Она тогда и теперь

Теперь она живёт кинолентами. Чёрно-белые и цветные, все прошлого века, когда герои, сплошь и рядом говорили приятными баритонами. Старая «сталинка», давно пропахла пылью, лекарством, и чем-то ещё, с кисловатым привкусом. В обстановке всё из двадцатого века, тяжёлое, монолитное, покрытое лаком и кружевными салфетками. Ручная швейная машинка, будто влитая в цветастый ковёр, иголки в ней нет давно, с неё лишь протирают пыль. Просторный шкаф, с аккуратно сложенными вещами: красочные юбки, которые давно никто не одевал, цветастые блузки. Пара мужских пиджаков. На серванте, перед выстроенными в боевые шеренги, как на параде, фарфоровыми чашечками, детские чёрно-белые портреты. Улыбающиеся, взъерошенные, совсем юные. Самое большое фото – портрет задумчивого мужчины, скручивающего папиросу. Белый накрахмаленный воротник опоясывает шею, чёрные плечи пиджака. Её портрета здесь нет: по утрам, вглядываясь в зеркало, она уже совсем другая, совершенно не та, что знала мужчину на портрете. И ей не хочется, совсем не хочется, вечно видеть перед собой, себя же, но чёрно-белую, молодую, чужую.

Как напоминание о времени, рядом с дисковым телефоном словно влипшая в стену современная «плазма» — подарок сына. Она так и не научилась ловко вставлять фильм в узкий разрез дисковода, и некоторое время, её неуклюжие, нынче, пальцы колдуют над проигрывателем. Потом, когда экран начинает светиться темнотой, она щёлкает клавишей выключателя, и вместо тёплого, уютного света люстры, по стенам бегут магические голубоватые отблески.
Она знает их наизусть. Могла бы пересказать, каждое действие, каждую фразу, с закрытыми глазами. Очки с диоптриями покоятся на тумбочке, а в ярких размытых пятнах экрана, в знакомых, до боли, фразах проскальзывает то самое, чем она живёт теперь. Мимолётные чувства, в которых она бы ни за что, и никому не призналась. Щёлкают каблуки по тротуару. Солнце выпекает резкие тени на мостовой. Сильные ноги несут её по знакомому переулку. Площадь. Гомон, и множество людей. Она горделиво оглядывается вокруг, сразу замечает его, но скользит взглядом, будто не заметила, отвернувшись. Он, подходит сзади, она ожидает прикосновения, но, всё же, вздрагивает от разлившегося по телу электричества. Букет белых ромашек прямо в лицо. Где успел нарвать? В кармане лишь немного мелочи, и два билета. Над площадью громоздится кинотеатр. Белый накрахмаленный воротник опоясывает шею…
«Кина не будет» — говорит актёр с экрана – нелепо поднятая бутылка, вино льётся на одежду – зал будоражит смехом. На подлокотнике, его рука, осторожно пальцами касается её.
Это тогда, а теперь, морщинистое запястье, рассечённое синими венами, покоившееся поверх колючего пледа, вздрагивает, будто от настоящего прикосновения. Вот, автомобиль, с диким скрежетом тормозов, входит в поворот, вильнув задом. Рука сжимается, немощно сжав шерсть пледа. Ещё и ещё… проклятое, но такое желанное чувство. Актриса, на экране зовёт героя, под непосильным звуком дождя, они встречаются, укутанные каплями, порывисто обнимаются. Поцелуй. Она, в кинотеатре, прижалась к, пропахшей табаком, чёрной ткани пиджака. Чувствуя сквозь одежду его, полное силы, крепкое плечо. И сильная молодая женщина, становится маленькой, почти ребёнком.
Ни она, и никто другой, не заметит влагу в полумраке комнаты.
Экран гаснет. В оглушительной тишине, она, подобрав полы пледа, выходит из комнаты. И жизнь в этой комнате замирает. Здесь ничего не случится, ничего не двинется, ничего не произойдёт, до следующего вечера.

Оцените статья

+1

Оценили

Наталия Мосина+1
07:26
Это её счастье! А ведь у каждого оно и, правда, своё! Грустно, душевно, тепло...+!
Загрузка...