Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

Детство в окопах Сталинграда

21 апреля 2015
Просмотров: 2305
Рейтинг: +10
Голосов: 10

Поделиться:
21 апреля 2015
Рейтинг: +10
Голосов: 10

Просмотров: 2305
Поделиться:
Война. На столбе висела черная тарелка-репродуктор. Говорил Левитан. Все слушали и плакали. Жизнь изменилась сразу. Мужчины ушли на фронт, женщины рыли окопы… Мы, дети, работали в селе. Я была еще совсем маленькая. Дали мне два ведра, кружечку повесили на пояс… Трактористы пахали, а я подносила им напиться. Потом сделали помощником повара. В четыре часа утра я уже в поле – нужно кашу сварить, и почистить картошку, свеклу. Позже приходила повар, готовила обед…Я помню, как боялась зажигать спички. Хорошо, если тракторист окажется близко, или проедет на велосипеде какой-нибудь мужчина. Так просишь его помочь разжечь…Сталин приказал вывозить только детей. Такой хитрый приказ. А для взрослых другой – «Ни шагу назад!». Матери боялись детей отпускать одних – составы же бомбили дорогой. Мама готовилась вместе с нами уйти тайком. А 23 августа…Только мы сели за стол, взяли ложки, и вдруг видим — надвигается ночь. Стало темно. А перед тем светило солнце. Это самолеты бесшумно летели и пустили дымовую завесу. Мы выбежали на крыльцо, так и не попробовав супа — посмотреть, что происходит. Глядим: с запада надвигается огромная черная туча, и клубится вся, как живая. Это немецкие летчики, чтобы видеть цель – вынырнут из этого облака – и тут же бомбы сыплются. Поток бомб, свист стоит в воздухе…И как только мы увидели эту тучу, эти ныряющие самолеты, нас тут же сбили с ног воздушные волны. Лежим на крыльце – до окопа два шага, а встать не можем, потому что качает, как на качелях. Потом уже – мама велела — мы кубарем скатились в окоп. Надо было спасаться от осколков – они летели поверху.Крики кругом, стоны… Люди кричат нечеловеческими голосами – не поймешь человек это или зверь… Нашему пожилому соседу оторвало обе ноги, он погиб от кровотечения – некому было помощь оказать.И мы как упали в окоп – все: больше нос высунуть было нельзя. Шла стрельба трассирующими пулями. Похоже на нынешний салют, только очень страшно. Бьют из минометов, из «ванюш». У них такой писклявый-писклявый голос был, на нервы действующий, но понежнее, чем у «катюш». И «катюша» в ответ сейчас же стреляет басом, а «ванюша» тонким своим голоском отвечает.Мы только через несколько дней освоились к этой страсти. А есть нечего, с голода умираем. Мама простилась с нами и пошла. На вокзале горели составы с пшеницей. Она хотела добыть немного зерен, чтобы замачивать и жевать, чтобы не умереть. И воды надо было принести.Поползла она на вокзал. Там пламя, все горит. Мама смогла лишь вот столечко пшеницы принести… Она пахла дымом и была горькая на вкус. А по дороге мама увидела огромную лужу – она потом всю жизнь вспоминала. Лужа как кисель — жидкая грязь. И в ней лежал убитый офицер – головой прямо в этой грязи. Цвет лица белый-белый – обескровленный… И мама с ведром поползла за этой грязью. Подумала – через тряпку будем пить. И мы пили.Тогда не болели. От этой страсти переключалось все в организме. У меня в 11 лет виски были седые. И вот раз в день мама замочит пшеницу, разложит всем в посуду… Помню было: я только взяла свою чашечку – и рядом огромная бомба упала. В тонну, наверное, весом, не меньше. Нас всех сдавило, в окопе – трещины пошли. Может быть, спасло то, что мы молились без конца. Бабушка мне говорила:– Ты еще безгрешная. Обеги вокруг окопа, прочитай: «Живый в помощи…»Снаряды летят, а я бегу, молюсь, чтобы не попало в окоп. И когда эта бомба упала, тонная, все наклонились над своими тарелками, а я подумала – все… Оцепенела. И земля, которая летела сверху – насыпалась мне в чашку. Но я не получила вторую порцию. Мама больше не дала. И вот пришли наши. Солдаты варили похлебку, заправленную мукой. Она была белого цвета. Разливали в кружки, кормили… А с нас прямо в похлебку падали вши. Тогда приехали деззстанции на машинах, с душевыми установками. Там было тепло. Нас раздели, выкупали, а вещи прокалили так, что никто не узнавал свою одежду. Она вся стала темно-коричневого цвета и долго пахла жареным. Мне спалили бобриковый воротник у пальто.Часть населения вывезли за город – туда, где уцелели дома. А по-том люди стали возвращаться. Жили в подвалах. Еще строили много бараков, как для скота. Там были нары. Начали проводить электричество. Город оживал.
Комментарии (13)
Аймира Урустемова #    21 апреля 2015 в 15:07
Уважаемая Татьяна, как страшно...что вы пережили...Хоть бы не повторился этот ужас. Голосую +. Удачи вам и здоровья!
Татьяна Свичкарь #    21 апреля 2015 в 15:13
Аймира, спасибо большое, только это не мои воспоминания... Я написала в аннотации, но не отобразилось почему-то. Лидия Николаевна Никифорова - врач-отоларинголог с 50 летним стажем, почетный житель нашего Жигулевска. Я о ней написала книгу http://www.proza.ru/2010/07/22/1325 это оттуда отрывочек...
Аймира Урустемова #    21 апреля 2015 в 15:49
Поняла, Книгу прочту. Спасибо. В книге, наверное, еще страшнее ...жуткая правда.
Яна Даренко (Татьяна Бондаренко) #    21 апреля 2015 в 16:37
Для нашей семьи Сталинград - особый город. Здесь воевал мой отец, освобождая его от нашествия врага. Он так мечтал побывать там снова! Не получилось. И скорее всего, уже не осуществится.
Рассказ понравился. Отец рассказывал о боях, о том что происходило, но у вас как-то по другому, изнутри, из "сердца" города. Эмоциональный, страшный рассказ и очень правдивый. Желаю, чтобы ваш рассказ занял достойное место в конкурсе.
Мой вам +!
Юлия Гурина #    22 апреля 2015 в 00:17
smile +
Надежда Цыганкова #    22 апреля 2015 в 05:10
Правдивый,страшный в своей правдивости рассказ... Спасибо Вам за память...
В Волгограде была несколько лет назад со старшим внуком Женей-подростком.Перед поездкой мы с ним много читали о
Сталинградской битве.Побывали на Мамаевом кургане, посетили музей Сталинградской битвы...Мы с внуком запомним эту поездку на всю жизнь.
А Вам +
Марат Валеев #    22 апреля 2015 в 07:23
Просто чудо, что Лидия Николаевна, будучи ребенком, выжила в этом кошмаре...Татьяна, вам все же следует в начале текста указать, чьи это воспоминания. +
Татьяна Малкова #    22 апреля 2015 в 09:22
Татьяна, понравилось, голосую +! Успехов Вам.
Майя Симонова #    22 апреля 2015 в 10:12
v +!
Наталья Скрипова #    22 апреля 2015 в 12:44
Правдивый, страшный рассказ. +
Николай Лыков #    23 апреля 2015 в 05:50
Пусть этого не будет никогда! +
Татьяна Свичкарь #    23 апреля 2015 в 07:59
Текст полностью
Лидия Николаевна, а как началась война для вас?
– На столбе висела черная тарелка-репродуктор. Говорил Левитан. Все слушали и плакали. Мы проснулись от этого плача, от общего стона… Не только женщины, но и мужчины не могли сдержать слез… У Левитана же от одного голоса заплачешь… Он так произносил эти слова - «немецкие захватчики»! Фашисты говорили: « Нам не столько Сталина желательно убить – сколько Левитана».
Жизнь изменилась сразу. Мужчины ушли на фронт, женщины рыли окопы… Мы, дети, работали в селе. Я была еще совсем маленькая. Дали мне два ведра, кружечку повесили на пояс… Трактористы пахали, а я подносила им напиться.
Потом сделали помощником повара. В четыре часа утра я уже в поле – нужно кашу сварить, и почистить картошку, свеклу. Позже приходила повар, готовила обед…
После ее ухода я оставалась, чтобы вымыть котлы. Там была вырыта яма, в нее бросали доски, поджигали - и на этом жару варилась еда. Но каша пригорала. Мне нужно было вычистить котлы до блеска, и только потом идти домой.
Я помню, как боялась зажигать спички. Хорошо, если тракторист окажется близко, или проедет на велосипеде какой-нибудь мужчина. Так просишь его помочь разжечь…
– Эвакуироваться вашей семье было нельзя?
– Сталин приказал вывозить только детей. Такой хитрый приказ. А для взрослых другой – «Ни шагу назад!». Матери боялись детей отпускать одних – составы же бомбили дорогой.
В маминой организации «Энергосбыт» у начальников была бронь. И они отправили жен вместе с детьми. А маму не отпустили – она была рабочая единица.
Мама готовилась вместе с нами уйти тайком. Думала, что никто не будет искать сорокалетнюю женщину. Ведь она не военнообязанная… Уже тележку приготовила, чтобы мы, переправившись через Волгу, шли к папиной сестре и везли вещи.
Поэтому мы и окоп во дворе не рыли. Зачем? Ведь скоро все тут бросим. Приходил милиционер, видел, что нет окопа, выговаривал маме и тете Поле. В последний раз пришел 20 августа. Сказал, что если к завтрашнему дню не выроем – наложит штраф
– Я вас жалею - одинокие женщины, живете бедно, дети маленькие. Но раз приказу не подчиняетесь – придется штрафовать.
Мама с тетей перепугались и начали копать. Зигзагом, абы как… Неглубокий окоп вырыли, сверху положили доски, сорвали кленовые ветки – и тоже уложили, землю на них побросали. И ступеньки вниз сделали небольшие.
Участковый пришел - удивился, и похвалил:
– Вот ведь умеете сделать хороший окоп.
А сам не вник, что это для отвода глаз было. Потому что мама думала – вот-вот бросим все и уйдем.
А потом был самый страшный за всю войну налет. И окоп нас спас.
До этого немцы прилетали понемножку, по 10-12 самолетов. Побомбят да улетят. По радио воздушную тревогу объявят, потом отбой.
Вообще у немцев техника была мощная. Они все время сбивали наши самолеты. Помню, опускается на парашюте летчик без сапог… по ногам кровь течет, а вокруг кружится «рама». И немцы смотрят – куда летчик приземлится. Бои-то уличные идут.
На нашей улице – немцы, а на следующей – русские. Отобьют немцев, они отступят на одну улицу – и наши солдаты вбегают в окопы.
И вот с «рамы» глядят - на какую улицу летчик сядет. Если к немцам – ему дают спуститься и в плен берут, а если к русским – то расстреливают еще в воздухе.
Мы из окопов выглядывали: хоть и темно, но видно было.
Время от времени немцы бросали светящиеся лампы – и светло становилось, хоть иголки собирай… Они вылавливали каждую «катюшу»… Она такие звуки издавала, эта «катюша», что волчком крутишься на месте, с ума сходишь. Как будто рушится земля, идет какой - то страшный зверь, и роет землю огромными зубами… Казалось, что сейчас этот зверь и тебя тоже в жуткую глубину зароет.
«Катюши» стояли на машинах. Отстрочат свои снаряды, и тут же их увозят с этого места. А немцы вычислят – откуда стреляли – и давай бомбить эту улицу. Это, наверное, единственное оружие было, которое не уступало их минометам.
А 23 августа…

Для справки.
23 августа 1942 года немецкие самолеты под командованием В. Рихтгофена подвергли варварской бомбардировке Сталинград. За один день противник совершил более 2000 самолето-вылетов. Несмотря на противодействие советской авиации и зенитной артиллерии, сумевших сбить 120 фашистских самолетов, город был превращен в руины, погибло свыше 40 тысяч мирных жителей. Горели не только здания, горели земля и Волга, поскольку были разрушены резервуары с нефтью. На улицах от пожаров стояла такая жара, что возгоралась одежда на людях, бежавших в укрытия.
В этот же день 14-й танковый корпус 6-й немецкой армии прорвался к Волге в районе поселка Рынок и отрезал 62-ю армию от остальных сил Сталинградского фронта.
23 августа 1942 года - самая скорбная дата в истории Сталинграда.

Вспоминает Лидия Николаевна:
-Мама утром пошла на рынок. Там продавали стаканчиками муку: кукурузную, ячменную… Она сказала:
– Куплю кое-что в дорогу, и сегодня же двинемся в путь.
Мы были готовы. Под пальтишки нам с Алисой мама подшила отрезы. У этого бостона была целая история. Мама даже называла имя приказчика, у которого он был куплен. Больше такую качественную ткань нельзя было достать ни у кого.
И папа просил: «Маруся, в каких бы тяжелых условиях ты ни очутилась – этот бостон не продавай. Остальное - на твое усмотрение. Ты – мать, не обидишь своих детей. А из этого отреза – когда дочкам по 17 лет исполнится, юбочки сошьешь. От меня в память».
Мама эти отрезы подшила под пальтишки, чтобы и нам теплее, и тележка полегче была.
И вот с утра как объявили воздушную тревогу… Никогда так не говорили – мол, из окопов ни в коем случае не выходить – а то расстрел на месте. Мама рассказывала – только пришла на рынок – и милиция все закрыла, никакой торговли. Репродуктор приказывает: «Все в траншеи – и не выпускать никого».
Люди привыкли, что воздушная тревога длится около часа. И все, можно вылезать. А тут через каждые 15 минут объявляют эти угрозы, чтобы носа не высовывали. И все грознее говорят с каждым разом.
Мама бросилась к милиционеру, повторяла, что у нее дома маленькие дети и мать старушка. Часа три молила! В конце концов, он разрешил перебежать в следующую траншею – поближе к дому. И там повторилось то же самое. Пришлось просить другого стража порядка.
А у нас дома был заведен порядок – если одного члена семьи не хватало, за стол не садились. Бабушка сварила воду, пшеном заправила – есть хочется, а мамы нет. Наконец она прибежала и рассказала, с каким трудом – с шести утра, до шести вечера добиралась домой.
Только мы сели за стол, взяли ложки, и вдруг видим - надвигается ночь. Стало темно. А перед тем светило солнце. Это самолеты бесшумно летели и пустили дымовую завесу. Мы выбежали на крыльцо, так и не попробовав супа - посмотреть, что происходит. Глядим: с запада надвигается огромная черная туча, и клубится вся, как живая. Это немецкие летчики, чтобы видеть цель – вынырнут из этого облака – и тут же бомбы сыплются. Поток бомб, свист стоит в воздухе…
И как только мы увидели эту тучу, эти ныряющие самолеты, нас тут же сбили с ног воздушные волны. Лежим на крыльце – до окопа два шага, а встать не можем, потому что качает, как на качелях. Потом уже – мама велела - мы кубарем скатились в окоп. Надо было спасаться от осколков – они летели поверху.
Крики кругом, стоны… Люди кричат нечеловеческими голосами – не поймешь человек это или зверь… Нашему пожилому соседу оторвало обе ноги, он погиб от кровотечения – некому было помощь оказать.
И мы как упали в окоп – все: больше нос высунуть было нельзя. Шла стрельба трассирующими пулями. Похоже на нынешний салют, только очень страшно. Бьют из минометов, из «ванюш». У них такой писклявый-писклявый голос был, на нервы действующий, но понежнее, чем у «катюш».
И «катюша» в ответ сейчас же стреляет басом, а «ванюша» тонким своим голоском отвечает.
Мы только через несколько дней освоились к этой страсти. А есть нечего, с голода умираем. Мама простилась с нами и пошла. На вокзале горели составы с пшеницей. Она хотела добыть немного зерен, чтобы замачивать и жевать, чтобы не умереть. И воды надо было принести.
Поползла она на вокзал. Там пламя, все горит. Мама смогла лишь вот столечко пшеницы принести… Она пахла дымом и была горькая на вкус. А по дороге мама увидела огромную лужу – она потом всю жизнь вспоминала. Лужа как кисель - жидкая грязь. И в ней лежал убитый офицер – головой прямо в этой грязи. Цвет лица белый-белый – обескровленный… И мама с ведром поползла за этой грязью. Подумала – через тряпку будем пить. И мы пили.
Тогда не болели. От этой страсти переключалось все в организме. У меня в 11 лет виски были седые.
И вот раз в день мама замочит пшеницу, разложит всем в посуду… Помню было: я только взяла свою чашечку – и рядом огромная бомба упала. В тонну, наверное, весом, не меньше. Нас всех сдавило, в окопе – трещины пошли. Может быть, спасло то, что мы молились без конца. Бабушка мне говорила:
– Ты еще безгрешная. Обеги вокруг окопа, прочитай: «Живый в помощи…»
Снаряды летят, а я бегу, молюсь, чтобы не попало в окоп.
И когда эта бомба упала, тонная, все наклонились над своими тарелками, а я подумала – все… Оцепенела. И земля, которая летела сверху – насыпалась мне в чашку. Но я не получила вторую порцию. Мама больше не дала.
А еще мы взяли бабушку. У соседей были дети, и нянька. Полячка, очень интеллигентная. Ей исполнилось 96 лет. Помню, до войны у нее было плетеное кресло. Такое интересное плетение… Подручники… Мы все хотели дотронуться до него, а она пугала, что в переплетениях спрятались тараканы. И мы боялись. А она сидела в своем кресле, как принцесса.
Не знаю, куда после бомбежки делись наши соседи. Двор был пустой. И мы бабушку взяли к себе в окоп. Посадили ее с краю.
К нам забегали то немцы, то наши…
У старушки висела на шнурке маленькая сумочка. В таких мужчины носят табак, а у нее там был сахарный песок. Она его берегла, а сама уже высохла вся, как ребенок. И вот немец спрыгнул в окоп, обрезал шнурок, и в карман сумочку положил.
Она ему сказала по-немецки:
– Мне 96 лет, как вам не стыдно у меня отбирать последнее?
А он только засмеялся, вытащил из сапога губную гармошку, заиграл… Потом мою бабушку поднял, ощупал. У нее были спрятаны сухари – отобрал и это.
* * *
Лето закончилось – началась осень. Днем дожди, а по утрам мороз. Нас спасло, что мы вылезли из окопа, принесли из развалин дома ковры, укрылись. Но все равно – было так холодно! Алиса недавно позвонила:
– Помнишь 22 ноября? Пошел проливной дождь, а наутро ударил сильнейший мороз, градусов двадцать. На нас одежда стояла колом! Как мы плакали с тобой, кричали! Это уже не руки мерзли, это уже самое кости ломило от холода. Страшная боль.

Мы различали врагов по форме: немцы, румыны, хорваты... Если черная форма, все черное: брюки, пилотки с черепом – это эсэсовцы. Но даже их мы так не боялись, как венгров и хорватов. Нет более жестоких наций! Я запомнила это на всю жизнь. У них мания такая – убивать, ни за что. Если хорваты проходят - они обязательно кого-нибудь убьют, ткнут кинжалом, изнасилуют. Население добивали в основном хорваты. Живот могли распороть, голову снести.
Собачки в окопы прятались – они их расстреливали. У нас был любимый песик – рыженький такой, умный. Нина принесла его маленьким щенком, когда уезжала в Ленинград учиться: «Мама, оставь». Он подрос уже, пушистый был, мы с ним играли… Единственная радость детская… Он на хорват гавкнул. Они сперва в него выстрелили, а потом дострелили – в рот.

Вспоминая о том времени, не могу не сказать о Владимире Николаевиче.
Это был мамин знакомый. Он из Ленинграда, во время войны вместе с заводом эвакуировался в Сталинград. Жена его вместе с дочкой погибла в блокаде, сын был на фронте.
А так как мама в «Энергосбыте» вела промышленные предприятия, Владимир Николаевич пришел оформлять свой завод к ней. И мама ему так понравилась! Он стал заходить к нам домой. Интеллигентный человек. Читал на французском языке. Знал Куприна – тот когда-то служил в его части.
Сам Владимир Николаевич закончил морскую академию. Все учебники того времени по судостроению – написали его бывшие однокурсники, они стали учеными. И у Владимира Николаевича тоже имелись свои труды.
До революции у его семьи был дом в Петербурге, на проспекте Римского-Корсакова – дом занимал весь квартал, и переходил на другую улицу. Владимир Николаевич рассказывал, какие там проходили балы…
Он приносил нам мороженое – чашку с верхом. У мамы появилась – тогда модно было - шубка длиной по коленки, сапожки на шнурочках, цвета кофе с молоком.
Но маме Владимир Николаевич не нравился. Он был старше ее на пятнадцать лет, а в то время никто не выходил замуж, если была такая разница. Это считалось позором.
Мама говорила:
– Я лучше буду воду с сухарями пить, и ходить в матерчатых тапочках, но за старика не пойду.
И вот когда самый - самый разгар войны был, темно, то немец в окоп забежит, то русский… Трассирующие пули, тонные бомбы вокруг сыплются, мы все в земле лежим… Соседи погибли: кого завалило, кому в дом - прямое попадание. И вдруг Владимир Николаевич сваливается в окоп. Мы думали – немец. Шляпа такая на нем…. И никакой поклажи: только две стопки книг шпагатом перевязаны - его труды. Он не мог их бросить…
Он позвал маму идти на переправу.
На улице ночь – тогда темно было сутками напролет. От дыма, от пожаров. Только видно, как трассирующие пули летят. Кромешная тьма… и он маму приглашает на переправу. А Волга вся красная от крови.
Мама говорит:
– Куда ж я пойду, у меня дети и бабушка…
Владимир Николаевич посидел, я помню - у него шляпа лежала на коленях, и рядом - две стопки книг. Пот с него катился градом – вот такой величины капли. Он все время вытирал их. Посидел и ушел. И мы его считали погибшим. Бабушка молилась за упокой.
А потом, годы спустя, в Астрахани - я его увидела. В морской форме. Я подошла к нему как к родному. Такая встреча была!
Он говорил:
-Мамочка твоя сама виновата, я ей предлагал вас поставить на ноги. Она мне категорически во всем отказала.
* * *
Февраль 43-го… Мороз… Вши… Когда я годы спустя поехала учиться в Астрахань, у меня такое тело было… Там, где вши кусали - глубокие рубцы, все выедено. Эти участки не загорали. Все тело шоколадного цвета, а те места белые. Как в анекдоте про девушку с веснушками: «Вы что, красавица, через сито загорали?»
В бане меня окружали женщины:
-Чем ты больна? Да разве тебе можно мыться вместе со всеми?
Я потом ходила мыться только в номера.

И вот пришли наши. Солдаты варили похлебку, заправленную мукой. Она была белого цвета. Разливали в кружки, кормили… А с нас прямо в похлебку падали вши. Тогда приехали деззстанции на машинах, с душевыми установками. Там было тепло. Нас раздели, выкупали, а вещи прокалили так, что никто не узнавал свою одежду. Она вся стала темно-коричневого цвета и долго пахла жареным. Мне спалили бобриковый воротник у пальто.
Часть населения вывезли за город – туда, где уцелели дома. А потом люди стали возвращаться. Жили в подвалах. Еще строили много бараков, как для скота. Там были нары. Начали проводить электричество. Город оживал.
Наталья Жалнина #    23 апреля 2015 в 18:51
Господи! Как страшно! Господи, огради нас от гнева, вражды и войн!!! Низкий поклон всем, кто пережил Великую Отечественную! Ставлю +