Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

КОНСТАНТИН ТИТОВ. ФРАГМЕНТЫ БИОГРАФИИ

28 октября 2019
Просмотров: 1188
Рейтинг: +1
Голосов: 1

Поделиться:
КОНСТАНТИН ТИТОВ. ФРАГМЕНТЫ БИОГРАФИИ
28 октября 2019
Рейтинг: +1
Голосов: 1

Просмотров: 1188
Поделиться:

Картины из детства и юности, воспоминания всплывают время от времени. Что-то помнится ярко и четко, что-то – отрывисто. Я себя помню лет с пяти-шести. Но почему-то помню, как меня будят, кладут на сиденье шикарной машины, куда-то везут, – и почему-то парк! – а мне всего-навсего год! Могу я об этом помнить? Оказывается – да. В сорок пятом году моего отца, действительно, возили на автомобиле. Мамин брат инвалид Великой Отечественной войны дядя Жора любил гулять в парке Сокольники, иногда со мной на руках.Позже уже более четко помню нашу московскую квартиру. Высоцкий пел про коммуналку, в которой на восемь комнат одна уборная. Такая у нас была квартира на улице Матросская тишина. Кошку нашу помню. Кухня была с длинной плитой на десяток конфорок. За забором – знаменитый Следственный изолятор №1, а во дворе – игры с соседскими мальчишками.

Папа у меня был из крестьян, работал инженером на ремонтном бронетанковом заводе. Мама из Питера. Отец у нее был железнодорожником. Мама была домохозяйкой. В анкетах я писал, что из семьи служащих. Я, когда в партию вступал, был бортмехаником, на заводе год проходил практику как фрезеровщик, поэтому в анкетах дописывал – «из рабочих». Мама вела хозяйство, дом. Все решения в семье принимались с подачи отца. Он был на руководящих должностях, рано уходил на работу, появлялся дома поздно, но его присутствие я ощущал всегда. До середины пятидесятых годов на предприятиях был несколько иной режим – многие приходили или приезжали обедать домой. Помню, как отец приезжал обедать. Я учился в девятом-десятом классах и вместе с отцом любил обсуждать прочитанные в газетах статьи.

Я по характеру в отца – спокойный, не вспыльчивый, к людям отношусь лояльно. От мамы у меня любовь к порядку. Мама очень хорошо готовила. До сих пор всплывают в памяти вкуснейшие запахи с кухни!.. Мама ушла из жизни в 1988 году, она умерла от рака, прожив после операции десять лет. Папа умер в 1991 году. Он никогда не был коммунистом, но меня всерьез критиковал, когда я вышел из партии, считал, что от убеждений отказываться нельзя. Я от убеждений и не отказывался, не считал коммунистическую партию в то время по-настоящему коммунистической.

Помню, как я узнал о смерти отца. Я уже был губернатором Самарской области. Москва, заседание правительства. Тогда было принято вызывать на заседания губернаторов, если рассматривались вопросы, касающиеся их регионов. Вел заседание правительства сам Президент. Помощник подошел к нему, что-то прошептал на ухо, Борис Николаевич посмотрел на меня, сказал: «Константин, подойди!»

Я подошел.

– Слушай, – сказал Ельцин, – у тебя отец умер. Бери мой самолет и лети.

– Борис Николаевич, смысла нет. Заседание закончится, у меня билет на самолет в шесть часов вечера.

– Хорошо. Если что нужно, ты звони, поможем.

– Борис Николаевич, спасибо, не нужно…

Отцу было семьдесят восемь лет. Мне, конечно, хотелось бы, чтобы родители пожили подольше. Человек не выбирает себе болезни. Технологии в медицине шагали вперед так быстро, что года через два-три отца вполне могли бы спасти. Но сослагательное наклонение есть в литературе, а не в жизни.

Кстати сказать, у меня никогда не было мысли лечиться где-нибудь за границей. Дело не в привычке. Я всегда доверял и доверяю нашим врачам. В Самаре хорошие больницы. Я со своими болячками бываю в Клиниках медицинского университета, в областной больнице имени Калинина, в больнице на Чапаевской…

В детстве я не был маменькиным сынком, но не был и предоставлен самому себе. Была поставлена задача хорошо учиться. В школе меня интересовали физика, математика, с остальными предметами тоже не было проблем. Я всегда занимался спортом, и тут родители ввели только одно ограничение: спорт не должен вредить учебе! Я увлекался настольным теннисом, а легкая атлетика едва не переросла в профессиональное занятие.

Отец переезжал с одной стройки на другую, и мы за ним: и Волго-Донской канал, и Волго-Балт, и Волжская ГЭС имени Ленина, до строительства которой Ставрополь-на-Волге был небольшим провинциальным городком.

Наша школа №3 была большая, позже ее преобразовали в медицинское училище. Туалет был во дворе. Не случайно позже, в 1991 году, вместе с возглавлявшим в Самарской области народное образование Ефимом Яковлевичем Коганом мы осуществили программу по отказу в школах от таких уличных, с позволения сказать, удобств. Замечу между прочим, что федеральное правительство только сейчас занимается этим…

Были у нас в школе большие сад и огород, в которых мы трудились. Если кто хотел учиться, проблем с учебой не было. Я был пионером, очень хотел стать комсомольцем. Учился, участвовал в общественной работе, занимался спортом, любил свою Родину. В те годы, если ты не был комсомольцем, то не был и молодым человеком на все сто процентов. На мое формирование влияли и семья, и школа, и литература, и радио, и кино, и телевидение. Родители выписывали «Комсомольскую правду», журнал «Пионер». Я очень любил повесть Николая Островского «Как закалялась сталь». В комсомол меня приняли в девятом классе. На заседании комитета комсомола школы кроме меня принимали еще несколько человек. Учителей не было. Задавали вопросы, я на них отвечал. Конечно, волновался. Потом было торжественное и доброжелательное утверждение в районном комитете комсомола с присутствием первого секретаря райкома. В десятом классе я стал членом комитета комсомола школы.

В шестом или седьмом классе на школьных соревнованиях достаточно хорошо выступил в прыжках и в беге. Тренер говорит мне: «Иди на стадион «Труд», запишись там в секцию». Я пришел на стадион, там лыжники тренируются, я и записался в секцию. Школьный тренер не сказал же мне, в какую секцию записываться, вот я и перепутал самую малость – легкую атлетику с лыжными гонками!

Лыжи – тяжелый вид спорта, до тошноты, до крови из носа. Два года я потратил на изнурительные тренировки, никак не мог дотянуться до норматива на первый разряд – то секунды не хватит мне, то каких-то десятых долей секунды! На финише я падал, меня тошнило, но доли секунды мне все равно не хватало. Решил, что надо с лыжами завязывать, а тут – спартакиада школьников! Школьный тренер, вспомнив, что я раньше хорошо бегал и прыгал, поставил меня в забег на стометровку, на прыжки в высоту, в длину и на тройной прыжок. Начинаются соревнования – и я выигрываю стометровку! Выхожу на прыжки и снова выигрываю! – и в длину, и в высоту, и тройной прыжок! После побед в четырех дисциплинах о занятиях лыжами пришлось забыть – так я стал легкоатлетом.

Когда позже поступал в авиационный институт, у меня спрашивали:

– Вы спортом занимаетесь?

– Да, я член сборной команды области по легкой атлетике, – отвечал я.

Тренер у меня был замечательный – Лев Лазаревич Зингер. Он говорил:

– Костя, стометровку мы будем бегать только ради разбега, а всерьез мы будем тренировать прыжок в длину и тройной. У тебя хорошая координация, и по весу ты легкий. Шестьдесят восемь килограммов при моем росте – самый подходящий вес для легкоатлета.

В то время к тройному прыжку подходили с силовой позиции, а я пытался взлетать на скорости, как чемпион мира англичанин Эдвардс. Пятнадцать метров семнадцать сантиметров – мой рекорд на первенстве вузов Куйбышевской области. Потом я повторил этот результат и на первенстве вузов России в Туле. Этот рекорд продержался больше двадцати пяти лет! Я любил тренировки и соревнования, усталости не знал…

Мог ли я стать профессиональным легкоатлетом? Наверное, да. Но я очень хотел учиться в авиационном институте, а не просто числиться в нем как спортсмен. Учебная нагрузка была у нас серьезная. И освоение профессии для меня было дороже спортивных успехов. Поэтому после окончания вуза я не стал тренироваться дальше, а пошел работать на завод.

В институте я как член сборной команды по легкой атлетике был освобожден от всех сельхозработ. Но как комсомолец с удовольствием ездил со своей группой на картошку. Если соревнований нет, почему бы не поехать! И меня за то, что я не отлыниваю, ребята из группы уважали. Я мечтал работать на авиационном заводе. Мне даже снилось, как спустя годы я руковожу заводом! В душе у меня сидело не стремление к карьерному росту, а желание строить самолеты! Практика на заводе еще больше вдохновила меня. Учился в институте, занимался в научном кружке, тренировался – на все хватало времени и сил.

Кстати, в 1962 году для поступления в авиационный институт надо было сдать пять вступительных экзаменов: математику письменно и устно, физику, иностранный и русский языки. Конкурс был до восьми человек на место. Консультацию по физике вел доцент Меньших.

– Многие из вас отличники, многие с медалью закончили школу, – сказал он, посматривая на нас. – Если кто-нибудь из вас ответит мне на один простой вопрос, сразу получит на экзамене пятерку. Опишите физически точно, кратко, в двух словах, прожектор.

Весь зал замер в тишине. Поднимается рука, встает молодой человек.

– Представьтесь, пожалуйста.

– Виктор Сойфер, – говорит молодой человек. – Точечный источник света в фокусе параболического зеркала.

Я тогда не знал, что он ходил на подготовительные курсы, что всерьез хотел заниматься физикой.

– Молодец! – кивнул ему доцент Меньших. – Я другого от тебя и не ожидал.

На вступительных экзаменах я получаю тройку по русскому языку, получаю четверку за математику письменно и понимаю, что все остальные экзамены мне, чтобы поступить, надо сдавать на отлично.

Экзамен по физике у меня принимает все тот же доцент Меньших. Я отвечаю на вопросы в экзаменационном билете.

– У меня к вам будет один дополнительный вопрос, – говорит мне Меньших.

Если сейчас спросит про прожектор, думаю я, то я знаю, что ответить! Доцент Меньших спрашивает меня про прожектор, я слово в слово цитирую ответ Вити Сойфера, получаю пятерку, и меня зачисляют в авиационный институт! Вот так зародилась наша дружба, которая продолжается по сей день!

Когда я был губернатором Самарской области, часто советовался с Виктором Александровичем по самым разным вопросам. Академик Российской Академии Наук, президент Самарского государственного университета, заведующий кафедрой технической кибернетики, доктор технических наук, профессор, директор Института систем обработки изображений, заслуженный деятель науки Российской Федерации, Виктор Александрович Сойфер для меня больше, чем просто друг и единомышленник...

Многое помнится из институтской жизни. Например, стою как-то в очереди в студенческой столовой. Нагловатые, быдловатые старшекурсники проталкиваются без очереди на раздачу. Мне бы среагировать, но нет – стушевался, смолчал. И в этот момент появляется парень с комсомольским значком на костюме и достаточно жестко эту компанию отправляет в конец очереди. Ведет он себя настолько убедительно, что они молча подчиняются. На другой день я узнал, что это был наш комсомольский секретарь. Комсомол я уважал за то, что в нем было немало таких лидеров.

На третьем-четвертом курсах института мои сокурсники Толя Белов, Миша Александров буквально затащили меня в Городской Молодежный Клуб. Там была ни с чем не сравнимая атмосфера. Я интересовался музыкой и литературой – дилетантски, как любитель. Джаз, общение в дискуссионном клубе «Колокол», авторская песня – все это мне очень нравилось! Позже, когда меня избрали председателем дискуссионного клуба, я понял, чего стоит подобрать тематику для дискуссии, войти в нее, подготовить людей к обсуждению, разогреть аудиторию. Надо заметить, образование у меня было не гуманитарное, а техническое. Помню, мне предложили обратиться к философу Евгению Фомичу Молевичу, заведовавшему тогда в политехническом институте кафедрой. В одной из бесед с ним я предложил такую тему для дискуссии – «Советский человек и деньги». В конце шестидесятых годов, когда вся страна строила развитой социализм, это было на грани фола! Я до сих пор благодарен Евгению Фомичу за поддержку.

– Ни в коем случае не вступай в дискуссию, если у тебя нет знания предмета, – говорил мне Молевич. – Люди это сразу поймут, даже если не подадут вида. Если есть в тебе малейшее сомнение, не стесняйся обращаться за консультацией к специалистам, прислушивайся к их мнениям.

Евгений Фомич договорился с ректором политехнического института, чтобы актовый зал на втором этаже в корпусе на улице Галактионовской отдали Городскому Молодежному Клубу для проведения дискуссий.

Много лет спустя, когда у меня возникали трудности с обоснованиями тех или иных решений, когда я был губернатором, не стеснялся обращаться к нему за советом, и он никогда не отказывал мне в помощи. Молевича отличает не только огромный объем знаний, но и уникальное мышление, глубина аналитики. В области общественных наук это мой учитель, во многом научивший меня понимать общественные процессы.

В ГМК мы общались с приезжавшими к нам легендарными личностями: композитором Дмитрием Кабалевским, поэтом Робертом Рождественским, хореографом и балетмейстером Махмудом Эсанбаевым. Евгений Клячкин, Юрий Кукин, Владимир Высоцкий – к бардам меня словно магнитом тянуло, несмотря на то, что сам я не пою и песен не сочиняю!.. Меня манили атмосфера общения и заложенная в текст авторской песни философия. Все это будоражило, заставляло размышлять о жизни. Первым среди бардов для меня был Владимир Семенович Высоцкий, за ним – Булат Шалвович Окуджава, Александр Аркадьевич Галич…

Запомнился мне состоявшийся перед концертом диалог с Высоцким:

– Слушай, у меня голова болит, – подошел он ко мне. – У тебя таблетки есть?

– Таблеток нет. Я молодой, у меня еще голова не болит. Но, если что, я могу в аптеку сбегать.

– Да нет, – говорит Высоцкий. – Не надо.

Несмотря на любовь к авторской песне, на Грушинский фестиваль я никогда особенно не стремился. Когда работал в горкоме комсомола, бывал на Груше, и позже, будучи губернатором, однажды отметился на фестивале. Атмосфера на Груше мне нравится, но, на мой взгляд, официальные лица в нее не вписываются, да и, в принципе, не надо политизировать Грушинский фестиваль. Сейчас ситуация изменилась, политики самого разного уровня приезжают на фестиваль, демонстрируя единение с народом. Кстати сказать, в свое время, когда фестиваль закрыли, мы приложили определенные усилия к его возрождению.

Увлекала меня философия. Одна из первых моих научных статей называлась «Может ли машина мыслить?» Как комсомолец, я не мог написать без оглядки на точку зрения партии, а официальная идеология относилась к проблеме искусственного интеллекта отрицательно. Я был поклонником основоположника кибернетики и теории искусственного интеллекта Роберта Виннера, считал, что в науке все возможно, изучил на эту тему много научной литературы – и отечественной, и зарубежной. В изданном в 1956 году «Философском словаре» было написано: «Генетика и кибернетика – две утопии в современной науке». Я понимал, что это не так, моя точка зрения не совпадала с официальной. В то время в Советском Союзе уже появились большие вычислительные машины, первые компьютеры. Я не подвергал сомнению представление о том, что человеческий мозг – это основа мышления, считал, что в отличие от объемно мыслящего человека машина мыслит последовательно и неэмоционально. Другое дело, что машина мыслит с невероятной скоростью. Не случайно компьютер обыгрывает человека в те же шахматы. О полностью роботизированном, автоматизированном производстве тогда мы могли лишь мечтать. Я не разделял официальную линию партии, которая утверждала, что искусственный интеллект невозможен. Свою статью я посвятил тому, что машина – это орудие производства и восстание машин против человека невозможно в принципе. Моя научная статья была опубликована, получила достаточно высокую оценку.

Заканчивая авиационный институт, я мог остаться на кафедре, но влекло меня на производство, на завод. Тогда существовала так называемая «связь школы с жизнью» – мы и учились, и работали. Скажем, в первую смену ты работаешь, а учишься – во вторую, или наоборот. На завод я ездил на трамвае. Бывало, возвращаясь, засыпал, проезжал свою остановку, и на Хлебной площади, на кольце, кондукторша будила меня:

– Молодой человек, мы в парк едем!

– Куда? На Полевую? Я с вами!

– Билет заново бери, плати еще три копейки!..

Ректором Куйбышевского авиационного института был замечательный человек, Герой Социалистического Труда, выдающийся ученый Виктор Павлович Лукачев. Он добился того, что для авиационного института «связь школы с жизнью» сократили с двух лет до одного года. Во время учебы в институте я начал работать на авиационном заводе в первом цехе фрезеровщиком, получил второй разряд. Затем мне надо было идти работать или в седьмой сборочный цех, или в девяносто пятый, на летные испытания самолетов. Я приложил много усилий для получения свободного диплома, по тем временам это была редкость.

Руководил моей дипломной работой и практикой на заводе начальник девяносто пятого цеха Афанасьев. Он взял меня на должность бортмеханика. Работать на заводе мне нравилось. Строить самолеты – это просто счастье!..

Откровенно говоря, в детстве я разрывался между двумя мечтами, двумя желаниями – заниматься самолетостроением или лечить людей. В медицину меня тянуло, несмотря на то, что родители были против. В восьмом-девятом классах прочитал книгу о Пирогове, и мною овладела мечта о хирургии. После девятого класса я написал письмо в Военно-медицинскую академию имени Кирова, отправил табель в надежде на то, что через год получу вызов на вступительные экзамены. В табеле у меня были все пятерки и одна четверка – по поведению. Я мечтал о службе врачом на подводной лодке. Из Военно-медицинской академии мне пришло письмо с отказом – в военно-морском флоте дисциплине уделяли особое внимание. Моя четверка по поведению была следствием не каких-то хулиганских выходок, а проявлением довольно вольного характера. Не скажу, что когда-нибудь я страдал из-за своего отношения к жизни, из-за характера. Я не люблю скрывать свои чувства, а тем более – убеждения.

Кстати, в 2000 году я принял участие в выборах Президента Российской Федерации не из-за амбиций, а именно из-за своего характера и убеждений – хотел показать, что страна переживает переломный момент, к власти приходит когорта других людей, скоро на самых разных уровнях власти прямые выборы уйдут в историю. Конечно, я понимал, что этим решением подставляю себя, что противопоставляю себя отлаженной политической системе. Негативные моменты могли вернуться ко мне бумерангом. Ощущения реальности я не терял. Возможно, не ожидал такой слабости демократических сил…

Итак, работа на авиационном заводе. Бориса Федоровича Дробышева я очень уважал. Интеллигентный, высокообразованный человек. Таким в моем понимании и должен был быть настоящий руководитель. Встретившись недавно с его сыном, художественным руководителем театра «Самарская площадь» Евгением Дробышевым, я поразился, насколько и внешне, и по характеру он похож на отца.

Помню, меня пригласили в партком к Борису Федоровичу Дробышеву:

– У нас освободилась должность заместителя секретаря по идеологии. Мы считаем вашу кандидатуру наиболее подходящей.

Я поначалу немного спасовал, сказал, что не готов к такой работе. В школе я был членом комитета комсомола, в вузе увлекался не столько общественной работой, сколько спортом. На заводе были у меня выступления перед рабочими с политинформацией да время от времени выступления в самодеятельности.

– Я летать хочу! – ответил я.

– Полетать еще успеете! – сказали мне. – Идите и подумайте.

Как только я вышел за дверь, тут же встретил в коридоре секретаря парт-кома по идеологии.

– Константин, ты же провожаешь в полет боевые машины, – сказал он. – Видишь при подходе к самолету в руках у командира корабля небольшой портфельчик? Знаешь, что в этом портфельчике?

Конечно, я знал про время Ч. Знал, когда он должен был вскрыть пилотное задание.

– Как ты думаешь, мы можем беспартийному человеку доверить этот портфельчик с заданием? – спросил у меня секретарь парткома по идеологии.

– Так я уже девять месяцев кандидат в члены КПСС!

– Кандидатом ты можешь быть и год, и два, и пять лет.

Я понял, что нахожусь в своеобразной ловушке, и согласился быть заместителем секретаря комитета комсомола завода по идеологии. Не скажу, что мне эта работа сразу понравилась, но довольно быстро я вошел в курс дела. В молодые годы я был более импульсивен. Помню, однажды секретарь комитета комсомола Ерохин удержал меня от поспешной замены комсорга в одном из цехов и в итоге оказался прав. Парень был хороший, думающий, просто имел иное мнение по ряду позиций. Я сам потом подписал ему рекомендацию в Высшую школу КГБ.

Любой рост по комсомольской или партийной линии касался идеологической работы. Я занимался в Институте марксизма-ленинизма, но в будущем партийным чиновником быть не хотел.

Работая на авиационном заводе, я часто общался с секретарем Кировского райкома комсомола Григорием Козловым. Мы сдружились. Он очень многое вложил в меня, советовал:

– Самое главное – не врать людям. Можно не говорить, можно не отвечать, можно уходить от ответа. Но только не врать! А если что-то сказал, что-то пообещал, тогда будь добр – делай! И всегда говори правду, даже если придется расписываться в собственном бессилии.

Комсомолу я благодарен за то, что научился работать с людьми, нести ответственность и за себя, и за других, слушать и слышать людей, вести диалог, принимать решения, работать и работать... А какие люди вышли из комсомола – Борис Ардалин, Владимир Щербаков, Ольга Гальцова, Михаил Журавлев, Владимир Мокрый – я могу многих назвать!..

С завода я ушел в городской комитет ВЛКСМ, в отдел студенческой молодежи. Меня окружали люди вольные, ребята грамотные – им палец в рот не клади! Городской студенческий отряд, Борис Осипов, Галина Глебова – это было что-то особенное! Многие объекты в городе построили студенты...

Не случайно сказано, что от сессии до сессии живут студенты весело. Конкурс «Студенческая весна» в вузах организовывали комитеты комсомола, на мне в горкоме ВЛКСМ лежала ответственность за общегородской заключительный концерт. Программа концерта формировалась под строгим идеологическим контролем. Надо было выбрать лучшие концертные номера, чтобы они имели успех у студенчества и при этом вписывались в идеологические рамки. Пройти рифы на грани фола мне во многом помогали Володя Кучер, Валерий Ерицев, Зиновий Левянт, Володя Муравец. Так, например, на первом организованном мной концерте фуги Баха у нас исполнял оркестр баянов из педагогического института – это пробирало до дрожи! Члены горкома партии аплодировали стоя! Мощнейшая была поставлена точка в первом отделении концерта! Второе отделение было более развлекательное. Тогда я вручил Муравцу, Левянту, Кучеру подарки – электробритвы, они только появились в продаже. Неловко было, что они практически за спасибо провели такую большую работу. Потом концерты, конкурсы, фестивали пошли у нас как по маслу. Классная подобралась команда ребят, бывших в то время настоящими творческими лидерами в молодежной среде. Они приходили ко мне в кабинет, как к себе домой, для общения, для совместного творчества.

Прошло много лет. Руководитель того баянного оркестра, замечательный педагог Алла Михайловна Кац обратилась ко мне с просьбой купить баян для молодого музыканта Сергея Войтенко, чтобы отправить его на конкурс в Италию. Я подписал распоряжение губернатора. Мы купили баян, подарили его Сергею с условием, что он победит – и он занял на конкурсе первое место!..

Мы сегодня слышим с самых разных трибун рассуждения о необходимости обретения новой, современной идеологии. При этом мало кто говорит и еще меньше делает для воспитания в человеке чувства коллективизма. Комсомол учил нас общению с людьми, работе с людьми, уважению к людям. Избрали тебя на определенную руководящую должность – работай, вкалывай. Ты нисколько не лучше тех, кто тебя избрал. Ты такой же, как они. Находи общий язык с теми, чье мнение не разделяешь. Не принимай необдуманных решений.

Поработал я в горкоме ВЛКСМ и решил поступать в Академию внешней торговли. Тогда многие из горкома комсомола уходили: кто – в милицию, кто – в профсоюзы. Главный идеолог горкома партии Лидия Никаноровна Денисова отказала мне в рекомендации. Мы тогда даже поругались из-за этого.

– Если вы не хотите, чтобы я торгпредом работал, – заявил я ей, – я стану министром внешней торговли!

Вот такое было в моем характере мальчишество.

Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!