Алексей Варламов: «Настоящий писатель пишет тогда, когда ему больно…»

2278
Алексей Варламов: «Настоящий писатель пишет тогда, когда ему больно…»

В мае 2015 года в Самару всего на один день для участия в работе научно-практической конференции «Значение отечественной литературы в самоидентификации русского человека» приезжал один из ведущих российских писателей и литературоведов Алексей Николаевич Варламов. Любителям русской словесности он известен по публикациям в журналах «Октябрь», «Москва», «Новый мир», по работе в редколлегиях журналов «Литературная учеба», «Октябрь», «Роман-газета» и редакционном совете ежемесячника «Накануне».

Автор ряда публицистических и литературоведческих статей, профессор МГУ и Литинститута, Варламов также читает лекции в университетах Европы и США. В серии «Жизнь замечательных людей» изданы книги Варламова об Алексее Толстом, Михаиле Пришвине, Александре Грине, Григории Распутине, Михаиле Булгакове.

Запись выступления в Самаре Алексея Варламова публикуется впервые.


Алексей ВАРЛАМОВ, доктор филологических наук, ректор Литературного института им. Горького, главный редактор журнала «Литературная учеба» (г. Москва):
– Настоящий писатель пишет тогда, когда ему больно, когда его что-то взбудоражило, перепахало и надо этим переболеть. И читатель, и критик, как мне кажется, не должны препарировать литературу с холодным сердцем. Меня радует, что мы в Самаре эмоциональны и субъективны в высказываниях. Честно говоря, в юности мне казалось, что настоящий дух русской литературы – это дух мятежности, сопротивления, гражданской позиции в защиту человека от тоталитарного государства. Если бы мне лет двадцать назад показали фильм «Левиафан», я был бы его сторонником. Но сейчас и я повзрослел, и мир вокруг меня изменился. Кажется, Черчилль сказал, что тот, кто в молодости не был революционером, не имеет сердца, а тот, кто, повзрослев, остался революционером, не имеет головы. Все хорошо в свое время, в свой черед. Когда для серии «Жизнь замечательных людей» я начал писать книги об Алексее Толстом, Михаиле Пришвине, Михаиле Булгакове, то с удивлением заметил, что моя идея о мятежном духе русского писателя как-то стала рассыпаться под давлением фактов. Я никого не хочу обратить в эту веру, поставить на этом точку, но и не сказать об этом не могу.

В Самаре я первым делом побывал в музее Алексея Толстого, к сожалению, бегло. Кстати, когда издательство «Молодая гвардия» предложило мне написать о нем книгу в «ЖЗЛ», я к этому отнесся прохладно, не хотел писать об Алексее Толстом. Он неплохой писатель. Но вспоминались мне строки Бориса Чичибабина: «Я грех свячу тоской. Мне жалко негодяев, как Алексей Толстой и Валентин Катаев». Я предполагал, что буду писать об Алексее Толстом сатирически, обличительно. Меня не привлекал сталинист, писатель-лакей, обслуживающий государственную идеологию. Я начал знакомиться с документами, и они меня убедили, что не все так просто в этом сюжете. В настоящей литературе и в судьбах настоящих писателей в принципе нет этой так называемой простоты.

Не все так просто даже с появлением на свет Алеши Толстого. Эту семейную трагедию каждый из нас сегодня может воспринимать по-своему. Или, например, эмигрантская среда, в которой Алексея Толстого считали изменником русской идеи. Сам он довольно поверхностно отвечал на вопрос о том, почему переметнулся на сторону большевиков. Об Алексее Толстом много чего написано. Мемуары – это всегда полуправда, полуложь. Но когда мемуаров много, то есть о чем подумать.

Да, в 1917 году Алексей Толстой возненавидел большевиков, считая, что они несут в себе антигосударственное начало. Брестский мир в его понимании был началом торговли русской землей ради интересов большевиков. Что же произошло с ним в изгнании, в эмиграции? В Париже он пишет замечательную книгу «Детство Никиты», фактически первую книгу русской эмиграции. Заканчивая в 1921 году первый том «Хождения по мукам», он пишет Алексею Ященко о том, что рад, что не успел закончить роман. Чему он рад? Он пишет о том, что у большевиков кривая государственности поползла вверх. Теперь в его представлении большевики уже не торгуют русской землей, они эту землю собирают. В этом отношении государственник в Алексее Толстом, на мой взгляд, не умирал никогда. Человек он был широкий. Нельзя исключать в нем сочетание государственного интереса с интересом собственным, корыстным. Любая власть за небольшим исключением умеет договариваться с людьми искусства. Итак, в 1923 году Алексей Толстой возвращается в Россию, но уже в советскую. Психологически он готов к построению новой империи. Вспомните его спор с Буниным. Вспомните, что Бунин писал об Алексее Толстом.

Миссия русской эмиграции была в сохранении подлинной России, ее духовного начала. Можно спорить, насколько утопична была эта идея. Но она была. Для Ивана Бунина советская Россия – это оксюморон, сочетание несочетаемого. Красная Россия для Алексея Толстого реальна. Теперь он принимает большевистскую Россию. Да, он всегда жил богато, на широкую ногу. Да, любил подличать, в чем сам же признавался. Алексей Толстой для меня – это не коммунист по сути, а русский государственник. Таким я увидел его в воспоминаниях, публицистике. И это меня удивило. Так книга, которую я написал, не стала ему ни памфлетом, ни памятником, но своего рода зеркалом.

Михаил Пришвин. Еще одна моя книга в серии «Жизнь замечательных людей». Пришвин никогда не был в первых рядах на политической арене. По натуре это охотник, главная задача которого – всегда оставаться незаметным. Кажется, он всю жизнь маскировался, чтобы никто так и не узнал его по-настоящему. Так складывалась его судьба и до революции, и после революции. Большевиков он ненавидел так же люто, как их ненавидел Бунин. Но и у него отношение к большевикам очень скоро изменилось.

В девяностые годы в нашей стране впервые стали печатать фрагменты из дневника Пришвина. Какие это были фрагменты? Естественно, антиреволюционные, антисталинские. Но, с другой стороны, у Пришвина есть роман «Осударева дорога». По дороге, когда-то проложенной по указу Петра Великого от Белого моря до Онежского озера, при Сталине был построен Беломорканал, символ сталинских репрессий. Этот пришвинский роман, по сути, первый роман о ГУЛАГе. Автор не пытается оправдать ГУЛАГ, он пытается его объяснить с точки зрения закономерности и неизбежности. В местах этого самого Беломорканала Пришвин когда-то начался как писатель. Для него это тоже важно. В литературу он вошел не совсем молодым автором довольно бесхитростных очерков. Теперь, спустя годы, он плывет по Беломорканалу. Но не вместе с группой советских писателей на пропагандистском пароходе, нет. Он едет на пару недель раньше. А на том пароходе компания была интересная: Зощенко, Катаев, другие лица. Об их поездке много написано и сказано. Они и сами написали просталинскую книгу, которой потом стыдились.

Пришвин честно пишет о том, как его однажды заставили выступить перед заключенными Беломорканала. Что тут сказать? Какие слова найти? Он сказал что-то вроде того, что даже здесь люди должны относиться к своему труду, как к творчеству. Понятно, что он фальшивил, был недоволен собой. Но он продолжил эту свою речь в форме романа «Осударева дорога». В историю русской литературы этот роман вошел как откровенно лакейский, испортивший Пришвину репутацию. Я думаю, эта книга была для него честной, выросшей из той раны, которая была ему нанесена там, на Беломорканале. Настоящие книги пишутся не для чего, а почему. Тебя что-то садануло, ты должен вылечиться, выговориться. Литература – это исповедальность, а не нравоучения.

Итак, в девяностые годы мы с вами могли прочитать лишь фрагменты из дневника Пришвина. Если бы мы читали весь его дневник и читали внимательно, то увидели бы, что Пришвин принял сторону большевиков гораздо раньше. Это был, наверное, единственный русский писатель, чье революционное лихолетье прошло не в городе и не в эмиграции, а в русской деревне, где противостояние большевиков и мужиков было страшным. На глазах там, в глубинке, большевики из бандитов и сектантов стали превращаться в строителей чего-то нового. В конфликте мужиков и большевиков Пришвин был чуть в стороне. Надолго серединной позиции быть не может, надо выбирать. Его выбор большевиков не был компромиссом или трусостью. Он желчью исходил от своей жизни в русской деревне. В дневнике писал, что восставшая Русь позабыла все: землю, Бога, совесть.

Пришвин не был ни помещиком, ни эксплуататором. Он построил в деревне небольшой дом, а мужики этот дом сожгли. Пришвин не мог понять почему, за что. В его дневнике есть запись: «Уехать бы куда-нибудь, где нет мужиков!» Такой был русский писатель, патриот России, которая держится на мужике. Но этот же мужик часто дальше своего носа и своего оврага ничего не видит и не знает. Этот же мужик пьет беспробудно и ломает все, что под руку подвернется. Пришвин, еще вчера писатель-индивидуалист, увидев, что большевики стали наводить в этом народе порядок, принял их сторону. Он много спорил об этом со своими гораздо более либерально настроенными друзьями. Пришвин не то чтобы служил Сталину, но пытался в том советском пространстве найти свое место. Коллективизацию он одобрял, но не репрессии.

Каждый из нас пытается понять писателей недавнего и давнего прошлого с высоты нашего времени. Так мы судим Михаила Пришвина, Алексея Толстого. Но надо бы смотреть на то время в очках того времени. Все, что связано с искусством, субъективно. Все, что связано с человеком, также субъективно. Значит ли это, что вся советская литература была государственной? И что такое государственность для каждого из нас?.. 


Публикацию подготовил Александр ИГНАШОВ

 

Оцените статья

+1

Оценили

Ольга Михайлова+1
23:04
"Каждый из нас пытается понять писателей недавнего и давнего прошлого с высоты нашего времени. Так мы судим Михаила Пришвина, Алексея Толстого. Но надо бы смотреть на то время в очках того времени. Все, что связано с искусством, субъективно. Все, что связано с человеком, также субъективно. Значит ли это, что вся советская литература была государственной? И что такое государственность для каждого из нас?.. " Умно сказано о прошлом времени и о людях прошлого времени. А кто знает какими бы мы были на их месте, в их положении и в их времени. Я прожил свою большую часть жизни в СССР и считаю то время самм счастливым.