-вторых, его надо было заказывать через наш сельский магазин, далее через совхозный, еще дальше – через районный и областной сельхозпотребсоюзы, и затем ждать месяцы, а то и годы, когда это чудо сельхозпромышленности попадет по разнарядкам в наш Пятерыжск.

У нас сепаратора не было, и еще у дюжины соседей тоже. А вот у живущей через несколько домов от нас Коробовой тёти Нюси-письмоноски (так ее называли нетрудно догадаться, почему) сепаратор имелся. И она, прогнав свое молоко, разрешала и соседям проделать эти нехитрую операцию с надоем от своих Маек, Зорек, Март.

Соседки с разных сторон шли к дому тети Нюси по улице, залитой мягким золотистым светом неспешно уходящего на запад солнца, с полными ведрами, накрытыми марлей (чтобы пыль не попала, мошка не упала) после вечерней дойки. Кто-то из женщин неторопливо вращал рукоятку мерно зудящего агрегата, и из блестящих металлических желобков с одной стороны тоненькой, ослепительно белой струйкой сбегали в банку или бидончик сливки, а в посудину покрупнее с громким журчанием лился самый настоящий ручей синеватого обрата.

А весь этот неторопливый, зудящий звук работающего агрегата с темно-синей краской на боках, увенчанного пузатым алюминиевым накопителем молока, пересиливали громкие голоса и смех безумолчно болтающих женщин, в том числе и моей мамы, еще молодой, улыбчивой, с короной темно-русых волос на аккуратной голове.

Это был самый настоящий женский клуб, в котором сельские матроны обменивались новостями, судачили, сплетничали. Откуда я это знаю? Да помогал маме то бидончик со сливками унести, то ведро с обратом, который благодарно выпивали или телята, если он были у нас в тот момент, или свиньи. Попутно, понятное дело, краем любопытного уха фильтровал всякие злободневные темы.

А дома мама ставила посудину со сливками в темное прохладное место, и очень скоро они превращались в густую, обалденно вкусную сметану, которую можно было есть вместо масла. И мама, видя, с каким удовольствием мы поглощаем это деревенское лакомство со свежим, щекочущим ноздри ароматом свежей выпечки хлебом или с румяными, как маленькие солнышки, оладушками, решала пока масло не сбивать, а дать слопать эту сметану нам.

Через несколько лет мама уже сама с гордостью и любовью перемывала блестящие чашечки своего сепаратора и сушила их на полотенце до следующей перегонки молока. Сначала это был ручной, а потом появился и с электрическим моторчиком, и уже не надо было с натугой нажимать самому на ручку привода агрегата, чтобы он со все возрастающим жужжанием разогнался до полного хода – это делала уже сама техника.

Бедная деревня на глазах богатела, и всего за двадцать лет – с 60 по 80-е, - сельчане по зарплате, материальному благосостоянию и даже частично культурному досугу уже мало в чем уступали горожанам. Но счастье длилось недолго – страна рухнула в катастройку, последствия которой мы уже никогда, наверное, не разгребем.

Вот о чем вспомнилось мне при виде фотографии этой скромной маслобойки-кормилицы…
Бастуют все!
Зюкин пошел за хлебом. На дверях магазина криво была приколочена картонка с лаконичной надписью: «Забастовка!»
Зюкин хмыкнул и не поленился пройтись до другой булочной. Успел застать полупьяного грузчика, пристраивавшего к дверям фанерку. Вверх ногами. Зюкин скособочился и прочел на ней: «Мы бастуем!».

— По какому поводу-то? — поинтересовался он у грузчика, озадаченно смотревшего на свою работу.
— А из-за чего у нас могут бастовать? — сказал тот, возвращая фанерке нормальное положение. — Зарплату не платят. Хотя, по мне так, — за что пекарям и торгашам платить, когда хлеба все равно нету. Фермеры бастуют, зерно не убирают…

— А те из-за чего?
— Я тебе что, справочное бюро? — обиделся грузчик. — Ныне все бастуют, от шахтеров до уборщиц, не разбери-поймешь…
— Так уж и все, — бормотал Зюкин по дороге домой. — Я, к примеру, не бастую. Толку от этих забастовок, все равно денег в бюджете не прибавится, а даже наоборот…

Дома он обнаружил сына Кешку.
— Ты почему не в школе? — хмуро спросил Зюкин у отпрыска.
— Так это, учителя бастуют! — радостно сказал Кешка. — Папа, я включу телек? Все равно уроки не учить.

— Включай, — махнул рукой Зюкин. — Недоучка. На занятия-то теперь когда?
— Не знаю, — беспечно отозвался Кешка. — Как только учителя кончат бастовать, мы начнем…
— Что-о?

— В натуре. Будем требовать снижения стоимости завтраков и обедов. Между прочим, из твоего же кармана по стольнику за день платить придется. Охота тебе?

— Облезут они с моего стольника! — неожиданно взьярился Зюкин. — Тут получаю-то несчастных пятьнадцать тыщ…
«А почему, собственно, мне так мало платят? — стукнуло вдруг в голову Зюкину, инженеру с двумя образованиями. Ему и раньше это стукало, но сегодня особенно сильно. — За каким чертом я учился, повышал квалификацию, аттестовался каждый год? Чтобы получать вшивых пятнадцать тыщ, которых теперь хватает Кешке только на завтраки и обеды, да мне на сигареты остается? Не, так дело не пойдет!»

Он снял трубку, набрал номер.
— Парфеныч, ты сколько получаешь? — спросил он у своего приятеля из соседнего отдела.
— Ты хочешь сказать: сколько мне подают? — хохотнул Парфеныч. — Сам же знаешь, не больше твоего.
— Так может, нам — того… — жарко задышал в трубку Зюкин, — забастовку объявить?

— Не-а, вздохнул Парфеныч. — Лично я пока не могу: жена бастует вторую неделю вместе со своей школой. Живем на мою зарплату. Вот как только учителя закончат, тогда пожалуйста.
— Штрейкбрехер ты! — нехорошо выругался Зюкин.

На том конце молча положили трубку. Кому бы еще позвонить, заручиться поддержкой в справедливой борьбе? Обнаглев, набрал номер своего заведующего отделом. У него зарплата тоже не ахти. В трубке щелкнуло и приятный женский голосок объявил:
— Приносим свои извинения абонентам в связи с начавшейся с сегодняшнего дня предупредительной забастовкой связистов.
Мы требуем…

— А, чтоб вас! И не побастуешь как следует, — чертыхнулся Зюкин. Захотелось есть. Но на плите, в холодильнике было хоть шаром покати. А на столе белела записка: «Зюкин, в связи с твоим, более чем двухчасовым немотивированным отсутствием, я объявляю забастовку и ухожу в кино. Ужин приготовишь сам! Светлана».

— Вот как! А я в ответ на твою объявляю свою забастовку! — злорадно сказал Зюкин. И принципиально уселся бездельничать. Газеты почитал, телевизор посмотрел. А там одно и тоже: забастовки, митинги, демонстрации.
Скучно.

Посидел Зюкин, послушал свой негодующе урчащий желудок, да пошел на кухню, картошку чистить. Уж больно есть хотелось. Да и наследника надо было кормить.

Так и не получилось из Зюкина забастовщика. Не созрел еще.
Письмо из 80-х
«Здравствуй, Марат!
Сектор печати Приморского крайкома КПСС сообщил мне, что ты бы хотел работать в одной из газет края. Так вот, у нас в редакции районной газеты „Трудовое слово“ (п. Дальнегорск) требуется зам. редактора. Причем, нам нужен журналист с определенным стажем работы, каковой, надеюсь, у тебя есть. Поэтому просьба: если твои планы не изменились и ты еще не подыскал себе новое место работы, сообщи нам о своих намерениях. А также о составе семьи. мотивах переезда и т. д. В общем, расскажи немножко о себе, возможно вышли некоторые свои публикации.
Коротко о Дальнегорске. Это районный центр (около 5о тыс. населения), представляющий собой поселок городского типа с развитой промышленной инфраструктурой (горная химия. добыча и переработка цветных металлов и т. д.) Кругом знаменитая уссурийская тайга, хребты Сихотэ-Алиня, в 35 км. — берег Японского моря. Редакция находится в центре поселка в трехэтажном здании вместе с типографией, коллектив нормальный, дружный. Благоустроенной квартирой постараемся тебя обеспечить.
Если ты уже что-то нашел для себя. то все равно сообщи нам об этом. Ждем ответа.
Редактор В. Корытко.»


Вот такое письмо я нашел, перебирая бумаги после переезда в Красноярск из Туры. А были и другие, аналогичные этому: из Мурманска, Архангельска, Иркутской области, из Норильска и Красноярска. В конце 80-х, когда мне было уже далеко за 30, меня угораздило влюбиться.

У меня была семья, работал я собкором областной газеты «Звезда Прииртышья» по ЭТЭК (Экибастузский топливно-энергетический комплекс), все вроде складывалось хорошо, и вот такая напасть.

Любимая моя тоже была журналисткой и тоже замужем. Когда все открылось и нас всячески стали растаскивать — с помощью руководства, профсоюза, каких-то авторитетных людей, мы уже не могли друг без друга и ушли из своих семей (можно нас осуждать, но лучше все же понять). И все решили начать с нуля, да где-нибудь подальше, чтобы нас никто не мог достать.

Так появились эти письма, которые я разослал в редакции северных газет, обкомы и крайкомы КПСС, которые, как известно, были тогда учредителями практически всех СМИ в стране. Я просил принять на работу двоих журналистов и предоставить какое-нибудь жилье — свои квартиры и все, что у нас было, мы со Светланкой оставили в своих прежних семьях.

Отозвались многие редакции, в том числе и из Дальнегорского «Трудового слова». Но везде на работу брали меня одного, а вот редактор газеты «Советская Эвенкия» Эдуард Иванов (ныне покойный) соглашался принять нас обоих, обещал и жилье. Кроме того, он так красочно расписал эвенкийскую природу, местную знатную рыбалку (а я заядлый рыбак, вырос на Иртыше), что это и определило наш выбор. Так 16 июня 1989 года мы оказались в редакции тогда окружной газеты «Советская Эвенкия», где и проработали, трудно и счастливо, 22 года, пока не вышли на северную пенсию и не переехали летом 2011 года насовсем в Красноярск.

Я со временем стал редактором этой газеты, но уже под названием «Эвенкийская жизнь», Светлана — ответственным секретарем, и газета, и мы сами неоднократно становились победителями творческих конкурсов всероссийского, межрегионального, краевого уровней. Надеемся, что в Эвенкии нас будут помнить, как и мы никогда не забудем этот чудесный край, когда-то приютивший нас и сделавший счастливыми.

Возможно, уедь мы в тот же Дальнегорск, жизнь наша сложилась бы несколько иначе — может лучше, а может и хуже. Но история, как известно, не терпит сослагательных наклонений, и все сложилось так, как и должно было, наверное, сложиться. Тем не менее, я искренне благодарен так и оставшейся незнакомой мне редакции далекой Дальнегорской газеты «Трудовое слово» как и другим, согласившимся в то непростое для меня время предоставить мне, совершенно неизвестному для них человеку, кров и работу.
"Гоголь-моголь"

Друзья, я участвую в литературно-кулинарном конкурсе "Гоголь-моголь" с миниатюрой "Бешбармак для Астафьева" https://godliteratury.ru/projects/literaturnyy-konkurs-astafev Работа уже включена жюри в шорт-лист и сейчас победителя будет выбирать читатель. Если вам понравится, не забудьте проголосовать, и в случае победы мы со Светкой отправимся в ресторан на ужин для двоих и потом подробно вам расскажем, чего там вкусненького давали!
Увековечена навечно!
В поселке Новый Ургал Хабаровского края, где живет моя сестренка Роза и где с ней долгие годы прожила мама после отъезда из Казахстана (к тому времени из нашей семьи там просто никого не осталось: отец умер, мы, дети разъехались кто куда, вот мама и подалась к дочери - внучку поняньчить, да так и осталась там) на стеле, посвященной памяти участников Великой Отечественной Войны, есть и ее имя.

У этой надписи своя история. Сначала на стеле собирались привести имена только тех, кто непосредственно принимал участие в боевых действиях. Сестра Роза знала об этом и спокойно проходила мимо стелы (с почтением и уважением, конечно, но без пристального внимания). Но буквально вчера как будто что-то подтолкнуло ее более внимательно присмотреться к именам ветеранов ВОВ на стеле, и ее окатило жаром – она видела родное имя: Валеева Р.К. (Раиса Каримовна)!

Оказывается, администрация поселка в последний момент решила отдать дань справедливости и передала исполнителям стелы список всех ветеранов Великой Отечественной войны, включая "тыловиков" (но почему-то не известила об этом дочь Валеевой Р.К., Розу). Так среди имен ургальских ветеранов появилась и фамилия нашей мамы, прожившей здесь более 20 лет и известной именно как ветеран тыла, которых еще в 1995 году уравняли в правах с ветеранами войны. И совершенно справедливо поступили, так как большинство участников оборонных работ в тылу трудились с огромной отдачей и самопожертвованием и нередко гибли при этом.

Мама, начиная с 16 лет, пережила шесть мобилизаций на оборонные работы (в Поволжье, на Урале и Архангельской области), награждена медалью «За доблестный и самоотверженный труд в период Великой Отечественной войны 1941-1945 гг.», тремя юбилейными медалями к круглым годовщинам Победы, ну и медалью «За доблестный труд в ознаменование 100-летия со дня рождения Владимира Ильича Ленина». Она навсегда упокоилась здесь, в Новом Ургале. В том числе – на стеле в честь участников Великой Отечественной войны.

Мама прожила трудную, но достойную жизнь, с юных лет работала на благо молодого советского государства сначала в колхозе, затем укрепляла его обороноспособность, уже вместе с нашим отцом, когда они поженились после войны, участвовала в восстановлении послевоенной экономики страны, в развитии сельского хозяйства в Казахстане и растила нас, четверых своих детей. И мы по праву гордимся ей.

Из документальной повести «Мамины записки»

Пушки и снаряды – фронту!


Нас привели к новому месту работы, и мы испугались. Это была большая территория, огороженная двумя рядами колючей проволоки, а внутри 4 большие мартеновские печи, где варился металл. Жара, огонь, искры во все стороны. Нашей обязанностью оказалось загружать в мульды - такие вагончики, их было по три на каждом монорельсе, - руду, потом эти мульды опрокидывались в мартены.

Мы разбирали руками и ломами кучи металлолома, который привозил на специальную эстакаду магнитный кран, и тоже грузили их в мульды для отправки в печи. На металлолом сюда привозили даже немецкие подбитые танки, разорванные пушки, были и наши танки, пустые гильзы от снарядов, неразорвавшиеся бомбы, еще какое-то порванное и погнутое железо. Все это разрезали бензорезами и отправляли в мартены на переплавку. А в соседнем цеху отливали новые снаряды и пушки, пулеметы.

Прошло три месяца, и однажды, в начале марте 1943 года, мы проснулись в два часа ночи оттого, что гудят заводские трубы, паровозы, воют сирены, а над заводом стоит пламя. Мы оделись и побежали туда. Случилась страшная авария: оказывается, в печь попал то ли целый большой снаряд, то ли бомба, случился сильный взрыв, всю мартеновскую печь разворотило, оттуда полился расплавленный металл, и в нем погибла почти вся ночная смена – 25 человек. Потом этот металл, когда он застыл, разрезали на куски и похоронили вмести со сгоревшими в нем людьми, с оркестром, цветами и венками, как погибших на войне.

Однажды нас всех собрал директор завода, помню, что звали его Иван Иванович Рыжов или Рыжий. Он стал рассказывать, как тяжело сейчас по стране приходится всем людям, но особенно тяжко ленинградцам, они в блокаде, мрут от голода… Тянул, тянул, а ему кричат: «Да говори толком, чего от нас надо?».

Оказалось, надо оторвать от себя по 300 грамм хлеба, начиная с апреля 1943 года. И мы все согласились, что надо помочь ленинградцам, и решили отдавать из своего пайка не только по 300 граммов хлеба, но и по 500 граммов макарон. Такое решение приняли и рабочие Челябинска, Златоуста, многих других уральских городов.

Награды ветерана Великой Отечественной войны Валеевой Раисы Каримовны.


Роза снялась однажды на фоне стелы, не подозревая, что там есть имя мамы.


На стеле - имя и моей мамы: Валеева Р.К.
С праздником, дорогие самсудовцы-христиане!

http://sadalskij.livejournal.com/2935291.html
Итоги конкурса новогодних историй
Пусть мы не победили,
Но и нас похвалили!
С наступающим Новым годом, друзья! А будет время, почитайте наши новогодние рассказы и юморески.
http://staslandia.ru/konkurs-novogodnikh-istoriy#dvenadcat_angelov
Всех прошу поднять бокалы!
Поздравляю всех друзей,
от степей и до морей.

Безусловно, обнимаю,
счастья, радости желаю!

Всех прошу поднять бокалы,
будь там много или мало,

осушить их все до дна
и сказать: виват, страна!

Этот год мы пережили,
где-то, может, чуть тужили.

Ничего, бывало хуже —
лишь затянем пояс туже!

Только знать бы наперед,
что семнадцатый несет?

Нам не надо революций,
нежеланных эволюций.

Нам стабильность подавай,
чтоб весна, и труд, и май.

Чтоб враги нас не замали.
Впрочем, мы на них чихали!

Мы идем своим путем,
все преграды обойдем.

Планов громадье освоим
и жизнь райскую устроим!

А коль клюнет вдруг Петух,
все, он больше, нам не друг!

Убивать не будет птаху,
но ощиплем его махом!

Пусть гуляет голышом,
В мире чудном и большом.

Все, кончается уж текст!
И пора б к столу присесть,

вновь налить в бокал вина,
осушить его до дна

за здоровье всех друзей,
от морей до степей,

от Самары до Иркутска,
от Уфы и до Якутска,

От Судет и до Урала.
Павлодара и Ургала


Будем счастливы, друзья!
Вместе — вы, и ты, и я!
Почему- ёлка, откуда Дед Мороз?
Наверное, такими вопросами задавались многие из нас. В самом деле: почему не какое-то другое дерево, а именно ель используется в России и многих других странах в качестве главного Новогоднего и Рождественского древа? И с каких пор у нас появился Дед Мороз, да еще в компании с красавицей Снегурочкой? Думаю, далеко не все знают точные ответы на эти вопросы, как до недавнего времени и я. Вернее, до сегодняшнего дня. А как захотел узнать, просто полез в интернет — он же все знает! И вот что там «нарыл».

Так почему — ёлка?
Существует множество версий по поводу этого вопроса, в том числе и самых абсурдных. Но самым верным способом для раскрытия этой тайны является погружение в историю. Наверное, никто не будет спорить со мной (а вернее — с интернетом) по поводу того, что многие новшества и даже некоторые праздники приходят и приходили к нам из Европы. И елка как символ празднования Рождества и Нового года пришла к нам оттуда, а именно с территории нынешней Германии.

В далекие времена, когда население Земли жило общинами и племенами, местные жители поклонялись этому священному для них дереву. Оно было символом благополучия, вечной молодости и защиты жилища от злых духов. Сначала древние люди искали самую большую елку (в конце года), а затем украшали ее различными предметами, в основном едой. Это могли быть яйца, яблоки или орехи. Сделанные своими руками игрушки также красовались на дереве. Все это считалось своеобразным обрядом, который способен привлечь силу добрых духов.

Кстати, в Египте еще во времена фараонов было принято наряжать деревья к Новому год, ёлок у них там, понятное дело, нет, поэтому египтяне украшали растущие на территории страны пальмы и также считали своим долгом задабривать своих богов различными плодами их земель.

В некоторых городах Европы елку устанавливали не для целей празднования Нового года, а для других торжеств. Например, в Вене (столице Австрии) ель считали традиционным деревом на день святого Николая. В Чехию этот символ пришел в начале XIX века, если быть точнее, то в 1820 году. Для восточных стран елка стала символом наступления Нового года только в XX веке. Для Турции, правда, это событие продлилось недолго, так как уже в 1936 году приняли решение о запрете елки вследствие истощения лесных ресурсов. В Тегеран и Марокко эта традиция пришла в 1960 году.

Многие российские граждане, наверно, думают, что ель на Новый год присутствовала всегда. Но не тут-то было. Всем давно известно, что ни одно, даже не слишком значимое событие в стране, не может пройти спокойно. Поэтому можно выделить несколько этапов, когда елка имела место быть на новогодних праздниках, а когда нет.

Этапы появления елки в России

1. Основную часть европейских нововведений привез в нашу страну Петр I. Следуя его указу, в 1700 году стали не только наряжать елку к Новому году, но и праздновать Рождество. Правда, в те времена украшенная к торжеству елка считалась роскошью, и ее устанавливали только в богатых семьях и на царском дворе.

2. В период военных действий, с 1914 по 1918 годы, елку запретили. Это была Первая Мировая война, и российское правительство категорически запретило использовать елку на праздники, так как ее происхождение было связано с вражескими странами.

3. Затем, после образования Советского Союза, в 20-х годах XX века ее запретили уже по религиозным соображениям.

4. Можно сказать, что полноценным началом «царствования» елки как символа новогодних торжеств стал только конец 1935 года, и эта традиция неизменна в нашей стране уже на протяжении почти восьмидесяти лет.
Нелегка судьба у нашей елки. В наше время мы уже не сможем представить ни один Новый год без этой украшенной лесной красавицы, которая восхищает своей прелестью не только взрослых, но и маленьких детишек. Ведь они постоянно с нетерпением ждут момента, когда смогут получить свои долгожданные подарки, принесенные Дедом Морозом и поставленные под елку.

А теперь — Дед Мороз!
Известно, что образ Деда Мороза складывался на Руси долгие века, а появление Снегурочки приходится на начало 1950-х годов. Образ дедовой внучки был придуман Сергеем Михалковым и Львом Кассилем.

В русском фольклоре имеется много легенд и сказок о Морозе, который был хозяином снежных лесов и полей, он приносил на землю метели, холод и снег. В те времена Мороз редко одаривал подарками людей, а наоборот, они пытались его задобрить и сами преподносили ему дары. Когда на Руси люди стали встречать новогодний праздник в зимнее время, ночью с 31 декабря на 1-е января, дедушка Мороз стал основным действующим лицом нашего празднества. Однако характер его несколько изменился, так как он подобрел и в новогоднюю ночь стал приносить для детей подарки.

Как известно, родиной деда является Великий Устюг, откуда он едет к нам на новогодние праздники. Работает дедушка всего неделю в году, а всё оставшееся время он отдыхает на курортах и осуществляет подготовку к следующему новогоднему празднику (производит подарки, ремонтирует сани и тренирует оленей).

Дед Мороз всегда приходит на праздники со Снегурочкой. Она ему помогает нести мешок с подарками, запрягать и распрягать оленей, осматривает сани. А перед началом Нового года, оказывает помощь дедушке в разборке писем и другой корреспонденции, которая поступает в резиденцию Мороза в колоссальных объёмах, придумывает необычные представления и подарки для малышей, их развлекает, а в это время дедушка выведывает у родителей, как вели себя в течение года их детки.

В России день рождения Деда Мороза отмечается 18 ноября именно в это время, по наблюдениям синоптиков, на «родине» Деда Мороза в Вологодской области начинается настоящая морозная зима.

Сколько лет зимнему кудеснику точно не знает никто, но известно, что за последние две тысячи лет Дед Мороз не раз представал в разных образах: сначала в облике восточнославянского духа холода Трескуна, затем как персонаж старинных сказок Морозко, в более поздних версиях — Мороз Иванович, Мороз Елкич.

Приходить в дом с подарками дедушка стал с началом празднования Нового года на Руси. Раньше он дарил подарки послушным и умным детям, а озорников колотил палкой. Со временем Дед Мороз заменил палку волшебным посохом, который помогает ему отогревать все живое в лютые морозы и зажигать новогодние елки. Одаривать ребятишек подарками дедушке помогает внучка — Снегурочка.

На страницах книг Дед Мороз впервые появился в 1840 году, когда были опубликованы «Детские сказки дедушки Иринея» Владимира Одоевского; тогда зимний кудесник был назван Морозом Ивановичем.

В 1920-е годы, после Октябрьской революции, Россия вступила на путь борьбы с «религиозными предрассудками». С 1929 года были отменены все церковные праздники, рождественский выходной день стал рабочим, а Дед Мороз стал «продуктом антинародной деятельности капиталистов» и «религиозным хламом». Новый год вновь стал отмечаться лишь в 1936 году. В 1937 году Дед Мороз впервые появился перед советскими детьми вместе со своей внучкой Снегурочкой на празднике елки в московском Доме Союзов.

Деды Морозы народов России
Свои Деды Морозы есть и у многих народов России.
Татарcкий Дед Мороз — Кыш-Бабай. Особые приметы: синий кафтан, вместо шапки — мохнатая тюбетейка. Как гласит легенда, именно Кыш Бабай в древности отвечал за веселое празднование прихода нового года. Праздничные обряды совершались с 21 декабря по 1 января. А праздник этот назывался Нардуган.

Чувашский Дед Мороз — Хёл Мучи. Дом чувашского Деда Мороза — Хёл Мучи стоит на Красной площади города Чебоксары, у Чебоксарского залива. Живет он вместе со своей внучкой Снегурочкой (по-чувашски — Юр Пике), а из чудесных артефактов обладает сундуком, исполняющим желания, маятниковыми часами, приносящими счастье, и говорящим самоваром.
Удмуртский Дед Мороз — Тол Бабай. Особые приметы: шуба у него фиолетовая, а посох кривой — от долгих путешествий по миру. Свои подарки волшебник носит в берестяном коробе. Место жительства: Удмуртия, Ширканский район, деревня Титово.

Осетинский Дед Мороз — Артхурон. Это не просто новогодний дед, а божество по имени Артхурон, которое переводится как «Огонь Солнцевич». Сейчас коренные осетинцы почти не упоминают его имени, оно сохранилось только в названии ритуального пирога, который каждая семья печет на Новый год.

Мордовский Дед Мороз — Нишке, Мороз Атя. В мордовской мифологии есть персонаж Нишке, который считается высшим богом. У Нишке есть две дочери, Кастарго и Вецорго, которых призывают в заговорах от болезней, и жена Нишке-ава. Мордва знает, что у Нишке на небе есть семь волшебных амбаров. В одном живет Дед Мороз, которого называют Мороз-атя, в другом — Дед Мякина, в третьем — пятница, в четвертом — воскресенье, в пятом — зима, в шестом — лето, а седьмой открывать нельзя, и поэтому никто не знает, что там находится. Мороз Атя в праздничные дни живет в своей усадьбе, которая находится в мордовском селе Кивать в Кузоватовском районе Ульяновской области.

В республике Марий Эл Дед Мороз и Снегурочка — Йушто Кугыза и Лумудыр. Имя деда переводится как «Холодный дедушка». К ребятам он приходит вместе со своей внучкой Лумудыр (Лумдыр). Но кроме Йушто Кугыза у марийцев существует еще один персонаж, претендующий на сходство с Дедом Морозом по роли и обязанностям разносить подарки. Это Дед Василий, в Марий Эл его называют Васли Кува-Кугыза. Он вместе со своей старухой по имени Шорыкйол Кува-Кугыза является главным действующим лицом праздника Шорыкйол — «Овечья нога».

Карельский Дед Мороз — Паккайне (Морозец), рыжий, задорный персонаж. В отличие от большинства своих новогодних коллег, это очень молодой персонаж, который появился в сказочном мире совсем недавно. Его отличительная черта — веселый, озорной характер. Согласно легенде, Паккайне родился морозной зимой, когда торговый обоз возвращался с ярмарки в город Олонец (Карелия). Появившись на свет, Паккайне засмеялся, за что его нарекли «веселым Морозцем». Повзрослев, Паккайне, как и его отец, стал купцом. Разъезжая по миру, Морозец оставлял в зеркалах свои отражения. К зиме все отражения отправлялись на родину — в Олонец,

Кабардино-Балкарский Дед Мороз — Уэс-Дадэ («дадэ» — значит «дедушка») — личность довольно скрытная. О нем мало что достоверно известно, но в целом это типичный горец — с бородой, кинжалом и традиционной кучей подарков, хотя и одевается чаще не в национальную одежду, а в традиционную красную шубу Деда Мороза.

Бурятский Дед Мороз — Саган Убугун (Белый Старец) — является одним из главных персонажей праздника Сагаалган («Белый месяц»), одного из наиболее известных среди монголоязычных народов, который приурочен к наступлению Нового года. Культ Сагаан Убугуна был распространен у монголоязычных народов более двух с половиной тысяч лет и восходит к добуддийскому периоду. Новый год в Бурятии празднуют по лунному календарю — 3 февраля. Отметить праздник Белого месяца, или Сагаалган, Белый Старец приглашает гостей на озеро Байкал. Если на праздник встретить его, и рассказать ему о том, сколько добрых дел совершил за прошедший год, то Белый Старец может щедро одарить здоровьем, любовью близких и материальным благополучием в году грядущем.

Ну, а теперь — с наступающим, дорогие самсудовцы! И кто еще не успел написать Деду Морозу письмо со своими пожеланиями, перо вам в руки, и вперед!
Настоящий полковник
Раз в несколько лет езжу проведывать свою маму, живущую с семьей младшей дочери, а значит, моей сестры Розы, в Хабаровском крае. Путешествие утомительное: сначала надо на самолете из Туры выбраться в Красноярск, это больше двух часов лету. Затем в Емельяново пересесть на другой самолет и еще четыре часа лететь до Хабаровска. Там пересаживаешься на поезд и еще полдня и ночь «пилишь» на север, до бамовского поселка Новый Ургал. Ну и таким же макаром обратно.

Иногда размышляю над тем, как же это так разметало нашу семью по Сибири, в советские времена жившую на севере Казахстана, что сейчас попробуй соберись вместе: один мой брат живет в Омской области, я вот обосновался в Эвенкии, сестра с матерью оказались в Хабаровском крае, там же навсегда упокоился еще один моей брат. А если еще учесть, что во Владивостоке осела моя двоюродная сестра, которую я, впрочем, не видел уже несколько десятков лет, то получается полная «сибириада» в исполнении одной семьи… Судьба, как говаривал персонаж моего любимого, так рано ушедшего из жизни замечательного актера-юмориста Михаила Евдокимова.

Впрочем, это все лирика. Вот так однажды в середине девяностых, отгостив у мамы с сестренкой, я поехал обратно. Поезд прибывает в Хабаровск рано утром. А мой самолет на Красноярск — поздно вечером. Чтобы не маяться в большущем и шумном здании Хабаровского аэропорта, да и спать хотелось (в поезде так и не сомкнул глаз), решил устроиться в припортовую гостиницу.

Там шел ремонт с положенным для такого случая бардаком. Но место для меня нашлось. Правда, только в двухместном номере. «Там военный остановился, серьезный мужчина, — сочла нужным предупредить меня администратор, молодящаяся крашеная блондинка. — Да, вот еще что: места общего пользования — в конце коридора».

Ну, в конце так в конце, надо будем — сходим. Я заполнил бланк, уплатил за сутки проживания и поднялся наверх. Нашел нужный номер, толкнул дверь. Заперто. Прислушался — из номера слышался могучий храп. Постучал, сначала негромко, потом все громче и настойчивей. Храпеть за дверью перестали. Под чьим-то грузным телом жалобно заскрипела кровать, послышались шлепки босых ног. Дверь распахнулась, и в проеме ее вырос огромный, под два метра, усатый и носатый мужичина лет сорока пяти, в майке, с опухшим лицом и мутными красными глазами. От него разило перегаром.
— Чего надо? — грубо спросил он.

Я с пониманием отношусь к пьющим людям, потому как и сам иногда не прочь «приложиться». Но в дороге всегда придерживаюсь сухого закона, и потому провести эти несколько часов в обществе пьяного мужика мне совсем не хотелось. Однако деваться было некуда, других свободных мест в ремонтируемой гостинице не было.
— Живу я тут, — ответил я. — Можно?

Мужик отступил назад, пропуская меня. Я прошел в комнату, в которой, несмотря на открытую форточку, не просто пахло, а воняло табачным дымом и стойким перегаром, на столе посреди комнаты виднелись следы недавнего пиршества: какая-то засохшая закуска, грязные стаканы, полная окурков пепельница. Поставив сумку у свободной постели, я отодрал залипшие от краски шпингалеты и с треском распахнул окно. С улицы ворвался свежий воздух, зашевелил прокуренными тюлевыми гардинами.

Мой сосед протяжно зевнул и снова грузно повалился на свою кровать. На кресле, стоящем у стенки, валялся небрежно брошенный офицерский китель с подполковничьими погонами. Эмблемы в петлицах были общевойсковые, поэтому понять, в каком роде войск подвизается мой случайный сосед, было невозможно.

Я разделся, повесил рубашку и брюки на спинку стула и тоже улегся в постель. Через несколько минут раздражение отпустило меня. Я стал постепенно засыпать, несмотря на шум, обычный для рядом находящегося аэропорта, храп пьяного подполковника. И тут в дверь постучали. Сосед продолжал дрыхнуть. Я чертыхнулся и пошел открывать дверь. На пороге стоял молодой коротко стриженный капитан-пограничник (это было видно по зеленому околышу его лихо сбитой на самый затылок фуражки) лет тридцати и радостно улыбался во все свое розовощекое лицо.

— Здравия желаю! — бодро гаркнул он и тряхнул полиэтиленовым пакетом, в котором угадывались тяжело провисающие бутылки. — А товарищ подполковник еще изволят почивать? Непорядок в танковых войсках! Разрешите пройти? Я, собственно, к нему. Но если вы разделите с нами компанию, то и к вам. Так как, присоединитесь?
— Спасибо, — буркнул я, направляясь к своей постели. - Мне нельзя.

По всему, это они вдвоем, а возможно, еще с кем-то, «пьянствовали водку» здесь ночь напролет, хотя по капитану этого совершенно не было видно. Впрочем, он, наверное, еще и не ложился, и уже успел сгонять за опохмелкой.
— Подъем! — загорланил он над уходом спящего подполковника.
— А, что? — подскочил тот.

— Прошу к столу, товарищ подполковник, — оживленно тараторил капитан, выгружая содержимое пакета. Впрочем, там было всего два предмета: бутылка водки и литровая пластиковая емкость с каким-то прохладительным напитком.
— Завтрак, полный витаминов! — объявил капитан, разливая водку по стаканам. Хмурый подполковник уже накинул на себя рубашку защитного цвета с болтающимся на груди самовязным зеленым галстуком, и усевшись за стол, гулко глотал сок из горлышка пластиковой бутылки.

Капитан разлил водку, еще раз предложил мне присоединиться.
— Конечно, давайте к нам, — пробасил утоливший жажду подполковник.
— Нет, господа офицеры, спасибо, не могу, язва расшалилась, — соврал я (накаркал — той же осенью она у меня и объявилась).

И подкинул им тему для разговора. Пропустившие по «соточке» офицеры оживились, стали вспоминать о службе в отдаленных гарнизонах, как их там паршиво кормили, отчего как у солдат, так и у одиноких командиров, харчившихся в солдатских столовых, не проходила изжога. Мне от этих разговоров неожиданно захотелось есть. Поскольку заснуть уже все равно бы не удалось, я оделся и спустился вниз. Буфет в гостинице не работал. Мне сказали, что за углом есть кафе. Нашел его, съел порцию пельменей, какой-то салат, попил чаю, покурил на улице. До отлета моего самолета оставалось еще не менее шести часов. Я обреченно вздохнул и поплелся к себе в номер.

Подполковник уже снова спал, отвернувшись лицом к стенке. Раскрасневшийся капитан одиноко сидел за столом с недопитой бутылкой водки. Увидев меня, он обрадовался и протянул руку:
— Давайте же знакомиться, черт возьми, или мы не русские люди? Андрей!
— Я не совсем русский, — признался я, называясь.

— Ну, татары — вы нам почти родня, — еще больше обрадовался капитан. — У меня вот жена татарка. Ну что, давайте, дернем по этому случаю, а?
Он с надеждой смотрел на меня.

— Нет, Андрюша — твердо сказал я. — Ты не обижайся, но в дороге не пью. Принцип. Поскольку по молодости влипал в такие истории, что врагу не пожелаешь. Ты мне лучше скажи, чего это с подполковником-то? Чего это он как «ванька-встанька»? Как же он доберется туда, куда едет?

— Доберется, — беспечно махнул рукой Андрейка, наливая себе водки, а мне напитка. — Это он с горя. Командир танкового полка, получил назначение в Чечню. Мы с ним вчера в порту познакомились. Я из отпуска на Камчатку возвращаюсь, а он вот куда направляется, в самое пекло. Отказаться не может, а ехать надо — служба. Самолет у него ночью. Так что еще придет в себя. Ну, за знакомство!

Андрей еще посидел немного, допил почти всю водку, впрочем, оставив грамм пятьдесят для подполковника, и ушел в порт. Я опять улегся и начал усиленно жалеть подполковника. Их же там жгут в Чечне, эти танки, как картонные. Сколько уже ребятишек сгорело живьем в своих холодных стальных машинах. Каково это переносить их командирам? Вот подполковник и печалится…

Я уже начал засыпать под эти горестные размышления, как подполковник вдруг перестал храпеть, завозился на своей кровати, потом встал, прошлепал босиком в угол номера и… я не поверил своим глазам и ушам. Подполковник с громким журчанием начал мочиться прямо на пол.

Придя в себя, я заорал:
— Э-э, полковник, ты что, совсем?
Подполковник сделал свое мокрое дело, молча посмотрел на меня тяжелым мутным взглядом и вернулся в свою постель.

Внутри у меня все клокотало. Ну уж нет, с таким скотом оставаться в одном номере «западло»! Я, чертыхаясь, быстро оделся, прихватил свою сумку и спустился вниз.
— Что так быстро? — удивилась дежурная.
— Вы бы там прибрались, — пробурчал я, направляясь к выходу. И больше ничего не сказал. Сами все увидят.

В порту я набрал свежей прессы, забрался на второй этаж, в зал ожидания, и стал коротать время за чтением газет. И чуть не свалился с жесткой лавки, когда часа через полтора увидел чинно прогуливавшихся бок о бок своих старых знакомых. Капитан Андрей подмигнул мне, а танкист даже не повернул в мою сторону своей носатой головы.

Подполковник был выбрит, достаточно свеж и распространял вокруг себя благоухание хорошего одеколона. Как будто это вовсе не он всего несколько часов назад валялся пьяный как свинья в замызганном гостиничном номере!

Ну что тут скажешь? Настоящий полковник! Во всяком случае, надеюсь, что он им стал и благополучно вернулся из той чеченской командировки...
Немного про миногу
А вы знаете, что рыбалка бывает еще и подледной? Это когда рыба подо льдом плавает, а рыбак сверху над лункой сидит, пятую точку морозит. Я вот тоже недавно подморозил. В гости к свату ездил, на Север.

Он там на Обской щеке живет. Или нет, на носу. А, что я говорю – на губе, вот! Это залив такой, где река кончается, а море еще не начинается. Не то Карское, не то Татарское. В общем, так как-то. И сват мой там всю жизнь прожил, на Севере-то.

Уже и дети все у него выросли, попереженились, поперезамужвыходили и разъехались. На юга. А сват ни в какую. Я, говорит, ни в жисть отсюда! Где еще, говорит, и морскую рыбу можно поймать, и речную, то леща, то миногу, то ни фига, а то сразу много.

Мне и любопытно стало, что там у него за рыбалка такая? Я-то на Дону живу, и до последнего считал, что это у нас настоящая подледная рыбалка! На Дону-то лед хоть и успевает замерзнуть, но всех желающих порыбачить не выдерживает. Вот и приходят мужики с рыбалки всегда злые и мокрые, с магазинным филе минтая или хеком, у кого на что денег хватит.

А со сватом, как ни поговорю по телефону – он мне все свою Обскую щеку эту нахваливает. Говорит, никогда без рыбы не возвращаюсь. Сразу, говорит, солю ее там и мешками домой везу. Приезжай, говорит, и тебе насолим. Но главная фишка, говорит, в том, что рыбалка у нас – полный экстрим!

Ну, не выдержал я, получил отпускные за два года, еще жена добавила… Нет, вру – жена-то как раз половину отобрала (все равно, говорит, пропьешь там на льду со сватом, знаю я, говорит, вас, подледных судаков). Это мне детишки деньжат подбросили – сын-то мой на дочке свата женился, когда она у нас на югах училась, и они тут у нас так поднялись, что ты! Предпринимателями стали! Жена моя, слышь ты, пирожки печет, компоты-консервы на даче крутит, а они ими торгуют, деньгу зашибают, куда там северянам!

Ну вот, приехал я к свату, с пирожками и компотами, на его этот Север. А холод стоит – собачий! Ни одной собаки на улице! Сват-то меня сразу на рыбалку потащил, пока сватья с работы не вернулась. Иначе, говорит, она обоих-то нас на Обу не отпустит. Я, говорит, и один-то ей с этой рыбой надоел, а уж вдвоем-то мы с тобой цельный прицеп притараним!

У свата есть снежный мотоцикл, «Буран» называется. Вот на прицепе «Бурана» он меня на лед и притаранил. Я чуть не околел. Но сват – он человек опытный. Сразу, как только приехали, палатку на льду развернул, печку газовую растопил, меня оттаял. Знай, коктейли из спирта и компота намешивает, мне подливает, себя не забывает, и про рыбалку подледную байки мне травит: «Вот в прошлом годе столько рыбы домой привез, в позапрошлом – столько!».

Я говорю:
- Ты чего, раз в год сюда ездишь?
- Ну да, - говорит сват.
- Дак, а больше и не надо. Два мешка рыбы за раз привожу если!
- Ну так пошли рыбачить! – говорю я ему.

Мне-то уже не терпится наловить рыбки. Глядь, а свата-то уже развезло. Никуда, говорит, я не пойду. Мне и здесь, говорит, хорошо! А если хочешь, иди, говорит, сам и долби лунку. И запомни – лунка должна быть такой, какую рыбу ты хочешь поймать.

Я, конечно, большую рыбу захотел поймать. И потому выдолбил не лунку, но прорубь метра на полтора точно. А сват знай себе храпит, только стены палатки трясутся. Ну ладно, думаю, спи, сватушка, спи, а я тебе докажу, что тоже могу рыбачить! Только размотал закидушку, слышу, тарахтит кто-то. Еще пяток снегоходов и один вездеход подкатили с прицепами и мужиками.

- Слышь, - кричат мне. – Немцы есть?
Да какие, на фиг, тут немцы?
- Не, - говорю. - Я тут один со сватом в палатке рыбачу. Русские мы!

Ну, мужики тоже палатки поставили, стаканами зазвенели, гитарами забренчали. «Это что же за рыбалка у них такая? - думаю. – Когда же они миногов-то ловить собираются?" Только я наживил крючки салом с колбасой – а другой наживки у нас со сватом и не оказалось, - как опять что-то затарахтело. На этот раз в небе.

Мама моя ты незабвенная – вертолет садится на лед! Мужики из него выскочили, к нам бегут, на ходу орут:
- Немцы были?
Да что они тут, замороженные все какие-то, что ли? Война-то еще вон когда кончилась, а они все немцев спрашивают. Плюнул я с досады в прорубь, и тут как забурлит в ней!

Я хоть слабоверующий, а тут креститься начал: «Святые угодники или как вас там, - шепчу. – Спасите меня от северной водяной нечисти!» И что ты думаешь? Поднялась из проруби труба какая-то с глазом стеклянным, покрутилась, покрутилась вокруг своей оси, в палатку к свату заглянула, мне подмигнула.

Мать ты моя донская женщина, никак - подлодка? Точно она: вслед за перископом и рубка черная поднялась, с залепленными скотчем опознавательными номерами. Люк в рубке с лязгом открылся, капитан в фуражке с крабом высунулся и орет:
- Где немцы?

Так, значит, все же здесь заварушка с немцами началась? Опять они без всякого объявления войны на нас напали! А почему? Может, газопровод «Северный поток» как-то не так с нашими поделили? Я к свату, тормошу его, ору благим матом:
- Вставай, немедленно! К оружию – немцы сейчас будут!

Сват глаза протер, на часы посмотрел, зевнул и говорит:
- Ты что, компоту опился? Не немцы, а ненцы! А с ними ханты и манси. Через час должны с моря подъехать. Вот затаримся у них рыбкой по дешевке, компот твой допьем, да домой поедем.

- А чего ж ты мне, - говорю я обижено, - впаривал тут про подледную экстремальную рыбалку?
- А что? – говорит он мне. – Разве не было экстрима? Замерзал же?
- Ну, замерзал!
- Лунку вручную продолбил?

- Какая там лунка – прорубь целая! Вон выйди, глянь, подлодка из нее всплыла!
- Ну, так это подводники наши. Они тоже у ненцев рыбу покупают. Испугался?
- Ну, было дело!
- А сейчас еще и удивишься!

И только он это сказал, как в глубине этой самой Обской губы завихрился снег, послышался топот копыт, скрип полозьев, и крики: «Поть-поть-поть!». И к нашей стоянке стремительно подъехала целая кавалькада тех самых ненцев, хантов и мансов на оленных нартах. А на нартах этих – пропасть мороженой рыбы в мешках. И пошел тут торг. Да какой там торг – рыба же здесь дешевле грибов, влет уходит.

А после торга начался такой гудеж с песнями да плясками, с братанием ненцев с русскими – я думал, губа эта Обская треснет, на фиг, и провалимся мы все к чертовой матери, как бывало у нас на Дону. Ан нет – выдержал лед! Он тут на совесть сработан, метровой толщины.

Вот такая у меня незабываемая рыбалка нынче случилась на Обской губе. До сих пор, после сватовых коктейлей-то, не могу толком разобраться: на самом ли деле это было со мной, или приснилось? Но рыбу-то я привез от свата – целый мешок соленой щуки, сигов, язей и так кое-что по мелочи.

Кроме миноги – это, как я потом выяснил, сват приврал немного про миногу, чтобы я клюнул. Нет у них там, в Обской губе-то, ни миногов, ни осьминогов. А всего остального – хоть завались. У этих, у ненцев с хантами и мансями. Если не веришь, сам поезжай туда – сначала по Иртышу немного вправо, а там по Оби все вверх и вверх. Пока не упрешься в хату моего свата.

А уж там как с ним договоришься. Главное, компоту побольше возьми. Уж очень северяне компоты уважают.

Бог есть!
Что вы знаете об отчаянии?! А я знаю. Это когда ты провел сорок дней вдали от любимой, на очередной экзаменационной сессии (после того, как мы со Светланой уехали из Казахстана на Север, в Эвенкию, я продолжал ездить на сессии в Алма-Ату уже отсюда) и с каждым прожитым днем все больше мечтал о предстоящей встрече после неимоверно долгой разлуки.

И когда проклятая сессия эта, наконец, закончилась, и ты, счастливый, едешь с купленным в предварительной авиакассе билетом на рейс самолета Алма-Ата-Красноярск. И после трех часов лета приземляешься в порту Емельяново, и тебе остается пролететь всего еще 1000 километров на Север, в Туру, где тебя дожидается красавица-жена, по которой ты за сорок дней просто смертельно стосковался.

И ты переезжаешь из аэропорта Емельяново в другой, всего в трех километрах, в Черемшанку, обслуживающий северные и другие периферийные маршруты, уже рисуя в пылком воображении встречу свидания с женой (ну да, и с сыном, конечно, а как же!)

Но под твои ожидания и мечты закладывается первая бомба: ты видишь у всех касс в Черемшанке огромные очереди, и в твою душу вкрадывается первое сомнение: «А улечу ли я сегодня домой, обниму ли свою любимую?».

И когда, все же отстояв гигантскую очередь, ты протягиваешь деньги в окошечко кассы и, унимая волнение, внешне спокойным голосом говоришь: «Мне до Туры, на сегодня…», тебя как обухом топора бьет равнодушный ответ: «На сегодня нет…»

Тут ты начинаешь паниковать: «Девушка, как так нет? Мне очень надо, я сорок дней дома не был, меня очень ждут…». «Всем надо». «Ну хорошо, тогда на завтра!». «И на завтра тоже нет. Через пять дней полетите?».

Тогда было так. Это было начало 90-х, геологические экспедиции в Туре еще работали, и туда, особенно по весне, летало много командировочного народа. А в день делался всего один рейс маленького Як-40, он забирал два-три десятка пассажиров (в зависимости от количества багажа), очень редко выделялся дополнительный рейс.

И мне ничего не оставалось делать, как купить билет на вылет домой из Красноярска аж через целых пять дней. Пять! Это при том, что каждая клеточка моего истомленного ожиданием и разлукой организма и каждый мой нейрон изо всех сил рвался туда, где меня дожидалась молодая жена.

Нам было тогда - всего-то мне под сорок и немного меньше Светлане, и мы, найдя друг друга, воистину переживали вторую молодость. Мы и прожили-то пока вместе всего пару лет, так что упивались своей любовью. И каждый час, а не день разлуки оставляли шрамы-зарубки на наших сердцах, уже привыкших быть только вместе. А тут, после сорока дней отсутствия — еще пять!

«Как я скажу это Светланке, уже готовящейся сегодня к встрече со мной?» — скорбно думал я, направляясь к переговорному пункту.
— Марат, это ты? Ну, как долетел до Красноярска? Билет уже купил на Туру, вылетаешь сегодня? — бился в трубке ее радостный и в то же время взволнованный мелодичный голосок.

И как он изменился, когда я, запинаясь, сообщил, что народа в Черемшанке — не протолкнуться. Билетов нет, и я смогу вылететь в Туру только через пять дней.
— Да ты что-о?! — протянула Светлана упавшим голосом. — И что, ничего сделать нельзя?

— Да я куда уж только не толкался (я и в самом деле пытался уговорить и дежурного администратора, и к начальнику аэропорта ходил с просьбой отправить меня пораньше), все бесполезно. Единственное, что они мне посоветовали — это каждое утро приходить к рейсу и попробовать идти на подсадку, если вдруг кто из пассажиров не полетит). Ты расстроилась, да, лапонька?

— Нет, я обрадовалась! — сердито сообщила мне любимая жена. — Ну ладно, попробуй идти на подсадку. Деньги-то у тебя еще есть? Хватит тебе на гостиницу и покушать в эти дни?
— Есть, — соврал я. Денег на самом деле было в обрез. Черт меня дернул отметить с сокурсниками в ресторане накануне отлета успешное окончание сессии, да так, что в кармане потом оставалось не более десяти рублей. Откуда же мне было знать, что я так застряну в порту (это я уже после, наученный горьким опытом, стал придерживать на случаи таких непредвиденных задержек денег побольше)?

-Ну, ладно, буду ждать тебя каждый день, — сказала Светланка уже боле оживленным голосом, хоть и с не ушедшими до конца из него нотками разочарования. - Целую.
Это потом мне коллеги рассказали, что видели, как после разговора со мной Светка забилась в редакции в угол потемнее и тихо плакала там, неумело затягиваясь сигаретой.
— И я люблю и целую тебя. До встречи! - как можно оптимистичней сказал и я, и связь прервалась.

Что мне оставалось делать? Улететь в этот день уже никак не получалось. Поселиться в гостинице при порту тоже не выходило — «мани-мани» не позволяли. И я сел в первый же маршрутный автобус и уехал в город. Нашел там редакцию краевой газеты «Красноярский рабочий» (всего за несколько месяцев нашей жизни и работы в Эвенкии я уже успел отметиться в этой главной газете края, выходящей тиражом в 200 тысяч экземпляров, рядом заметных публикаций). Подумал — чем черт не шутит, может там гонорар мне какой образовался за последние публикации?

Точно, гонорар был, где-то рублей пятнадцать, которые как раз собирались переводить мне в Туру, но тут же отдали на руки в кассе. Однако этого было маловато, я набрался наглости и, уповая на журналистское братство, попросил одолжить мне червонец, с возвратом через несколько дней, у первого же обнаруженного в первом же встретившемся мне рабочем кабинете журналиста. Разумеется, я предварительно представился и вкратце обрисовал свою бедственную ситуацию.

Не помню уже, кто это был (может, еще и потому, что денег у этого газетчика не оказалось). Как и у второго. Но зато он сказал, у кого они могут быть — у фотокорреспондента, если по прошествии лет не ошибаюсь, по фамилии Кузнецов. Тот, долго не раздумывая, одолжил мне этот червонец. И я вернулся в порт и устроился в гостиницу — номера там были недорогие, вполне по моим средствам.

А с утра я уже толкался среди улетающих в Туру. Но и в этот день все мои старания оказались тщетны: свободных мест не образовывалось, никто не сдавал билетов, не отставал от рейса. Удрученный, я пошел в портовый узел связи звонить Светланке в редакцию (дома у нас тогда телефона еще не было), боясь ее не застать на месте и одновременно желая этого — не хотелось в очередной раз самолично ее расстраивать. Но она как раз только что вернулась с какого-то из совещаний в окрисполкоме, с которого должна была сделать отчет для газеты. И пришлось докладывать женушке об очередной неудаче.

— Ладно, не расстраивайся, теперь уже четыре дня осталось, — стала утешать она меня. А я обещал ей, что все равно улечу раньше, чего бы мне это ни стоило. Хотя надежда была лишь одна: кто-то не полетит в Туру и образуется свободное место.
Однако на следующий день я обнаружил, что я не один такой умный: еще несколько человек, как понял из их разговора с дежурным администратором, хотели бы улететь в столицу Эвенкии по подсадке. Правда, по очередности я все же был первым из них. Но толку от этого не было никакого: и сегодня самолет улетел в Туру, забитым пассажирами под завязку.

Покурил на улице, ожесточенно растоптал окурок и пошел в переговорный пункт, сообщать Светлане, чтобы они с Владиком (сыном) и сегодня меня не ждали. Жена уже вроде немного успокоилась и встретила это известие практически спокойно. Рассказала редакционные новости, снова поинтересовалась состоянием моего кошелька — хватит ли денег на это непредвиденное жительство в порту? Сказал, что хватит. И упрямо повторил, что все равно улечу раньше, чем через оставшиеся до указанного в моем билете срока четыре дня. Нет, уже три. Светлана уже без всякой надежды на такую возможность пожелала мне успеха. И нас разъединили.

Был еще только полдень. Идти тосковать в постылый гостиничный номер не хотелось и я, чтобы убить время, решил съездить в город, пошататься по нему, в киношку сходить. Знакомых у меня в Красноярске тогда еще почти не было — мы жили в этом сибирском краю всего второй год, и за тыщу километров от краевого центра, посреди бескрайней тайги.

Надо был сначала забросить рюкзак в номер — кстати, как вы думаете, что я вез из Алма-Аты, столицы яблок, в качестве гостинца своими? Килограмм пять картошки! Дело же было весной, а в Туре тогда народ жил от каравана к каравану, то есть от навигации к навигации, когда по реке можно было завезти все самое необходимое на год вперед, в том числе и картошку. А к концу зимы она у многих заканчивалась и приходилось использовать сушеную, что, как говорит нынче молодежь, далеко «не айс». И народ по весне тосковал именно по ней, а не по яблокам и ждал прихода каравана, когда привезут по реке из Красноярска тонны и тонны товаров, и в том числе долгожданную картошку. Но это случится не ранее начала июня, а сейчас еще был май…

Я направился было в сторону гостиницы — она находилась всего в сотне метров от здания аэропорта, и тут увидел, что от стоянки для легковых машин к входу в порт идет небольшая, человека в три-четыре, группа хорошо одетых, явно непростых мужчин. И один из них явно мне знаком.

Я наморщил память и вспомнил: ба, да это же начальник крайсеверпотребсоюза, у которого я осенью прошлого года я брал интервью для «Советской Эвенкии» (увы, фамилию его за давностью лет припомнить не смог, и в интернете не нашел — не отметился как-то товарищ. Но это смотря где, а в тот день… Впрочем, читайте дальше).

Я как бы невзначай заступил ему дорогу и с неподдельным удивлением, и даже, пожалуй, восторгом, воскликнул:
— Ба, Николай Николаич (ну, пусть будет Н.Н., какая уж теперь разница, раз все равно не вспомнил, как звали того торгового краевого чиновника по «северам»), какими судьбами?!
Николай Николаич осторожно пожал протянутую мной руку, силясь вспомнить, кто это так ему радуется. Я не постеснялся напомнить.

— А, — просветлел лицом Н.Н. — Как же, как же, помню. Хорошее у нас с вами тогда интервью получилось. Куда летите или уже прилетели?
Он вежливо смотрел на меня, давая понять, что непредвиденная «аудиенция на ногах» закончилась и ему пора идти дальше, по своим важным рыбкооповским делам. Но я-то, загораживая ему дорогу, знал, что этот человек частенько прилетает на «севера» не на рейсовых самолетах, а на спецрейсах, доставляющих разные важные грузы для обеспечения работы промысловиков, оленеводов.

И я коротко обрисовал Н.Н. свою плачевную ситуацию: студент-заочник, не был дома уже сорок дней, а в Туре меня ждет любимая молодая жена, и я уже вот - вроде на пороге дома, еще два с половиной часа лету, и я обниму свою женушку и сына, но нет билетов ни на сегодня, ни на завтра, а только на через неделю. А я поиздержался в Алма-Ате и здесь мне сейчас жить негде и не на что. Вот розы везу любимой, они, того гляди, и завянут. Как и пять кило картошки в рюкзаке.
В общем, всю правду выложил, может быть, чуть разбавленную слезой.

Н.Н. выслушал меня с большим вниманием и даже сочувствием. Но больше всего его поразили пять кило картошки, которые я тащил за несколько тысяч километров в Туру, по просьбе жены.
— Что, совсем нет картошки дома? — недоверчиво поинтересовался он.
— А откуда ей взяться? — пожал я плечами. — В магазинах картошки в это время днем с огнем не сыщешь — думаю, вы сами об этом знаете. А сушеная уже в горло не лезет. Вот и везу своим самый желанный гостинчик — «живую» картошку. Хотите, покажу?

Я уже нагнулся к стоящем у ног пузатому рюкзаку, из полузатянутой горловины которого торчал большой газетный сверток — в нем были многократно обернутые, все еще источающие даже через бумагу горьковатый аромат пунцовые розы, под которыми и покоилась картошка.
— Да ладно, я верю вам! — улыбнулся Н.Н. И чуток подумав, добавил:
— Ну, хорошо, попробуем помочь вашему горю. У нас тут как раз один товарищ заболел и не может лететь. Я распоряжусь внести вас вместе него в список пассажиров нашего спецрейса. Полетите с нами. Посадка уже началась, отлет через пару часов. С нами пойдете или у вас есть дела?

Какие дела? Какие дела?!! У меня сердце ухнуло вниз, замерло там, где-то в районе пупка, потом воспарило на прежнее место и забилось хотя и ровно, но с удвоенной силой. Вот оно: Бог есть! и он услышал мои молитвы!
Откроюсь — я хоть и атеист, но в безнадежной ситуации начинаю взывать к Господу, не к Аллаху там, Христу иль Будде с Шивой, а просто к Господу с убедительной просьбой оказать мне посильную помощь. И ведь иногда срабатывает. В эти дни, когда я толкался среди гомонящих пассажиров, шедших на посадку в Туру, я в душе просил Господа, чтобы он помог мне улететь домой, к моей женушке, прелестный образ которой неотступно стоял передо мной, нежно и властно звал к себе и с каждым часом становился все желаннее…

И вот сбылось: сегодня, сейчас я улечу к жене и всего через несколько часов страстно и бережно обниму ее, тонкую и хрупкую… Спасибо тебе Господи, я верю: ты есть, как бы ты ни звался! Ты вошел в мое положение и послал ко мне этого славного и, видимо, богобоязненного человека по имени Николай Николаич и он решил мне помочь.

Все эти радостные и лихорадочные мысли вереницей пронеслись в моем возбужденном мозгу, пока я, вскинув рюкзак на плечи, спешно топал за своим спасителем с его товарищами на посадку на спецрейс через ВИП-зал. Я все время боялся, что сейчас вот-вот произойдет что-то невообразимое: вдруг объявится тот, место которого я собираюсь занять в грузо-пассажирском Ан-24. Или сам самолет сломается и рейс перенесут на следующий день. Или очередной Тунгусский метеорит свалится, в этот раз на летное поле в Черемшанке и все его перепашет.

Но страхи мои не сбылись. И в объявленное время вместе с другими немногими пассажирами (с хозяином спецрейса Николаем Николаичем нас было человек шесть-семь) я занимаю место в передней части трудяги-«аннушки», а все остальное пространство узкого и длинного самолета забито какими-то ящиками, бочками, мешками. И спустя минуть пятнадцать-двадцать мы взлетам, оставляя внизу злополучную Черемшанку с подступающими к ней со всех сторон темными хвойными лесами и берем курс на север!

Несмотря на то, что уже май, сверху видно, что снег в эвенкийской тайге еще лежит, и чем ближе к Туре, тем реже тайга, тем больше снега — весна сюда приходит с опозданием на месяц. Но зато она властвует в моей душе, мое сердце поет: скоро-скоро я обниму свою любимую, по которой так истомились моя душа, мои руки мои губы… Фу, черт, снова меня бросило в жар от картин, которые тут же начало рисовать мое услужливое воображение. А ведь не мальчик уже, вот-вот четвертый десяток разменяю…

И вот через два с небольшим часа лету мы приземляемся в аэропорту «Горный», от которого до моего дома в Туре остается всего 14 километров. Николая Николаича и его попутчиков встречают какие-то свои, рыбкоооповские, машины. Я успел поблагодарить его за то, что он взял меня борт спецрейса, еще в Красноярске, так что здесь мы расстаемся безо всяких сантиментов, лишь дружески кивнув друг другу. Я снова пристраиваю рюкзак за плечи и бодро топаю в сторону стоянки маршрутного автобуса, тогда еще курсировавшего между поселком и аэропортом.

Автобус, к счастью, пока на месте, дожидается пассажиров практически одновременно с нами прилетевшего рейсового Як-40, на каком я должен был прибыть домой еще только через четыре дня. А я уже здесь, и снова радость теплой волной обдает меня.

Но вот автобус, резво скатившись по плавному серпантину тогда еще просто гравийной и единственной в Эвенкии дороги федерального значения Тура-Горный, выныривает из холмистой тайги и въезжает в поселок, компактно раскинувшийся на полуострове, образованном в месте слияния Нижней Тунгуски и ее притока Кочечума.

Поселок застроен преимущественно серыми деревянными двухэтажными домами, с жидкими от грязи улицами, с там и тут все еще дымящими трубами котельных, но с уже пробивающейся травкой на подсохших участках голой земли, с набухшими почками ивняка за размномастными изгородями палисадников. Но солнце уже стоит высоко и греет вовсю и весело отражается слепящими бликами от окон домов, и народ ходит уже легко одетым. Весна пришла и на эту неухоженную северную землю. И я люблю этот неуютный поселок, потому что в нем живет моя обожаемая женщина, и это к ней я спешу, преодолев тысячи километров и другие преграды.

Ключей от квартиры я с собой не брал, а потому иду сразу на работу, в редакцию. И вваливаюсь в наш общий со Светланой кабинет и, слава Богу, застаю ее на месте.
И вот это вот изумление в ее серо-синих глазах, смешанное с радостью от моего внезапного появления, тонкие руки на моей шее, эти стройные ножки в кокетливых сапожках, привставшие на цыпочки и прижавшиеся к моим, эти жгучие поцелуи-укусы становятся мне наградой за все перенесенные накануне страдания.
— Постой, — бормочу я, задыхаясь, — у меня вон что…

Я сбрасываю рюкзак на пол и вынимаю из него стоящий торчком газетный сверток, с шуршанием разворачиваю его и высвобождаю выжившие за эти вымотавшие меня два дня пунцовые розы, которые я купил на знаменитом огромном, шумном Зеленом рынке Алма-Аты, куда ездил за картошкой перед самым отъездом в аэропорт.
Кто-то в дверях кабинета тихо ахает от восторга — это к нам начинают заглядывать немногочисленные любопытные сотрудницы редакции.

-Вот, поставим их у нас в кабинете, пусть всех радуют, — говорю я. — Хотя они, конечно, твои.
— А картошка? — обеспокоенно спрашивает любимая. — Надеюсь, про картошку ты не забыл?
— Конечно, нет, — отвечаю я, снова притягивая ее к себе и целуя ее в уголок маленьких капризных губ.
— Ну, тогда пошли домой, жарить картошку…
И мы, счастливые, пошли жарить картошку.

На снимке: мы в те годы
Кому нездорОво - читайте Конькова!
У меня случилось приятное событие: ко мне пришел по почте наивернейший рецепт, а вернее даже будет - само лекарство от плохого настроения, сборник стихов Владимира Конькова "Лекарство от грусти". Там что ни страница - то веселая история в стихах, немного лирики. а также несколько десятков замечательных, жизнеутверждающих песен. Спасибо, Володя, за достойный подарок к Новому году. Я читаю - хохочу, потом Светка, зараженная моим настроением, вырывает у меня из рук твою книжку, перелистывает ее, вчитывается и... начинает хихикать. Добрые чувства вызывает твоя книжка, Володя, на улыбку и смех "пробивает". А это так важно в наше непростое, полное "чернухи время"...



Ну и немного из содержания сборника, взятое практически наугад.

Сочинский анекдот


Я дату вспомнить не берусь и помню год не очень,
Лишь помню — был ещё Союз, и дело было в Сочи.
На отдых прибыл к нам якут, не ведая печали:
В те годы за ударный труд путёвкой отмечали.

У них там холодно в горах — всё на меху и коже,
Но в Сочи в шубе и унтах по морю плыть негоже.
Он в магазин, а плавок — нет! Нет плавок, извините!
Ведь плавки, как товар тех лет, бывали в дефиците!

Плыла июльская жара — он изнывал от пота,
Но голь на выдумки хитра, когда на пляж охота!
А наш герой был не дебил, был не под стать разине,
И два слюнявчика купил в каком-то магазине.

Он два слюнявчика купил без суеты и давки,
И сам себе соорудил отличнейшие плавки!
Умён в лишеньях наш народ, а если надо – очень…
И вот по пляжу он идёт, а все вокруг хохочут.

Нам до улыбок не дойти, не зная текст тот самый.
А там написано: ” Расти на радость папе с мамой!”
А сзади — просто анекдот, на зависть юмористам:
“Съел кашу – сразу вытри рот, опрятным будь и чистым!”

А он идёт, не зная бед, улыбкою сверкая…
Такой вот вспомнился сюжет, история такая.
Что ж!.. Были сложными дела порою на прилавках,
Но сила Родины была в рекордных наших плавках!

У нас особенная стать: не лёгок путь наш к цели,
Но вахты у печей стоять без плавок мы умели!
Во мне звенит мотив тех дней, тех славных лет примета...
Вода в те дни была мокрей, и слаще было лето!

Полонез

Надо мной соседи – змеи!
Им порядок не знаком:
В два часа по батарее
Тупо лупят молотком!

Это всё они – по пьяни:
Ночь полна таких чудес!
Хорошо, что на баяне…
Я играю полонез!


Моральная история

В стужу, что мела пять дней,
Без кормёжки тяжко.
От мороза воробей
Околел бедняжка.

Околел, и все дела –
Вышла прыть и сила.
К счастью, там корова шла,
И блином накрыла!

Зачирикал он: навоз
Сил придал немножко,
Но по логике угроз –
Появилась кошка…

Съеден был он в тот же час
Кошкой без печали,
Намурлыкавшей для нас
Три простых морали.

Я, во-первых, понял так:
“Редко, но бывает,
Что не всякий тот – твой враг,
Кто в… навоз макает!

Во-вторых, я понял вдруг,
Хоть в навозе худо,
Но не всякий тот твой друг,
Кто тебя – оттуда!

Ну, а в-третьих, как всегда,
Мир – он многоликий:
Если уж попал туда –
Лучше не чирикай!”

Суть моралей этих я,
Понял в должной мере,
И иду теперь, друзья,
Счастлив и уверен –

Через быта кутерьму,
Всем назло прогнозам,
Потому, что есть кому
Нас накрыть навозом!..
Северянин тот, кто тепло одевается!
Только что вернулся с прогулки. Благодать! В Красноярске сейчас всего -4! Теплынь, безветренно, снички тинькают, чирикают воробьи, радуются погожему деньку, во дворах полно играющих детей. Правда, к Новому году все же обещают положенную для Восточной Сибири погоду — морозы до 30, и метели порой.

А в столице Эвенкии — Туре, уже сейчас все как положено для тех мест. Светка поздравляла нашу общую знакомую, все еще живущую там (мы-то уже шестой год как на материке!), с днем рождения. Та говорит — ночью ужо -47, днем потеплее, 40-45. А у нее машина сломалась, вот и топает каждый день по такому морозу по полкилометра на работу. Приходит в контору вся заиндевелая, как снежная баба. А впереди еще 50-60-градусные морозы.

Помню, помню… Когда я еще не был редактором в окружной газете и у меня не было машины, тоже ходили с женой на работу пешком, чуть ли не с километр. В первый год как-то легкомысленно отнеслись к зимней экипировке, и ходили в обычной зимней обутке: я в утепленных кожаных сапогах, Светка тоже в каких-то импортных сапожках.

Но когда мы, дорысив до редакции сквозь морозный туман, тут же бросались разуваться и совать свои посиневшие ноги-ледышки в раскаленные батареи (у нас были не батареи, а большого диаметра трубы) отопления и не чувствовали их, то есть — ни ног, ни батарей, то сразу поняли: надо отказаться от всякого форсу, тут он неуместен. И пока нам не пошили на заказ местные легонькие и очень теплые унты из оленьих камусов, безо всякого стеснения ходили на работу и в прочие присутственные места в валенках, а вместо перчаток на руки нацепили меховые рукавицы.

Именно тогда я понял смысл поговорки: северянин не тот, кто не мерзнет, а тот, кто тепло одевается!
В журнале "Союз писателей" №11-12 за 2016 г.
Публикация к 90-летию красноярского писателя Анатолия Зябрева:
http://журнальныймир.рф/content/k-90-letiyu-anatoliya-zyabreva
В "Советской России"
Случайно сегодня наткнулся. Посылал еще до 2010 г., когда жил в Туре. Напечатали в прошлом году, полагая, что я все еще в Туре. А я уже шестой год в Красноярске! Ну да ладно, главное напечатали: http://www.sovross.ru/articles/1425/21
Уроки литературы
Друзья, в рамках проекта "Народная книга" издательства АСТ объявлен вот такой интереснейший конкурс, в котором ваш покорный слуга уже участвует и вас к этому призывает: http://nk.ast.ru/lessons/
Домой (окончание)
(Окончание. Начало, продолжение здесь:http://samsud.ru/blogs/yumor-ironija/domoi-2.html)
Когда машина медленно подъезжала к настежь раскрытым воротам сафинского дома, их уже ждала толпа народа. Среди знакомых лиц, которым Акрам рассеянно кивал из кабины, он увидел родную сестру отца Санию и ее мужа Шарифа Сафарова, которых в Пятиярске звали на русский манер Соней и Шуриком.

Тетя Соня приехала в Пятиярск к старшему брату лет двадцать назад и первое время вместе с мужем они жили у них, у Сафиных, пока не получили от совхоза какую-то развалюху, в которую и зайти-то было страшно. Но вместе с Сафиными они привели в порядок эту халупу, а потом, когда у Сафаровых раз за разом пошли дети, совхоз расщедрился уже на трехкомнатную квартиру, в которой и жили и добра наживали сестра Бари с его многочисленными племянниками, которых он любил почти также, как своих детей. По лицам Сафаровых бежали слезы. Впрочем, слез не сдерживали и другие односельчане Бари. Виктор осторожно завел машину во двор и заглушил ее. Акрам по очереди обнял плачущих тетю и зятя, потом бегло пожал руки еще нескольким односельчанам.

— Заносите отца в залу, там стол готов, — всхлипывая, сказала тетя Сания. Сейчас в дворе Сафиных распоряжалась она, матери Акрама не было в селе уже с полгода. Она уехала к младшей из своих детей — дочери Розе, на север Хабаровского края. Роза перебралась туда со своим мужем Сашкой Шавриковым спустя всего несколько месяцев после того, как они поженились. До этого молодые жили в областном городе на съемной частной квартире, собственное жилье им «светило», если долго и упорно дожидаться своей законной очереди — на заводе, где работал сварщиком Сашка, или в детском садике, где трудилась воспитательницей Роза, — лет через пятнадцать-двадцать. И они подались на БАМ. Но не сразу, а приезжали в Акраму в Э., как к старшему из братьев Сафиных — посоветоваться.

-Да чего там думать, езжайте, пока молодые! - азартно сказал им Акрам. — Интересно же! Не получите там квартиру, так заработаете на свою кооперативную. И вообще, страну посмотрите. Езжайте!
И они уехали. В одном из бамовских бурно строящихся городков Сашке нашлась хорошо оплачиваемая работа в мехколонне, Роза чем-то там заведовала по снабженческой части. В общем, ребята были довольны, что подались на Дальний Восток.

Правда, Шавриковы и здесь жилье пока снимали частное, но квартира по быстро тающей очереди была им уже на подходе. И когда они родили своего первого ребенка, дочь Настеньку, сей важный демографический факт автоматически ускорил предоставление им благоустроенного двухкомнатного жилья. А так как с садиком здесь были проблемы, они вытребовали к себе Розину маму — пусть поживет у них, понянчится с внучкой до выхода Бари на свободу.

Мама все равно к тому времени жила одна в их некогда шумной четырехкомнатной квартире и уже не работала, вышла не пенсию и лишь помаленьку занималась хозяйством, от которого остались только одна коровка и несколько кур да пара гряд на огороде. Иногда в гости наезжали сыновья с невестками и внучатами — старший Акрам из Э., младший из братьев Равиль (он жил неподалеку в райцентре), а к Мансуру, обитающему на соседней улице у своей жены Галины, она захаживала сама. В общем, вроде матери и скучать-то было некогда, разве что ночевать одной в большом доме поначалу было неуютно, да и с этим со временем свыклась. Но любимой дочке Розе нужно было помочь, и мама продала корову и кур, закрыла дом на навесной замок, оставив ключи у Мансура, да и укатила таки на БАМ. А вот сейчас она с Розой, получив телеграмму о горестном событии, должна была вот-вот подъехать на похороны.
* * *
Бари, хоть и безбожником был по натуре и по жизни (пил, гулял, дрался - в общем, грешил на полную катушку), родился-то мусульманином. Он был даже обрезан, в отличие от своих сыновей. Хотя этот процесс инициации должны были в свое время пройти каждый из его пацанов по настоянию их истинно правоверной матушки, воспитанной строгими родителями на основах ислама. Она даже молиться умела по-арабски, и хоть и нечасто, но совершала намаз, замаливая перед Всевышним грехи своего непутевого мужа.

Но когда настало время обрезания первого их сына, Акрама (Сафины тогда еще жили в Татарстане), и в их дом пришел человек, которому дозволено было совершать это членовредительство, и он стал на глазах уже все понимающего Акрама готовиться к операции: тазик там с теплой водой, чистые тряпочки, а самое главное — блестящее острое лезвие то ли бритвы, то ли ножа в волосатой руке, Акрам от страха завопил так, что у всех заложило уши. И Бари, как ассистент уже тяпнувший для храбрости водочки, расчувствовался, вдруг вспомнив, как сам орал от боли при обрезании его писюна, и вытолкал взашей этого страшного человека.

Тот, потеряв заработок, при уходе шипел и плевался, грозя Сафиным какими-то жуткими карами. Но Бари был непреклонен — «все, никому не дам резать своих детей!». И так все его сыновья остались необрезанными. Впрочем, никто из них впоследствии на это не жаловался, как и их жены. И из них редко кто задумывался насчет своего вероисповедания — просто жили, как все вокруг в этом безбожном государстве, и все робкие мамины попытки как-то наставить своих сыновей на путь истинный оставались тщетными. Если уж их отец совершенно бездумно относился к своим мусульманским корням, а тем более обязанностям, то чего было требовать от его сыновей, выросших среди русских и еще более отдалившихся от веры предков?

Но вот, тем не менее, Бари решено было похоронить по мусульманским обычаям. На этом настаивала его родная сестра Сания, ничего другого не позволила бы и не простила своим сыновьям и находящаяся сейчас на пути в Пятиярск их правоверная мама. Ну, по-мусульмански, так по-мусульмански, согласились братья. Без проблем, сделаем все как надо. И распределили роли: Мансур занимается организацией подготовки последнего убежища отца, Равиль едет в райцентр варить железную оградку с полумесяцами по углам, а Акрам берет на себя ритуальную часть.
* * *
Муллы в их Пятиярске или хотя бы просто верующего старика-мусульманина какого, чтобы отпеть Бари как полагается, конечно же, не было — среди основного русского населения жило всего несколько семей казахов, да вот Сафины. Но, как подсказали те же казахи, в соседнем казахском ауле Кызыл-Жар, за двенадцать километров отсюда, живет одна старая казашка, за умеренную плату все делающая как надо в таких случаях.

Бабка эта, которую привезли из Кызыл-Жара, оказалась очень живой старушкой, облаченной в казахский бархатный зеленый зипун, мягкие кожаные сапожки, с обмотанной белым платком головой. И неожиданно громогласной. Она суровым голосом отдавала четкие распоряжения, что и как надо делать, и скоро Бари, заново тщательно обмытый и запеленатый в белый саван, чисто побритый (упрямо пробившуюся за сутки рыжеватую щетину на лице ему сбрил своей электробритвой Акрам), лежал на столе с умиротворенным видом и с той же тайной усмешкой в уголках губ. Похоже было на то, что он с интересом ждет, что же будет дальше, как справятся его балбесы-сыновья с неожиданно свалившимся на них похоронными обязанностями.

А в доме Сафиных между тем все шло своим чередом. После того, как старая казашка басом отбормотала поминальную молитву, во время которой оставшимся в комнате родственникам и нескольким казахам-односельчанам Бари надо было сидеть на расстеленном на полу одеяле, свернув ноги кренделем и держа перед собой раскрытые ладони и время от времени проводить ими себе по лицу и повторять заключительные слова сур из Корана, с Бари разрешили проститься всем односельчанам. И они потянулись вереницей мимо стола с лежащим на нем Бари и, сморкаясь, вполголоса говорили друг дружке: «Смотри, как живой лежит!», «Да он даже улыбается!» и прочую трогательную чепуху.

В одну из таких минут Акрама на улицу вызвал Мансур. Взволнованно тряся кудлатой головой, он сообщил, что тетя Сания велит ему ехать копать могилу в Кызыл-Жар, потому что только там есть ближайшее мусульманское кладбище и там уже похоронены несколько казахов из Пятиярска и один старик-татарин, Ибрагим-абый.

— Ну так езжайте и копайте там, раз уж мы решили похоронить отца по-мусульмански, — устало сказал ему Акрам. — Хотя… Я не знаю… Я бы похоронил его здесь, в Пятиярске.
— Так я и пришел тебе сказать, что деревня просит похоронить отца здесь, — заявил Мансур.
— Как это — деревня просит? — не понял Акрам. Кто-то сзади положил ему руку на плечо.
— Бариич, правда, давай похороним твоего батю здесь, — услышал он знакомый голос.
* * *
Это был Мишка Маскаев, один из шестерых детей дяди Паши Маскаева, потомка прииртышских казаков. Треть Пятиярска состояло из Маскаевых, еще треть из Кубышевых да Полушкиных, остальные — из приезжих. Вот эти три фамилии из бывших донских казаков когда-то, почти триста лет тому назад, основали Пятиярск как казачий форпост на пограничной линии по Иртышу, ставшему естественным рубежом между российской империей и киргиз-кайсацкими кочевыми племенами. Это с ними, с Маскаевыми, Кубышевыми и Полушкиными жили и ладили татары Сафины, поселившиеся здесь более тридцати лет назад и ставшие для пятиярцев своими. И вот теперь Мишка Маскаев, на самом деле ставший уже Михаилом Павловичем, так как учительствовал в местной школе, пришел, как он сказал, от имени односельчан с просьбой не везти Бари куда-то в Кызыл-Жар, в котором он и не бывал-то никогда, так разве, проездом, а похоронить в Пятиярске.

— Он жил среди нас, мы его все уважали, даже можно сказать, любили, и он стал наш, пятиярский. Так пусть же лежит здесь, чтобы пятиярцы могли иногда навестить его, поздороваться, помянуть в родительский день. Да ты и сам ведь сюда часто приезжаешь, что, каждый раз будешь мотаться в Кызыл-Жар, чтобы побывать на могилке отца? — с жаром убеждал Михаил Акрама. — Да я думаю, что он, если бы предвидел такой конец, и сам бы так распорядился. Тут лежит уже половина его друзей. Ну и зачем его везти куда-то? Ну, подумаешь, христианское у нас кладбище. Так ведь Бог-то — он один у всех по большому счету, что у христиан, что у мусульман, что у этих, как их, израильтян…

— Иудеев, — поправил его Акрам. - Да я все понимаю, Миш. Мы бы так и сделали. Да только вон тетя Соня с дядей Шуриком хотят, чтобы все было по-мусульмански.
— А как бы сказала мама твоя? — встрял в разговор Василий Кубышев, тот самый сосед Сафиных, на чью голову когда-то обрушил самовар Бари, что, впрочем, не мешало им впоследствии оставаться друзьями и выпить еще не один литр горькой и еще не раз подраться и помириться. Он затоптал докуренную папиросу и выжидательно посмотрел на Акрама.

— Мама-то? — переспросил Акрам. А в самом деле, что бы ответила на предложение пятиярских мужиков мама? С одной стороны, она была истинной мусульманкой. С другой, она знала, как и все вокруг, какой безбожник был Бари и как он любил эту русскую деревню, и как деревня отвечала ему взаимностью. Более того, почти все русское население Пятиярска стало Сафиным и Сафаровым родственниками посте того, как четверо их детей — по двое с обеих сторон, — попереженились-повышли замуж за местных. И разве не правильнее было бы и в самом деле похоронить Бари именно на здешнем кладбище, на которое он за тридцать лет жизни в Пятиярске проводил в последний путь вместе со всеми односельчанами не одного своего приятеля, а не на окраине чужого для него казахского аула только потому, что там есть мусульманское кладбище?
* * *
Стукнула входная калитка. К курящим и тягостно размышляющим мужикам подошла запыхавшаяся Анастасия Полушкина, ставшая Сафиным сватьей — ее сын был женат на дочери Сафаровых Гуле. Сколько ее знал Акрам, столько она работала на местной почте заведующей, а нередко и простым разносчиком почты, когда такая же бессменная почтальонша тетя Поля Кубышева уходила на пару недель в отпуск или грипповала.

— Сват, — сказала Настя, — только что из Хабаровска звонили твоя мама с Розой. Они в порту сидят, у них там нелетная погода, когда вылетят — не знают. Боже мой, обе плачут! Через десять минут снова будут звонить. Пошли давай на почту.
Почта была в конторе отделения, чрез стенку от кабинета управляющего. Только Настя отомкнула дверь, как телефон прерывисто зазвонил. Настя прямо через перегородку, отгораживающую саму почту от пятачка, на котором обычно толпились немногочисленные посетители, дотянулась до трубки и сняла ее.

— Алё? Да, да, Акрам здесь! — торопливо сказала она и протянула трубку Акраму. В трубке свистело, гудело и голос матери был слышен очень слабо. Она плакала.
— Мама, не плачь, пожалуйста, и погромче говори, я ничего не слышу, — закричал в трубку Акрам. — А лучше дай-ка трубку Розе… Роза, что там у вас? Пока неизвестно… Ясно. Ладно, давайте так. Скажи маме, что мы все сделали как надо. Бабка одна, казашка, была… Из Кызыл-Жара… Ну, аула того казахского, который перед Бобровкой. Что, мама эту бабку знает? Ну, тем более. Ждать мы вас не можем. Похороним как надо… Только тут такая вот закавыка. Народ просит похоронить папку здесь, в Пятиярске. А тетя Соня говорит, что его надо везти в Кызыл-Жар… Там мусульманское кладбище есть…

— Какой еще Кызыл-Жар? Какой Кызыл-Жар, вы что, ребята? — рассерженно перебила его Настя. — Он же здешний, Бари, он наш. Где же еще его хоронить, как не дома. Так и скажи сватье, Акрам!
— Да погоди ты! — отмахнулся от нее Акрам. И снова в трубку:
— Я-то? Я за то, чтобы в Пятиярске. Да и все мы тут за это. Кроме тети Сони. Да и та только потому, мне кажется, что боится, как бы мама потом ей чего не сказала. Ну, дескать, почему не велела, как родная сестра, чтобы похоронили ее брата на мусульманском кладбище… Ну, сестренка, представь, и будет он лежать там, среди чужих-то. А здесь же все свои. Любой может прийти, навестить его, помянуть… Так что решать маме. Скажи ей сама… Ага, давай, я подожду.

Розин голос в трубке затих, зато снова усилились какие-то космические звуки — гул, свист, завывания. Наконец, через пару минут эти надоедливые звуки перебил заметно окрепший голос матери.
— Сынок, что уж делать, самолет наш пока не выпускают, тут буран. Так что хороните, конечно, папку без нас, — медленно выговаривая каждое слово, сказала она. — Хороните в Пятиярске. Раз люди так хотят, и вы так хотите…
И она снова заплакала.

— Спасибо, мама! — с благодарностью сказал Акрам. — Ну, ладно, ладно, ждите там свой самолет. Не переживай, все сделаем как надо. А сейчас пошел я, некогда мне…
Акрам отдал трубку Насте и направился к выходу. У него защипало в носу и жарко стало глазам. Но в этот раз он не поддался минутной слабости, только скрипнул зубами и пробормотал себе под нос: «Умница мама! Все правильно поняла…»
* * *
Пятиярское кладбище, отгороженное от бродячего скота когда-то глубокой канавой, было всего в паре сотен метров от сельской околицы. Рядом пролегало шоссе, ведущее на Омск. День и ночь по нему бежали машины — легковушки, автобусы, большегрузные фуры. Водители и пассажиры машин равнодушным взглядом скользили по свежим и покосившимся могильным оградкам и холмикам, ухоженным и заросшим бурьяном, с крестами и деревянными пирамидками, увенчанными выгоревшими на солнце некогда красными звездами.

Для проезжающих этот маленький погост был лишь одним из десятков других, которые попадались им на глаза на четырехсоткилометровом пути между двумя крупными областными центрами, российским и казахстанским. А для пятиярцев их кладбище, как это ни парадоксально звучит, было неотъемлемой, функциональной частью их жизни. Как тот же клуб, та же почта, магазин. Но если в клуб или магазин люди шли за радостью, то на кладбище их вела скорбь.

Здесь нашли свое успокоение многие поколения пятиярцев, иные могилы уже потеряли свою «адресность», и на едва заметных холмиках торчали покосившиеся кованые железные или вовсе упавшие и догнивающие черные деревянные кресты. А на крестах и пирамидках уцелевших и свежих могил можно было прочесть, что здесь лежат все те же Маскаевы, Кубышевы, Полушкины…

Вот здесь покоится бригадир Григорий Кубышев — рассказывали, что он и Бари по молодости в свое время здорово почудили в деревне. А вот здесь пристроился Михаил Маскаев — он жил через дорогу, и пока Сафины не построили свою баню, Бари ходил париться к нему. И они после бани надолго «зависали» то у Сафиных, то у Маскаевых. И таких здесь, кто знал Бари и кого знал он, с кем дружил, а кого и недолюбливал — впрочем, взаимно, — было много.

И вот чуть в сторонке от них - тетя Соня все же настояла, — была вырыта могила и для Бари. Она открывала собой новый ряд. Главу семейства Сафиных принесли сюда из его дома на специальных носилках, попеременно меняясь, пятиярские мужики. А за ними шла почти вся деревня — многие пятиярцы бросили свои дела и пришли проводить в последний путь односельчанина.
* * *
Могила была как могила, но в самом низу одной из ее песчаных стен была вырыта специальная ниша, куда и положили завернутого в белоснежный саван Бари. Потом над его последним убежищем плотно, одна к одной, по диагонали, были выложены доски, и только тогда могилу засыпали землей.

— Ну, вот ты и дома, папка, — тихо сказал Акрам, когда мужики закончили наконец выравнивать могильный холмик с вкопанной в него простой выструганной доской, наверху которой простой шариковой ручкой было тщательно, хотя и местами неровно, написано имя Бари, даты его рождения и смерти. Сваренные из железа оградку с обещанными полумесяцами по углам и памятник брат Равиль на днях должен был привезти из райцентра.

— Я что тебе хочу сказать, — вдруг положил Акраму руку на плечо Нажмитден. Этот казах много лет работал счетоводом в пятиярской тракторной бригаде, но тяжело, и говорят, неизлечимо заболел, часто лежал в больнице. Сейчас он, очень худой и бледный после очередной такой отлежки, все же нашел в себе силы прийти проводить Бари. - Молодцы, что похоронили Бари здесь. Теперь я могу смело сказать своим, чтобы, когда умру, меня никуда не везли, а положили рядом с ним…

— Да ну что ты, Нажмитден-аке - обнял его Акрам. — Папка тебе, конечно, будет рад. Но не спеши, туда мы все успеем. Так что живи долго, дорогой! А пока пойдем-ка, помянем отца…
Вот и року пришёл срок!
Светлана вытащила меня на очередной концерт. В этот раз – на более чем двухчасовое представление камерной группы столичного симфонического оркестра «Резонанс» ("Resonance"). Признаться, ехал я в Гранд-холл выставочного центра «Сибирь», где и ожидал нас этот концерт, с небольшой охотой – к любителям рок-музыки себя никогда не причислял. Огромный, более чем на тысячу зрителей, зал был заполнен лишь наполовину.

«Ага! – подумал я. – Кто-то оказался умнее нас и не поперся на это зрелище». Но когда начался концерт, я, спустя два или три номера, переменил свое мнение: чистое, мощное звучание нескольких скрипок, виолончелей, контрабаса, заразительная ритмика ударных, яркое цветооформление на фоне меняющихся сцен из жизни и творчества всемирно известных рок-исполнителей и рок-групп на огромном экране задника создавали обстановку самого настоящего заразительного, музыкального всепоглощающего сумасшествия. Такого, что даже я начал подпрыгивать на своем сидении, а Светка отбивала такт ладошками над головой.

Один за другим звучали рок-хиты легендарных групп «Пинк-Флойд», «Биттлз», «Зеппелин, «Кино», «Аквариум», «АукцЫон» и многие другие, сопровождаемые такими бурными аплодисментами, переходящими, как ранее писали в газетах, в овацию, что казалось: зал все же забит битком. В конце представления музыкантов долго не хотели отпускать, и они отблагодарили красноярских зрителей, исполнив еще шесть номеров на бис!

После этого концерта я не то, чтобы отныне полюбил рок. Я его полюбил в исполнении этой самой группы «Резонанс», на выступлении которой мы были в первый раз. Но решили со Светланой, что непременно поедем снова на их концерт – на этот раз в мае будущего года, когда они приедут в Красноярск с обновленной программой. Почему-то не сомневаюсь, что в этот раз зал «Сибири» будет заполнен – я слышал в антракте, в гардеробной, когда мы уже собирались домой, как многие зрители с восторгом отзывались о прошедшем концерте...


Пьем чай в парадном зале "Сибири" в ожидании первого звонка

В коллективе рок-группы оркестра "Резонанс" в основном молодые, талантливые музыканты

Идет концерт...
Домой-2
(Продолжение. Начало: http://samsud.ru/blogs/yumor-ironija/domoi-38560.html)
Но вот, наконец, скрипнув тормозами и с шипеньем раскрыв двери, перед небольшой группкой прячущихся от ветра в автобусном павильоне пассажиров остановилась «тройка». Акрам поднялся в полупустой салон – основная масса горожан к этому времени уже разъехалась по своим служебным и рабочим местам, - пробил талончик и сел у грязного, заляпанного снаружи окна. Ехать было далеко, по крайней мере, полчаса, не меньше.

И Акрам снова погрузился в тягостные размышления. Что же там случилось с отцом? В последнее время он жаловался, что мучает давление, и его поставили на учет в зоновской больничке как гипертоника. Он бросил курить и во время последней свиданки Акрам обратил внимание на то, что отец даже как-то погрузнел. А в глазах его поселилась тоска.

- Батя, а тебя здесь не обижают? – спросил Акрам как-то отца.
- Да нет, сынок, - отмахнулся отец. – Правда, в первые дни один молодой да здоровый стал до меня докапываться. Ну, я терпеть не стал. Бить его не бил, а взял и перекинул через себя. Он ка-а-к хлопнется спиной об пол, встать сам не может! Мужики вокруг стоят, смотрят, что будет дальше. Ну, а тот раздолбай руку мне протягивает: дескать, помоги подняться. А я отвел руки за спину, нагнулся к нему, говорю: «Берись за грудки!». Ну, он вцепился за куфайку, а я распрямился и так поднял его с пола. А парни-казахи и говорят: ну ты, шал, даешь! Старик, значит, по-ихнему. Или аксакал. И всё, теперь меня только так и зовут здесь – Шал.
* * *
Но Акрам-то знал, что почтительное отношение у зеков к его отцу, скорее всего, вызывает еще и статья, по какой он сидит. Бари на старости лет убил человека, за что ему и дали восемь лет общего режима. А как получилось? Сафины жили в совхозном отделении на севере области. Здесь, в маленьком прииртышском селе Пятиярск, они поселились еще в пятидесятые годы, приехав из Татарии на целину.

Целинником Бари побыл недолго – он пару лет поработал сеяльщиком в тракторной бригаде, а когда все целинные земли в совхозе были распаханы, ушел на кузницу, оттуда в животноводство. А скотники всегда носят в кармане складные ножи – бывает, что привязанные в стойле на ночь глупые коровы так перемотают себе шею веревкой, что если срочно ее не перерезать, то просто удавятся. Вот таким складником Бари и ударил в пылу ссоры одного мужика. И рана-то была небольшая, да вот угодил нож в брюшную аорту. Мужик тот истек кровью буквально за полчаса, даже до районной больницы довезти не успели.
- За что же ты его? – сокрушенно спрашивал потом Акрам отца.

- Он меня нехорошо обозвал, - признался отец. Но как именно обозвал его тот бедный мужичонка, Бари так и не сказал никому. Даже на суде. А свидетелей их ссоры, которая произошла во время ночного дежурства на ферме, не было. Странно, но деревня больше сочувствовала Бари. Он хоть и вспыльчивым был, и часто в драки лез по молодости, но невероятно доброй души был человек. Односельчане знали: к Бари можно обратиться за чем угодно и в любое время, никогда не откажет в помощи. Про таких говорят: последнюю рубаху с себя снимет и отдаст.

А вот покойный был вздорный человечишка, с поганым языком, с которого направо и налево, по поводу и без, слетали всякие хулительные слова, за которые он бывал не раз бит. Такой вот скверный характер был у человека. Однако не убивать же его за это? Но вот случилось то, что случилось. И Бари вместо пенсии, до которой ему оставалось всего ничего, отправился на зону. Причем именно в Э. где к тому времени обосновался его старший сын Акрам.
* * *
Когда Сафины приехали в Казахстан из своей татарской деревушки, у них уже было двое детей, четырехлетний Акрам и его годовалый братишка Мансур. Акрам ни слова не знал по-русски. Родители-то его, худо-бедно, владели великим и могучим (иначе как бы они попали сюда, на целину?), хотя между собой и с детьми говорили только по-татарски. Но улица русского села Пятиярск, каковым являлось отделение принявшего Сафиных на работу совхоза, быстро сделала свое дело: Акрам как губка впитывал и осваивал слова инородной речи, посредством которой ему, хочешь - не хочешь, пришлось общаться с сельскими пацанами. И очень скоро русский язык стал ему не только хорошо понятным, но и практически родным, и когда родители по-прежнему обращались к Акраму по-татарски, он отвечал им уже по-русски.

В школе он учился хорошо, очень полюбил чтение, и к концу восьмилетки уже сам начал упражняться в сочинительстве… Короче, когда Акрам пришел из армии (а он и там продолжал свои литературные опыты), взял да и впервые в жизни отправил в местную районную газету одно из своих сочинений. После третьей или четвертой публикации Акраму дали задание написать про сенокос в его деревне, он справился, вот тогда его и пригласили на штатную работу.

Ну, а там пошло-поехало. После восьми лет работы в своей сельской районной газете он был приглашен в Э., куда редактором объединенной (то есть одновременно и городской, и районной) газеты был назначен их бывший замредактора Тикунов. А спустя несколько лет Акраму, к тому времени заочно учившемуся на факультете журналистики в Казахском госуниверситете, предложили занять освободившийся корпункт областной газеты.
* * *
Бари очень рассчитывал на УДО (условно-досрочное освобождение), которое могло быть к нему применено после отбытия половины срока наказания. При свиданиях отец мечтательно рассуждал о том, чем займется в Пятиярске, когда вернется из зоны. С работы он, конечно, уйдет, на жизнь им с матерью хватит и пенсии. Будут потихоньку вдвоем заниматься хозяйством, огородиком, по грузди будут ездить, за ежевикой. Бари будет ходить на рыбалку на свое любимое озеро Длинное, будет таскать домой щук да окушков.

-Помнишь ту крокодилу, которую я притащил в шестьдесят первом году? – задорно толкал Бари сына в бок. Еще бы не помнить! Седая та щука потянула на одиннадцать килограммов и от старости была совершенно несъедобной, сухой и жесткой. Пришлось ее скормить уткам…
Вот о чем мечтал Бари Сафин, ворочаясь бессонными ночами на жесткой зоновской шконке. И оставалось ему до подачи заявления на УДО всего несколько месяцев. Неужели не дождался?
* * *
«Тройка» уже выехала за городские кварталы и практически пустая катила, подпрыгивая на разбитом асфальте, по Индустриальной улице, вдоль которой размещались немногочисленные производственные предприятия города: ПАТП, РММ, РМЦ. А вот потянулся и длинный серый бетонный забор с колючкой поверху и уже знакомой проволочной сеткой, местами увешанной электродами с не долетевшими по назначению дачками.

Здесь, кроме Акрама, вышли еще пожилая супружеская пара, обвешанная тяжелыми сумками и пакетами – по всему, приехали к кому-то на длительное свидание, и капитан внутренней службы. Акрам и сам неоднократно приезжал сюда за эти годы с запасом продовольствия на три дня, когда подходил срок длительного свидания. Брал с собой и старшую, восьмилетнюю дочку Алию – любимую внучку Бари (на длительную свиданку разрешалось приходить двоим родственникам), и брата, и маму, специально приезжавших в Э. к этому времени из Пятиярска за триста километров.

Они жили эти три дня в тесной комнатке свиданий с зарешеченным окном и всего с двумя койками. Первый день еще пролетал как-то незаметно – за разговорами, бесконечной варкой-жаркой еды на общей кухне, на которой суетились родственники других зеков, осчастливленных свиданкой. А потом приходило тягостное ощущение того, что ты сам отбываешь здесь срок: в комнату, которая изнутри не запиралась, в любое время мог заглянуть дежурный офицер; никуда, кроме общих коридора, кухни и туалета, из помещения для свиданий на пять или шесть комнат выйти было нельзя.

Синдром заключенного усиливался из-за особого, непередаваемого зоновского запаха, который присутствовал даже здесь, в помещении для свиданок, и из-за вездесущей унылой синей краски, которой были выкрашены панели на стенах, оконные рамы, двери. И когда приходила пора возвращаться отцу туда, на зону, в свою «семью», к обычной «заколючной» жизни, и он начинал суетливо прятать оставляемые ему деньги, чирик там или четвертной, когда как получалось, зашивая их в укромном месте своего бушлата или пряча под стельку сапога, отбирать в пакет из остатков провизии то, что можно было взять с собой (конфеты, чай, печенье), наступало облегчение.

Причем и для отца тоже – он заметно уставал от этого нескончаемого трехдневного общения, когда уже на второй день бывали исчерпаны все темы для разговора, а просто сидеть и смотреть друг на друга надоедало. И когда отец, неуклюже обняв Акрама и внучку и ткнувшись в их лица сухими колючими губами, уходил, слегка косолапя обутыми в кирзовые сапоги ногами, и за ним и остальными зеками сухо щелкала электрозамком зарешеченная дверь, Акрам почти радостно начинал собираться к выходу и сам.
* * *
- Крепитесь, Акрам Бариевич, вчера ваш отец скончался, - сказал ему в своем кабинете начальник колонии. – Вот тут написано, что и как.
Подполковник-казах, он же Хозяин, протянул ему листок бумаги с отпечатанным на машинке текстом, с лиловой печатью и несколькими подписями. Пытаясь сосредоточиться, Акрам несколько раз пробежался по тексту глазами, пока не усвоил: отца сразил обширный инфаркт, с одновременным кровоизлиянием в мозг. Подполковник вздохнул и добавил:
- Примите мои самые искренние соболезнования. И что еще могу от себя добавить: Шал… Извините, ваш отец, Бари Сафин, умер мгновенно. Просто шел, упал и скончался. Такие вот дела. И вот еще что. Обычно мы не выдаем тела умерших заключенных, погребаем их сами. Но вы можете забрать отца и похоронить его дома. В приемной вам расскажут, что и как надо сделать. Ну, всего доброго. Мужайтесь!

Подполковник вышел из-за своего стола и пожал Акраму руку. Странно, но Акрам практически совершенно владел собой, горестное известие не выбило его из колеи. Наверное, потому, что он где-то в глубине души был готов к такому повороту событий. Акрам внимательно выслушал инструкции женщины-лейтенанта в приемной, что-то даже записал в свой блокнот и, попрощавшись, вышел из административного корпуса колонии. Почти тут же подошел автобус, также практически пустой. И вот только тут, когда Акрам снова сел у грязного оконного стекла, за которым, впрочем, можно было разглядеть проплывающий мимо бетонный заколюченный забор колонии, его пробило на слезы.

Сдерживая вырывающиеся рыдания, он сухо и мучительно кашлял и старательно отворачивался к окну. Отца стало невыносимо жаль: как он мечтал попасть на УДО, чтобы остаток жизни прожить на воле, в своей, ставшей ему родной, прииртышской деревеньке, где его ждали жена и один из сыновей, среди своих односельчан, простивших ему совершенное им по пьяни глупое злодейство. Но вот не довелось, и завтра Акраму предстоит забрать Бари из зоновского морга и отвезти в Пятиярск. Домой, как он мечтал. Но неживым.
* * *
Брат Мансур, живший в их деревне с одной вдовушкой с двумя ребятишками и успевший заделать ей еще и двоих своих пацанов, приехал по телеграмме Акрама на следующий же день. Насчет машины Акрам уже договорился – забрать отца из колонии и отвезти его за триста километров в Пятиярск согласился Виктор Катеринин. Не так давно они вместе работали в той районке, где начинал Акрам, сдружились, неоднократно ездили на рыбалку к Акраму в деревню. Потом Катеринина назначили редактором одной из рудничных многотиражных газет, недалеко от Э., а уж оттуда облполиграфиздат перевел его в директоры типографии в сам Э. В распоряжении у Виктора был УАЗик-«буханка», за рулем которой он ездил сам. Вот на ней они и поехали мартовским, неожиданно морозным днем снова в зону.

С трепетом Акрам и Мансур перешагнули порог морга – перед этим они с полчаса стояли и молча курили на улице, пока санитар подготавливал тело отца к выдаче. Бари, бледный до синевы, чисто выбритый и тщательно вымытый теплой водой (от его тела даже исходил парок), голым лежал на обшитом нержавейкой столе. Его крупный, перебитый в переносице нос, казалось, стал еще больше, глаза были плотно сомкнуты, а в уголках бесцветных губ затаилась горькая усмешка. Огромный разрез, тянущийся от пупка до горла, был аккуратно зашит особым, собравшим в плетеную косичку кожу тела, швом. Такой же шов, только поменьше, опоясывал и его голову. Все понятно, отцу делали вскрытие для установления причины смерти. Акрам и Мансур бестолково переминались с ноги на ноги, не в силах оторвать глаз от вытянувшегося на железном столе бледного тела, еще недавно бывшего их отцом.

- Ну, парни, вы приподнимите его, а я застелю простыню и одеяло, - вздохнув, сипло сказал санитар, сухощавый мужик лет сорока в темном халате и в резиновых сапогах. Акрам взял отца за холодные и еще влажные после недавнего мытья ноги, Мансур просунул ему руки под мышки, и вдвоем они приподняли безвольно и тяжело прогнувшееся, еще не до конца закоченевшее тело.

- Еще выше! – скомандовал санитар и проворно расстелил на столе под отцом сначала одеяло, потом простыню, привезенные Акрамом из дома. – Все, опускайте.
Он умело запеленал отца в простыню, потом обернул в одеяло и перевязал образовавшийся кокон в нескольких местах шпагатом.
- Ну, тащите к машине.

Братья вынесли ставшего неожиданно очень тяжелым отца из покойницкой на улицу. Поджидавший их Катеринин хлопотливо раскрыл дверцу салона УАЗика, помог пристроить кокон с телом на боковое сиденье. Санитар принес и положил в машину еще и какой-то темный узелок.
- Это его одежда, - сказал он. Акрам поблагодарил санитара и сунул в карман его халата скомканную десятку. Трижды с жестяным стуком хлопнули дверцы «буханки» - со стороны водителя и пассажира, куда сел Акрам, и в салоне, где у окошка, глядящего в кабину, пристроился Мансур. Санитар, закурив беломорину и выпустив сизые клубы дыма из мохнатых ноздрей, молча проводил взглядом выезжающую через проходную зоны «буханку».
* * *
-Мужики, пока едем по городу, купим пива, а? – взмолился Мансур. – Башка трещит.
Вчера они вдвоем за разговорами, воспоминаниями уговорили литр водки. Правда, Акрам пил меньше – хотел быть назавтра в форме, так что основной «удар» принял на себя Мансур. Из троих братьев Сафиных больше всего на отца похожим был именно он. И лицом, и повадками. Правда, сколько помнил отца Акрам, тот всегда был лысым. А у Мансура голова была увенчана копной роскошных темно-русых кудрей. Ему и шапка-то была не нужна, и он до самых морозов ходил с непокрытой, часто заснеженной головой, которой тряс по-собачьи, когда заходил куда-либо с улицы.

Мансур по юности был большой любитель подраться. И когда с ним в своей деревне перестали связываться, он стал ездить за приключениями на своем «Иж-Юпитере» в соседнюю деревню Ивантеевку за девять километров. Обитателей этой деревни называли «союзниками», потому что здесь жило много немцев, у них был хороший завклубом и дискотеки здесь проходили почти ежедневно. Вот там-то Мансур и отводил свою драчливую душу. Акрам, как ни приедет из райцентра домой на выходные, обязательно находил братца дома или с расцарапанной физиономией, или с новым фингалом.

Однажды в Мансура даже стреляли в той же самой Ивантеевке. Видимо, навсегда хотели напугать и отвадить этого незваного лохматого татарина от своей деревни и от своих девок. Правда, патрон был холостой. Но Мансур-то этого не знал, и все равно буром пер на местного ивантеевского «авторитета», целившегося в него из двустволки. Пыжевой заряд шарахнул Мансуру прямо в лоб с расстояния двух-трех метров и опрокинул его.
- Слушай, никогда не думал, что простой пыж может набить такую шишку! – смеясь, рассказывал он после Акраму, отсвечивая этой самой шишкой. Потом посерьезнел, осторожно помял распухший глянцевый лоб. – А ведь и глаз мог выбить, козел! Ну, ничего, я его еще подловлю…
* * *
Он и после армии был такой же шебутной, поколобродил по деревне с годик-другой, чуть не женился на приезжей учительнице, даже ездил знакомиться с ее родителями в Балхаш. Но умудрился и там передраться с будущими родственниками и с позором был изгнан из не принявшей его семьи так и несостоявшейся невесты. Та, ясен пень, побоялась возвращаться с ним обратно в Пятиярск и осталась дома в Балхаше. А Мансур, вернувшись, заскучал и надумал со своим приятелем по кличке Мирза (никто уж и не помнил, кто и за что его, русского, наградил такой роскошной кличкой, которой он, и осенью и зимой ходивший в одной и тоже затрапезной болоньевой курточке и замызганной шапчонке, ну никак не соответствовал) отправиться в загранплавание.

План у них был такой: заработать побольше денег, добраться до Находки, устроиться там в порт сначала докерами, а потом и моряками. Они подрядились вдвоем побелить все совхозные скотобазы в Пятиярске. Это всегда делали деревенские бабы – штук двадцать их, стоя на подмостках, с шутками и песнями могли неделями елозить рогожными щетками, обмакнутыми в белила, по глинобитным стенам коровников и телятников. А эти баламуты пообещали управляющему сделать работу намного быстрее и за меньшие деньги. Управляющий прикинул, какую это экономию ему даст, и хоть и с сомнением, но согласился. И ведь у них получилось!

А весь секрет состоял в том, что Акрам раздобыл для брата в райцентре у знакомых строителей краскопульт, вот с его помощью новоявленные отделочники и выбелили в отделении все базы. Причем в два слоя! Срубили денег не по-детски, чего им бывшие побельщицы до сих пор простить не могут, рассчитались в совхозе, ни-че-го из заработанного не пропили, что указывало на серьезность их намерений, и укатили за своей мечтой.

Первое письмо пришло от Мансура через месяц. Он кратко сообщал, что они работают в порту Находка докерами, что соответствовало первоначальной части их плана. Потом писем долго не было. Очередное послание пришло от Мансура через три месяца. Он писал из Риги, что в Находке у них с Мирзой ничего не получилось, не взяли их в моряки, но вот в Прибалтике все должно получиться. И снова тишина – месяц, три, полгода. «В кругосветку ушли наши пацаны!» - решили пятиярцы и загордились своими земляками.

Ага, ушли! Мама забеспокоилась и попросила Акрама как-нибудь поискать шалопутного братца. Акрам пошел в уголовный розыск Э-ского горотдела милиции и написал заявление о пропаже родственника. Мансура нашли в Новочебоксарской колонии. Он там сидел за бродяжничество – тогда это было запросто. Оказывается, мотался по стране с последним местом прописки в Находке. В Риге их с Мирзой не прописывали, голубая мечта стать моряками дальнего плавания расплывалась как утренний туман над Балтикой, и они впервые рассорились и разбрелись кто куда. Мирза с концами – так и пропал где-то без вести, хотя его тоже объявляли в розыск, а Мансур, отсидев свой год, вернулся в Пятиярск худым как Кощей и как будто посерьезневшим.

Отъевшись у матери на домашних харчах, он присмотрелся к бывшей своей однокласснице Галине, одной воспитывавшей двоих детишек, оставшихся у нее на руках после погибшего на заработках в областном центре мужа, и они зажили вместе. Так Мансур стал наконец взрослым и вконец угомонился, хотя с годами все больше и больше становился похож на отца и даже уже начал лысеть с макушки.
* * *
- Витя, давай заедем в «Горняк», там по утрам всегда свежее пиво, - пожалел Акрам брата, видя как тот мучается с похмелья. Катеринин молча кивнул – «Горняк» все равно был по пути. За пивом Акрам сходил сам, принес и поставил в салон пакет с пятком бутылок «Шахтерского». Мансур тут же зубами сковырнул пробку с одной из них и с наслаждением стал заглатывать холодную, с особой горчинкой слабоалкагольную, всего в четыре градуса, жидкость, которой, впрочем, неслабо можно было надраться, если, конечно, выпить штук восемь-десять.

УАЗик миновал знаменитый кривой мост, с которого на железнодорожные пути упала уже не одна машина, выехал за город, покатил мимо дач и минут через двадцать выбрался на республиканского значения, но тем не менее вдрабадан разбитую и давно не ремонтируемую карагандинскую трассу, ведущую в их областной центр. От постоянных качков и сотрясений тело отца начало сползать с лавки.


-Э, тормозите! – крикнул в кабину заметивший это дело, хоть и начавший уже третью бутылку пива Мансур. Акрам заглянул в салон и торопливо замахал Виктору, показывая на обочину. Остановились, нашли в салоне машины бухту типографского шпагата для перевязки свежеотпечатанных газетных пачек и бланков, который Виктор на всякий случай всегда возил с собой, и примотали им тело отца к сидению. Акрам подумал и вытащил из салона темный узелок с тюремной одеждой Бари.
- Зачем это везти с собой? – сказал он вопросительно смотревшим на него попутчикам. – Витя, набери немного бензина из отстойника и пошли в посадку.

Он спустился с шоссе и зашел за кусты лесополосы из смородины и джигиды, развязал узелок и, морщась от внезапно охватившего его чувства брезгливости, хотя эти темные телогрейка и куртка с нашитыми на груди некогда белыми матерчатыми полосками с написанными на них именем отца и номером отряда, шаровары принадлежали самому родному человеку, но все равно были чужие, из совсем другой, мрачной жизни, - и на всякий случай проверил карманы, вдруг там остались письмо какое, фотография, которые отец мог носить с собой. Но нет, все было чисто, значит, Акраму отдали все до последнего те немногие бумаги, которые отец держал в зоне при себе – письма от родных, пару семейных черно-белых фотографий и цветной снимок своей первой и оттого особенно любимой внучки Алии, дочери Акрама

Этот аккуратно перетянутый резинкой пакетик лежал у Акрама во внутреннем кармане пиджака, вместе с той страшной бумагой, о которой Бари наверняка никогда и не помышлял – справкой о причине его смерти. Кончине не в домашней постели, не на больничной койке, а настигшей его за колючей проволокой, вдали от родных и близких. Он шел к столярке с несколькими досками на плече вот в этой чертовой темной тюремной одежде, с радостью думая о скором условно-досрочном освобождении – в последнее время он об этом только и думал, - как его сердце вдруг пронзила острая боль, в голове раздался оглушительный звон, перед глазами все померкло и еще не понимая, что умер, Бари с хрипеньем упал на стылую землю, а рядом с деревянным стуком рассыпались желтые сосновые доски, и к нему бежали увидевшие его падение другие зеки. Последней, озарившей его сознание вспышкой было видение яркого солнечного дня, залившего улицы родной деревни, по которой он шел от автотрассы к дому, а у ворот с ласковыми улыбками его поджидали жена и выстроившиеся в ряд дети, соседи…


- Дай-ка сюда, - протянул Акрам руку к жестянке с бензином, которую принес Виктор, решительно выплеснул все содержимое банки на бесформенную кучку темного тряпья, зажег спичку и кинул ее на эту кучку. Она тут же вспыхнула голубоватым огнем, сменившимся желтым пламенем с удушливым серым дымом. То, что не сгорело до конца, забросали землей, затоптали и, выкурив еще по сигарете, пошли к машине. И УАЗик снова помчался по серой, изъязвленной выбоинами асфальтовой ленте на север, к маленькой деревне на берегу Иртыша, куда так стремилось все четыре года заключения изболевшееся сердце Бари, и куда он все-таки возвращался со своими сыновьями, но холодным и недвижимым…
(Окончание следует)
Конкурс новогодних историй
Участвую в конкурсе новогодних историй, объявленном барнаульцами. Он только начался, так что подтягивайтесь, друзья! Это ж просто будет замечательно, если тон в этом состязании искрометных новогодних рассказов зададим мы с вами, самсудовцы! А победителю в награду обещают "большого красивого музыкального Деда Мороза, исполняющего новогоднюю песню". За такой приз, я думаю, стоит побороться!

http://staslandia.ru/konkurs-novogodnikh-istoriy