Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

Михаил Ицкович. На объекте оборонного значения

7 февраля 2019
Раздел: Наши мемуары
Просмотров: 1974
Рейтинг: +2
Голосов: 2

Поделиться:
Михаил Ицкович. На объекте оборонного значения
7 февраля 2019
Раздел: Наши мемуары
Рейтинг: +2
Голосов: 2

Просмотров: 1974
Поделиться:

Моя бабушка Роза Львовна Ицкович, урожденная Натанзон, ушла из жизни в 2017 году, когда ей шёл девяносто второй год. Ей я обязан очень многим, в том числе и интересом к истории своей страны, своего города и края, своей семьи. Благодаря общению с ней я ощущал свою кровную, неразрывную связь с прошлым и ощущаю эту связь и сейчас, когда бабушки уже нет. Хотелось бы поделиться историей о её жизни в Куйбышеве военного времени. Даже, пожалуй, не «хотелось бы», а «считаю себя обязанным». Для того, чтобы такое же ощущение кровного родства с прошлым передавалось и новым поколениям.

Предыстория

Роза Натанзон – коренная москвичка. На момент начала Великой Отечественной войны ей нет ещё 15 лет. Её отец, работавший наборщиком в еврейской типографии «Дер Эмес», репрессирован и отбывает заключение в Воркутлаге. Мама – бухгалтер в подмосковных Люберцах, старший брат Овсей заканчивает учёбу в Московском энергетическом техникуме. 21 июня 1941 года у него выпускной вечер, веселятся почти до рассвета. А в полдень следующего дня – обращение Молотова по радио…

Через месяц фашисты начинают бомбить Москву, и Роза вместе с другими детьми дежурит на чердаке и тушит немецкие зажигательные бомбы. В тот же самый день, 22 июля 1941 года, её брата Овсея, который уже работает помощником мастера на предприятии «Центро-энергомонтаж», командируют в Куйбышев, на строительство Безымянской ТЭЦ. На семейном совете решают, что нужно ехать всем вместе.

Достать билеты на поезд практически невозможно, ведь после начала ежедневных бомбёжек москвичи толпами осаждают вокзальные кассы, стремясь покинуть столицу. Но у Овсея есть важное преимущество: не только командировочное удостоверение, но и ходатайство от директора «Центроэнергомонтажа» дежурному по Казанскому вокзалу – о выдаче билетов Натанзону О.Л., «командируемому с семьёй (матерью и сестрой) в г. Куйбышев на строительство оборонного значения». Аргумент возымел силу. И вправду, оборонное значение строящейся Безымянской ТЭЦ было огромным. Именно она должна была питать энергией огромный, стратегически важный комплекс военных предприятий, который тогда в спешном порядке создавался в нашем городе.

В конце июля 1941 года семья Натанзон прибывает на новое место жительства. Место без имени – Безымянка.

Тяжкий первый год

Строительство основных корпусов БТЭЦ к тому времени было уже почти закончено, шёл монтаж оборудования. Овсей работал почти круглые сутки, с небольшими перерывами на сон и отдых. Так продолжалось два месяца. В конце сентября 1941 года, за несколько недель до пуска в эксплуатацию первой очереди БТЭЦ, его призвали в ряды Красной Армии. Родные получили от него единственное письмо с дороги, и больше – никаких известий. Мучительное ожидание тянулось в течение всей войны.

Извещение со словами «пропал без вести в мае 1942 года» пришло после многочисленных запросов лишь в 1946 году. Ещё через полвека в Книге памяти Самарской области было написано: «погиб». Судя по оцифрованным документам из Центрального архива Министерства обороны, можно предположить, что Овсей попал в окружение в районе Керчи 15 мая 1942 года во время отступления Красной Армии из Крыма. Так всё-таки погиб или попал в плен? Или, быть может, вместе с частью защитников Керчи спустился в Аджимушкайские каменоломни, знаменитую «подземную крепость», где советские бойцы держали оборону в течение нескольких месяцев? Остается лишь гадать.

Ещё одним тяжёлым ударом для семьи Натанзон стал повторный арест и гибель отца семейства Льва Овсеевича в Калуге. Много десятилетий спустя в его следственном деле я нашёл письма от жены и дочери, которые он получил накануне ареста. Жена Любовь Константиновна рассказывала о своей жизни на Безымянке:

«Меня переселили в другую комнату, в меньшую, и у меня даже нет места поставить свой стол, у меня стоит одна кровать и больше ничего, ни стола, ни стула своего нет […] Относительно питания тоже очень плохо, с рынка ничего не покупаю, на это нет средств, а паёк, который дают, хватает на две недели, чтобы питаться в столовой. Дома я совершенно не готовлю, на это нет времени и продуктов […] Я в течение этого времени, что здесь, потеряла 15 килограммов весу…

Мне очень страшно подумать, что будет. Лето пройдет, начнется осень, и у нас нет ни обуви, ни бот, а здесь бывает такая грязь, что можно только в сапогах […] От Овсея писем нет, и я думаю, что вряд ли есть уже от кого ждать. Это у меня отняло полжизни. Я совершенно потеряла сон».

Любовь Константиновна работала в то время кассиром «на зоне», в Безымянлаге – именно его обитатели строили Безымянскую ТЭЦ. Роза окончила Молотовскую годичную колхозную школу в Зубчаниновке и получила квалификацию бригадира-пчеловода. Вот что она пишет отцу о себе в июле 1942 года:

«Дорогой папочка!

Случайно удалось на сегодня приехать домой, и вот сейчас выбрала удобную минутку, чтобы написать. Сейчас я нахожусь в колхозе, но работаю не по своей специальности пчеловодом, а на полевых работах на прополке сахарной свеклы […] Живу на квартире, хозяйка ничего. Встаю рано, в пять часов, и работаю часов до семи-восьми. Днём бывает перерыв на обед часа на два. Конечно, очень тяжело, здорово устаю, но всё же становится радостно, что и ты хоть чем-нибудь, а тоже помогаешь нашей доблестной Красной Армии в тылу […] Ты писал, что скоро 1 июля. Да... Всё проходит. Прошло и 1 июля. В этот день я работала больше обычного и сделала две нормы.

Что ж, ничего не поделаешь, такое время. Если так прошёл день моего шестнадцатилетия, то я думаю, что своё семнадцатилетие я встречу в более хорошее время, когда мы прогоним ненавистных фашистов с нашей родной Советской земли и опять заживём радостно и счастливо.

В настоящее время меня только одно тревожит: где теперь Ося? Почему он так долго ничего не пишет? Неужели он погиб? Не хочется верить этому. Ведь он ещё такой молодой. Ну ладно, некогда. Больше нет времени. Пиши. До свиданья. Целую крепко, твоя Роза».

Колхоз, о котором пишет Роза, находился в селе Большая Малышевка. Осенью, в конце сезона, она получила на трудодни пять килограммов сахара (по тем временам целое состояние!) и мешок картошки. Это богатство семье удалось растянуть чуть ли не на целую зиму.

Теперь Розе было уже шестнадцать, и она могла устроиться на работу на Безымянскую ТЭЦ. Об этом периоде жизни расскажут её мемуары.

Оперные арии среди турбин

«22 октября 1942 года я начала работать на Безымянской ТЭЦ. Специальности никакой. Приняли меня на должность дежурного деаэраторной установки. Две недели поучилась, потом начала работать самостоятельно. Деаэраторы – это огромные 10-тонные баки, в которых вода очищается от кислорода, чтобы не было коррозии металла. Работа несложная: надо следить за показаниями приборов, регулировать в случаях отклонения от нормы. Через несколько месяцев перевели на должность помощника машиниста турбины, дежурного конденсатной установки, а в октябре 1946 года я стала уже машинистом турбогенератора.

Почему такая «головокружительная» карьера? Людей не хватало. На ТЭЦ работали специалисты, приехавшие из оккупированных городов и районов, из Белоруссии и Украины. Это были в основном пожилые мужчины, освобождённые от армии по возрасту или другим причинам. А рядом с ними мы, ребята 16-17 лет, часто выпускники ремесленных училищ.

Я относилась к делу очень серьёзно, ответственно, вдумчиво. Видимо, поэтому оказалась одной из немногих девушек среди солидных мужчин. Они мне всегда помогали, поддерживали, отвечали на все мои вопросы. Особенно внимателен был ко мне начальник турбинного цеха Хоня Григорьевич Бахрах. Я всегда восхищалась его высочайшим профессионализмом. Войдёт в цех, остановится, послушает и скажет: «На третьей машине барахлит… (называет какой-то узел)». Оказывается, что он прав. Для него каждая машина – живой организм, и он чувствовал все детали этого организма, как своё собственное тело. С большим уважением относились к нему все: и слесари, и инженеры. Простой, открытый, внимательный к людям, он умел и требовать, и ему подчинялись беспрекословно. Именно поэтому в турбинном цехе был такой работоспособный, слаженный коллектив, хотя и собранный с бору по сосенке.

На ТЭЦ, в том числе и в наш цех, приходили на практику студенты-теплотехники из Куйбышевского индустриального института. И обычно их направляли ко мне. Я им старательно, со знанием дела всё рассказывала и показывала, хотя была моложе их.

Работать было нелегко, особенно в ночную смену, с 12 ночи до 8 утра. Хотелось спать, слипались глаза. Чтобы не уснуть, мы с подружкой Верой Ведерниковой во время обхода машины пели песни и оперные арии (причём не только женские партии, но и мужские). В цехе шумят машины, нас не слышно, а мы во весь голос: «О, дайте, дайте мне свободу…». Но это между делом.

Работа была очень ответственная. Бывало, глаз не отрываешь от пульта управления, так что голова начинает кружиться. В цехе стоит постоянный гул, а ты должна слышать в этом гуле звук каждого механизма. А я ведь не Хоня Бахрах, у меня нет его «нюха». Боялась я своей машины, никогда не было ощущения, что мы с ней – одно целое.

Бывали и аварии, иногда страшные. На ТЭЦ три главных цеха: котельный, турбинный и электроцех – щит управления, мозг всей станции. И всё взаимосвязано, один от другого зависит. Никогда не забуду пережитого однажды ужаса. Авария в котельной, давления нет, турбина «на нуле»! Самое страшное – тишина в цехе. Что тут началось! Всё начальство подняли на ноги, у нас поджилки трясутся. Дело в том, что БТЭЦ работала «в кольце» с Куйбышевской ГРЭС и другими станциями. А из Куйбышева электроэнергия распределялась по всей области, в том числе и на Чапаевские химические заводы. Нет энергии, отключилась вентиляция – люди могут задохнуться, погибнуть. Да мало ли что ещё! Настоящее ЧП. Этот кошмар длился минут тридцать. Аварию ликвидировали, но забыть это ощущение ужаса я никогда не могла. Наверное, тогда и родилась мысль о том, что техника – не моё призвание.

Трудились мы в три смены по 8 часов, а иногда и по 12. После ночной часто оставались на «аврал». Станция потребляла в сутки целый состав угля. Но бывали перебои с топливом. Если состав вовремя не пришёл, все свободные от смены шли в транспортный цех. Сгребали лопатами остатки угля, перемешанного со снегом, лишь бы продержаться до прихода железнодорожных вагонов. Приходили вагоны – мужчины оставались разгружать их. Никто не возражал, все понимали необходимость нашего труда.

Я проработала на БТЭЦ пять лет и четыре месяца, из них два с половиной года – военных. Часто получала благодарности за отличные показатели в социалистическом соревновании (они отмечены в трудовой книжке).

Ордер на отрез на платье

Жили мы сначала в бараке. Потом нас с мамой переселили в единственный тогда на ТЭЦ кирпичный дом. В одной комнате две семьи. Комната перегорожена простынёй посредине. В одной половине мы с мамой, в другой – семья из трёх человек, эвакуированная из Харькова. В конце войны нам дали отдельную комнату в квартире на двух хозяев. Отдельная комната! Это был верх блаженства. Мебель самая простая, частично казённая. Но здесь уже можно было создать какое-то подобие уюта.

Материальное наше благополучие было весьма относительным, впрочем, как и у всех в это трудное военное время. Деньги тогда не имели особого значения, потому что на них нечего было купить. Продукты в магазинах – по карточкам, да и те нечем было отоваривать. У мамы зарплата мизерная. У меня побольше, особенно в последние годы. У неё карточки «служащие», а у меня «рабочие» (были ещё «иждивенческие»). На рабочего полагался один килограмм хлеба, а на служащего – всего 400 граммов. Этот килограмм хлеба служил нам разменной валютой. Можно было пойти на рынок и обменять хлеб на любые продукты: масло, овощи. Или продать (200 рублей буханка) и купить всё, что тебе надо.

В последние годы войны большим подспорьем для нас с мамой стал огород. Всем работникам ТЭЦ выделили по две сотки земли для выращивания овощей. У нас с мамой был участок в четыре сотки. Раньше мы понятия не имели о работе на земле. Но всему научились. Помню, что второго мая всегда сажали картошку. Выращивали и другие овощи. А потом всё это богатство растягивали до весны.

Позже, в конце войны и после её окончания, в Куйбышеве появились коммерческие магазины. Помню один такой магазин на Верхней Полевой. Туда надо было приехать чуть свет, выстоять огромную очередь ещё до открытия магазина, попасть в него, а там – продуктовый рай, можно купить всё, что пожелаешь: масло, сахар, конфеты, крупы, даже копчёную колбасу. Всё это стоило, конечно, очень дорого. Но мы целый месяц копили деньги, а потом ехали в магазин и «отоваривались».

С промтоварами, с одеждой было ещё хуже. Если на прилавках магазинов и появлялись ткани или какая-то обувь, то это можно было купить, только имея на руках ордер на приобретение определённой вещи. Такие ордера давали как премии по большим праздникам. За все пять с лишним лет я получила такую премию два раза: один раз – на право покупки обуви (боже, какие это были замечательные туфли!), а второй – перед уходом с БТЭЦ на учёбу. В приказе директора значилось: «За хорошие показатели в работе и общественной жизни станции в период отработанного времени на БТЭЦ объявить благодарность с вручением ордера на отрез на платье». Это был отрез коричневого крепдешина. Мне сшили из него красивое платье, которое я надевала в торжественных случаях во все годы учёбы в институте.

Мы были молоды. Очень хотелось красиво одеваться, но приходилось перешивать на меня старые мамины вещи. Иногда удавалось купить что-то на рынке. Поэтому настоящим праздником были посылки из США, так называемая гуманитарная помощь. В посылках были вещи не новые, а «бывшие в употреблении». Их тоже распределяли по цехам (этим занимался профсоюзный комитет). Однажды мне досталось тёмное шерстяное платье точно по моей фигуре, с застёжкой-молнией во всю спину. То-то была радость. Выстирала, пришила кружевной воротничок. Я носила его несколько лет, на всех фотографиях того времени я в этом платье. А позднее, в 1955 году, по фотографии сделали мой портрет. Так что это знаменитое платье было увековечено. Портрет и сейчас висит над моей кроватью.

Комментарии (1)
Яков Смагаринский #    7 февраля 2019 в 13:13
Спасибо за память.
Такую летопись читаешь со слезами на глазах.