Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

Зазеркалье души

+453 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Елена Ядрина
Кара
Сотнями, тысячами антенн
Многоэтажки прорвали небо –
Город испуганно, дико, немо
Сгорбился, съёжился до колен.

Город осел, предвкушая боль,
И на бетонно-сухую спину
Кнут беспощадного ливня хлынул –
Плеть со щелчками в сто тысяч вольт.

Город, щитами скрипя, терпел.
В остекленевших глазах-витринах –
Взгляд неподвижный: как раб невинный,
Принявший горестный свой удел.

Город, захлёбываясь, глотал
Гнева обрушенного потоки –
Боги, как люди порой жестоки –
С неба сорвался девятый вал.

Город-невольник надломит горб,
Но о пощаде молить не будет:
Город – подвластный богам и людям –
Тих, одинок и безмерно горд.
Возвращение
В прихожей молча обними, прижми, согрей меня.
И так держи.
Ах, если б можно было здесь вне сна, вне времени
Стоять всю жизнь.

Не сняв пальто, не вытирая снег растаявший
С румяных щёк,
В кулак до боли сжав твоей рубашки краешек.
И жать ещё.

Ах, если б можно было так застыть счастливыми,
Окаменеть,
На год, на сто, навечно – статуями, скифами,
Минуя смерть.
По-русски
Хлёст перчатки. Шаг. Барьер.
В позу встал и значит –
A la guerre comme à la guerre
Будь мужчиной, мальчик.

Не юли и не топчись,
На остатках чести.
Впрочем, ты во всём нечист –
Mauvais ton уместен.

Без bonjour и без pardon
Шпагу вон из ножен!
И любовь из сердца вон!
И огонь из ложа!

S’il vous plait, ликуй, mon cher
Поразил ты метко
Прямо в яблочко мишень,
Цель – грудную клетку.

Твой скелет – сherchez la femme
Не упрятать в шляпе,
Ни в карманах, ни в шкафах,
Где обычно заперт.

Был смертельным твой удар,
Но излишни вздохи.
Ты мне стал – au revoir,
А по-русски – по х*р!
_______________________________
Пояснения, перевод с француского:

A la guerre comme à la guerre (а ля гер ком а ля гер) – на войне, как на войне.
Mauvais ton (мове тон) – дурной тон, невоспитанность.
Bonjour (бонжур) – приветствие, здравствуйте.
Pardon (пардон) – извините, прошу прощения.
S’il vous plait (силь ву пле) – пожалуйста.
Mon cher (мон шэр) – мой милый.
Сherchez la femme (шэршэ ля фам) – ищите женщину.
Аu revoir (о рэвуар) – всего доброго, прощание.
Мне – восемь
Мне – мало, зимой будет – девять.
Я с дедом в полях на пасеке.
Красуюсь (а что ещё делать!)
В своём сарафане красненьком.

Мне – восемь. А деду – не знаю.
Но он с бородой и горбится.
Шутил, что в грядущем мае
Ему целый век исполнится!

Мне – восемь. А век это сколько
Пройдёт дней рождений дедовых?
Успеет ли вырасти чёлка,
Что давеча криво срезала?

Мне – восемь. В кармане июля
Я прячусь от стоп учебников.
Наверно, меня обманули,
Что школа – «страна волшебная».

Мне – восемь. Единственный недруг –
Коза, да и та на привязи.
И луг, значит, мой весь, до неба
Парного с медовой примесью.

Мне – восемь. Подсолнуха дебри –
Боюсь заблудиться в темени.
Бегу оголтелая к деду:
«Сломи шляпку жёлтых семечек!»

Мне – восемь. Не думаю вовсе,
Что время и сны изменятся…
Мой мир одолела осень –
Беспечного лета сменщица.

Мне – много… А деда – не стало…
Ни пчёл, ни козы, ни пасеки…
Мой мир, исчезающий, шалый,
Жизнь стёрла шершавым ластиком.
Летние холода
Наше лето остыло от зимних твоих измен.
С одуванчика ветер порывом срывает иней
И несёт его в небо к слепящей огромной льдине,
Под лучами которой я зябну до хруста вен,

Погружаясь по пояс в зелёный густой сугроб
Колосящейся люто ещё молодой пшеницы –
В нём бы насмерть замёрзнуть и заново в нём родиться,
Чтоб не помнить, как вбил ты предательства гвозди в гроб.

А снежинки цветные порхают, ложась на луг,
Хлопья тоненьких крыльев к цветам прилипают кучно,
Их метель невесома, безропотна и беззвучна –
Мы могли бы быть вместе в одну из таких вот вьюг…

Мы могли бы, как прежде губами вплавлять загар
Медно-охровым тоном лобзаний в нагие плечи.
Наше лето остыло... И это, увы, не лечат
Ни медово-малиновый, ни чабреца отвар.
Комната
Да простит меня моя комната
За навязчивое присутствие,
За нарушенное спокойствие
Рёвом сдавленным в кулаках.
В стены боль моя вмята, втолкана,
По углам жмутся думы куцые,
Всхлипы слёзные непристойные
Льнут к невинности потолка.

Да простит меня, не озлобится
На безволие сердца глупого,
На безверие духа слабого,
Разменявшего в ласках честь.
Да спасёт меня моя горница,
Да упрячет, пока я хлюпаю,
Да позволит быть дурой-бабою
Без притворств и без смены мест.
Круговорот
…Надо отмыться от боли, обид и лжи.
Надо вернуться к чистым листам в тетради,
В столбик два списка – все «вопреки» и «ради»,
Вырвать листок и кораблик мечты сложить.

Надо найти самый свежий живой ручей –
Пусть даже малый – робких надежд источник,
Пущенный в нём бумажный достигнет точно
Сильной реки, устремлённой в лазурь морей:

К штормам обид, потопляющим корабли,
К боли солёной, рушащей мощь причалов.
Ложью упившись, вынырнуть и сначала –
К чистым листам с каждым новым витком Земли…
Перина
Он влюблялся всегда исключительно в поэтесс.
Не всерьёз. Но зато сразу в нескольких и ненадолго.
Он с луны никогда не слезал, ну а если слез,
На земле был одною ногой, её пальчиком только.

Ухватившись за хвостик иллюзии о любви,
Он болтался под туго накаченным собственным бредом –
Оболочку мельчайшею звёздочкой разорви,
И он рухнет беспомощно с мнимо-ионного неба.

Он писать о возвышенно-сказочном был готов,
Но листы выпадали, расходуя попусту смыслы.
А она, стоя снизу, ловила их, из листов
Собираясь перину ему для падения выстлать.
Без причины
…И оставлены прежние все «нельзя»,
Как на заднем сиденье в такси перчатки.
Я к тебе. Без причины. Чтоб просто взял.
Я к тебе, хоть сто раз буду пошлой, гадкой.

Я к тебе, как на плаху, – казни, распни,
Распластай, раздели на кусочки тело.
Будь моим палачом, сосчитавшим дни
Одиночества. Вот я – что хочешь делай.

Будь моим палачом, как хотел, как ждал,
Воспевая о гибели сладкой гимны.
В полудикую плоть свой вонзить кинжал
Вожделенно мечтал, а теперь взаимно.

А теперь я без страха и без стыда
Припадаю главою счастливой жертвы.
Я к тебе. Без причины. Чтоб просто дать,
Жизнь и смерть сообща превратив в блаженство.
Птичка певчая
А ночи не ведают, что творят,
Играя сердцами и душами,
Сквозь клетки и сквозь частокол оград
Влетая страстями воздушными,
Вселяют надежду на лучшее –
И я рада ночи, и он ей рад,
И пёрышки лоском уже блестят.
И если нас ночи не пощадят,
Он будет мне нежность в записках слать,
Сквозь прутья конверты тонкие,
А я заводной девчонкою,
Воробышком, птахою щебетать,
Читать, умиляться и привыкать,
Я буду влюбляться в него… Потом
Своими шальными мыслями
(которые все до одной о нём),
Своим незажившим ещё крылом
Раскачивать клетку, как Бог Содом,
Летать, бредить пятым пустым углом,
Стараться стерпеть и выстоять.
Стараться не выпорхнуть, не взлететь,
Вцепиться за прут когтистыми
Холодными лапками – хоть на треть
Быть сильной, быть честной, чистою
В своих грязных помыслах. И не петь.
А молча от нежности умереть.
Мандрагора
Желанного тела едва осязаемый запах
Пронзает сознанье в пространстве немых коридоров.
Безудержной страсти горячие влажные лапы
Вручили обоим нам свежий букет мандрагоры.*

Выходит рассудок из русла логических мыслей
И в дело вступает инстинкт теплоты-сохраненья.
Цветёт мандрагора и благоухает – и мы с ней,
Мы цепи одной неразрывно сплетённые звенья.

Мы корни, проросшие нежностью плотно друг в друга,
Пустившие сочные, к счастью возросшие чувства-побеги.
Магический дивный цветок мандрагоры упругой
Затмил белый свет нам обоим – он сделался пегим.

Слепящие пятна любви расползлись в беспорядке
Над томными душами, нет величин у которых.
Мы чувствуем жажду, глотая взахлёб горько-сладкий
Смертельно-живительный яд-эликсир мандрагоры.

_____________________________________________________________
*Мандрагора – ядовитое растение с корнем в виде человеческой фигуры.
В древности мандрагоре приписывалось множество магических свойств,
в том числе и приворотное.
Сумерки
Последней нежности тускнел далёкий свет.
В душе смеркалось.
Хотелось «да» тебе сказать, а вышло «нет» –
Какая жалость…
Но завтра будет новый луч и новый день –
Прости за это –
Я буду с ним, я буду в нём. А ты мне – тень.
А ты мне – эхо.

А ты мне – сумерки потухших грёз и чувств,
Темнеет быстро.
Я их могла ещё продлить, но не хочу –
Мне мало искры.
Ведь завтра будет новый жар и новый пыл –
Прости, я буду
Вновь с удовольствием гореть. А ты мне – был.
А ты мне – Вуду.

А ты мне – кукла. Без иглы. И без нужды.
Я наигралась.
Должна быть брошенная я, а брошен ты –
Различья малость.
В душе смеркалось от твоих же чёрных дел,
В твоём же глуме.
Но завтра будет новый бог и новый день.
А ты мне – умер.
Предсказание
Трижды отречёшься от меня.
Истинно.
Выждать предсказание изволь.
Верно, я не Бог, но боль терпя,
Выстою,
Чаянную праведную боль.

Трижды отречение прощу
Любяще –
Верно, я не Бог, но я люблю.
Преданное сердце опущу
В рубище
И – на крест, сопровождая люд.

Трижды скажешь, был ты не со мной
В вечере.
Верно, я не Бог, но без греха.
Подлым поцелуем над щекой
Мечена,
Встречу первый окрик петуха.
В прихожей
Небо, не целясь, не глядя, швыряет обломки,
Сдуру раскрошенных в драке надежд-облаков,
Больше ненужных ни мне, ни ему. Путь таков,
Что, уходя, ничего не имею в котомке,
Кроме зонта – восьмипалой поруки на то,
Что под нейлоновой туго натянутой верой
Цвета нежнейшего сливочного крем-брюле
Счастье не вымокнет, сколько упрёков ни лей.
Небо, прощай, я устала в любви легковерной.
Ключ оставляю на тумбочке возле дверей.
Вне времени
Ни март, ни май уже теплей не станет –
Снег был и есть.
И будет. Сколько ни меняй местами
Любовь и месть –
Мир больше холоден, чем пуст. И странен.
А я всё здесь.

Вне времени, вне смен погодной блажи,
Вне лжи и клятв.
Вне каменных гробов многоэтажных,
Что в ряд стоят,
Чтоб в них схоронен заживо был каждый
И тем же рад.

А я, влюблённый в жизнь мертвец ходячий
Вне смертных уз,
Надеждой греюсь. Был и есть, и значит,
Снег будет. Пусть.
Вне времени, ещё на день богаче,
В века ворвусь.
Петарды
Вросла в подоконник со сборником Анны,
С драже от ангины во рту,
Гляжу в палисад – не цветут ли тюльпаны:
Взошли, но ещё не цветут.

О, как же медлительна всё же природа!
Конечно, куда ей спешить.
А мне – промедление смерти подобно,
А я – за спасенье души!

Быстрее, быстрей – тороплю солнце марта –
Тяни их за уши-листы!
Пускай под окном повзрывают петарды
Бутонов своих налитых!

Пусть вянут на сердце цветущие раны
Пусть с них лепестки облетят.
Взамен разгорятся пусть алым тюльпаны,
Залив кровью мой палисад.
В реалистичных сюжетах Босха
Я и себя порой нахожу
В реалистичных сюжетах Босха.
Выпуклы грани картины плоской –
Верю абстракции и миражу.

Верю в героев и в героинь,
Верю, что в рамке живут надежды.
Масло на холст, только где-то между –
Истину спрятал Иероним.

Жаль, ни в одном из его мазков
Не залегло в перспективу небо,
Будто ни разу он в небе не был –
В небе из солнца и облаков.
Бульдог
Уцепился февраль хваткой дурьею –
Зубы злы.
На исходе тепла дотяну ли я
До весны…

В ночь клоками летят хлопья снежные –
Пёсья шерсть.
Ох, сорвался февраль с цепи бешено
Ровно в шесть!

Треплет пастью бульдожьей некормленой
Мякоть сна
И глотает шматки, тыча мордою
В створ окна.

Бьёт, скребётся когтистою лапою,
По стеклу –
Я и так изнутри исцарапана
Вдоль да вглубь.

Я и так, знать, приманка надёжная
Для зверья –
Чувства с сердца обглоданы-сожраны
До тряпья.

Запах кролика с нежными лапками
Нюх свербит –
Брюхо каждый волчара полакомить
Норовит.

А февраль, сукин сын, воет, скалится
Над лицом
(Я пускала всегда в усыпальницу
Подлецов).

Плоть и душу в сугробах негреющих
Одеял,
Языком кобелиным, умеючи,
Облизал.

Наглумился февраль до безумия
И затих.
Сани с болью своей довезу ли я
В новый стих…
Лунный блюз
Скользя по складкам штор,
Как буй на волнах в шторм,
Блистательный и юркий лунный зайчик
Игриво и легко
Льёт лунным молоком
На нос кота, согнутого в калачик.

Кошачий сон блажен…
Дом тих… И в пульсе вен
Я снов своих и грёз напевы слышу –
Сижу, не шелохнусь…
Мир спит под лунный блюз…
И только искры звёзд щекочут крышу.

Как жаль, ты не пришёл –
Нам было б хорошо
Касаться взглядом вскользь огней камина.
Но я ещё не сплю…
И долог лунный блюз…
И вечер терпеливый… Вечер длинный…
Упущенный стрит
Не каждая ссора кончается сексом,
Но каждая ночь – утром.
Вконец проигравшись, нетрудно раздеться –
Одеться потом трудно.

И дело не в чувствах, поставленных на́ кон –
И мстить, и прощать поздно –
А в том, что в рукав был по-шулерски спрятан
Краплёных измен козырь,

Затерянный в шорохе сброшенной блузки
(Не выложить стрит* дуре).
Не покер любовь, а рулетка по-русски –
В нагане одна пуля.
_____________________________________
*Стрит - покерная комбинация карт разной
масти с возрастающим по порядку достоинством.
Предательский июль
И никого не будет после…
Сценарий пустотой пропах.
Мы будем ставить в прозе сноски,
На то, что не учли в стихах.

Мы будем оба там, за гранью,
У счастья в яме долговой
Всё выяснять кого кто ранил.
А здесь не будет никого.

А здесь, на этом перекрёстке
Кошачьих нежностей и пуль
Не будет никого, лишь хлёсткий
Чужой предательский июль.

И после нас на этой плахе
Уже никто не сложит глав –
Палач-июль щадит монахинь,
Хотя с одной он был неправ.

Но кулаками вновь не машут
Ни после драк, ни после войн.
Мы будем там, где злей и старше,
А здесь не будет никого.
Было цветком ложе
Было цветком ложе
Полным пахучих грёз.
Может быть нам?.. Может?..
Впрочем, пустой вопрос.

Был из души выжат
Счастья нектарный сок.
Мы же могли… Мы же…
Впрочем, ты вряд ли мог.

Был из благих книжек
Искренний наш сюжет.
Ты же ко мне… Ты же…
Впрочем, возможно бред.

Был невесом, слажен
Трепет горячих спин.
Я же тебя… Я же…
Впрочем, неважно. Спи.
Падчерица
И не пишется, и не плачется,
И луна слишком низко.
Ночь мне мачеха, я как падчерица
Под её властью мглистой.

Не накормлена, не обласкана,
Не умыта с дороги.
Ночь въедается взглядом пасмурным
В силуэт мой убогий.

Выждав повода впиться в волосы
Ледяными когтями,
С диким окриком сычьим голосом
В осень стылую тянет.

Лупит моросью – мокрой тряпкою –
По лицу и запястьям.
О пощаде выть, сжавшись с тапками,
Уж давно зареклась я.

Не впервой теперь мне испачкаться
Грязью подлой измены.
Ночь мне мачеха, я как падчерица
Повинуюсь смиренно.
Солнце позолоченною вишнею
Груда облаков над морем свисшая,
Словно мрачных мыслей рыхлый гнёт.
Солнце позолоченною вишнею
Сок лучей последних в воду льёт.

Сдавленно закатом солнце спелое
Брызжет сласть тепла за горизонт.
Так же песнь свою шальную спела я,
Так же и меня заход влечёт.

К новым берегам за далью розовой,
К тайным неизведанным мечтам.
Сочно-молодая, спело-взрослая…
Я – уже не здесь, ещё не там…

фото Е. Ядриной
С Кавказа к Алтаю
***
Девять часов перелёта с Кавказа к Алтаю,
К соснам, тянущимся снизу к крылу самолёта,
К пикам вершин, где снега и в июле не тают,
В «рай на земле» – всего девять часов перелёта.

В тихий чемальский приют колыбели природной,
В лоно приветливых гор, под небес покрывало.
Может, к природе тянуться сейчас и не модно,
Только меня не утянешь теперь из Чемала.

Девять часов перелёта и счастье в ладони –
Буду держать на раскрытой и к солнцу поближе.
Здесь суматоха меня не достанет, не тронет,
Здесь благодать та, которой нигде не увижу.

Я это место на вкус и на запах запомню,
Я этот воздух в себя через кожу впитала.
И уезжая с душой наслаждения полной,
Буду весь год томно ждать новой встречи с Чемалом.


***
Пью воздух чудодейственный Чемала,
От счастья сладкий привкус на губах.
И сколь в меня ни влей, мне будет мало,
Но всё же впрок глотаю впопыхах.

Хочу сполна насытиться свободой
Алтайских бесконечных диких гор,
Как пёс бегущий рядом беспородный,
Чей шаг на восхожденье смел и скор.

И я стремлюсь к вершине наслажденья,
Собрав все силы в тонкий кулачок.
На пике в центре точки воспаренья
Чемал, Алтай и целый мир у ног.


***
В пляске лихого костра
Мечты не горят.
К нам благосклонен бог Ра
Полгода подряд –
Шлёт через солнца лучи
В сердца нам огонь.
Если спрошу, промолчи
Про нашу любовь.

Здесь на вершине скалы
Над горной рекой
Мне мои крылья малы,
Но рядом с тобой
Я не боюсь высоты
И рваных ветров –
В небо взмываю… А ты
К полёту готов?

Робких подснежников цвет
Нежнее небес.
Счастлива я? – Да и нет.
С тобою и без.
Здесь и везде. И нигде.
Сейчас и всегда.
Руки к Вселенной воздев,
Себя всю отдам.

Хмель не вина в нас проник,
А сладостных чувств.
Если ты спросишь про них,
То я промолчу.
Сласть поцелуя в залог
До мая мне дай.
В душу навечно залёг
Твой горный Алтай.
Утро в бежевых тонах
Влюблённой скромницей опять встречаю утро,
Я снова рада размышлять, я снова будда.
Держу полвечности в руках и крекер к чаю
И утро в бежевых тонах сижу встречаю.

Неспешность мыслей и лучей течёт и греет.
Я вся твоя, а ты ничей, но так острее
Желаний вкус и стрелы слов, летящих в песни.
Я вся твоя, а ты таков – ничей, хоть тресни.

Мне непростительно к лицу вуаль улыбки.
Сейчас мне хоть бревно подсунь – всё корпус скрипки.
Смычок души не в канифоль, а в мёд испачкан –
Вкушать, звучать, любить позволь своей скрипачке.

Убранство утренних небес – венчальный полог.
Мой путь в эдем – с тобой и без – истомно долог.
Я вся твоя до слёз в глазах, да я такая…
И утро в бежевых тонах меня ласкает.
По следу
Растерзана радость моя голодающим зверем.
Ни стона, ни визга, лишь хруст леденящий до ломки.
Мы каждый себе на уме, каждый всё-таки верил
В молчанье на слове «люблю» или в отклик негромкий.

Мы сказки писали, плеснув наслажденья в чернила,
Вдвоём обнимая перо, заложив рука в руку.
Я все свои рейсы к другим островам отменила
И ты все маршруты по странам-чужачкам профукал.

Мы спали в обнимку, держась на дистанции вздоха
В четыре мучительных тысячи рвов-километров.
И можно любовью назвать неприкрытую похоть,
И можно прикрыть, но любовь не развеешь по ветру.

И можно на утро звонить, как ни в чём не бывало,
Как будто никто не истёк прошлой ночью слезами.
Я плавала плохо, но так далеко заплывала,
А ты не спасатель всегда был спасением занят.

К счастливым приметам – заканчивать фразы друг друга.
К несчастью – разбиться на мелкие атомы грусти.
Мы были похожи на сладких в медовый супругов,
Нашедших ещё не рождённое счастье в капусте.

Мы были похожи и были чисты, как две капли,
И даже когда грязным демоном втянуты в игры.
Разлука безжалостный зверь – свежей нежностью капни
И радость по следу найдёт, чтобы сердце ей выгрызть.
Перебродила
Жди.
Планета и так не летит никуда никогда.
Скорей в океанах Земли испарится до соли вода,
Скорее обратно из рек в облака устремятся дожди,
Чем вдруг на вопрос мой «мне ждать» ты ответишь мне «жди»
Или «да».

Пей.
Я выжата, перебродила и стала кислить.
Напейся до белой, свались и уйми свою ложную прыть.
Допейся до белой, быть может от этого станешь белей
В том смысле, что чище, честней – не со мной, так хоть с ней,
Вам ведь жить.

Плачь.
Ведь ты всё равно ничего не намерен менять.
Так пусть же другой раздевает и в пекло бросает меня,
Так пусть же другой учиняет пожар оттого, что горяч,
А ты наблюдай, плачь, рычи, кулаки в стену прячь,
Всех виня.

Ври.
И больше себе самому, чтоб себя же простить.
А мне сладкой ложью и горькою правдой послужит мой стих.
На мне поцелуями писанных клятв протокол рви и ври.
Держась у порога, держа мою руку в двери,
Отпусти.
Без нижнего...
В своём неверье фанатичном слепну я
И в слепоту уверовав, я фанатею.
Не смей и мысли допустить, что не твоя.
Не смей и шёпотом хоть раз назвать своею.

Последний шанс потерян в первый нежный бой,
Шанс на спасенье был – избранье не сближаться.
Я гибну – ра֜вно без тебя или с тобой –
Один раз в сутки и в неделю раз пятнадцать.

О, несговорчивость рассудка и души!
Мне не понять себя во век, тебя – тем паче.
Да как ты можешь без меня ещё быть жив!
Да как ты сможешь умереть, когда так значим!

В прощальных фразах застревает хлыст причин
И колет чувственное сердце, как заноза.
И потому часами оба мы молчим.
И потому галдим ночами двухголосно.

Испей до дна незрелость выжатых бесед
И не вкуси сок откровений спелой вишни.
Ты слишком молод и без нижнего одет...
Я чуть постарше и одета – только в нижнем...

Распоряжайся мной и мне не прекословь,
Дари возможность мне и отнимай надежду.
Теперь я верю, как в религию в любовь
И отрицаю все религии, как прежде.
Парабеллум
Гамак сей ночи маловат,
Мне в нём не спится.
Втянула тыква-голова
Раздумий спицы.

Сметает ива за окном
Часы к рассвету
В своём наряде кружевном –
Почти раздета…

Склонила ветви в палисад
Заворожённо –
Так прячет девственница взгляд,
Готовясь в жёны.

Наивной свежести краса
И мне известна –
И я в любви была боса,
Была невестой.

И я ресницами прикрыв
Прямое «сдамся»,
Смущённо слушала мотив
Сонаты Брамса.

Но нежность музыки и грёз
Была столь зыбкой...
Устал маэстро-виртуоз
И бросил скрипку.

Отныне в сердце не вонзит
Амур мне стрелы.
Он в предыдущий свой визит
Брал парабеллум.