Самарские судьбы
Самара - Стара Загора

Проза жизни

+5157 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Марат Валеев
Все рубрики (765)
Бастуют все!
Зюкин пошел за хлебом. На дверях магазина криво была приколочена картонка с лаконичной надписью: «Забастовка!»
Зюкин хмыкнул и не поленился пройтись до другой булочной. Успел застать полупьяного грузчика, пристраивавшего к дверям фанерку. Вверх ногами. Зюкин скособочился и прочел на ней: «Мы бастуем!».

— По какому поводу-то? — поинтересовался он у грузчика, озадаченно смотревшего на свою работу.
— А из-за чего у нас могут бастовать? — сказал тот, возвращая фанерке нормальное положение. — Зарплату не платят. Хотя, по мне так, — за что пекарям и торгашам платить, когда хлеба все равно нету. Фермеры бастуют, зерно не убирают…

— А те из-за чего?
— Я тебе что, справочное бюро? — обиделся грузчик. — Ныне все бастуют, от шахтеров до уборщиц, не разбери-поймешь…
— Так уж и все, — бормотал Зюкин по дороге домой. — Я, к примеру, не бастую. Толку от этих забастовок, все равно денег в бюджете не прибавится, а даже наоборот…

Дома он обнаружил сына Кешку.
— Ты почему не в школе? — хмуро спросил Зюкин у отпрыска.
— Так это, учителя бастуют! — радостно сказал Кешка. — Папа, я включу телек? Все равно уроки не учить.

— Включай, — махнул рукой Зюкин. — Недоучка. На занятия-то теперь когда?
— Не знаю, — беспечно отозвался Кешка. — Как только учителя кончат бастовать, мы начнем…
— Что-о?

— В натуре. Будем требовать снижения стоимости завтраков и обедов. Между прочим, из твоего же кармана по стольнику за день платить придется. Охота тебе?

— Облезут они с моего стольника! — неожиданно взьярился Зюкин. — Тут получаю-то несчастных пятьнадцать тыщ…
«А почему, собственно, мне так мало платят? — стукнуло вдруг в голову Зюкину, инженеру с двумя образованиями. Ему и раньше это стукало, но сегодня особенно сильно. — За каким чертом я учился, повышал квалификацию, аттестовался каждый год? Чтобы получать вшивых пятнадцать тыщ, которых теперь хватает Кешке только на завтраки и обеды, да мне на сигареты остается? Не, так дело не пойдет!»

Он снял трубку, набрал номер.
— Парфеныч, ты сколько получаешь? — спросил он у своего приятеля из соседнего отдела.
— Ты хочешь сказать: сколько мне подают? — хохотнул Парфеныч. — Сам же знаешь, не больше твоего.
— Так может, нам — того… — жарко задышал в трубку Зюкин, — забастовку объявить?

— Не-а, вздохнул Парфеныч. — Лично я пока не могу: жена бастует вторую неделю вместе со своей школой. Живем на мою зарплату. Вот как только учителя закончат, тогда пожалуйста.
— Штрейкбрехер ты! — нехорошо выругался Зюкин.

На том конце молча положили трубку. Кому бы еще позвонить, заручиться поддержкой в справедливой борьбе? Обнаглев, набрал номер своего заведующего отделом. У него зарплата тоже не ахти. В трубке щелкнуло и приятный женский голосок объявил:
— Приносим свои извинения абонентам в связи с начавшейся с сегодняшнего дня предупредительной забастовкой связистов.
Мы требуем…

— А, чтоб вас! И не побастуешь как следует, — чертыхнулся Зюкин. Захотелось есть. Но на плите, в холодильнике было хоть шаром покати. А на столе белела записка: «Зюкин, в связи с твоим, более чем двухчасовым немотивированным отсутствием, я объявляю забастовку и ухожу в кино. Ужин приготовишь сам! Светлана».

— Вот как! А я в ответ на твою объявляю свою забастовку! — злорадно сказал Зюкин. И принципиально уселся бездельничать. Газеты почитал, телевизор посмотрел. А там одно и тоже: забастовки, митинги, демонстрации.
Скучно.

Посидел Зюкин, послушал свой негодующе урчащий желудок, да пошел на кухню, картошку чистить. Уж больно есть хотелось. Да и наследника надо было кормить.

Так и не получилось из Зюкина забастовщика. Не созрел еще.
Письмо из 80-х
«Здравствуй, Марат!
Сектор печати Приморского крайкома КПСС сообщил мне, что ты бы хотел работать в одной из газет края. Так вот, у нас в редакции районной газеты „Трудовое слово“ (п. Дальнегорск) требуется зам. редактора. Причем, нам нужен журналист с определенным стажем работы, каковой, надеюсь, у тебя есть. Поэтому просьба: если твои планы не изменились и ты еще не подыскал себе новое место работы, сообщи нам о своих намерениях. А также о составе семьи. мотивах переезда и т. д. В общем, расскажи немножко о себе, возможно вышли некоторые свои публикации.
Коротко о Дальнегорске. Это районный центр (около 5о тыс. населения), представляющий собой поселок городского типа с развитой промышленной инфраструктурой (горная химия. добыча и переработка цветных металлов и т. д.) Кругом знаменитая уссурийская тайга, хребты Сихотэ-Алиня, в 35 км. — берег Японского моря. Редакция находится в центре поселка в трехэтажном здании вместе с типографией, коллектив нормальный, дружный. Благоустроенной квартирой постараемся тебя обеспечить.
Если ты уже что-то нашел для себя. то все равно сообщи нам об этом. Ждем ответа.
Редактор В. Корытко.»


Вот такое письмо я нашел, перебирая бумаги после переезда в Красноярск из Туры. А были и другие, аналогичные этому: из Мурманска, Архангельска, Иркутской области, из Норильска и Красноярска. В конце 80-х, когда мне было уже далеко за 30, меня угораздило влюбиться.

У меня была семья, работал я собкором областной газеты «Звезда Прииртышья» по ЭТЭК (Экибастузский топливно-энергетический комплекс), все вроде складывалось хорошо, и вот такая напасть.

Любимая моя тоже была журналисткой и тоже замужем. Когда все открылось и нас всячески стали растаскивать — с помощью руководства, профсоюза, каких-то авторитетных людей, мы уже не могли друг без друга и ушли из своих семей (можно нас осуждать, но лучше все же понять). И все решили начать с нуля, да где-нибудь подальше, чтобы нас никто не мог достать.

Так появились эти письма, которые я разослал в редакции северных газет, обкомы и крайкомы КПСС, которые, как известно, были тогда учредителями практически всех СМИ в стране. Я просил принять на работу двоих журналистов и предоставить какое-нибудь жилье — свои квартиры и все, что у нас было, мы со Светланкой оставили в своих прежних семьях.

Отозвались многие редакции, в том числе и из Дальнегорского «Трудового слова». Но везде на работу брали меня одного, а вот редактор газеты «Советская Эвенкия» Эдуард Иванов (ныне покойный) соглашался принять нас обоих, обещал и жилье. Кроме того, он так красочно расписал эвенкийскую природу, местную знатную рыбалку (а я заядлый рыбак, вырос на Иртыше), что это и определило наш выбор. Так 16 июня 1989 года мы оказались в редакции тогда окружной газеты «Советская Эвенкия», где и проработали, трудно и счастливо, 22 года, пока не вышли на северную пенсию и не переехали летом 2011 года насовсем в Красноярск.

Я со временем стал редактором этой газеты, но уже под названием «Эвенкийская жизнь», Светлана — ответственным секретарем, и газета, и мы сами неоднократно становились победителями творческих конкурсов всероссийского, межрегионального, краевого уровней. Надеемся, что в Эвенкии нас будут помнить, как и мы никогда не забудем этот чудесный край, когда-то приютивший нас и сделавший счастливыми.

Возможно, уедь мы в тот же Дальнегорск, жизнь наша сложилась бы несколько иначе — может лучше, а может и хуже. Но история, как известно, не терпит сослагательных наклонений, и все сложилось так, как и должно было, наверное, сложиться. Тем не менее, я искренне благодарен так и оставшейся незнакомой мне редакции далекой Дальнегорской газеты «Трудовое слово» как и другим, согласившимся в то непростое для меня время предоставить мне, совершенно неизвестному для них человеку, кров и работу.
"Гоголь-моголь"

Друзья, я участвую в литературно-кулинарном конкурсе "Гоголь-моголь" с миниатюрой "Бешбармак для Астафьева" https://godliteratury.ru/projects/literaturnyy-konkurs-astafev Работа уже включена жюри в шорт-лист и сейчас победителя будет выбирать читатель. Если вам понравится, не забудьте проголосовать, и в случае победы мы со Светкой отправимся в ресторан на ужин для двоих и потом подробно вам расскажем, чего там вкусненького давали!
Увековечена навечно!
В поселке Новый Ургал Хабаровского края, где живет моя сестренка Роза и где с ней долгие годы прожила мама после отъезда из Казахстана (к тому времени из нашей семьи там просто никого не осталось: отец умер, мы, дети разъехались кто куда, вот мама и подалась к дочери - внучку поняньчить, да так и осталась там) на стеле, посвященной памяти участников Великой Отечественной Войны, есть и ее имя.

У этой надписи своя история. Сначала на стеле собирались привести имена только тех, кто непосредственно принимал участие в боевых действиях. Сестра Роза знала об этом и спокойно проходила мимо стелы (с почтением и уважением, конечно, но без пристального внимания). Но буквально вчера как будто что-то подтолкнуло ее более внимательно присмотреться к именам ветеранов ВОВ на стеле, и ее окатило жаром – она видела родное имя: Валеева Р.К. (Раиса Каримовна)!

Оказывается, администрация поселка в последний момент решила отдать дань справедливости и передала исполнителям стелы список всех ветеранов Великой Отечественной войны, включая "тыловиков" (но почему-то не известила об этом дочь Валеевой Р.К., Розу). Так среди имен ургальских ветеранов появилась и фамилия нашей мамы, прожившей здесь более 20 лет и известной именно как ветеран тыла, которых еще в 1995 году уравняли в правах с ветеранами войны. И совершенно справедливо поступили, так как большинство участников оборонных работ в тылу трудились с огромной отдачей и самопожертвованием и нередко гибли при этом.

Мама, начиная с 16 лет, пережила шесть мобилизаций на оборонные работы (в Поволжье, на Урале и Архангельской области), награждена медалью «За доблестный и самоотверженный труд в период Великой Отечественной войны 1941-1945 гг.», тремя юбилейными медалями к круглым годовщинам Победы, ну и медалью «За доблестный труд в ознаменование 100-летия со дня рождения Владимира Ильича Ленина». Она навсегда упокоилась здесь, в Новом Ургале. В том числе – на стеле в честь участников Великой Отечественной войны.

Мама прожила трудную, но достойную жизнь, с юных лет работала на благо молодого советского государства сначала в колхозе, затем укрепляла его обороноспособность, уже вместе с нашим отцом, когда они поженились после войны, участвовала в восстановлении послевоенной экономики страны, в развитии сельского хозяйства в Казахстане и растила нас, четверых своих детей. И мы по праву гордимся ей.

Из документальной повести «Мамины записки»

Пушки и снаряды – фронту!


Нас привели к новому месту работы, и мы испугались. Это была большая территория, огороженная двумя рядами колючей проволоки, а внутри 4 большие мартеновские печи, где варился металл. Жара, огонь, искры во все стороны. Нашей обязанностью оказалось загружать в мульды - такие вагончики, их было по три на каждом монорельсе, - руду, потом эти мульды опрокидывались в мартены.

Мы разбирали руками и ломами кучи металлолома, который привозил на специальную эстакаду магнитный кран, и тоже грузили их в мульды для отправки в печи. На металлолом сюда привозили даже немецкие подбитые танки, разорванные пушки, были и наши танки, пустые гильзы от снарядов, неразорвавшиеся бомбы, еще какое-то порванное и погнутое железо. Все это разрезали бензорезами и отправляли в мартены на переплавку. А в соседнем цеху отливали новые снаряды и пушки, пулеметы.

Прошло три месяца, и однажды, в начале марте 1943 года, мы проснулись в два часа ночи оттого, что гудят заводские трубы, паровозы, воют сирены, а над заводом стоит пламя. Мы оделись и побежали туда. Случилась страшная авария: оказывается, в печь попал то ли целый большой снаряд, то ли бомба, случился сильный взрыв, всю мартеновскую печь разворотило, оттуда полился расплавленный металл, и в нем погибла почти вся ночная смена – 25 человек. Потом этот металл, когда он застыл, разрезали на куски и похоронили вмести со сгоревшими в нем людьми, с оркестром, цветами и венками, как погибших на войне.

Однажды нас всех собрал директор завода, помню, что звали его Иван Иванович Рыжов или Рыжий. Он стал рассказывать, как тяжело сейчас по стране приходится всем людям, но особенно тяжко ленинградцам, они в блокаде, мрут от голода… Тянул, тянул, а ему кричат: «Да говори толком, чего от нас надо?».

Оказалось, надо оторвать от себя по 300 грамм хлеба, начиная с апреля 1943 года. И мы все согласились, что надо помочь ленинградцам, и решили отдавать из своего пайка не только по 300 граммов хлеба, но и по 500 граммов макарон. Такое решение приняли и рабочие Челябинска, Златоуста, многих других уральских городов.

Награды ветерана Великой Отечественной войны Валеевой Раисы Каримовны.


Роза снялась однажды на фоне стелы, не подозревая, что там есть имя мамы.


На стеле - имя и моей мамы: Валеева Р.К.
С праздником, дорогие самсудовцы-христиане!

http://sadalskij.livejournal.com/2935291.html
Итоги конкурса новогодних историй
Пусть мы не победили,
Но и нас похвалили!
С наступающим Новым годом, друзья! А будет время, почитайте наши новогодние рассказы и юморески.
http://staslandia.ru/konkurs-novogodnikh-istoriy#dvenadcat_angelov
Всех прошу поднять бокалы!
Поздравляю всех друзей,
от степей и до морей.

Безусловно, обнимаю,
счастья, радости желаю!

Всех прошу поднять бокалы,
будь там много или мало,

осушить их все до дна
и сказать: виват, страна!

Этот год мы пережили,
где-то, может, чуть тужили.

Ничего, бывало хуже —
лишь затянем пояс туже!

Только знать бы наперед,
что семнадцатый несет?

Нам не надо революций,
нежеланных эволюций.

Нам стабильность подавай,
чтоб весна, и труд, и май.

Чтоб враги нас не замали.
Впрочем, мы на них чихали!

Мы идем своим путем,
все преграды обойдем.

Планов громадье освоим
и жизнь райскую устроим!

А коль клюнет вдруг Петух,
все, он больше, нам не друг!

Убивать не будет птаху,
но ощиплем его махом!

Пусть гуляет голышом,
В мире чудном и большом.

Все, кончается уж текст!
И пора б к столу присесть,

вновь налить в бокал вина,
осушить его до дна

за здоровье всех друзей,
от морей до степей,

от Самары до Иркутска,
от Уфы и до Якутска,

От Судет и до Урала.
Павлодара и Ургала


Будем счастливы, друзья!
Вместе — вы, и ты, и я!
Почему- ёлка, откуда Дед Мороз?
Наверное, такими вопросами задавались многие из нас. В самом деле: почему не какое-то другое дерево, а именно ель используется в России и многих других странах в качестве главного Новогоднего и Рождественского древа? И с каких пор у нас появился Дед Мороз, да еще в компании с красавицей Снегурочкой? Думаю, далеко не все знают точные ответы на эти вопросы, как до недавнего времени и я. Вернее, до сегодняшнего дня. А как захотел узнать, просто полез в интернет — он же все знает! И вот что там «нарыл».

Так почему — ёлка?
Существует множество версий по поводу этого вопроса, в том числе и самых абсурдных. Но самым верным способом для раскрытия этой тайны является погружение в историю. Наверное, никто не будет спорить со мной (а вернее — с интернетом) по поводу того, что многие новшества и даже некоторые праздники приходят и приходили к нам из Европы. И елка как символ празднования Рождества и Нового года пришла к нам оттуда, а именно с территории нынешней Германии.

В далекие времена, когда население Земли жило общинами и племенами, местные жители поклонялись этому священному для них дереву. Оно было символом благополучия, вечной молодости и защиты жилища от злых духов. Сначала древние люди искали самую большую елку (в конце года), а затем украшали ее различными предметами, в основном едой. Это могли быть яйца, яблоки или орехи. Сделанные своими руками игрушки также красовались на дереве. Все это считалось своеобразным обрядом, который способен привлечь силу добрых духов.

Кстати, в Египте еще во времена фараонов было принято наряжать деревья к Новому год, ёлок у них там, понятное дело, нет, поэтому египтяне украшали растущие на территории страны пальмы и также считали своим долгом задабривать своих богов различными плодами их земель.

В некоторых городах Европы елку устанавливали не для целей празднования Нового года, а для других торжеств. Например, в Вене (столице Австрии) ель считали традиционным деревом на день святого Николая. В Чехию этот символ пришел в начале XIX века, если быть точнее, то в 1820 году. Для восточных стран елка стала символом наступления Нового года только в XX веке. Для Турции, правда, это событие продлилось недолго, так как уже в 1936 году приняли решение о запрете елки вследствие истощения лесных ресурсов. В Тегеран и Марокко эта традиция пришла в 1960 году.

Многие российские граждане, наверно, думают, что ель на Новый год присутствовала всегда. Но не тут-то было. Всем давно известно, что ни одно, даже не слишком значимое событие в стране, не может пройти спокойно. Поэтому можно выделить несколько этапов, когда елка имела место быть на новогодних праздниках, а когда нет.

Этапы появления елки в России

1. Основную часть европейских нововведений привез в нашу страну Петр I. Следуя его указу, в 1700 году стали не только наряжать елку к Новому году, но и праздновать Рождество. Правда, в те времена украшенная к торжеству елка считалась роскошью, и ее устанавливали только в богатых семьях и на царском дворе.

2. В период военных действий, с 1914 по 1918 годы, елку запретили. Это была Первая Мировая война, и российское правительство категорически запретило использовать елку на праздники, так как ее происхождение было связано с вражескими странами.

3. Затем, после образования Советского Союза, в 20-х годах XX века ее запретили уже по религиозным соображениям.

4. Можно сказать, что полноценным началом «царствования» елки как символа новогодних торжеств стал только конец 1935 года, и эта традиция неизменна в нашей стране уже на протяжении почти восьмидесяти лет.
Нелегка судьба у нашей елки. В наше время мы уже не сможем представить ни один Новый год без этой украшенной лесной красавицы, которая восхищает своей прелестью не только взрослых, но и маленьких детишек. Ведь они постоянно с нетерпением ждут момента, когда смогут получить свои долгожданные подарки, принесенные Дедом Морозом и поставленные под елку.

А теперь — Дед Мороз!
Известно, что образ Деда Мороза складывался на Руси долгие века, а появление Снегурочки приходится на начало 1950-х годов. Образ дедовой внучки был придуман Сергеем Михалковым и Львом Кассилем.

В русском фольклоре имеется много легенд и сказок о Морозе, который был хозяином снежных лесов и полей, он приносил на землю метели, холод и снег. В те времена Мороз редко одаривал подарками людей, а наоборот, они пытались его задобрить и сами преподносили ему дары. Когда на Руси люди стали встречать новогодний праздник в зимнее время, ночью с 31 декабря на 1-е января, дедушка Мороз стал основным действующим лицом нашего празднества. Однако характер его несколько изменился, так как он подобрел и в новогоднюю ночь стал приносить для детей подарки.

Как известно, родиной деда является Великий Устюг, откуда он едет к нам на новогодние праздники. Работает дедушка всего неделю в году, а всё оставшееся время он отдыхает на курортах и осуществляет подготовку к следующему новогоднему празднику (производит подарки, ремонтирует сани и тренирует оленей).

Дед Мороз всегда приходит на праздники со Снегурочкой. Она ему помогает нести мешок с подарками, запрягать и распрягать оленей, осматривает сани. А перед началом Нового года, оказывает помощь дедушке в разборке писем и другой корреспонденции, которая поступает в резиденцию Мороза в колоссальных объёмах, придумывает необычные представления и подарки для малышей, их развлекает, а в это время дедушка выведывает у родителей, как вели себя в течение года их детки.

В России день рождения Деда Мороза отмечается 18 ноября именно в это время, по наблюдениям синоптиков, на «родине» Деда Мороза в Вологодской области начинается настоящая морозная зима.

Сколько лет зимнему кудеснику точно не знает никто, но известно, что за последние две тысячи лет Дед Мороз не раз представал в разных образах: сначала в облике восточнославянского духа холода Трескуна, затем как персонаж старинных сказок Морозко, в более поздних версиях — Мороз Иванович, Мороз Елкич.

Приходить в дом с подарками дедушка стал с началом празднования Нового года на Руси. Раньше он дарил подарки послушным и умным детям, а озорников колотил палкой. Со временем Дед Мороз заменил палку волшебным посохом, который помогает ему отогревать все живое в лютые морозы и зажигать новогодние елки. Одаривать ребятишек подарками дедушке помогает внучка — Снегурочка.

На страницах книг Дед Мороз впервые появился в 1840 году, когда были опубликованы «Детские сказки дедушки Иринея» Владимира Одоевского; тогда зимний кудесник был назван Морозом Ивановичем.

В 1920-е годы, после Октябрьской революции, Россия вступила на путь борьбы с «религиозными предрассудками». С 1929 года были отменены все церковные праздники, рождественский выходной день стал рабочим, а Дед Мороз стал «продуктом антинародной деятельности капиталистов» и «религиозным хламом». Новый год вновь стал отмечаться лишь в 1936 году. В 1937 году Дед Мороз впервые появился перед советскими детьми вместе со своей внучкой Снегурочкой на празднике елки в московском Доме Союзов.

Деды Морозы народов России
Свои Деды Морозы есть и у многих народов России.
Татарcкий Дед Мороз — Кыш-Бабай. Особые приметы: синий кафтан, вместо шапки — мохнатая тюбетейка. Как гласит легенда, именно Кыш Бабай в древности отвечал за веселое празднование прихода нового года. Праздничные обряды совершались с 21 декабря по 1 января. А праздник этот назывался Нардуган.

Чувашский Дед Мороз — Хёл Мучи. Дом чувашского Деда Мороза — Хёл Мучи стоит на Красной площади города Чебоксары, у Чебоксарского залива. Живет он вместе со своей внучкой Снегурочкой (по-чувашски — Юр Пике), а из чудесных артефактов обладает сундуком, исполняющим желания, маятниковыми часами, приносящими счастье, и говорящим самоваром.
Удмуртский Дед Мороз — Тол Бабай. Особые приметы: шуба у него фиолетовая, а посох кривой — от долгих путешествий по миру. Свои подарки волшебник носит в берестяном коробе. Место жительства: Удмуртия, Ширканский район, деревня Титово.

Осетинский Дед Мороз — Артхурон. Это не просто новогодний дед, а божество по имени Артхурон, которое переводится как «Огонь Солнцевич». Сейчас коренные осетинцы почти не упоминают его имени, оно сохранилось только в названии ритуального пирога, который каждая семья печет на Новый год.

Мордовский Дед Мороз — Нишке, Мороз Атя. В мордовской мифологии есть персонаж Нишке, который считается высшим богом. У Нишке есть две дочери, Кастарго и Вецорго, которых призывают в заговорах от болезней, и жена Нишке-ава. Мордва знает, что у Нишке на небе есть семь волшебных амбаров. В одном живет Дед Мороз, которого называют Мороз-атя, в другом — Дед Мякина, в третьем — пятница, в четвертом — воскресенье, в пятом — зима, в шестом — лето, а седьмой открывать нельзя, и поэтому никто не знает, что там находится. Мороз Атя в праздничные дни живет в своей усадьбе, которая находится в мордовском селе Кивать в Кузоватовском районе Ульяновской области.

В республике Марий Эл Дед Мороз и Снегурочка — Йушто Кугыза и Лумудыр. Имя деда переводится как «Холодный дедушка». К ребятам он приходит вместе со своей внучкой Лумудыр (Лумдыр). Но кроме Йушто Кугыза у марийцев существует еще один персонаж, претендующий на сходство с Дедом Морозом по роли и обязанностям разносить подарки. Это Дед Василий, в Марий Эл его называют Васли Кува-Кугыза. Он вместе со своей старухой по имени Шорыкйол Кува-Кугыза является главным действующим лицом праздника Шорыкйол — «Овечья нога».

Карельский Дед Мороз — Паккайне (Морозец), рыжий, задорный персонаж. В отличие от большинства своих новогодних коллег, это очень молодой персонаж, который появился в сказочном мире совсем недавно. Его отличительная черта — веселый, озорной характер. Согласно легенде, Паккайне родился морозной зимой, когда торговый обоз возвращался с ярмарки в город Олонец (Карелия). Появившись на свет, Паккайне засмеялся, за что его нарекли «веселым Морозцем». Повзрослев, Паккайне, как и его отец, стал купцом. Разъезжая по миру, Морозец оставлял в зеркалах свои отражения. К зиме все отражения отправлялись на родину — в Олонец,

Кабардино-Балкарский Дед Мороз — Уэс-Дадэ («дадэ» — значит «дедушка») — личность довольно скрытная. О нем мало что достоверно известно, но в целом это типичный горец — с бородой, кинжалом и традиционной кучей подарков, хотя и одевается чаще не в национальную одежду, а в традиционную красную шубу Деда Мороза.

Бурятский Дед Мороз — Саган Убугун (Белый Старец) — является одним из главных персонажей праздника Сагаалган («Белый месяц»), одного из наиболее известных среди монголоязычных народов, который приурочен к наступлению Нового года. Культ Сагаан Убугуна был распространен у монголоязычных народов более двух с половиной тысяч лет и восходит к добуддийскому периоду. Новый год в Бурятии празднуют по лунному календарю — 3 февраля. Отметить праздник Белого месяца, или Сагаалган, Белый Старец приглашает гостей на озеро Байкал. Если на праздник встретить его, и рассказать ему о том, сколько добрых дел совершил за прошедший год, то Белый Старец может щедро одарить здоровьем, любовью близких и материальным благополучием в году грядущем.

Ну, а теперь — с наступающим, дорогие самсудовцы! И кто еще не успел написать Деду Морозу письмо со своими пожеланиями, перо вам в руки, и вперед!
Настоящий полковник
Раз в несколько лет езжу проведывать свою маму, живущую с семьей младшей дочери, а значит, моей сестры Розы, в Хабаровском крае. Путешествие утомительное: сначала надо на самолете из Туры выбраться в Красноярск, это больше двух часов лету. Затем в Емельяново пересесть на другой самолет и еще четыре часа лететь до Хабаровска. Там пересаживаешься на поезд и еще полдня и ночь «пилишь» на север, до бамовского поселка Новый Ургал. Ну и таким же макаром обратно.

Иногда размышляю над тем, как же это так разметало нашу семью по Сибири, в советские времена жившую на севере Казахстана, что сейчас попробуй соберись вместе: один мой брат живет в Омской области, я вот обосновался в Эвенкии, сестра с матерью оказались в Хабаровском крае, там же навсегда упокоился еще один моей брат. А если еще учесть, что во Владивостоке осела моя двоюродная сестра, которую я, впрочем, не видел уже несколько десятков лет, то получается полная «сибириада» в исполнении одной семьи… Судьба, как говаривал персонаж моего любимого, так рано ушедшего из жизни замечательного актера-юмориста Михаила Евдокимова.

Впрочем, это все лирика. Вот так однажды в середине девяностых, отгостив у мамы с сестренкой, я поехал обратно. Поезд прибывает в Хабаровск рано утром. А мой самолет на Красноярск — поздно вечером. Чтобы не маяться в большущем и шумном здании Хабаровского аэропорта, да и спать хотелось (в поезде так и не сомкнул глаз), решил устроиться в припортовую гостиницу.

Там шел ремонт с положенным для такого случая бардаком. Но место для меня нашлось. Правда, только в двухместном номере. «Там военный остановился, серьезный мужчина, — сочла нужным предупредить меня администратор, молодящаяся крашеная блондинка. — Да, вот еще что: места общего пользования — в конце коридора».

Ну, в конце так в конце, надо будем — сходим. Я заполнил бланк, уплатил за сутки проживания и поднялся наверх. Нашел нужный номер, толкнул дверь. Заперто. Прислушался — из номера слышался могучий храп. Постучал, сначала негромко, потом все громче и настойчивей. Храпеть за дверью перестали. Под чьим-то грузным телом жалобно заскрипела кровать, послышались шлепки босых ног. Дверь распахнулась, и в проеме ее вырос огромный, под два метра, усатый и носатый мужичина лет сорока пяти, в майке, с опухшим лицом и мутными красными глазами. От него разило перегаром.
— Чего надо? — грубо спросил он.

Я с пониманием отношусь к пьющим людям, потому как и сам иногда не прочь «приложиться». Но в дороге всегда придерживаюсь сухого закона, и потому провести эти несколько часов в обществе пьяного мужика мне совсем не хотелось. Однако деваться было некуда, других свободных мест в ремонтируемой гостинице не было.
— Живу я тут, — ответил я. — Можно?

Мужик отступил назад, пропуская меня. Я прошел в комнату, в которой, несмотря на открытую форточку, не просто пахло, а воняло табачным дымом и стойким перегаром, на столе посреди комнаты виднелись следы недавнего пиршества: какая-то засохшая закуска, грязные стаканы, полная окурков пепельница. Поставив сумку у свободной постели, я отодрал залипшие от краски шпингалеты и с треском распахнул окно. С улицы ворвался свежий воздух, зашевелил прокуренными тюлевыми гардинами.

Мой сосед протяжно зевнул и снова грузно повалился на свою кровать. На кресле, стоящем у стенки, валялся небрежно брошенный офицерский китель с подполковничьими погонами. Эмблемы в петлицах были общевойсковые, поэтому понять, в каком роде войск подвизается мой случайный сосед, было невозможно.

Я разделся, повесил рубашку и брюки на спинку стула и тоже улегся в постель. Через несколько минут раздражение отпустило меня. Я стал постепенно засыпать, несмотря на шум, обычный для рядом находящегося аэропорта, храп пьяного подполковника. И тут в дверь постучали. Сосед продолжал дрыхнуть. Я чертыхнулся и пошел открывать дверь. На пороге стоял молодой коротко стриженный капитан-пограничник (это было видно по зеленому околышу его лихо сбитой на самый затылок фуражки) лет тридцати и радостно улыбался во все свое розовощекое лицо.

— Здравия желаю! — бодро гаркнул он и тряхнул полиэтиленовым пакетом, в котором угадывались тяжело провисающие бутылки. — А товарищ подполковник еще изволят почивать? Непорядок в танковых войсках! Разрешите пройти? Я, собственно, к нему. Но если вы разделите с нами компанию, то и к вам. Так как, присоединитесь?
— Спасибо, — буркнул я, направляясь к своей постели. - Мне нельзя.

По всему, это они вдвоем, а возможно, еще с кем-то, «пьянствовали водку» здесь ночь напролет, хотя по капитану этого совершенно не было видно. Впрочем, он, наверное, еще и не ложился, и уже успел сгонять за опохмелкой.
— Подъем! — загорланил он над уходом спящего подполковника.
— А, что? — подскочил тот.

— Прошу к столу, товарищ подполковник, — оживленно тараторил капитан, выгружая содержимое пакета. Впрочем, там было всего два предмета: бутылка водки и литровая пластиковая емкость с каким-то прохладительным напитком.
— Завтрак, полный витаминов! — объявил капитан, разливая водку по стаканам. Хмурый подполковник уже накинул на себя рубашку защитного цвета с болтающимся на груди самовязным зеленым галстуком, и усевшись за стол, гулко глотал сок из горлышка пластиковой бутылки.

Капитан разлил водку, еще раз предложил мне присоединиться.
— Конечно, давайте к нам, — пробасил утоливший жажду подполковник.
— Нет, господа офицеры, спасибо, не могу, язва расшалилась, — соврал я (накаркал — той же осенью она у меня и объявилась).

И подкинул им тему для разговора. Пропустившие по «соточке» офицеры оживились, стали вспоминать о службе в отдаленных гарнизонах, как их там паршиво кормили, отчего как у солдат, так и у одиноких командиров, харчившихся в солдатских столовых, не проходила изжога. Мне от этих разговоров неожиданно захотелось есть. Поскольку заснуть уже все равно бы не удалось, я оделся и спустился вниз. Буфет в гостинице не работал. Мне сказали, что за углом есть кафе. Нашел его, съел порцию пельменей, какой-то салат, попил чаю, покурил на улице. До отлета моего самолета оставалось еще не менее шести часов. Я обреченно вздохнул и поплелся к себе в номер.

Подполковник уже снова спал, отвернувшись лицом к стенке. Раскрасневшийся капитан одиноко сидел за столом с недопитой бутылкой водки. Увидев меня, он обрадовался и протянул руку:
— Давайте же знакомиться, черт возьми, или мы не русские люди? Андрей!
— Я не совсем русский, — признался я, называясь.

— Ну, татары — вы нам почти родня, — еще больше обрадовался капитан. — У меня вот жена татарка. Ну что, давайте, дернем по этому случаю, а?
Он с надеждой смотрел на меня.

— Нет, Андрюша — твердо сказал я. — Ты не обижайся, но в дороге не пью. Принцип. Поскольку по молодости влипал в такие истории, что врагу не пожелаешь. Ты мне лучше скажи, чего это с подполковником-то? Чего это он как «ванька-встанька»? Как же он доберется туда, куда едет?

— Доберется, — беспечно махнул рукой Андрейка, наливая себе водки, а мне напитка. — Это он с горя. Командир танкового полка, получил назначение в Чечню. Мы с ним вчера в порту познакомились. Я из отпуска на Камчатку возвращаюсь, а он вот куда направляется, в самое пекло. Отказаться не может, а ехать надо — служба. Самолет у него ночью. Так что еще придет в себя. Ну, за знакомство!

Андрей еще посидел немного, допил почти всю водку, впрочем, оставив грамм пятьдесят для подполковника, и ушел в порт. Я опять улегся и начал усиленно жалеть подполковника. Их же там жгут в Чечне, эти танки, как картонные. Сколько уже ребятишек сгорело живьем в своих холодных стальных машинах. Каково это переносить их командирам? Вот подполковник и печалится…

Я уже начал засыпать под эти горестные размышления, как подполковник вдруг перестал храпеть, завозился на своей кровати, потом встал, прошлепал босиком в угол номера и… я не поверил своим глазам и ушам. Подполковник с громким журчанием начал мочиться прямо на пол.

Придя в себя, я заорал:
— Э-э, полковник, ты что, совсем?
Подполковник сделал свое мокрое дело, молча посмотрел на меня тяжелым мутным взглядом и вернулся в свою постель.

Внутри у меня все клокотало. Ну уж нет, с таким скотом оставаться в одном номере «западло»! Я, чертыхаясь, быстро оделся, прихватил свою сумку и спустился вниз.
— Что так быстро? — удивилась дежурная.
— Вы бы там прибрались, — пробурчал я, направляясь к выходу. И больше ничего не сказал. Сами все увидят.

В порту я набрал свежей прессы, забрался на второй этаж, в зал ожидания, и стал коротать время за чтением газет. И чуть не свалился с жесткой лавки, когда часа через полтора увидел чинно прогуливавшихся бок о бок своих старых знакомых. Капитан Андрей подмигнул мне, а танкист даже не повернул в мою сторону своей носатой головы.

Подполковник был выбрит, достаточно свеж и распространял вокруг себя благоухание хорошего одеколона. Как будто это вовсе не он всего несколько часов назад валялся пьяный как свинья в замызганном гостиничном номере!

Ну что тут скажешь? Настоящий полковник! Во всяком случае, надеюсь, что он им стал и благополучно вернулся из той чеченской командировки...
Немного про миногу
А вы знаете, что рыбалка бывает еще и подледной? Это когда рыба подо льдом плавает, а рыбак сверху над лункой сидит, пятую точку морозит. Я вот тоже недавно подморозил. В гости к свату ездил, на Север.

Он там на Обской щеке живет. Или нет, на носу. А, что я говорю – на губе, вот! Это залив такой, где река кончается, а море еще не начинается. Не то Карское, не то Татарское. В общем, так как-то. И сват мой там всю жизнь прожил, на Севере-то.

Уже и дети все у него выросли, попереженились, поперезамужвыходили и разъехались. На юга. А сват ни в какую. Я, говорит, ни в жисть отсюда! Где еще, говорит, и морскую рыбу можно поймать, и речную, то леща, то миногу, то ни фига, а то сразу много.

Мне и любопытно стало, что там у него за рыбалка такая? Я-то на Дону живу, и до последнего считал, что это у нас настоящая подледная рыбалка! На Дону-то лед хоть и успевает замерзнуть, но всех желающих порыбачить не выдерживает. Вот и приходят мужики с рыбалки всегда злые и мокрые, с магазинным филе минтая или хеком, у кого на что денег хватит.

А со сватом, как ни поговорю по телефону – он мне все свою Обскую щеку эту нахваливает. Говорит, никогда без рыбы не возвращаюсь. Сразу, говорит, солю ее там и мешками домой везу. Приезжай, говорит, и тебе насолим. Но главная фишка, говорит, в том, что рыбалка у нас – полный экстрим!

Ну, не выдержал я, получил отпускные за два года, еще жена добавила… Нет, вру – жена-то как раз половину отобрала (все равно, говорит, пропьешь там на льду со сватом, знаю я, говорит, вас, подледных судаков). Это мне детишки деньжат подбросили – сын-то мой на дочке свата женился, когда она у нас на югах училась, и они тут у нас так поднялись, что ты! Предпринимателями стали! Жена моя, слышь ты, пирожки печет, компоты-консервы на даче крутит, а они ими торгуют, деньгу зашибают, куда там северянам!

Ну вот, приехал я к свату, с пирожками и компотами, на его этот Север. А холод стоит – собачий! Ни одной собаки на улице! Сват-то меня сразу на рыбалку потащил, пока сватья с работы не вернулась. Иначе, говорит, она обоих-то нас на Обу не отпустит. Я, говорит, и один-то ей с этой рыбой надоел, а уж вдвоем-то мы с тобой цельный прицеп притараним!

У свата есть снежный мотоцикл, «Буран» называется. Вот на прицепе «Бурана» он меня на лед и притаранил. Я чуть не околел. Но сват – он человек опытный. Сразу, как только приехали, палатку на льду развернул, печку газовую растопил, меня оттаял. Знай, коктейли из спирта и компота намешивает, мне подливает, себя не забывает, и про рыбалку подледную байки мне травит: «Вот в прошлом годе столько рыбы домой привез, в позапрошлом – столько!».

Я говорю:
- Ты чего, раз в год сюда ездишь?
- Ну да, - говорит сват.
- Дак, а больше и не надо. Два мешка рыбы за раз привожу если!
- Ну так пошли рыбачить! – говорю я ему.

Мне-то уже не терпится наловить рыбки. Глядь, а свата-то уже развезло. Никуда, говорит, я не пойду. Мне и здесь, говорит, хорошо! А если хочешь, иди, говорит, сам и долби лунку. И запомни – лунка должна быть такой, какую рыбу ты хочешь поймать.

Я, конечно, большую рыбу захотел поймать. И потому выдолбил не лунку, но прорубь метра на полтора точно. А сват знай себе храпит, только стены палатки трясутся. Ну ладно, думаю, спи, сватушка, спи, а я тебе докажу, что тоже могу рыбачить! Только размотал закидушку, слышу, тарахтит кто-то. Еще пяток снегоходов и один вездеход подкатили с прицепами и мужиками.

- Слышь, - кричат мне. – Немцы есть?
Да какие, на фиг, тут немцы?
- Не, - говорю. - Я тут один со сватом в палатке рыбачу. Русские мы!

Ну, мужики тоже палатки поставили, стаканами зазвенели, гитарами забренчали. «Это что же за рыбалка у них такая? - думаю. – Когда же они миногов-то ловить собираются?" Только я наживил крючки салом с колбасой – а другой наживки у нас со сватом и не оказалось, - как опять что-то затарахтело. На этот раз в небе.

Мама моя ты незабвенная – вертолет садится на лед! Мужики из него выскочили, к нам бегут, на ходу орут:
- Немцы были?
Да что они тут, замороженные все какие-то, что ли? Война-то еще вон когда кончилась, а они все немцев спрашивают. Плюнул я с досады в прорубь, и тут как забурлит в ней!

Я хоть слабоверующий, а тут креститься начал: «Святые угодники или как вас там, - шепчу. – Спасите меня от северной водяной нечисти!» И что ты думаешь? Поднялась из проруби труба какая-то с глазом стеклянным, покрутилась, покрутилась вокруг своей оси, в палатку к свату заглянула, мне подмигнула.

Мать ты моя донская женщина, никак - подлодка? Точно она: вслед за перископом и рубка черная поднялась, с залепленными скотчем опознавательными номерами. Люк в рубке с лязгом открылся, капитан в фуражке с крабом высунулся и орет:
- Где немцы?

Так, значит, все же здесь заварушка с немцами началась? Опять они без всякого объявления войны на нас напали! А почему? Может, газопровод «Северный поток» как-то не так с нашими поделили? Я к свату, тормошу его, ору благим матом:
- Вставай, немедленно! К оружию – немцы сейчас будут!

Сват глаза протер, на часы посмотрел, зевнул и говорит:
- Ты что, компоту опился? Не немцы, а ненцы! А с ними ханты и манси. Через час должны с моря подъехать. Вот затаримся у них рыбкой по дешевке, компот твой допьем, да домой поедем.

- А чего ж ты мне, - говорю я обижено, - впаривал тут про подледную экстремальную рыбалку?
- А что? – говорит он мне. – Разве не было экстрима? Замерзал же?
- Ну, замерзал!
- Лунку вручную продолбил?

- Какая там лунка – прорубь целая! Вон выйди, глянь, подлодка из нее всплыла!
- Ну, так это подводники наши. Они тоже у ненцев рыбу покупают. Испугался?
- Ну, было дело!
- А сейчас еще и удивишься!

И только он это сказал, как в глубине этой самой Обской губы завихрился снег, послышался топот копыт, скрип полозьев, и крики: «Поть-поть-поть!». И к нашей стоянке стремительно подъехала целая кавалькада тех самых ненцев, хантов и мансов на оленных нартах. А на нартах этих – пропасть мороженой рыбы в мешках. И пошел тут торг. Да какой там торг – рыба же здесь дешевле грибов, влет уходит.

А после торга начался такой гудеж с песнями да плясками, с братанием ненцев с русскими – я думал, губа эта Обская треснет, на фиг, и провалимся мы все к чертовой матери, как бывало у нас на Дону. Ан нет – выдержал лед! Он тут на совесть сработан, метровой толщины.

Вот такая у меня незабываемая рыбалка нынче случилась на Обской губе. До сих пор, после сватовых коктейлей-то, не могу толком разобраться: на самом ли деле это было со мной, или приснилось? Но рыбу-то я привез от свата – целый мешок соленой щуки, сигов, язей и так кое-что по мелочи.

Кроме миноги – это, как я потом выяснил, сват приврал немного про миногу, чтобы я клюнул. Нет у них там, в Обской губе-то, ни миногов, ни осьминогов. А всего остального – хоть завались. У этих, у ненцев с хантами и мансями. Если не веришь, сам поезжай туда – сначала по Иртышу немного вправо, а там по Оби все вверх и вверх. Пока не упрешься в хату моего свата.

А уж там как с ним договоришься. Главное, компоту побольше возьми. Уж очень северяне компоты уважают.

Бог есть!
Что вы знаете об отчаянии?! А я знаю. Это когда ты провел сорок дней вдали от любимой, на очередной экзаменационной сессии (после того, как мы со Светланой уехали из Казахстана на Север, в Эвенкию, я продолжал ездить на сессии в Алма-Ату уже отсюда) и с каждым прожитым днем все больше мечтал о предстоящей встрече после неимоверно долгой разлуки.

И когда проклятая сессия эта, наконец, закончилась, и ты, счастливый, едешь с купленным в предварительной авиакассе билетом на рейс самолета Алма-Ата-Красноярск. И после трех часов лета приземляешься в порту Емельяново, и тебе остается пролететь всего еще 1000 километров на Север, в Туру, где тебя дожидается красавица-жена, по которой ты за сорок дней просто смертельно стосковался.

И ты переезжаешь из аэропорта Емельяново в другой, всего в трех километрах, в Черемшанку, обслуживающий северные и другие периферийные маршруты, уже рисуя в пылком воображении встречу свидания с женой (ну да, и с сыном, конечно, а как же!)

Но под твои ожидания и мечты закладывается первая бомба: ты видишь у всех касс в Черемшанке огромные очереди, и в твою душу вкрадывается первое сомнение: «А улечу ли я сегодня домой, обниму ли свою любимую?».

И когда, все же отстояв гигантскую очередь, ты протягиваешь деньги в окошечко кассы и, унимая волнение, внешне спокойным голосом говоришь: «Мне до Туры, на сегодня…», тебя как обухом топора бьет равнодушный ответ: «На сегодня нет…»

Тут ты начинаешь паниковать: «Девушка, как так нет? Мне очень надо, я сорок дней дома не был, меня очень ждут…». «Всем надо». «Ну хорошо, тогда на завтра!». «И на завтра тоже нет. Через пять дней полетите?».

Тогда было так. Это было начало 90-х, геологические экспедиции в Туре еще работали, и туда, особенно по весне, летало много командировочного народа. А в день делался всего один рейс маленького Як-40, он забирал два-три десятка пассажиров (в зависимости от количества багажа), очень редко выделялся дополнительный рейс.

И мне ничего не оставалось делать, как купить билет на вылет домой из Красноярска аж через целых пять дней. Пять! Это при том, что каждая клеточка моего истомленного ожиданием и разлукой организма и каждый мой нейрон изо всех сил рвался туда, где меня дожидалась молодая жена.

Нам было тогда - всего-то мне под сорок и немного меньше Светлане, и мы, найдя друг друга, воистину переживали вторую молодость. Мы и прожили-то пока вместе всего пару лет, так что упивались своей любовью. И каждый час, а не день разлуки оставляли шрамы-зарубки на наших сердцах, уже привыкших быть только вместе. А тут, после сорока дней отсутствия — еще пять!

«Как я скажу это Светланке, уже готовящейся сегодня к встрече со мной?» — скорбно думал я, направляясь к переговорному пункту.
— Марат, это ты? Ну, как долетел до Красноярска? Билет уже купил на Туру, вылетаешь сегодня? — бился в трубке ее радостный и в то же время взволнованный мелодичный голосок.

И как он изменился, когда я, запинаясь, сообщил, что народа в Черемшанке — не протолкнуться. Билетов нет, и я смогу вылететь в Туру только через пять дней.
— Да ты что-о?! — протянула Светлана упавшим голосом. — И что, ничего сделать нельзя?

— Да я куда уж только не толкался (я и в самом деле пытался уговорить и дежурного администратора, и к начальнику аэропорта ходил с просьбой отправить меня пораньше), все бесполезно. Единственное, что они мне посоветовали — это каждое утро приходить к рейсу и попробовать идти на подсадку, если вдруг кто из пассажиров не полетит). Ты расстроилась, да, лапонька?

— Нет, я обрадовалась! — сердито сообщила мне любимая жена. — Ну ладно, попробуй идти на подсадку. Деньги-то у тебя еще есть? Хватит тебе на гостиницу и покушать в эти дни?
— Есть, — соврал я. Денег на самом деле было в обрез. Черт меня дернул отметить с сокурсниками в ресторане накануне отлета успешное окончание сессии, да так, что в кармане потом оставалось не более десяти рублей. Откуда же мне было знать, что я так застряну в порту (это я уже после, наученный горьким опытом, стал придерживать на случаи таких непредвиденных задержек денег побольше)?

-Ну, ладно, буду ждать тебя каждый день, — сказала Светланка уже боле оживленным голосом, хоть и с не ушедшими до конца из него нотками разочарования. - Целую.
Это потом мне коллеги рассказали, что видели, как после разговора со мной Светка забилась в редакции в угол потемнее и тихо плакала там, неумело затягиваясь сигаретой.
— И я люблю и целую тебя. До встречи! - как можно оптимистичней сказал и я, и связь прервалась.

Что мне оставалось делать? Улететь в этот день уже никак не получалось. Поселиться в гостинице при порту тоже не выходило — «мани-мани» не позволяли. И я сел в первый же маршрутный автобус и уехал в город. Нашел там редакцию краевой газеты «Красноярский рабочий» (всего за несколько месяцев нашей жизни и работы в Эвенкии я уже успел отметиться в этой главной газете края, выходящей тиражом в 200 тысяч экземпляров, рядом заметных публикаций). Подумал — чем черт не шутит, может там гонорар мне какой образовался за последние публикации?

Точно, гонорар был, где-то рублей пятнадцать, которые как раз собирались переводить мне в Туру, но тут же отдали на руки в кассе. Однако этого было маловато, я набрался наглости и, уповая на журналистское братство, попросил одолжить мне червонец, с возвратом через несколько дней, у первого же обнаруженного в первом же встретившемся мне рабочем кабинете журналиста. Разумеется, я предварительно представился и вкратце обрисовал свою бедственную ситуацию.

Не помню уже, кто это был (может, еще и потому, что денег у этого газетчика не оказалось). Как и у второго. Но зато он сказал, у кого они могут быть — у фотокорреспондента, если по прошествии лет не ошибаюсь, по фамилии Кузнецов. Тот, долго не раздумывая, одолжил мне этот червонец. И я вернулся в порт и устроился в гостиницу — номера там были недорогие, вполне по моим средствам.

А с утра я уже толкался среди улетающих в Туру. Но и в этот день все мои старания оказались тщетны: свободных мест не образовывалось, никто не сдавал билетов, не отставал от рейса. Удрученный, я пошел в портовый узел связи звонить Светланке в редакцию (дома у нас тогда телефона еще не было), боясь ее не застать на месте и одновременно желая этого — не хотелось в очередной раз самолично ее расстраивать. Но она как раз только что вернулась с какого-то из совещаний в окрисполкоме, с которого должна была сделать отчет для газеты. И пришлось докладывать женушке об очередной неудаче.

— Ладно, не расстраивайся, теперь уже четыре дня осталось, — стала утешать она меня. А я обещал ей, что все равно улечу раньше, чего бы мне это ни стоило. Хотя надежда была лишь одна: кто-то не полетит в Туру и образуется свободное место.
Однако на следующий день я обнаружил, что я не один такой умный: еще несколько человек, как понял из их разговора с дежурным администратором, хотели бы улететь в столицу Эвенкии по подсадке. Правда, по очередности я все же был первым из них. Но толку от этого не было никакого: и сегодня самолет улетел в Туру, забитым пассажирами под завязку.

Покурил на улице, ожесточенно растоптал окурок и пошел в переговорный пункт, сообщать Светлане, чтобы они с Владиком (сыном) и сегодня меня не ждали. Жена уже вроде немного успокоилась и встретила это известие практически спокойно. Рассказала редакционные новости, снова поинтересовалась состоянием моего кошелька — хватит ли денег на это непредвиденное жительство в порту? Сказал, что хватит. И упрямо повторил, что все равно улечу раньше, чем через оставшиеся до указанного в моем билете срока четыре дня. Нет, уже три. Светлана уже без всякой надежды на такую возможность пожелала мне успеха. И нас разъединили.

Был еще только полдень. Идти тосковать в постылый гостиничный номер не хотелось и я, чтобы убить время, решил съездить в город, пошататься по нему, в киношку сходить. Знакомых у меня в Красноярске тогда еще почти не было — мы жили в этом сибирском краю всего второй год, и за тыщу километров от краевого центра, посреди бескрайней тайги.

Надо был сначала забросить рюкзак в номер — кстати, как вы думаете, что я вез из Алма-Аты, столицы яблок, в качестве гостинца своими? Килограмм пять картошки! Дело же было весной, а в Туре тогда народ жил от каравана к каравану, то есть от навигации к навигации, когда по реке можно было завезти все самое необходимое на год вперед, в том числе и картошку. А к концу зимы она у многих заканчивалась и приходилось использовать сушеную, что, как говорит нынче молодежь, далеко «не айс». И народ по весне тосковал именно по ней, а не по яблокам и ждал прихода каравана, когда привезут по реке из Красноярска тонны и тонны товаров, и в том числе долгожданную картошку. Но это случится не ранее начала июня, а сейчас еще был май…

Я направился было в сторону гостиницы — она находилась всего в сотне метров от здания аэропорта, и тут увидел, что от стоянки для легковых машин к входу в порт идет небольшая, человека в три-четыре, группа хорошо одетых, явно непростых мужчин. И один из них явно мне знаком.

Я наморщил память и вспомнил: ба, да это же начальник крайсеверпотребсоюза, у которого я осенью прошлого года я брал интервью для «Советской Эвенкии» (увы, фамилию его за давностью лет припомнить не смог, и в интернете не нашел — не отметился как-то товарищ. Но это смотря где, а в тот день… Впрочем, читайте дальше).

Я как бы невзначай заступил ему дорогу и с неподдельным удивлением, и даже, пожалуй, восторгом, воскликнул:
— Ба, Николай Николаич (ну, пусть будет Н.Н., какая уж теперь разница, раз все равно не вспомнил, как звали того торгового краевого чиновника по «северам»), какими судьбами?!
Николай Николаич осторожно пожал протянутую мной руку, силясь вспомнить, кто это так ему радуется. Я не постеснялся напомнить.

— А, — просветлел лицом Н.Н. — Как же, как же, помню. Хорошее у нас с вами тогда интервью получилось. Куда летите или уже прилетели?
Он вежливо смотрел на меня, давая понять, что непредвиденная «аудиенция на ногах» закончилась и ему пора идти дальше, по своим важным рыбкооповским делам. Но я-то, загораживая ему дорогу, знал, что этот человек частенько прилетает на «севера» не на рейсовых самолетах, а на спецрейсах, доставляющих разные важные грузы для обеспечения работы промысловиков, оленеводов.

И я коротко обрисовал Н.Н. свою плачевную ситуацию: студент-заочник, не был дома уже сорок дней, а в Туре меня ждет любимая молодая жена, и я уже вот - вроде на пороге дома, еще два с половиной часа лету, и я обниму свою женушку и сына, но нет билетов ни на сегодня, ни на завтра, а только на через неделю. А я поиздержался в Алма-Ате и здесь мне сейчас жить негде и не на что. Вот розы везу любимой, они, того гляди, и завянут. Как и пять кило картошки в рюкзаке.
В общем, всю правду выложил, может быть, чуть разбавленную слезой.

Н.Н. выслушал меня с большим вниманием и даже сочувствием. Но больше всего его поразили пять кило картошки, которые я тащил за несколько тысяч километров в Туру, по просьбе жены.
— Что, совсем нет картошки дома? — недоверчиво поинтересовался он.
— А откуда ей взяться? — пожал я плечами. — В магазинах картошки в это время днем с огнем не сыщешь — думаю, вы сами об этом знаете. А сушеная уже в горло не лезет. Вот и везу своим самый желанный гостинчик — «живую» картошку. Хотите, покажу?

Я уже нагнулся к стоящем у ног пузатому рюкзаку, из полузатянутой горловины которого торчал большой газетный сверток — в нем были многократно обернутые, все еще источающие даже через бумагу горьковатый аромат пунцовые розы, под которыми и покоилась картошка.
— Да ладно, я верю вам! — улыбнулся Н.Н. И чуток подумав, добавил:
— Ну, хорошо, попробуем помочь вашему горю. У нас тут как раз один товарищ заболел и не может лететь. Я распоряжусь внести вас вместе него в список пассажиров нашего спецрейса. Полетите с нами. Посадка уже началась, отлет через пару часов. С нами пойдете или у вас есть дела?

Какие дела? Какие дела?!! У меня сердце ухнуло вниз, замерло там, где-то в районе пупка, потом воспарило на прежнее место и забилось хотя и ровно, но с удвоенной силой. Вот оно: Бог есть! и он услышал мои молитвы!
Откроюсь — я хоть и атеист, но в безнадежной ситуации начинаю взывать к Господу, не к Аллаху там, Христу иль Будде с Шивой, а просто к Господу с убедительной просьбой оказать мне посильную помощь. И ведь иногда срабатывает. В эти дни, когда я толкался среди гомонящих пассажиров, шедших на посадку в Туру, я в душе просил Господа, чтобы он помог мне улететь домой, к моей женушке, прелестный образ которой неотступно стоял передо мной, нежно и властно звал к себе и с каждым часом становился все желаннее…

И вот сбылось: сегодня, сейчас я улечу к жене и всего через несколько часов страстно и бережно обниму ее, тонкую и хрупкую… Спасибо тебе Господи, я верю: ты есть, как бы ты ни звался! Ты вошел в мое положение и послал ко мне этого славного и, видимо, богобоязненного человека по имени Николай Николаич и он решил мне помочь.

Все эти радостные и лихорадочные мысли вереницей пронеслись в моем возбужденном мозгу, пока я, вскинув рюкзак на плечи, спешно топал за своим спасителем с его товарищами на посадку на спецрейс через ВИП-зал. Я все время боялся, что сейчас вот-вот произойдет что-то невообразимое: вдруг объявится тот, место которого я собираюсь занять в грузо-пассажирском Ан-24. Или сам самолет сломается и рейс перенесут на следующий день. Или очередной Тунгусский метеорит свалится, в этот раз на летное поле в Черемшанке и все его перепашет.

Но страхи мои не сбылись. И в объявленное время вместе с другими немногими пассажирами (с хозяином спецрейса Николаем Николаичем нас было человек шесть-семь) я занимаю место в передней части трудяги-«аннушки», а все остальное пространство узкого и длинного самолета забито какими-то ящиками, бочками, мешками. И спустя минуть пятнадцать-двадцать мы взлетам, оставляя внизу злополучную Черемшанку с подступающими к ней со всех сторон темными хвойными лесами и берем курс на север!

Несмотря на то, что уже май, сверху видно, что снег в эвенкийской тайге еще лежит, и чем ближе к Туре, тем реже тайга, тем больше снега — весна сюда приходит с опозданием на месяц. Но зато она властвует в моей душе, мое сердце поет: скоро-скоро я обниму свою любимую, по которой так истомились моя душа, мои руки мои губы… Фу, черт, снова меня бросило в жар от картин, которые тут же начало рисовать мое услужливое воображение. А ведь не мальчик уже, вот-вот четвертый десяток разменяю…

И вот через два с небольшим часа лету мы приземляемся в аэропорту «Горный», от которого до моего дома в Туре остается всего 14 километров. Николая Николаича и его попутчиков встречают какие-то свои, рыбкоооповские, машины. Я успел поблагодарить его за то, что он взял меня борт спецрейса, еще в Красноярске, так что здесь мы расстаемся безо всяких сантиментов, лишь дружески кивнув друг другу. Я снова пристраиваю рюкзак за плечи и бодро топаю в сторону стоянки маршрутного автобуса, тогда еще курсировавшего между поселком и аэропортом.

Автобус, к счастью, пока на месте, дожидается пассажиров практически одновременно с нами прилетевшего рейсового Як-40, на каком я должен был прибыть домой еще только через четыре дня. А я уже здесь, и снова радость теплой волной обдает меня.

Но вот автобус, резво скатившись по плавному серпантину тогда еще просто гравийной и единственной в Эвенкии дороги федерального значения Тура-Горный, выныривает из холмистой тайги и въезжает в поселок, компактно раскинувшийся на полуострове, образованном в месте слияния Нижней Тунгуски и ее притока Кочечума.

Поселок застроен преимущественно серыми деревянными двухэтажными домами, с жидкими от грязи улицами, с там и тут все еще дымящими трубами котельных, но с уже пробивающейся травкой на подсохших участках голой земли, с набухшими почками ивняка за размномастными изгородями палисадников. Но солнце уже стоит высоко и греет вовсю и весело отражается слепящими бликами от окон домов, и народ ходит уже легко одетым. Весна пришла и на эту неухоженную северную землю. И я люблю этот неуютный поселок, потому что в нем живет моя обожаемая женщина, и это к ней я спешу, преодолев тысячи километров и другие преграды.

Ключей от квартиры я с собой не брал, а потому иду сразу на работу, в редакцию. И вваливаюсь в наш общий со Светланой кабинет и, слава Богу, застаю ее на месте.
И вот это вот изумление в ее серо-синих глазах, смешанное с радостью от моего внезапного появления, тонкие руки на моей шее, эти стройные ножки в кокетливых сапожках, привставшие на цыпочки и прижавшиеся к моим, эти жгучие поцелуи-укусы становятся мне наградой за все перенесенные накануне страдания.
— Постой, — бормочу я, задыхаясь, — у меня вон что…

Я сбрасываю рюкзак на пол и вынимаю из него стоящий торчком газетный сверток, с шуршанием разворачиваю его и высвобождаю выжившие за эти вымотавшие меня два дня пунцовые розы, которые я купил на знаменитом огромном, шумном Зеленом рынке Алма-Аты, куда ездил за картошкой перед самым отъездом в аэропорт.
Кто-то в дверях кабинета тихо ахает от восторга — это к нам начинают заглядывать немногочисленные любопытные сотрудницы редакции.

-Вот, поставим их у нас в кабинете, пусть всех радуют, — говорю я. — Хотя они, конечно, твои.
— А картошка? — обеспокоенно спрашивает любимая. — Надеюсь, про картошку ты не забыл?
— Конечно, нет, — отвечаю я, снова притягивая ее к себе и целуя ее в уголок маленьких капризных губ.
— Ну, тогда пошли домой, жарить картошку…
И мы, счастливые, пошли жарить картошку.

На снимке: мы в те годы
Кому нездорОво - читайте Конькова!
У меня случилось приятное событие: ко мне пришел по почте наивернейший рецепт, а вернее даже будет - само лекарство от плохого настроения, сборник стихов Владимира Конькова "Лекарство от грусти". Там что ни страница - то веселая история в стихах, немного лирики. а также несколько десятков замечательных, жизнеутверждающих песен. Спасибо, Володя, за достойный подарок к Новому году. Я читаю - хохочу, потом Светка, зараженная моим настроением, вырывает у меня из рук твою книжку, перелистывает ее, вчитывается и... начинает хихикать. Добрые чувства вызывает твоя книжка, Володя, на улыбку и смех "пробивает". А это так важно в наше непростое, полное "чернухи время"...



Ну и немного из содержания сборника, взятое практически наугад.

Сочинский анекдот


Я дату вспомнить не берусь и помню год не очень,
Лишь помню — был ещё Союз, и дело было в Сочи.
На отдых прибыл к нам якут, не ведая печали:
В те годы за ударный труд путёвкой отмечали.

У них там холодно в горах — всё на меху и коже,
Но в Сочи в шубе и унтах по морю плыть негоже.
Он в магазин, а плавок — нет! Нет плавок, извините!
Ведь плавки, как товар тех лет, бывали в дефиците!

Плыла июльская жара — он изнывал от пота,
Но голь на выдумки хитра, когда на пляж охота!
А наш герой был не дебил, был не под стать разине,
И два слюнявчика купил в каком-то магазине.

Он два слюнявчика купил без суеты и давки,
И сам себе соорудил отличнейшие плавки!
Умён в лишеньях наш народ, а если надо – очень…
И вот по пляжу он идёт, а все вокруг хохочут.

Нам до улыбок не дойти, не зная текст тот самый.
А там написано: ” Расти на радость папе с мамой!”
А сзади — просто анекдот, на зависть юмористам:
“Съел кашу – сразу вытри рот, опрятным будь и чистым!”

А он идёт, не зная бед, улыбкою сверкая…
Такой вот вспомнился сюжет, история такая.
Что ж!.. Были сложными дела порою на прилавках,
Но сила Родины была в рекордных наших плавках!

У нас особенная стать: не лёгок путь наш к цели,
Но вахты у печей стоять без плавок мы умели!
Во мне звенит мотив тех дней, тех славных лет примета...
Вода в те дни была мокрей, и слаще было лето!

Полонез

Надо мной соседи – змеи!
Им порядок не знаком:
В два часа по батарее
Тупо лупят молотком!

Это всё они – по пьяни:
Ночь полна таких чудес!
Хорошо, что на баяне…
Я играю полонез!


Моральная история

В стужу, что мела пять дней,
Без кормёжки тяжко.
От мороза воробей
Околел бедняжка.

Околел, и все дела –
Вышла прыть и сила.
К счастью, там корова шла,
И блином накрыла!

Зачирикал он: навоз
Сил придал немножко,
Но по логике угроз –
Появилась кошка…

Съеден был он в тот же час
Кошкой без печали,
Намурлыкавшей для нас
Три простых морали.

Я, во-первых, понял так:
“Редко, но бывает,
Что не всякий тот – твой враг,
Кто в… навоз макает!

Во-вторых, я понял вдруг,
Хоть в навозе худо,
Но не всякий тот твой друг,
Кто тебя – оттуда!

Ну, а в-третьих, как всегда,
Мир – он многоликий:
Если уж попал туда –
Лучше не чирикай!”

Суть моралей этих я,
Понял в должной мере,
И иду теперь, друзья,
Счастлив и уверен –

Через быта кутерьму,
Всем назло прогнозам,
Потому, что есть кому
Нас накрыть навозом!..
Северянин тот, кто тепло одевается!
Только что вернулся с прогулки. Благодать! В Красноярске сейчас всего -4! Теплынь, безветренно, снички тинькают, чирикают воробьи, радуются погожему деньку, во дворах полно играющих детей. Правда, к Новому году все же обещают положенную для Восточной Сибири погоду — морозы до 30, и метели порой.

А в столице Эвенкии — Туре, уже сейчас все как положено для тех мест. Светка поздравляла нашу общую знакомую, все еще живущую там (мы-то уже шестой год как на материке!), с днем рождения. Та говорит — ночью ужо -47, днем потеплее, 40-45. А у нее машина сломалась, вот и топает каждый день по такому морозу по полкилометра на работу. Приходит в контору вся заиндевелая, как снежная баба. А впереди еще 50-60-градусные морозы.

Помню, помню… Когда я еще не был редактором в окружной газете и у меня не было машины, тоже ходили с женой на работу пешком, чуть ли не с километр. В первый год как-то легкомысленно отнеслись к зимней экипировке, и ходили в обычной зимней обутке: я в утепленных кожаных сапогах, Светка тоже в каких-то импортных сапожках.

Но когда мы, дорысив до редакции сквозь морозный туман, тут же бросались разуваться и совать свои посиневшие ноги-ледышки в раскаленные батареи (у нас были не батареи, а большого диаметра трубы) отопления и не чувствовали их, то есть — ни ног, ни батарей, то сразу поняли: надо отказаться от всякого форсу, тут он неуместен. И пока нам не пошили на заказ местные легонькие и очень теплые унты из оленьих камусов, безо всякого стеснения ходили на работу и в прочие присутственные места в валенках, а вместо перчаток на руки нацепили меховые рукавицы.

Именно тогда я понял смысл поговорки: северянин не тот, кто не мерзнет, а тот, кто тепло одевается!
В журнале "Союз писателей" №11-12 за 2016 г.
Публикация к 90-летию красноярского писателя Анатолия Зябрева:
http://журнальныймир.рф/content/k-90-letiyu-anatoliya-zyabreva
В "Советской России"
Случайно сегодня наткнулся. Посылал еще до 2010 г., когда жил в Туре. Напечатали в прошлом году, полагая, что я все еще в Туре. А я уже шестой год в Красноярске! Ну да ладно, главное напечатали: http://www.sovross.ru/articles/1425/21
Уроки литературы
Друзья, в рамках проекта "Народная книга" издательства АСТ объявлен вот такой интереснейший конкурс, в котором ваш покорный слуга уже участвует и вас к этому призывает: http://nk.ast.ru/lessons/
Домой (окончание)
(Окончание. Начало, продолжение здесь:http://samsud.ru/blogs/yumor-ironija/domoi-2.html)
Когда машина медленно подъезжала к настежь раскрытым воротам сафинского дома, их уже ждала толпа народа. Среди знакомых лиц, которым Акрам рассеянно кивал из кабины, он увидел родную сестру отца Санию и ее мужа Шарифа Сафарова, которых в Пятиярске звали на русский манер Соней и Шуриком.

Тетя Соня приехала в Пятиярск к старшему брату лет двадцать назад и первое время вместе с мужем они жили у них, у Сафиных, пока не получили от совхоза какую-то развалюху, в которую и зайти-то было страшно. Но вместе с Сафиными они привели в порядок эту халупу, а потом, когда у Сафаровых раз за разом пошли дети, совхоз расщедрился уже на трехкомнатную квартиру, в которой и жили и добра наживали сестра Бари с его многочисленными племянниками, которых он любил почти также, как своих детей. По лицам Сафаровых бежали слезы. Впрочем, слез не сдерживали и другие односельчане Бари. Виктор осторожно завел машину во двор и заглушил ее. Акрам по очереди обнял плачущих тетю и зятя, потом бегло пожал руки еще нескольким односельчанам.

— Заносите отца в залу, там стол готов, — всхлипывая, сказала тетя Сания. Сейчас в дворе Сафиных распоряжалась она, матери Акрама не было в селе уже с полгода. Она уехала к младшей из своих детей — дочери Розе, на север Хабаровского края. Роза перебралась туда со своим мужем Сашкой Шавриковым спустя всего несколько месяцев после того, как они поженились. До этого молодые жили в областном городе на съемной частной квартире, собственное жилье им «светило», если долго и упорно дожидаться своей законной очереди — на заводе, где работал сварщиком Сашка, или в детском садике, где трудилась воспитательницей Роза, — лет через пятнадцать-двадцать. И они подались на БАМ. Но не сразу, а приезжали в Акраму в Э., как к старшему из братьев Сафиных — посоветоваться.

-Да чего там думать, езжайте, пока молодые! - азартно сказал им Акрам. — Интересно же! Не получите там квартиру, так заработаете на свою кооперативную. И вообще, страну посмотрите. Езжайте!
И они уехали. В одном из бамовских бурно строящихся городков Сашке нашлась хорошо оплачиваемая работа в мехколонне, Роза чем-то там заведовала по снабженческой части. В общем, ребята были довольны, что подались на Дальний Восток.

Правда, Шавриковы и здесь жилье пока снимали частное, но квартира по быстро тающей очереди была им уже на подходе. И когда они родили своего первого ребенка, дочь Настеньку, сей важный демографический факт автоматически ускорил предоставление им благоустроенного двухкомнатного жилья. А так как с садиком здесь были проблемы, они вытребовали к себе Розину маму — пусть поживет у них, понянчится с внучкой до выхода Бари на свободу.

Мама все равно к тому времени жила одна в их некогда шумной четырехкомнатной квартире и уже не работала, вышла не пенсию и лишь помаленьку занималась хозяйством, от которого остались только одна коровка и несколько кур да пара гряд на огороде. Иногда в гости наезжали сыновья с невестками и внучатами — старший Акрам из Э., младший из братьев Равиль (он жил неподалеку в райцентре), а к Мансуру, обитающему на соседней улице у своей жены Галины, она захаживала сама. В общем, вроде матери и скучать-то было некогда, разве что ночевать одной в большом доме поначалу было неуютно, да и с этим со временем свыклась. Но любимой дочке Розе нужно было помочь, и мама продала корову и кур, закрыла дом на навесной замок, оставив ключи у Мансура, да и укатила таки на БАМ. А вот сейчас она с Розой, получив телеграмму о горестном событии, должна была вот-вот подъехать на похороны.
* * *
Бари, хоть и безбожником был по натуре и по жизни (пил, гулял, дрался - в общем, грешил на полную катушку), родился-то мусульманином. Он был даже обрезан, в отличие от своих сыновей. Хотя этот процесс инициации должны были в свое время пройти каждый из его пацанов по настоянию их истинно правоверной матушки, воспитанной строгими родителями на основах ислама. Она даже молиться умела по-арабски, и хоть и нечасто, но совершала намаз, замаливая перед Всевышним грехи своего непутевого мужа.

Но когда настало время обрезания первого их сына, Акрама (Сафины тогда еще жили в Татарстане), и в их дом пришел человек, которому дозволено было совершать это членовредительство, и он стал на глазах уже все понимающего Акрама готовиться к операции: тазик там с теплой водой, чистые тряпочки, а самое главное — блестящее острое лезвие то ли бритвы, то ли ножа в волосатой руке, Акрам от страха завопил так, что у всех заложило уши. И Бари, как ассистент уже тяпнувший для храбрости водочки, расчувствовался, вдруг вспомнив, как сам орал от боли при обрезании его писюна, и вытолкал взашей этого страшного человека.

Тот, потеряв заработок, при уходе шипел и плевался, грозя Сафиным какими-то жуткими карами. Но Бари был непреклонен — «все, никому не дам резать своих детей!». И так все его сыновья остались необрезанными. Впрочем, никто из них впоследствии на это не жаловался, как и их жены. И из них редко кто задумывался насчет своего вероисповедания — просто жили, как все вокруг в этом безбожном государстве, и все робкие мамины попытки как-то наставить своих сыновей на путь истинный оставались тщетными. Если уж их отец совершенно бездумно относился к своим мусульманским корням, а тем более обязанностям, то чего было требовать от его сыновей, выросших среди русских и еще более отдалившихся от веры предков?

Но вот, тем не менее, Бари решено было похоронить по мусульманским обычаям. На этом настаивала его родная сестра Сания, ничего другого не позволила бы и не простила своим сыновьям и находящаяся сейчас на пути в Пятиярск их правоверная мама. Ну, по-мусульмански, так по-мусульмански, согласились братья. Без проблем, сделаем все как надо. И распределили роли: Мансур занимается организацией подготовки последнего убежища отца, Равиль едет в райцентр варить железную оградку с полумесяцами по углам, а Акрам берет на себя ритуальную часть.
* * *
Муллы в их Пятиярске или хотя бы просто верующего старика-мусульманина какого, чтобы отпеть Бари как полагается, конечно же, не было — среди основного русского населения жило всего несколько семей казахов, да вот Сафины. Но, как подсказали те же казахи, в соседнем казахском ауле Кызыл-Жар, за двенадцать километров отсюда, живет одна старая казашка, за умеренную плату все делающая как надо в таких случаях.

Бабка эта, которую привезли из Кызыл-Жара, оказалась очень живой старушкой, облаченной в казахский бархатный зеленый зипун, мягкие кожаные сапожки, с обмотанной белым платком головой. И неожиданно громогласной. Она суровым голосом отдавала четкие распоряжения, что и как надо делать, и скоро Бари, заново тщательно обмытый и запеленатый в белый саван, чисто побритый (упрямо пробившуюся за сутки рыжеватую щетину на лице ему сбрил своей электробритвой Акрам), лежал на столе с умиротворенным видом и с той же тайной усмешкой в уголках губ. Похоже было на то, что он с интересом ждет, что же будет дальше, как справятся его балбесы-сыновья с неожиданно свалившимся на них похоронными обязанностями.

А в доме Сафиных между тем все шло своим чередом. После того, как старая казашка басом отбормотала поминальную молитву, во время которой оставшимся в комнате родственникам и нескольким казахам-односельчанам Бари надо было сидеть на расстеленном на полу одеяле, свернув ноги кренделем и держа перед собой раскрытые ладони и время от времени проводить ими себе по лицу и повторять заключительные слова сур из Корана, с Бари разрешили проститься всем односельчанам. И они потянулись вереницей мимо стола с лежащим на нем Бари и, сморкаясь, вполголоса говорили друг дружке: «Смотри, как живой лежит!», «Да он даже улыбается!» и прочую трогательную чепуху.

В одну из таких минут Акрама на улицу вызвал Мансур. Взволнованно тряся кудлатой головой, он сообщил, что тетя Сания велит ему ехать копать могилу в Кызыл-Жар, потому что только там есть ближайшее мусульманское кладбище и там уже похоронены несколько казахов из Пятиярска и один старик-татарин, Ибрагим-абый.

— Ну так езжайте и копайте там, раз уж мы решили похоронить отца по-мусульмански, — устало сказал ему Акрам. — Хотя… Я не знаю… Я бы похоронил его здесь, в Пятиярске.
— Так я и пришел тебе сказать, что деревня просит похоронить отца здесь, — заявил Мансур.
— Как это — деревня просит? — не понял Акрам. Кто-то сзади положил ему руку на плечо.
— Бариич, правда, давай похороним твоего батю здесь, — услышал он знакомый голос.
* * *
Это был Мишка Маскаев, один из шестерых детей дяди Паши Маскаева, потомка прииртышских казаков. Треть Пятиярска состояло из Маскаевых, еще треть из Кубышевых да Полушкиных, остальные — из приезжих. Вот эти три фамилии из бывших донских казаков когда-то, почти триста лет тому назад, основали Пятиярск как казачий форпост на пограничной линии по Иртышу, ставшему естественным рубежом между российской империей и киргиз-кайсацкими кочевыми племенами. Это с ними, с Маскаевыми, Кубышевыми и Полушкиными жили и ладили татары Сафины, поселившиеся здесь более тридцати лет назад и ставшие для пятиярцев своими. И вот теперь Мишка Маскаев, на самом деле ставший уже Михаилом Павловичем, так как учительствовал в местной школе, пришел, как он сказал, от имени односельчан с просьбой не везти Бари куда-то в Кызыл-Жар, в котором он и не бывал-то никогда, так разве, проездом, а похоронить в Пятиярске.

— Он жил среди нас, мы его все уважали, даже можно сказать, любили, и он стал наш, пятиярский. Так пусть же лежит здесь, чтобы пятиярцы могли иногда навестить его, поздороваться, помянуть в родительский день. Да ты и сам ведь сюда часто приезжаешь, что, каждый раз будешь мотаться в Кызыл-Жар, чтобы побывать на могилке отца? — с жаром убеждал Михаил Акрама. — Да я думаю, что он, если бы предвидел такой конец, и сам бы так распорядился. Тут лежит уже половина его друзей. Ну и зачем его везти куда-то? Ну, подумаешь, христианское у нас кладбище. Так ведь Бог-то — он один у всех по большому счету, что у христиан, что у мусульман, что у этих, как их, израильтян…

— Иудеев, — поправил его Акрам. - Да я все понимаю, Миш. Мы бы так и сделали. Да только вон тетя Соня с дядей Шуриком хотят, чтобы все было по-мусульмански.
— А как бы сказала мама твоя? — встрял в разговор Василий Кубышев, тот самый сосед Сафиных, на чью голову когда-то обрушил самовар Бари, что, впрочем, не мешало им впоследствии оставаться друзьями и выпить еще не один литр горькой и еще не раз подраться и помириться. Он затоптал докуренную папиросу и выжидательно посмотрел на Акрама.

— Мама-то? — переспросил Акрам. А в самом деле, что бы ответила на предложение пятиярских мужиков мама? С одной стороны, она была истинной мусульманкой. С другой, она знала, как и все вокруг, какой безбожник был Бари и как он любил эту русскую деревню, и как деревня отвечала ему взаимностью. Более того, почти все русское население Пятиярска стало Сафиным и Сафаровым родственниками посте того, как четверо их детей — по двое с обеих сторон, — попереженились-повышли замуж за местных. И разве не правильнее было бы и в самом деле похоронить Бари именно на здешнем кладбище, на которое он за тридцать лет жизни в Пятиярске проводил в последний путь вместе со всеми односельчанами не одного своего приятеля, а не на окраине чужого для него казахского аула только потому, что там есть мусульманское кладбище?
* * *
Стукнула входная калитка. К курящим и тягостно размышляющим мужикам подошла запыхавшаяся Анастасия Полушкина, ставшая Сафиным сватьей — ее сын был женат на дочери Сафаровых Гуле. Сколько ее знал Акрам, столько она работала на местной почте заведующей, а нередко и простым разносчиком почты, когда такая же бессменная почтальонша тетя Поля Кубышева уходила на пару недель в отпуск или грипповала.

— Сват, — сказала Настя, — только что из Хабаровска звонили твоя мама с Розой. Они в порту сидят, у них там нелетная погода, когда вылетят — не знают. Боже мой, обе плачут! Через десять минут снова будут звонить. Пошли давай на почту.
Почта была в конторе отделения, чрез стенку от кабинета управляющего. Только Настя отомкнула дверь, как телефон прерывисто зазвонил. Настя прямо через перегородку, отгораживающую саму почту от пятачка, на котором обычно толпились немногочисленные посетители, дотянулась до трубки и сняла ее.

— Алё? Да, да, Акрам здесь! — торопливо сказала она и протянула трубку Акраму. В трубке свистело, гудело и голос матери был слышен очень слабо. Она плакала.
— Мама, не плачь, пожалуйста, и погромче говори, я ничего не слышу, — закричал в трубку Акрам. — А лучше дай-ка трубку Розе… Роза, что там у вас? Пока неизвестно… Ясно. Ладно, давайте так. Скажи маме, что мы все сделали как надо. Бабка одна, казашка, была… Из Кызыл-Жара… Ну, аула того казахского, который перед Бобровкой. Что, мама эту бабку знает? Ну, тем более. Ждать мы вас не можем. Похороним как надо… Только тут такая вот закавыка. Народ просит похоронить папку здесь, в Пятиярске. А тетя Соня говорит, что его надо везти в Кызыл-Жар… Там мусульманское кладбище есть…

— Какой еще Кызыл-Жар? Какой Кызыл-Жар, вы что, ребята? — рассерженно перебила его Настя. — Он же здешний, Бари, он наш. Где же еще его хоронить, как не дома. Так и скажи сватье, Акрам!
— Да погоди ты! — отмахнулся от нее Акрам. И снова в трубку:
— Я-то? Я за то, чтобы в Пятиярске. Да и все мы тут за это. Кроме тети Сони. Да и та только потому, мне кажется, что боится, как бы мама потом ей чего не сказала. Ну, дескать, почему не велела, как родная сестра, чтобы похоронили ее брата на мусульманском кладбище… Ну, сестренка, представь, и будет он лежать там, среди чужих-то. А здесь же все свои. Любой может прийти, навестить его, помянуть… Так что решать маме. Скажи ей сама… Ага, давай, я подожду.

Розин голос в трубке затих, зато снова усилились какие-то космические звуки — гул, свист, завывания. Наконец, через пару минут эти надоедливые звуки перебил заметно окрепший голос матери.
— Сынок, что уж делать, самолет наш пока не выпускают, тут буран. Так что хороните, конечно, папку без нас, — медленно выговаривая каждое слово, сказала она. — Хороните в Пятиярске. Раз люди так хотят, и вы так хотите…
И она снова заплакала.

— Спасибо, мама! — с благодарностью сказал Акрам. — Ну, ладно, ладно, ждите там свой самолет. Не переживай, все сделаем как надо. А сейчас пошел я, некогда мне…
Акрам отдал трубку Насте и направился к выходу. У него защипало в носу и жарко стало глазам. Но в этот раз он не поддался минутной слабости, только скрипнул зубами и пробормотал себе под нос: «Умница мама! Все правильно поняла…»
* * *
Пятиярское кладбище, отгороженное от бродячего скота когда-то глубокой канавой, было всего в паре сотен метров от сельской околицы. Рядом пролегало шоссе, ведущее на Омск. День и ночь по нему бежали машины — легковушки, автобусы, большегрузные фуры. Водители и пассажиры машин равнодушным взглядом скользили по свежим и покосившимся могильным оградкам и холмикам, ухоженным и заросшим бурьяном, с крестами и деревянными пирамидками, увенчанными выгоревшими на солнце некогда красными звездами.

Для проезжающих этот маленький погост был лишь одним из десятков других, которые попадались им на глаза на четырехсоткилометровом пути между двумя крупными областными центрами, российским и казахстанским. А для пятиярцев их кладбище, как это ни парадоксально звучит, было неотъемлемой, функциональной частью их жизни. Как тот же клуб, та же почта, магазин. Но если в клуб или магазин люди шли за радостью, то на кладбище их вела скорбь.

Здесь нашли свое успокоение многие поколения пятиярцев, иные могилы уже потеряли свою «адресность», и на едва заметных холмиках торчали покосившиеся кованые железные или вовсе упавшие и догнивающие черные деревянные кресты. А на крестах и пирамидках уцелевших и свежих могил можно было прочесть, что здесь лежат все те же Маскаевы, Кубышевы, Полушкины…

Вот здесь покоится бригадир Григорий Кубышев — рассказывали, что он и Бари по молодости в свое время здорово почудили в деревне. А вот здесь пристроился Михаил Маскаев — он жил через дорогу, и пока Сафины не построили свою баню, Бари ходил париться к нему. И они после бани надолго «зависали» то у Сафиных, то у Маскаевых. И таких здесь, кто знал Бари и кого знал он, с кем дружил, а кого и недолюбливал — впрочем, взаимно, — было много.

И вот чуть в сторонке от них - тетя Соня все же настояла, — была вырыта могила и для Бари. Она открывала собой новый ряд. Главу семейства Сафиных принесли сюда из его дома на специальных носилках, попеременно меняясь, пятиярские мужики. А за ними шла почти вся деревня — многие пятиярцы бросили свои дела и пришли проводить в последний путь односельчанина.
* * *
Могила была как могила, но в самом низу одной из ее песчаных стен была вырыта специальная ниша, куда и положили завернутого в белоснежный саван Бари. Потом над его последним убежищем плотно, одна к одной, по диагонали, были выложены доски, и только тогда могилу засыпали землей.

— Ну, вот ты и дома, папка, — тихо сказал Акрам, когда мужики закончили наконец выравнивать могильный холмик с вкопанной в него простой выструганной доской, наверху которой простой шариковой ручкой было тщательно, хотя и местами неровно, написано имя Бари, даты его рождения и смерти. Сваренные из железа оградку с обещанными полумесяцами по углам и памятник брат Равиль на днях должен был привезти из райцентра.

— Я что тебе хочу сказать, — вдруг положил Акраму руку на плечо Нажмитден. Этот казах много лет работал счетоводом в пятиярской тракторной бригаде, но тяжело, и говорят, неизлечимо заболел, часто лежал в больнице. Сейчас он, очень худой и бледный после очередной такой отлежки, все же нашел в себе силы прийти проводить Бари. - Молодцы, что похоронили Бари здесь. Теперь я могу смело сказать своим, чтобы, когда умру, меня никуда не везли, а положили рядом с ним…

— Да ну что ты, Нажмитден-аке - обнял его Акрам. — Папка тебе, конечно, будет рад. Но не спеши, туда мы все успеем. Так что живи долго, дорогой! А пока пойдем-ка, помянем отца…
Вот и року пришёл срок!
Светлана вытащила меня на очередной концерт. В этот раз – на более чем двухчасовое представление камерной группы столичного симфонического оркестра «Резонанс» ("Resonance"). Признаться, ехал я в Гранд-холл выставочного центра «Сибирь», где и ожидал нас этот концерт, с небольшой охотой – к любителям рок-музыки себя никогда не причислял. Огромный, более чем на тысячу зрителей, зал был заполнен лишь наполовину.

«Ага! – подумал я. – Кто-то оказался умнее нас и не поперся на это зрелище». Но когда начался концерт, я, спустя два или три номера, переменил свое мнение: чистое, мощное звучание нескольких скрипок, виолончелей, контрабаса, заразительная ритмика ударных, яркое цветооформление на фоне меняющихся сцен из жизни и творчества всемирно известных рок-исполнителей и рок-групп на огромном экране задника создавали обстановку самого настоящего заразительного, музыкального всепоглощающего сумасшествия. Такого, что даже я начал подпрыгивать на своем сидении, а Светка отбивала такт ладошками над головой.

Один за другим звучали рок-хиты легендарных групп «Пинк-Флойд», «Биттлз», «Зеппелин, «Кино», «Аквариум», «АукцЫон» и многие другие, сопровождаемые такими бурными аплодисментами, переходящими, как ранее писали в газетах, в овацию, что казалось: зал все же забит битком. В конце представления музыкантов долго не хотели отпускать, и они отблагодарили красноярских зрителей, исполнив еще шесть номеров на бис!

После этого концерта я не то, чтобы отныне полюбил рок. Я его полюбил в исполнении этой самой группы «Резонанс», на выступлении которой мы были в первый раз. Но решили со Светланой, что непременно поедем снова на их концерт – на этот раз в мае будущего года, когда они приедут в Красноярск с обновленной программой. Почему-то не сомневаюсь, что в этот раз зал «Сибири» будет заполнен – я слышал в антракте, в гардеробной, когда мы уже собирались домой, как многие зрители с восторгом отзывались о прошедшем концерте...


Пьем чай в парадном зале "Сибири" в ожидании первого звонка

В коллективе рок-группы оркестра "Резонанс" в основном молодые, талантливые музыканты

Идет концерт...
Домой-2
(Продолжение. Начало: http://samsud.ru/blogs/yumor-ironija/domoi-38560.html)
Но вот, наконец, скрипнув тормозами и с шипеньем раскрыв двери, перед небольшой группкой прячущихся от ветра в автобусном павильоне пассажиров остановилась «тройка». Акрам поднялся в полупустой салон – основная масса горожан к этому времени уже разъехалась по своим служебным и рабочим местам, - пробил талончик и сел у грязного, заляпанного снаружи окна. Ехать было далеко, по крайней мере, полчаса, не меньше.

И Акрам снова погрузился в тягостные размышления. Что же там случилось с отцом? В последнее время он жаловался, что мучает давление, и его поставили на учет в зоновской больничке как гипертоника. Он бросил курить и во время последней свиданки Акрам обратил внимание на то, что отец даже как-то погрузнел. А в глазах его поселилась тоска.

- Батя, а тебя здесь не обижают? – спросил Акрам как-то отца.
- Да нет, сынок, - отмахнулся отец. – Правда, в первые дни один молодой да здоровый стал до меня докапываться. Ну, я терпеть не стал. Бить его не бил, а взял и перекинул через себя. Он ка-а-к хлопнется спиной об пол, встать сам не может! Мужики вокруг стоят, смотрят, что будет дальше. Ну, а тот раздолбай руку мне протягивает: дескать, помоги подняться. А я отвел руки за спину, нагнулся к нему, говорю: «Берись за грудки!». Ну, он вцепился за куфайку, а я распрямился и так поднял его с пола. А парни-казахи и говорят: ну ты, шал, даешь! Старик, значит, по-ихнему. Или аксакал. И всё, теперь меня только так и зовут здесь – Шал.
* * *
Но Акрам-то знал, что почтительное отношение у зеков к его отцу, скорее всего, вызывает еще и статья, по какой он сидит. Бари на старости лет убил человека, за что ему и дали восемь лет общего режима. А как получилось? Сафины жили в совхозном отделении на севере области. Здесь, в маленьком прииртышском селе Пятиярск, они поселились еще в пятидесятые годы, приехав из Татарии на целину.

Целинником Бари побыл недолго – он пару лет поработал сеяльщиком в тракторной бригаде, а когда все целинные земли в совхозе были распаханы, ушел на кузницу, оттуда в животноводство. А скотники всегда носят в кармане складные ножи – бывает, что привязанные в стойле на ночь глупые коровы так перемотают себе шею веревкой, что если срочно ее не перерезать, то просто удавятся. Вот таким складником Бари и ударил в пылу ссоры одного мужика. И рана-то была небольшая, да вот угодил нож в брюшную аорту. Мужик тот истек кровью буквально за полчаса, даже до районной больницы довезти не успели.
- За что же ты его? – сокрушенно спрашивал потом Акрам отца.

- Он меня нехорошо обозвал, - признался отец. Но как именно обозвал его тот бедный мужичонка, Бари так и не сказал никому. Даже на суде. А свидетелей их ссоры, которая произошла во время ночного дежурства на ферме, не было. Странно, но деревня больше сочувствовала Бари. Он хоть и вспыльчивым был, и часто в драки лез по молодости, но невероятно доброй души был человек. Односельчане знали: к Бари можно обратиться за чем угодно и в любое время, никогда не откажет в помощи. Про таких говорят: последнюю рубаху с себя снимет и отдаст.

А вот покойный был вздорный человечишка, с поганым языком, с которого направо и налево, по поводу и без, слетали всякие хулительные слова, за которые он бывал не раз бит. Такой вот скверный характер был у человека. Однако не убивать же его за это? Но вот случилось то, что случилось. И Бари вместо пенсии, до которой ему оставалось всего ничего, отправился на зону. Причем именно в Э. где к тому времени обосновался его старший сын Акрам.
* * *
Когда Сафины приехали в Казахстан из своей татарской деревушки, у них уже было двое детей, четырехлетний Акрам и его годовалый братишка Мансур. Акрам ни слова не знал по-русски. Родители-то его, худо-бедно, владели великим и могучим (иначе как бы они попали сюда, на целину?), хотя между собой и с детьми говорили только по-татарски. Но улица русского села Пятиярск, каковым являлось отделение принявшего Сафиных на работу совхоза, быстро сделала свое дело: Акрам как губка впитывал и осваивал слова инородной речи, посредством которой ему, хочешь - не хочешь, пришлось общаться с сельскими пацанами. И очень скоро русский язык стал ему не только хорошо понятным, но и практически родным, и когда родители по-прежнему обращались к Акраму по-татарски, он отвечал им уже по-русски.

В школе он учился хорошо, очень полюбил чтение, и к концу восьмилетки уже сам начал упражняться в сочинительстве… Короче, когда Акрам пришел из армии (а он и там продолжал свои литературные опыты), взял да и впервые в жизни отправил в местную районную газету одно из своих сочинений. После третьей или четвертой публикации Акраму дали задание написать про сенокос в его деревне, он справился, вот тогда его и пригласили на штатную работу.

Ну, а там пошло-поехало. После восьми лет работы в своей сельской районной газете он был приглашен в Э., куда редактором объединенной (то есть одновременно и городской, и районной) газеты был назначен их бывший замредактора Тикунов. А спустя несколько лет Акраму, к тому времени заочно учившемуся на факультете журналистики в Казахском госуниверситете, предложили занять освободившийся корпункт областной газеты.
* * *
Бари очень рассчитывал на УДО (условно-досрочное освобождение), которое могло быть к нему применено после отбытия половины срока наказания. При свиданиях отец мечтательно рассуждал о том, чем займется в Пятиярске, когда вернется из зоны. С работы он, конечно, уйдет, на жизнь им с матерью хватит и пенсии. Будут потихоньку вдвоем заниматься хозяйством, огородиком, по грузди будут ездить, за ежевикой. Бари будет ходить на рыбалку на свое любимое озеро Длинное, будет таскать домой щук да окушков.

-Помнишь ту крокодилу, которую я притащил в шестьдесят первом году? – задорно толкал Бари сына в бок. Еще бы не помнить! Седая та щука потянула на одиннадцать килограммов и от старости была совершенно несъедобной, сухой и жесткой. Пришлось ее скормить уткам…
Вот о чем мечтал Бари Сафин, ворочаясь бессонными ночами на жесткой зоновской шконке. И оставалось ему до подачи заявления на УДО всего несколько месяцев. Неужели не дождался?
* * *
«Тройка» уже выехала за городские кварталы и практически пустая катила, подпрыгивая на разбитом асфальте, по Индустриальной улице, вдоль которой размещались немногочисленные производственные предприятия города: ПАТП, РММ, РМЦ. А вот потянулся и длинный серый бетонный забор с колючкой поверху и уже знакомой проволочной сеткой, местами увешанной электродами с не долетевшими по назначению дачками.

Здесь, кроме Акрама, вышли еще пожилая супружеская пара, обвешанная тяжелыми сумками и пакетами – по всему, приехали к кому-то на длительное свидание, и капитан внутренней службы. Акрам и сам неоднократно приезжал сюда за эти годы с запасом продовольствия на три дня, когда подходил срок длительного свидания. Брал с собой и старшую, восьмилетнюю дочку Алию – любимую внучку Бари (на длительную свиданку разрешалось приходить двоим родственникам), и брата, и маму, специально приезжавших в Э. к этому времени из Пятиярска за триста километров.

Они жили эти три дня в тесной комнатке свиданий с зарешеченным окном и всего с двумя койками. Первый день еще пролетал как-то незаметно – за разговорами, бесконечной варкой-жаркой еды на общей кухне, на которой суетились родственники других зеков, осчастливленных свиданкой. А потом приходило тягостное ощущение того, что ты сам отбываешь здесь срок: в комнату, которая изнутри не запиралась, в любое время мог заглянуть дежурный офицер; никуда, кроме общих коридора, кухни и туалета, из помещения для свиданий на пять или шесть комнат выйти было нельзя.

Синдром заключенного усиливался из-за особого, непередаваемого зоновского запаха, который присутствовал даже здесь, в помещении для свиданок, и из-за вездесущей унылой синей краски, которой были выкрашены панели на стенах, оконные рамы, двери. И когда приходила пора возвращаться отцу туда, на зону, в свою «семью», к обычной «заколючной» жизни, и он начинал суетливо прятать оставляемые ему деньги, чирик там или четвертной, когда как получалось, зашивая их в укромном месте своего бушлата или пряча под стельку сапога, отбирать в пакет из остатков провизии то, что можно было взять с собой (конфеты, чай, печенье), наступало облегчение.

Причем и для отца тоже – он заметно уставал от этого нескончаемого трехдневного общения, когда уже на второй день бывали исчерпаны все темы для разговора, а просто сидеть и смотреть друг на друга надоедало. И когда отец, неуклюже обняв Акрама и внучку и ткнувшись в их лица сухими колючими губами, уходил, слегка косолапя обутыми в кирзовые сапоги ногами, и за ним и остальными зеками сухо щелкала электрозамком зарешеченная дверь, Акрам почти радостно начинал собираться к выходу и сам.
* * *
- Крепитесь, Акрам Бариевич, вчера ваш отец скончался, - сказал ему в своем кабинете начальник колонии. – Вот тут написано, что и как.
Подполковник-казах, он же Хозяин, протянул ему листок бумаги с отпечатанным на машинке текстом, с лиловой печатью и несколькими подписями. Пытаясь сосредоточиться, Акрам несколько раз пробежался по тексту глазами, пока не усвоил: отца сразил обширный инфаркт, с одновременным кровоизлиянием в мозг. Подполковник вздохнул и добавил:
- Примите мои самые искренние соболезнования. И что еще могу от себя добавить: Шал… Извините, ваш отец, Бари Сафин, умер мгновенно. Просто шел, упал и скончался. Такие вот дела. И вот еще что. Обычно мы не выдаем тела умерших заключенных, погребаем их сами. Но вы можете забрать отца и похоронить его дома. В приемной вам расскажут, что и как надо сделать. Ну, всего доброго. Мужайтесь!

Подполковник вышел из-за своего стола и пожал Акраму руку. Странно, но Акрам практически совершенно владел собой, горестное известие не выбило его из колеи. Наверное, потому, что он где-то в глубине души был готов к такому повороту событий. Акрам внимательно выслушал инструкции женщины-лейтенанта в приемной, что-то даже записал в свой блокнот и, попрощавшись, вышел из административного корпуса колонии. Почти тут же подошел автобус, также практически пустой. И вот только тут, когда Акрам снова сел у грязного оконного стекла, за которым, впрочем, можно было разглядеть проплывающий мимо бетонный заколюченный забор колонии, его пробило на слезы.

Сдерживая вырывающиеся рыдания, он сухо и мучительно кашлял и старательно отворачивался к окну. Отца стало невыносимо жаль: как он мечтал попасть на УДО, чтобы остаток жизни прожить на воле, в своей, ставшей ему родной, прииртышской деревеньке, где его ждали жена и один из сыновей, среди своих односельчан, простивших ему совершенное им по пьяни глупое злодейство. Но вот не довелось, и завтра Акраму предстоит забрать Бари из зоновского морга и отвезти в Пятиярск. Домой, как он мечтал. Но неживым.
* * *
Брат Мансур, живший в их деревне с одной вдовушкой с двумя ребятишками и успевший заделать ей еще и двоих своих пацанов, приехал по телеграмме Акрама на следующий же день. Насчет машины Акрам уже договорился – забрать отца из колонии и отвезти его за триста километров в Пятиярск согласился Виктор Катеринин. Не так давно они вместе работали в той районке, где начинал Акрам, сдружились, неоднократно ездили на рыбалку к Акраму в деревню. Потом Катеринина назначили редактором одной из рудничных многотиражных газет, недалеко от Э., а уж оттуда облполиграфиздат перевел его в директоры типографии в сам Э. В распоряжении у Виктора был УАЗик-«буханка», за рулем которой он ездил сам. Вот на ней они и поехали мартовским, неожиданно морозным днем снова в зону.

С трепетом Акрам и Мансур перешагнули порог морга – перед этим они с полчаса стояли и молча курили на улице, пока санитар подготавливал тело отца к выдаче. Бари, бледный до синевы, чисто выбритый и тщательно вымытый теплой водой (от его тела даже исходил парок), голым лежал на обшитом нержавейкой столе. Его крупный, перебитый в переносице нос, казалось, стал еще больше, глаза были плотно сомкнуты, а в уголках бесцветных губ затаилась горькая усмешка. Огромный разрез, тянущийся от пупка до горла, был аккуратно зашит особым, собравшим в плетеную косичку кожу тела, швом. Такой же шов, только поменьше, опоясывал и его голову. Все понятно, отцу делали вскрытие для установления причины смерти. Акрам и Мансур бестолково переминались с ноги на ноги, не в силах оторвать глаз от вытянувшегося на железном столе бледного тела, еще недавно бывшего их отцом.

- Ну, парни, вы приподнимите его, а я застелю простыню и одеяло, - вздохнув, сипло сказал санитар, сухощавый мужик лет сорока в темном халате и в резиновых сапогах. Акрам взял отца за холодные и еще влажные после недавнего мытья ноги, Мансур просунул ему руки под мышки, и вдвоем они приподняли безвольно и тяжело прогнувшееся, еще не до конца закоченевшее тело.

- Еще выше! – скомандовал санитар и проворно расстелил на столе под отцом сначала одеяло, потом простыню, привезенные Акрамом из дома. – Все, опускайте.
Он умело запеленал отца в простыню, потом обернул в одеяло и перевязал образовавшийся кокон в нескольких местах шпагатом.
- Ну, тащите к машине.

Братья вынесли ставшего неожиданно очень тяжелым отца из покойницкой на улицу. Поджидавший их Катеринин хлопотливо раскрыл дверцу салона УАЗика, помог пристроить кокон с телом на боковое сиденье. Санитар принес и положил в машину еще и какой-то темный узелок.
- Это его одежда, - сказал он. Акрам поблагодарил санитара и сунул в карман его халата скомканную десятку. Трижды с жестяным стуком хлопнули дверцы «буханки» - со стороны водителя и пассажира, куда сел Акрам, и в салоне, где у окошка, глядящего в кабину, пристроился Мансур. Санитар, закурив беломорину и выпустив сизые клубы дыма из мохнатых ноздрей, молча проводил взглядом выезжающую через проходную зоны «буханку».
* * *
-Мужики, пока едем по городу, купим пива, а? – взмолился Мансур. – Башка трещит.
Вчера они вдвоем за разговорами, воспоминаниями уговорили литр водки. Правда, Акрам пил меньше – хотел быть назавтра в форме, так что основной «удар» принял на себя Мансур. Из троих братьев Сафиных больше всего на отца похожим был именно он. И лицом, и повадками. Правда, сколько помнил отца Акрам, тот всегда был лысым. А у Мансура голова была увенчана копной роскошных темно-русых кудрей. Ему и шапка-то была не нужна, и он до самых морозов ходил с непокрытой, часто заснеженной головой, которой тряс по-собачьи, когда заходил куда-либо с улицы.

Мансур по юности был большой любитель подраться. И когда с ним в своей деревне перестали связываться, он стал ездить за приключениями на своем «Иж-Юпитере» в соседнюю деревню Ивантеевку за девять километров. Обитателей этой деревни называли «союзниками», потому что здесь жило много немцев, у них был хороший завклубом и дискотеки здесь проходили почти ежедневно. Вот там-то Мансур и отводил свою драчливую душу. Акрам, как ни приедет из райцентра домой на выходные, обязательно находил братца дома или с расцарапанной физиономией, или с новым фингалом.

Однажды в Мансура даже стреляли в той же самой Ивантеевке. Видимо, навсегда хотели напугать и отвадить этого незваного лохматого татарина от своей деревни и от своих девок. Правда, патрон был холостой. Но Мансур-то этого не знал, и все равно буром пер на местного ивантеевского «авторитета», целившегося в него из двустволки. Пыжевой заряд шарахнул Мансуру прямо в лоб с расстояния двух-трех метров и опрокинул его.
- Слушай, никогда не думал, что простой пыж может набить такую шишку! – смеясь, рассказывал он после Акраму, отсвечивая этой самой шишкой. Потом посерьезнел, осторожно помял распухший глянцевый лоб. – А ведь и глаз мог выбить, козел! Ну, ничего, я его еще подловлю…
* * *
Он и после армии был такой же шебутной, поколобродил по деревне с годик-другой, чуть не женился на приезжей учительнице, даже ездил знакомиться с ее родителями в Балхаш. Но умудрился и там передраться с будущими родственниками и с позором был изгнан из не принявшей его семьи так и несостоявшейся невесты. Та, ясен пень, побоялась возвращаться с ним обратно в Пятиярск и осталась дома в Балхаше. А Мансур, вернувшись, заскучал и надумал со своим приятелем по кличке Мирза (никто уж и не помнил, кто и за что его, русского, наградил такой роскошной кличкой, которой он, и осенью и зимой ходивший в одной и тоже затрапезной болоньевой курточке и замызганной шапчонке, ну никак не соответствовал) отправиться в загранплавание.

План у них был такой: заработать побольше денег, добраться до Находки, устроиться там в порт сначала докерами, а потом и моряками. Они подрядились вдвоем побелить все совхозные скотобазы в Пятиярске. Это всегда делали деревенские бабы – штук двадцать их, стоя на подмостках, с шутками и песнями могли неделями елозить рогожными щетками, обмакнутыми в белила, по глинобитным стенам коровников и телятников. А эти баламуты пообещали управляющему сделать работу намного быстрее и за меньшие деньги. Управляющий прикинул, какую это экономию ему даст, и хоть и с сомнением, но согласился. И ведь у них получилось!

А весь секрет состоял в том, что Акрам раздобыл для брата в райцентре у знакомых строителей краскопульт, вот с его помощью новоявленные отделочники и выбелили в отделении все базы. Причем в два слоя! Срубили денег не по-детски, чего им бывшие побельщицы до сих пор простить не могут, рассчитались в совхозе, ни-че-го из заработанного не пропили, что указывало на серьезность их намерений, и укатили за своей мечтой.

Первое письмо пришло от Мансура через месяц. Он кратко сообщал, что они работают в порту Находка докерами, что соответствовало первоначальной части их плана. Потом писем долго не было. Очередное послание пришло от Мансура через три месяца. Он писал из Риги, что в Находке у них с Мирзой ничего не получилось, не взяли их в моряки, но вот в Прибалтике все должно получиться. И снова тишина – месяц, три, полгода. «В кругосветку ушли наши пацаны!» - решили пятиярцы и загордились своими земляками.

Ага, ушли! Мама забеспокоилась и попросила Акрама как-нибудь поискать шалопутного братца. Акрам пошел в уголовный розыск Э-ского горотдела милиции и написал заявление о пропаже родственника. Мансура нашли в Новочебоксарской колонии. Он там сидел за бродяжничество – тогда это было запросто. Оказывается, мотался по стране с последним местом прописки в Находке. В Риге их с Мирзой не прописывали, голубая мечта стать моряками дальнего плавания расплывалась как утренний туман над Балтикой, и они впервые рассорились и разбрелись кто куда. Мирза с концами – так и пропал где-то без вести, хотя его тоже объявляли в розыск, а Мансур, отсидев свой год, вернулся в Пятиярск худым как Кощей и как будто посерьезневшим.

Отъевшись у матери на домашних харчах, он присмотрелся к бывшей своей однокласснице Галине, одной воспитывавшей двоих детишек, оставшихся у нее на руках после погибшего на заработках в областном центре мужа, и они зажили вместе. Так Мансур стал наконец взрослым и вконец угомонился, хотя с годами все больше и больше становился похож на отца и даже уже начал лысеть с макушки.
* * *
- Витя, давай заедем в «Горняк», там по утрам всегда свежее пиво, - пожалел Акрам брата, видя как тот мучается с похмелья. Катеринин молча кивнул – «Горняк» все равно был по пути. За пивом Акрам сходил сам, принес и поставил в салон пакет с пятком бутылок «Шахтерского». Мансур тут же зубами сковырнул пробку с одной из них и с наслаждением стал заглатывать холодную, с особой горчинкой слабоалкагольную, всего в четыре градуса, жидкость, которой, впрочем, неслабо можно было надраться, если, конечно, выпить штук восемь-десять.

УАЗик миновал знаменитый кривой мост, с которого на железнодорожные пути упала уже не одна машина, выехал за город, покатил мимо дач и минут через двадцать выбрался на республиканского значения, но тем не менее вдрабадан разбитую и давно не ремонтируемую карагандинскую трассу, ведущую в их областной центр. От постоянных качков и сотрясений тело отца начало сползать с лавки.


-Э, тормозите! – крикнул в кабину заметивший это дело, хоть и начавший уже третью бутылку пива Мансур. Акрам заглянул в салон и торопливо замахал Виктору, показывая на обочину. Остановились, нашли в салоне машины бухту типографского шпагата для перевязки свежеотпечатанных газетных пачек и бланков, который Виктор на всякий случай всегда возил с собой, и примотали им тело отца к сидению. Акрам подумал и вытащил из салона темный узелок с тюремной одеждой Бари.
- Зачем это везти с собой? – сказал он вопросительно смотревшим на него попутчикам. – Витя, набери немного бензина из отстойника и пошли в посадку.

Он спустился с шоссе и зашел за кусты лесополосы из смородины и джигиды, развязал узелок и, морщась от внезапно охватившего его чувства брезгливости, хотя эти темные телогрейка и куртка с нашитыми на груди некогда белыми матерчатыми полосками с написанными на них именем отца и номером отряда, шаровары принадлежали самому родному человеку, но все равно были чужие, из совсем другой, мрачной жизни, - и на всякий случай проверил карманы, вдруг там остались письмо какое, фотография, которые отец мог носить с собой. Но нет, все было чисто, значит, Акраму отдали все до последнего те немногие бумаги, которые отец держал в зоне при себе – письма от родных, пару семейных черно-белых фотографий и цветной снимок своей первой и оттого особенно любимой внучки Алии, дочери Акрама

Этот аккуратно перетянутый резинкой пакетик лежал у Акрама во внутреннем кармане пиджака, вместе с той страшной бумагой, о которой Бари наверняка никогда и не помышлял – справкой о причине его смерти. Кончине не в домашней постели, не на больничной койке, а настигшей его за колючей проволокой, вдали от родных и близких. Он шел к столярке с несколькими досками на плече вот в этой чертовой темной тюремной одежде, с радостью думая о скором условно-досрочном освобождении – в последнее время он об этом только и думал, - как его сердце вдруг пронзила острая боль, в голове раздался оглушительный звон, перед глазами все померкло и еще не понимая, что умер, Бари с хрипеньем упал на стылую землю, а рядом с деревянным стуком рассыпались желтые сосновые доски, и к нему бежали увидевшие его падение другие зеки. Последней, озарившей его сознание вспышкой было видение яркого солнечного дня, залившего улицы родной деревни, по которой он шел от автотрассы к дому, а у ворот с ласковыми улыбками его поджидали жена и выстроившиеся в ряд дети, соседи…


- Дай-ка сюда, - протянул Акрам руку к жестянке с бензином, которую принес Виктор, решительно выплеснул все содержимое банки на бесформенную кучку темного тряпья, зажег спичку и кинул ее на эту кучку. Она тут же вспыхнула голубоватым огнем, сменившимся желтым пламенем с удушливым серым дымом. То, что не сгорело до конца, забросали землей, затоптали и, выкурив еще по сигарете, пошли к машине. И УАЗик снова помчался по серой, изъязвленной выбоинами асфальтовой ленте на север, к маленькой деревне на берегу Иртыша, куда так стремилось все четыре года заключения изболевшееся сердце Бари, и куда он все-таки возвращался со своими сыновьями, но холодным и недвижимым…
(Окончание следует)
Конкурс новогодних историй
Участвую в конкурсе новогодних историй, объявленном барнаульцами. Он только начался, так что подтягивайтесь, друзья! Это ж просто будет замечательно, если тон в этом состязании искрометных новогодних рассказов зададим мы с вами, самсудовцы! А победителю в награду обещают "большого красивого музыкального Деда Мороза, исполняющего новогоднюю песню". За такой приз, я думаю, стоит побороться!

http://staslandia.ru/konkurs-novogodnikh-istoriy
Домой
Акрам Сафин, проводив домочадцев кого в школу, кого на работу, только было удобно расположился за печатной машинкой на кухне, собираясь выдать очередную собкоровскую статью для областной газеты — заварил чайку покрепче, пододвинул пепельницу и закурил, рассеянно пролистывая испещренный записями свой корреспондентский блокнот, как раздался телефонный звонок. Акрам подумал, что пока он пишет, телефон надо бы отключить. Но на этот звонок решил ответить.

— Вы Акрам Бариевич Сафин? — отрывисто спросил какой-то мужчина.
— Да.
— Вас беспокоит начальник исправительного учреждения (далее последовали казахская фамилия и имя, звание). Вы не могли бы подъехать к нам?

Акрам знал этого человека. Его неофициально звали Хозяином колонии, в которой вот уже три с лишним года сидел отец Акрама, Бари Сафин.
— Конечно, подъеду, — торопливо сказал Акрам. — А что случилось?

Зажатая в его руке сигарета уже начала предательски подпрыгивать и в ушах Акрама зашумело. Он понял, что так просто сам начальник колонии ему не стал бы звонить — они не были знакомы, хотя и знали о существовании друг друга. Хозяин, несомненно, читал областную газету, в которой практически из номера в номер шли заметки, статьи за подписью Акрама Сафина. А про Хозяина Акраму рассказывал отец во время нечастых личных свиданий. Рассказывал уважительно, так как обитатели зоны подполковника почитали — он хоть и строг был, но справедлив и честен.
— Подъезжайте, мы вас ждем, — настойчиво сказал начальник колонии. — Прямо сегодня и подъезжайте.
* * *
Городок, в котором собкорил на областную газету Акрам Сафин, недавний завсельхозотделом выходящей здесь же районной газеты «Вперед», был знаменит на всю страну своими гигантскими угольными разрезами, в которых открытым способом добывался гигантскими же количествами плохонький бурый уголь, и гигантскими, почти полукилометровой высоты, дымовыми трубами двух ГРЭС, в которых и сжигался этот уголь, а вырабатываемые миллионы и миллионы киловатт-часов электричества перегонялись по тысячекилометровым ЛЭП в города Казахстана и России.

Строились еще две такие же огромные электростанции, разрабатывались новые разрезы, быстро рос и городок Э., возникший на окраине первого угольного разреза в первые послевоенные годы. Тогда же была организована и эта колония, ставшая знаменитой тем, что здесь отбывал свой срок известный писатель-диссидент Солженицын. Сидельцы этой колонии тоже принимали участие в строительстве Э., объявленного Всесоюзной ударной комсомольской стройкой.

Зеки с энтузиазмом трудились в разрезах, на возведении городского ДК, обнесенного огромным забором с колючей проволокой и специальной проволочной сеткой, препятствующей перебросам на территорию стройплощадки несанкционированных «дачек». Перебросы эти делались так: к электроду приматывался изолентой пакетик с сигаретами, а то и анашой, деньгами, с "малявами" и пр., и электрод этот с силой забрасывался на территорию ДК через высокую проволочную сетку. До места долетали не все дачки, многие электроды зависали на сетке, и она выглядела как сохнущий на кольях большущий замусоренный рыбацкий невод.

Когда отец Акрама попал на зону, ДК был уже выстроен, заграждение вокруг него сняли и в городе по утрам перестали появляться зеленые «Уралы» с наглухо закрытыми брезентовыми тентами кузовами, вывозящие зеков на стройплощадку. Но без работы заключенные не оставались. Они трудились в каких-то других местах ударной комсомольской стройки и внутри самой зоны. Бари Сафин работал в столярном цехе подсобником, таскал к станкам доски, оттаскивал готовую продукцию: какие-то скамьи, шкафы, ящики. У него не было специальности, которая облегчила бы ему жизнь на зоне. Когда-то он был молотобойцем в сельской кузне, но здесь кузницы не было. Потом он работал скотником в дойном гурте. Пока не угодил вот сюда, на зону.
* * *
После звонка Хозяина Акрам тут же бросил едва начатую статью, оделся и отправился на автобусную остановку. Зона, в которой сидел отец, притулилась на окраине города, совсем рядом с пропастью первого угольного разреза, с которого и началась славная история городка Э.

До зоны можно было добраться на обычном автобусном маршруте. Был последний день февраля, причем, повторяющийся лишь раз в четыре года, то есть двадцать девятое число. На улице стояла промозглая сырая погода, дул влажный ветер, машины проносились мимо автобусной остановки, разбрызгивая жидкую снежную кашицу. И на душе у Акрама было также ненастно.

Он уже был почти уверен, что с отцом случилось что-то непоправимое, о чем Хозяин не хотел говорить ему по телефону. Хотя, может, просто покалечился на работе? Или вляпался по старой памяти в драку и получил заточку в бок? А много ли надо шестидесятидвухлетнему старику? Впрочем, отец у Акрама, хоть и невысокого росточка и сухощавой комплекции, был довольно крепким мужичком, и сладить с ним в случае чего было не так-то просто.

Вкалывая еще на кузне, он накачал себе довольно внушительные мускулы. От его крепко сбитой фигуры, набыченной головы с «ленинской» лысиной, сухого красного лица с колючими серо-зелеными глазами под кустистыми рыжими бровями и крупным, перебитым в какой-то давней драке носом веяло скрытой угрозой. Особенно когда Бари был выпившим.

А это дело он, увы, любил. И насколько бывал весел и доброжелателен по трезвости, настолько же становился угрюм и придирчив, драчлив по пьяни. Такого его опасались все. Во-первых, он неожиданно мог «взять на калган» любого, кто ему почему-то не понравился. И тот, кто получал сокрушительный удар его полированной лысины в подбородок или в грудь, обычно терял сознание и отлетал на пару метров.

А мог долбануть и тем, что у него в этот момент обнаруживалось под рукой. Однажды Акрам, когда был еще совсем пацаном, стал свидетелем того, как отец надел на голову своему соседу Василию Кубышеву, с которым они до этого мирно выпивали, самовар с кипятком. Вот так вот сидели, пили, пили, вдруг о чем-то заспорили. Потом отец, как это обычно водилось за ним, стал скрежетать зубами и без конца с угрозой спрашивать у визави о чем-то непонятном: «Ты по боту боташь? Ты по боту боташь?»

Лишь повзрослев и перечитав массу литературы, Акрам понял, о чем тогда отец допытывался у своего соседа. Он хотел его спросить: «Ты по фене ботаешь?». То есть, имеет ли Василий Кубышев какое-то отношение к уголовной среде. Но по пьяни перепутал слова и спрашивал так, как спрашивал). А сосед Василий, рослый, на полголовы выше отца мужик, лишь криво ухмылялся сырым распаренным лицом и периодически «посылал» отца.

И в один из таких моментов Бари привстал с места, схватил принесенный за пять минут до этого горячий самовар за ручки и с размаху опустил его на голову своего оппонента. Раздался дикий рев. Отец и сам ошпарился — кипяток попал ему на ноги, но каково было Василию! Хорошо еще, что основная масса горячей воды вылилась все же ему не на голову, а за шиворот, на спину.

На шум прибежала жена соседа, местная фельдшерица. Мгновенно все оценив, она метнулась обратно к себе домой через дорогу, и принесла какие-то мази, порошки, которыми присыпала и смазала красную, покрывшуюся волдырями спину охающего мужа.

А через пять минут отец и ошпаренный им, весь перебинтованный сосед уже помирились и, обнявшись, с пьяным всепрощающим плачем возили друг друга по лицам мокрыми губами и снова пили водку. Все попытки жен развести побратавшихся мужиков по своим кроватям завершались полным крахом: те дружно посылали их по известному адресу. А когда кончилась выпивка — снова послали за водкой…
(продолжение следует)
"Бесценная коллекция" увидела свет!

Поздравляю вас, дорогие друзья: сборник произведений авторов сайта "Самарские судьбы" по итогам конкурса "Бесценная коллекция" вышел в свет и размещен на реализацию в интернет-магазине "Планета книг": http://planeta-knig.ru/shop/2038/desc/bescennaja-kollekcija
Выражаю искреннюю благодарность Татьяне Фокиной, взявшей на себя предпечатную корректуру текстов книги.
Средство против хандры от маэстро Конькова

Дорогие друзья, поздравим нашего мастера хорошего настроения Владимира Конькова с выходом в свет его первой и замечательной книги! Она, как вы видите по обложке, называется "Лекарство от грусти" и, несмотря на определенную строгость обложки, действительно является прекрасным средством от плохого настроения и хандры - озорные, веселые и оптимистичные творения Конькова, которые он, кстати, весьма артистично может исполнять и с эстрадных подмостков, не оставят и следа от минорного настроя в вашей душе!
http://planeta-knig.ru/shop/2029/desc/lekarstvo-ot-grusti
Готовится сборник "Бесценная коллекция

Друзья, готовится к изданию очередной наш сборник, на этот раз по итогам конкурса "Бесценная коллекция". Прошу участников сборника и всех желающих приобрести его выслать мне свои электронные адреса (кто уже высылал, может просто напомнить). Список авторов сборника "Бесценная коллекция":

Авторы
Номинация "Проза"

Первая премия
Владимир Бородкин. Дьявольский пятак
Вторая премия
Наталья Максимова. Бабочка
Третья премия
Анна Чернецова. Одиннадцать в клеточку

Лауреаты
Сергей Абрамович. Ящик причиндалов, которые были нужны, когда их не было
Владимир Беззубцев. Заветная коллекция
Марат Валеев Марат. Рыжик
Владимир Вещунов. Шопен
Мария Гаврилина. Фиаско
Дарья Гончаренко. Коллекция, над которой ты не посмеёшься
Зинаида Дмитриева. Мои детские коллекции
Ирина Ежкова Ирина. Тетрадь Пожеланий.
Алексей Жарёнов. "Коллекция" Коли Матюнина.
Елена Захарова Елена. Я знаю, ты - моя награда
Марина Зиновьева. Бесценная коллекция
Вадим. Карасев. Человек, ставший одуванчиком
Елена Кладова. Марки умеют говорить – главное научиться их слышать…
Валерий Краснов. Мои друзья
Николай Кузнецов. Шесть пятачков
Татьяна Ларченко. Взыскание
Александр Левшин. «Жди меня, милый!»
Екатерина Листопадова. Стеклышки
Наталия Мосина. Необыкновенный сад.
Лидия Павлова. Тина и её коллекция
Александр Петербургский. A COLLECTION IN THE SCHOOLBOY*S POCKET
Елена Рехорст. Новое хобби моего мужа
Людмила Рогочая. Бабушкин сундук
Генадий Синицын. Лучшая коллекция
Надежда Ситникова. Калейдоскоп
Яков Смагаринский. Инструкция по выращиванию перцев
Ирина Трофимова. И ландыш опять зацветет...
Александр Филичкин. Нумизмат
Ольга Юдина. Мир! Труд! Май!
Аглая Юрьева. Фалеристка

Номинация "Поэзия"

Первая премия
Яна Солякова. Сказка о благородном Рыцаре и прекрасных Принцессах
Вторая премия
Виктор Шаханин. Книга памяти (Бесценное собрание имён)
Третья премия
Владимир Белькович. Кириллица

Лауреаты

Николай Борский. Дары богов смущённо собирая
Юрий Елизаров. Бесценная коллекция
Евгений Иваницкий. Не зря бродил по свету
Юлия Комаровская. Билетик на счастье
Владимир Коньков. Наша с кумом коллекция
Ирина Коротеева. Ветхий день
Наталья Крофтс . Письма с Мёртвого моря
Николай Лыков. Адам с милой Евой запретное яблоко съели...
Алексей Мальцев. Коллекция улыбок
Валерий Панфилов. Коллекция ошибок
Светлана Пешкова. Фильмоскоп
Вениамин Побежимов. Из коллекции теней
Наталия Прилепо. Шарфы
Елена Тарасова. В потрёпанной коробке из-под ликёрной вишни...
Галина Червова. Моя коллекция
Михаил Четыркин. * * *
Дмитрий Шунин. Бесценная коллекция
В журнале "25-й кадр"

Мой рассказ "Кино, кино..." вышел в журнале "25-й кадр" (есть, оказывается, и такой):
http://www.25-k.com/page-id-4275.html
Яблоки-2

(Окончание. Начало: http://samsud.ru/blogs/yumor-ironija/jabloki.html)
Не знаю, как Петров, но я второй раз в жизни сидел в самолете. Первый раз это случилось в 1967 году, когда я после Пятерыжской восьмилетки продолжил учебу в Иртышской средней школе и после весенних каникул полетел из своего райцентра Железинка в Иртышск на кукурузнике – из дома через Иртыш туда перейти было нельзя, так как лед на реке уже основательно подтаял и можно было провалиться под него. И все 15 или 20 минут лету я тогда не мог оторваться от иллюминатора, вот так же неловко сидя боком на продольной лавке и влипнув носом в стекло.

Сверху, с километровой высоты, я узнавал и не узнавал родные места – плавные извивы заснеженной реки, луга, пока еще тоже белые от снега, серые крохотные дома соседней Моисеевки на обрывистом берегу Иртыша и за ней - родного Пятерыжска. Помню, как у меня раз за разом все ухало внутри, когда Ан-2 то и дело нырял в воздушные ямы над поймой реки.
Но сейчас-то мы не летели, а просто ехали. Прокатив метров с триста и подрулив к краю аэродрома, самолет сбавил обороты ревущих моторов и остановился. Майор открыл дверку и жестом велел нам выйти из самолета. Мы с Петровым неловко, стараясь не растерять выпирающие практически по всему телу из-под нашего обмундирования яблоки (они даже закатились за спину и удерживались туго затянутыми поясами), спустились по невысокому трапу вниз.

- Пошли, - скомандовал майор. Не знаю, почему он к нам так прицепился. Не так уж часто наши пацаны разгуливали по аэродрому – нам там просто нечего было делать, у нас были свои объекты, совсем в противоположной стороне. Ну да, мы попались. Но чтобы кто-то еще до нас – не помню такого. Хотя я просто мог и не знать. А майор, видимо, просто хотел раз и навсегда покончить с вольных хождением бойцов стройбата по действующему военному аэродрому, хоть и учебному.

Мы было прибавили с Петровым шагу, завидев родные казармы и намереваясь удариться в бега. Но майор цепко взял каждого из нас под руку и, оставаясь посередине, пошел с нами к нашей казарме, к которой мы и вели его с удрученным видом и понурым шагом. Сопротивляться офицеру у нас, вымуштрованных хоть и в стройбатовской, но учебке, даже и в мыслях не было. Мы оба с Петровым провели полгода в Нижнетагильской ШМС (школе младших специалистов), где нас выучили - меня на сварщика, его на слесаря. Эта учебка славилась железной дисциплиной и зверской муштрой. Хотя зачем она была нужна, мне до сих пор остается непонятным, если оставшиеся полтора года мы элементарно вкалывали на военных стройках, причем – за зарплату, в чем и заключалась наша основная служба

Вот и казарма. Наличный состав роты в это время находился на объектах, и к счастью, нашего позора почти никто не видел, за исключением дневального Зыкова, скучающего у тумбочки с телефоном, да нескольких освобожденных от работ заболевших солдат, валяющихся на койках. Глухо тупая стоптанными каблуками кирзачей и распространяя вокруг себя аромат яблок – дневальный аж закрутил носом, - мы вели чужого майора к канцелярии нашего командира роты и молили бога, чтобы его не было.

Дневальный неуклюже козырнул сопровождающему нас офицеру, тоже мотнувшему кистью руки у тульи своей высокой фуражки.
- Вы к кому?
- Рядовой, доложите вашему командиру, что я привел нарушителей полетного режима, - сообщил майор.
- Чего? Какого режима? – в изумлении уставившись на нас, не по-уставному ответил Зыков.

Майор посуровел лицом и хотел, видимо, сказать что-то тоже суровое, но тут распахнулась дверь кабинета нашего комроты, и из нее вышел сам Срухов. Это был красавец-кабардинец, горбоносый, с лихими усами, кудрявым чубом смолистого цвета, непокорно выбивающимся из-под козырька заломленной набок чернотульей фуражки.

Срухов тоже носил майорские погоны, как и наш комбат Федин. А дальше командования ротой его не продвигали из-за скверного характера. Срухов любил горькую, говорили, что именно из-за этого его турнули из ракетной части в стройбат. Он не признавал никаких авторитетов и однажды даже двинул по морде самому комбату (чего уж там говорить про солдатские?). Чем и обрек себя сидеть веки вечные на капитанской должности даже при погонах майора.

Сегодня Срухов был пьян лишь слегка (ну так, еще обеда не было), а потому почти учтив. Гневно сверкнув в нашу сторону белками своих черных, навыкате глаз в мелких кровяных прожилках, он вежливо предложил пройти майору-летуну в канцелярию, а нас остановил тем же неприязненным взглядом, в котором читалось: «Стоять, бояться!». Вслух же буркнул:
- Ни шагу отсюда, пока не позову!

Ну, нам с Петровым что? Велено стоять под дверью, вот мы и стоим, благоухаем ароматом яблок, распирающих наши карманы и пазухи гимнастерок. А поскольку время было уже к обеду, народ возвращался с объектов в казарму, чтобы, слегка приведя себя в порядок, идти обедать. А тут мы стоим и сумасшедше пахнем яблоками.

Один подошел: «Чё это у вас такое, а?», другой, ну мы и стали с Петровым раздавать уже нагревшиеся от долгого контакта с нашими разгоряченными туловищами садовые плоды всем, кто проходил мимо, так как смекнули: у нас их все равно отнимут в канцелярии и потом сожрут Срухов со старшиной Пасюком и взводными командирами. И уже через несколько минут яблок не осталось даже в наших пилотках, которые мы, как вы помните, использовали в качестве подручных носильных средств.

А за дверью канцелярии между тем разговор уже шел на повышенных тонах: два майора орали друг на друга как резаные. Тут дверь распахнулась, на пороге показался майор Срухов с красным лицом.
- А, ну войдите! – приказал он нам.

Мы с Петровым напялили опустевшие пилотки на головы, поправили сбившиеся гимнастерки, дружно шагнули в канцелярию и, вскинув руки к виску, вразнобой отрапортовали:
-Товарищ майор, рядовой имярек по вашему приказанию прибыл!

Другой майор, который летун, хмуро посмотрел на нас и скривил лицо, как будто мы его угостили кислым, незрелым яблоком.
- Прибыли они… - хмыкнул Срухов. – Красавцы! Что в саду делали, кто вам разрешил туда пойти, э?
В это вопрошающее междометие «э?», в зависимости от ситуации, наш комроты вкладывал удивление, пренебрежение, угрозу. Сейчас Срухов нам явно угрожал.

Мы быстро переглянулись с Петровым, и я сказал:
- В каком саду?
- Как в каком? – изумился не наш майор. – В том, где вы яблок наворовали и с ними потом ковыляли по взлетной полосе, как беременные ишаки!
- Какие яблоки? – теперь эстафету «дуракаваляния» подхватил Петров.

Срухов, опытным глазом оценив обстановку, понял, что мы успели избавиться от вещдоков (хотя и сделали мы это не специально), и спросил, пряча улыбку в свои густые усы:
- Ну вот, а товарищ майор говорит, что вы шли с яблоками из сада и чуть ли не под его самолет попали!

«Не даст нас в обиду этому летуну Срухов» - окончательно понял я, и с убеждением сказал:
- Да мы просто с краю взлетной полосы стояли. У нас с Петровым смена в ночь, до вечера мы свободные, вот и решили сходить посмотреть, как самолеты взлетают и садятся. Какие красивые самолеты у вас, товарищ майор! Как серебряные, прямо горят на солнце. В жизни таких не видел. Скажи, Петров!

Я толкнул в бок стоявшему с задумчивым видом Петрову.
- Ага! – поперхнулся он. – Прям как эти… как гуси-лебеди…
- Какие, к чертовой бабушке, гуси, какие лебеди? – вспыхнул чужой майор и обвел нас всех поочередно недоумевающим взглядом. – Вы что меня, за дурака держите? Я самолично задержал на середине летного поля этих двух гавриков, у них все карманы и штаны, даже пилотки были забиты яблоками! Где, кстати, яблоки? Уже скинули, да? А вы их покрываете, товарищ майор… Эх!

И столько досады и обиды было в голосе, во всей обескураженной фигуре этого летуна, что мне даже стало немного жалко его. А с другой стороны – ну какого черта он к нам прицепился? Ну, проехал бы мимо на своем задрипанном аэроплане, а мы бы прошли дальше, в свою часть, и всем было бы хорошо. Так нет же, нашел в нас диверсантов. Яблоками мы бы его керосинку закидали…

- Ну как, будем считать, что инцидент исчерпан, товарищ майор? – примирительно кашлянул, разглаживая крендельком согнутого указательного пальца свои смоляные усы комроты Срухов. - Никто по полю вашему не ходил, яблок по нему не таскал, да?
И он протянул руку летуну.

Авиамайор подумал с полминуты, снова оглядел нас всех троих изучающим взглядом, потом расхохотался и пожал Срухову руку.
- Ну вы, ребята, и молодцы! – только и сказал он на прощание и, козырнув Срухову, развернулся и вышел из канцелярии.

Мы с Петровым переглянулись и разулыбались, весьма довольные собой.
- Смирно! – неожиданно гаркнул майор Срухов, как только за летуном закрылась дверь. - Да я вас!.. Да я ваших!.. Да вы у меня!..

Ошеломленные, мы стояли, кинув руки по швам, и минут пять, не меньше, выслушивали, как разгневанный комроты непечатно носил нас «по кочкам», ни разу не повторившись. Выдохшись, он завершил свою гневную филиппику почти миролюбиво:
- Ну, пи…те в роту. А чтобы вам было чем заняться в свободное от работы время, кроме как х…м яблоки в садах околачивать, каждому по – три наряда вне очереди!

- А… - хотел было я что-то вякнуть в наше оправдание, и тут же поплатился.
- По пять нарядов вне очереди! – рявкнул комроты, да так, что в окнах задребезжали стекла.
- Есть по пять нарядов вне очереди! – дружно гаркнули мы в ответ в один голос. – Разрешите идти, товарищ майор?

Срухов уже шел к столу и вяло махнул нам рукой – мол, валите к чертовой бабушке, и мы поспешили покинуть сей негостеприимный кабинет, памятуя, что наш комроты Срухов – личность непредсказуемая, и вместо вполне безобидных (хотя и противных) нарядов вне очереди вполне мог закатать нас на «губу» (гаупвахту).

Конечно, про походы в сад мы забыли. Но когда только-только отпахали свои наряды вне очереди на кухне, на уборке казармы – в общем, куда нас направлял дежурный по роте или старшина, почти весь наш батальон в одно прекрасное воскресенье после завтрака отцы-командиры построили и повели… в тот самый сад. Где мы с огромным удовольствием помогли петровским садоводам убрать богатый урожай и привезли в часть несколько десятков ящиков честно заработанных, отборных яблок. И казармы наши несколько дней буквально благоухали яблочным ароматом!
Яблоки

Не знаю, как в наши дни, а в начале семидесятых прошлого века город Петровск, что в Саратовской области, имел в своих окрестностях замечательный фруктовый сад. Знаю об этом потому, что служил в том самом Петровске, и как раз в тех окрестностях, где располагался тот самый замечательный сад.

Наш славный военно-строительный батальон был передислоцирован сюда осенью из костромских лесов, где мы завершили решение одной важной военно-строительной задачи - строительство и сдачу ракетной площадки, и приступили к реализации другой, не менее важной, на этот раз в саратовских степях. А именно – мы должны были построить военный городок для авиаторов.

И часть наша расположилась как раз на окраине Петровска, между уже обозначенной строительной площадкой для жилых и прочих объектов и аэродромом, на котором в летнюю пору учились летать курсанты авиаучилищ а на серебристых военно-транспортных самолетах АН (номера этой серии АН не помню, но сзади у них из хвостовой кабинки торчали пушки).
В общем, все такое серьезное и важное. Но мы при всем при том оставались девятнадцати- двадцатилетними пацанами, многие из которых так и не осознали до конца меру своей ответственности как военнослужащие и не прочь были побеситься, покуражиться, свалить в самоволку и т.д.

Сразу за взлетной полосой военного аэродрома виднелась невысокая ярко-зеленая стена петровского фруктового сада. Был уже жаркий август, если говорить о времени, о котором я веду рассказ, и до нас дошли слухи, что деревья этого сада буквально ломятся от созревшего урожая самых различных фруктов. Правда, каких, мы не знали. А хотелось не только узнать, но распробовать этот урожай.

И вот я, сварщик той самой стройки военного городка, и мой помощник-слесарь рядовой Петров, в этот день работавшие в ночь, после завтрака были свободными как птички, и потому решили совершить вылазку в сад. Авиаторы начинали свои полеты ближе к обеду, самолеты мирно дремали на своих стоянках и вдоль них неспешно прохаживался часовой, поблескивая примкнутым штыком автомата за плечом.

Мы с Петровым успешно, но не спеша, чтобы не привлекать чьего-либо внимания, пересекли взлетную полосу подальше от самолетов, пролезли через проволочное заграждение и дальше двинулись уже дробной рысью.

Сад со стороны аэродрома никак не был огорожен, не считая пропаханных какой-то техникой неглубоких рвов, и мы с Петровым вскоре углубились в его тенистые, благоухающие фруктовым ароматом аллеи. Матерь Божья, у меня было такое ощущение, что мы попали в рай! Яблони были усыпаны созревающими крупными, с одной стороны еще зеленоватыми, а с другой уже застенчиво румяными яблоками. Их было так много, что ветви гнулись под их тяжестью и, казалось, вот-вот надломятся.

А на соседней аллее другие деревца, также не очень высокие, но раскидистые, были разукрашены множеством алых шариков. Какие-то были покрупнее и посветлее, какие-то помельче и светились темно-алым оттенком. У висевших напротив солнца этих как бы покрытым лаком шариков можно был разглядеть на свет дробинки косточек. Множество таких алых плодиков уже валялось на траве. Это были черешня и вишня.

Я, выросший на северо-востоке Казахстана, впервые видел такой грандиозный сад, такое буйство цветов созревших плодов, вдыхал такие божественные ароматы. Не знаю, видел ли такое у себя в Удмуртии Петров, но мы, не сговариваясь, тут же начали срывать с низко висевших ветвей черешню горстями и заталкивать в рот.

Раздавленные нашими нетерпеливыми солдатскими зубами плоды орошали нам языки и небо прохладным сладким и чуть-чуть кисловатым (если это была черешня) и терпко-сладким (вишня) соком, и казалось, что мы не просто взахлеб глотаем эти изумительно вкусные мякоть и сок алых плодов, а впитываем их даже внутренними стенками наших щек и пищеводов.

А затем мы принялись грызть крупные яблоки. Накануне прошел дождь и крутобокие румяные плоды были еще покрыты капельками прохладной влаги. С каждым надкусом яблоки брызгались сладким соком, и мы с Петровым хрустели ими, неутомимо двигая челюстями и довольно подмигивая друг другу: какие, мол, мы молодцы, да, братан?

И когда мы уже насытились и кусать плоды стало несколько некомфортно от образовавшейся на зубах оскомины, мы расслышали приглушенные голоса и смех из глубины сада. Похоже, это вышли на работу сборщики урожая. Нам вовсе не хотелось, чтобы нас застали за несанкционированным поеданием плодов в государственном саду, и мы торопливо стали набивать яблоками пазухи гимнастерок под самый ворот (от них нашим вздувшимся животам сразу стало зябко и щекотно), а также карманы солдатских шаровар и даже загрузили ими пилотки с предварительно отвернутыми клапанами – ну, надо же было угостить пацанов из нашего взвода! Затем наши обезображенные раздувшимися животами и карманами фигуры торопливо, насколько это было возможно, поковыляли из сада.

Выбравшись наружу, мы в нерешительности замерли недалеко от взлетной полосы: слышался рокот прогреваемых моторов самолетов. У летунов начинались учебные полеты. Обойти аэродром и при нормальной ситуации было бы непросто – надо было бы сделать крюк более чем в километр, а для нас с Петровым, каждому нагруженным с пяток килограммов яблок, этот крюк вылился бы в долговременный поход.

И мы решили пересечь взлетную полосу – авось, успеем до начала полетов. Но когда мы были уже на середине поля, первый из выруливших со стоянки самолетов грозно взревел всеми своими четырьмя двигателями, прибавил газу и лихо подкатил к нам. Мы с Петровым застыли на месте, не зная что делать: то ли поковылять обратно в сторону сада, то ли поднырнуть тускло блестящее дюралевое брюхо рычащего самолета и рвануть на ту сторону, к родным казармам. Но для этого надо было сбросить весь груз, а нам очень не хотелось расставаться с яблоками.

Пока мы размышляли, раскрылась дверца самолета и из его чрева по трубчатому трапу к нам спустился рослый офицер в рубашке с короткими рукавами и в фуражке с голубой тульей. На плечах его красовались погоны с майорской звездой. Это, видимо, был инструктор летчиков-курсантов.
- Кто такие, почему гуляете по взлетной полосе? – проревел, он силясь перекричать работающие двигатели самолета.

Майору положено было отдать честь, но мы были без головных уборов, так как в наших пилотках, с развернутыми клапанами лежали яблоки, и мы просто вытянули руки по швам. Пилоток, однако, при этом не выпуская.

- Дак мы это… в часть к себе идем… яблоки вот… - вразнобой залепетали мы с Петровым.
- А? – приложил руку к уху и, ничего не поняв, с досадой махнул рукой.
Он, конечно, знал, что за воины перед ним стоят.
- А ну, поехали! – неожиданно скомандовал майор. – Залазьте, залазьте в салон!

Он встал за нашими спинами и стал нас подталкивать к раскрытому дверному проему самолета. И мы, совсем очумев от такого поворота, застучали каблуками сапог по трапу. Взобравшись в сумрачное, неярко освещенное через небольшие иллюминаторы, чрево транспортника, мы с Петровым уселись на продольные жесткие лавки, расположенные по борту вдоль иллюминаторов, и стали с любопытством озираться по сторонам.

Майор прошел к открытой пилотской кабине, откуда на нас насмешливо посматривали курсанты-летуны в шлемофонах на головах, и что-то им скомандовал. Самолет заревел и, качнувшись, тронулся с места.
(окончание следует)
9-й номер журнала "Союз писателей" уже в зоне доступа!

Издательство "Союз писателей" издает одноименный литературный журнал тиражом в 3000 экземпляров - редкий случай для изданий такого формата и профиля. Большинство толстых литературных журналов у нас в стране нынче выходят тиражом 1000-2000 экземпляров. Если кратко говорить, что он из себя представляет, то скажу так: журнал очень интересный! Более подробно с содержанием "Союзом писателей" №9 можно ознакомиться по этой ссылке;
http://soyuz-pisatelei.ru/news/2016-10-13-1806
Юбилейная X книжная ярмарка в Красноярске
В Красноярском выставочном центре «Сибирь» почти неделю, со 2 по 6 ноября, работала Красноярская ярмарка книжной культуры (КРЯКК). Это, ставшее уже традиционным и очень заметным и значимым в культурной жизни региона и страны мероприятие, проводимое Фондом Михаила Прохорова в партнерстве с правительством Красноярского края и администрацией краевого центра, нынче стало юбилейным – десятым!

За эти десять лет в книжкой ярмарке приняли участие и посетили ее свыше 400 тысяч человек, число экспонентов (издательств, организаций, представляющих книги) за этот срок выросло в 5 раз – если в первой КРЯКК участвовали 65 издательств, то на юбилейной уже 300. Ими было привезено в Красноярск за указанный срок 450 тонн книжной продукции. Посетители ярмарки за десять лет приобрели десятки тысяч томов различной литературы, представленной сотнями издательств как из различных регионов страны, так и из-за ее пределов.

И еще один потрясающий показатель: по гранту Фонда Михаила Прохорова с этих ярмарок в библиотеки Красноярского края передано 350 тысяч экземпляров книг! Вдумайтесь только, сколько книжных новинок попало в распоряжение сибирских читателей!

Каждая ярмарка проходила в Красноярске под своим лозунгом. Юбилейная была посвящена актуальной теме «Современность как диалог с традициями». Эта тема красной линией проходила на дискуссионных площадках, в заседаниях различных клубов, в зрелищных и иных мероприятиях нынешней ярмарки. Читатели и зрители могли слышать и лицезреть не только местных мастеров пера, но и столичных гостей - Льва Рубинштейна, Кирилла Корчагина, Наталию Азарову, Полину Барскову.

В рамках ярмарки прошли открытые дебаты литературной премии «НОС» (Новая литературная словесность), на которых определился короткий список номинантов. Дивногорский писатель Александр Григоренко, всероссийскую известность которому принесли романы «Ильгет. Три имени судьбы», «Мэбэт») провел презентацию своего нового романа «Потерял слепой дуду».

Состоялись десятки других мероприятий как под сводами МВЦ «Сибирь», так и в других культурных центрах города – в библиотеках, театрах, музеях. Я побывал на КРЯКК, к сожалению, только на третий день ее работы и большинства из запланированных в ее рамках мероприятий не увидел (в отличие от предыдущей КРЯКК, где довелось не только поприсутствовать, но и принять участие как соавтору в презентации коллективного сборника красноярских писателей-фантастов «Нерассказанный сон»).

Тем не менее я обнаружил, что в одном из павильонов ярмарки, где представлялись книги членов Красноярского отделения Союза российских писателей, в том числе изданные на гранты программы «Книжное Красноярье», продается и мой сборник очерков и рассказов «Воробышек». И с удовольствием сфотографировался со своей этой книжкой и с человеком, который способствовал включению ее в грантовую программу – Михаилом Михайловичем Стрельцовым, заместителем председателя Красноярской региональной организации Союза российских писателей, руководителем региональных отделениях Российского и Международного литературных Фондов.

И конечно же, с юбилейной Красноярской книжной ярмарки я не мог вернуться домой с пустыми руками. Купил том очерков о братьях наших меньших знаменитого журналиста Василия Пескова, впервые выпущенный считавшийся навсегда потерянным первый выпуск легендарного альманаха «Серапионовы братья. 1921», по томику Татьяны Толстой («Кысь) и Захара Прилепина («Ботинки, полные горячей водкой»), роман Василия Аксенова «Десять посещений моей возлюбленной», ну и пару книжек для любимого внука – сборники рассказов «Помощнички» и «Укротители собак» от Леонида Пантелеева, Виктора Драгунского, Александра Раскина и других известных детских авторов. Вроде и немного, но в общей сложности более чем на две тысячи рублей. И это еще нормально: я видел на КРЯКК роскошные коллекционные фолианты стоимостью от 5000 и более рублей! Так что книг на ярмарке нынче было на любой вкус и кошелек, и это привлекало тысячи и тысячи книголюбов. Пусть так будет всегда!








"Воробышек" начал поступать в библиотеки
http://www.ermlib.ru/index.php/kollegam/item/788-%D0%B2%D0%BE%D1%80%D0%BE%D0%B1%D1%8B%D1%88%D0%B5%D0%BA-%D0%BE%D1%87%D0%B5%D1%80%D0%BA%D0%B8-%D1%80%D0%B0%D1%81%D1%81%D0%BA%D0%B0%D0%B7%D1%8B