Нонна Альперович. Моя память о войне

Нонна Альперович. Моя память о войне
Нонна Альперович (в центре) с родителями. Фото взято их архива автора

Нонна (Софья) Исааковна Альперович (1931-2015)

Родилась в г. Самара (Куйбышев) 22 марта 1931 года.

Окончила в 1954 году Куйбышевский инженерно-строительный институт.

Репатриировалась в Израиль в августе 1990 года с мамой и семьёй сына, писателя Александра Перчикова, чьи комментарии сопровождают эту статью.

С 1995 по 2015 год жила в г. Бейт-Шемеш (Израиль).

Моё детство в Куйбышеве, как детство многих детей войны, можно разделить на две части.

Счастливое, беззаботное детство до войны. Мой отец Исаак Ефимович Альперович 1891 года рождения, известный в Самаре (Куйбышеве c 1935 по 1991 год) журналист, работал в единственной городской газете «Волжская коммуна». Мама Ольга Львовна Горелик 1908 года рождения – фармацевт по образованию, но до войны работала в рекламном агентстве. Я была единственная дочь, и родители старались вложить в меня как можно больше знаний: в пять лет отдали в балетный кружок при редакции газеты, в которой работал отец. В шесть лет я поступила в подготовительный класс музыкальной школы «Музвос».

Александр Перчиков: Мама окончила музыкальную школу, в которой во время войны преподавали эвакуированные профессора Московской консерватории. Во многом благодаря этому уровень владения инструментом у мамы был высок. Пианино «Красный октябрь» было с ней с детства, а в 1990 году проделало далекий путь на Ближний Восток, в Израиль. Это было качественное, но тяжелое пианино, переезжать с одной съемной квартиры на другую с ним было непросто, и в конце концов мама сменила его на электроорган «Ямаха», на котором она играла почти каждый день все годы жизни в Израиле, до последних месяцев, пока еще могла это делать.

В это же время мама научила меня читать и записала в библиотеку. Так что в первый класс я пришла подготовленная: умела читать и считать. С первого класса я участвовала во всех городских олимпиадах, на всех школьных и городских праздниках выступала со стихами и танцами. В день моего 10-летия 22 марта 1941 года мы пригласили много друзей, мама сделала вкусные пирожные, мы играли и веселились. Я была счастлива. Но счастливое детство скоро закончилось.

Детство, тяжелое, непростое, после 22 июня 1941 года. Во время Великой Отечественной войны Самара не была оккупирована немцами, но из-за своего значения для страны подвергалась бомбёжкам: в городе располагалось много госпиталей, много важных промышленных предприятий. Жителей города «уплотняли» – подселяли на их жилплощадь беженцев и эвакуированных рабочих. У магазинов выстраивались длинные очереди за скудными нормами круп, жиров и хлеба по карточкам.

С 17 октября 1941 года (в тот день было принято постановление СНК СССР «О мероприятиях по местной противовоздушной обороне г. Куйбышева») город стал вечерами и ночами погружаться во тьму: повесили шторы из плотной черной бумаги. Вечерами по улицам ходили дежурные и проверяли светомаскировку. Фары редких автомобилей также были затемнены. Лампочки жгли в пол- или в третьнакала, а то и вовсе освещали безрадостный быт керосинкой.

22 июня 1941 года помню, как будто это было вчера. Было солнечное воскресное утро. Мы завтракали. Родители обсуждали нашу поездку в Ленинград 1 июля на свадьбу моей двоюродной сестры Милы, дочери маминой старшей сестры Доры Горелик. Вдруг по радио (чёрная тарелка на стене) заговорил торжественный мужской голос. Это говорил Молотов о нападении Германии на СССР. Мама схватилась за сердце, папа сильно разволновался, а я не понимала, почему так взволнованы родители. Когда я вышла во двор, там уже собрались все дети нашего двора. Старшие мальчишки предложили играть в войну и распределили роли. Мне досталась роль разведчицы. Разведчики должны были искать «немцев», которые быстро разбежались и спрятались. Это была игра наподобие «казаков и разбойников». Конечно, дети ещё не понимали, что такое война.

Очень скоро в городе появились беженцы из Польши, это были евреи. Они выглядели неплохо, говорили только на идиш и могли общаться только с моими родителями. В нашем большом дворе, в котором было шесть двухэтажных домов, мы были единственной еврейской семьёй, в которой знали идиш. От еврейских беженцев из Польши мы узнали о событиях, происходивших в Польше, и о зверствах гитлеровцев, которым подвергались там евреи. Скоро польские беженцы уехали дальше на восток. После них в Самаре появились беженцы из Украины, Белоруссии, Ленинграда и Москвы.

Отца по болезни на войну не взяли. Маму как фармацевта призвали на работу в аптеку, где она работала до пенсии. Моя мама была активистка, домовая книга ЖАКТа находилась у нас, и она записывала всех эвакуированных в домовую книгу и искала им жильё. У нас была большая трехкомнатная квартира с удобствами во дворе. В июле к нам заселили 3 семьи, которые жили с нами до конца войны: две семьи из Ленинграда и семья сестры мамы тети Нины Горелик с мужем Залманом Альтшуллером и их сыном Марком, которые приехали из Белоруссии из Рогачёва. В 1945 году они вернулись в Минск. Из Белоруссии из Рогачёва к нам приехали также родители мамы Сима и Лев Горелик, они остановились у нас ненадолго и вскоре уехали в Ташкент к сыну. Семья тети Годы Горелик и Якова Беньковского с детьми Генриэттой и Давидом успела эвакуироваться из Ленинграда в Ташкент.

Другие наши родственники – семья тети Любы Горелик с детьми Ривой и Яшей – остались в Ленинграде и погибли во время блокады.

Александр Перчиков: Лев (Лейб) Горелик – мамин дедушка, Сима была его вторая жена, а первая, мамина бабушка, Софья, умерла задолго до начала войны. У Софьи и Льва в городе Рогачев (Белоруссия) было 11 детей, мамина мама Ольга была самая младшая. Четыре бабушкиных сестры – Рива, Люба, Дора и Года – с 20-х годов прошлого века жили в Ленинграде. Семья Любы погибла в блокаду (у них кончилась еда, осталась только горчица, они ели ее и получили ожог пищевода, похоронены в братской могиле на Пискаревском кладбище). Сын самой старшей сестры Ривы Давид Наумович Болотин воевал, был ранен. После войны он стал историком, крупнейшим специалистом в СССР по советскому стрелковому оружию. Он был доктор исторических наук, профессор, лауреат премии им. Мосина, дружил с М.Т. Калашниковым. У меня есть подаренные им его книги, например, «Советское стрелковое оружие за 50 лет» и другие.

Семья сестры отца Мирьям Альперович, ее муж Лев Вассерман и их сын Иешуа не смогли эвакуироваться из Риги. Мирьям Альперович и Лев Вассерман погибли в Бухенвальде. Иешуа с 14 до 17 лет находился в Бухенвальде. После освобождения из концлагеря был отправлен американцами в Палестину (Израиль). Он жил и работал в кибуце и умер в 1995 году. В 1999 году я нашла через Яд Вашем его жену и детей и подружилась с ними.

Александр Перчиков: Сестра маминого отца Мирьям (Маня) Альперович жила с мужем и сыном в Риге. Она переписывалась с мамиными родителями, и у мамы осталась много их фотографий и писем. Когда кончилась война, мамин отец стал разыскивать сестру и ее семью, но получил ответ, что они погибли во время войны в концлагере. Когда мы уже жили в Израиле, мама была с гостями из Самары в институте памяти жертв Катастрофы европейского еврейства «Яд ва Шем» и решила внести данные семьи своей тети в компьютер. Каково же было ее изумление, когда служащая института сказала ей, что данные семьи Альперович-Вассерман уже есть в базе данных. Оказалось, что мамин двоюродный брат Иешуа выжил в концлагере Бухенвальд, в 1946 году в возрасте 18 лет приехал в Израиль, женился там, и у него трое детей. Мы нашли их и встретились в их доме на озере Кинерет. Когда мы показали им фотографии, которые присылала Мирьям из Риги, и они открыли свои, все были потрясены. «Бабушка, дедушка!» – закричали они, и все заплакали. С тех пор мы с ними поддерживаем связь, встречаемся по праздникам.

В мою школу стали поступать эвакуированные дети. С двумя девочками я очень подружилась. Одна девочка приехала из блокадного Ленинграда, её мама осталась там, а её успела вывезти тётя. Вторая, Фридочка, была из Белоруссии, её родителей расстреляли немцы, а девочку вывезли родственники.

Наша учительница объяснила нам, что у беженцев нет самого необходимого, и мы приносили нашим одноклассникам-беженцам одежду. В городском парке открыли столовую для бедных детей, в нашей школе стали давать талоны на обеды в этой столовой. В городе открыли госпиталь, а в школе создали бригаду «артистов», и мы выступали перед ранеными. Я читала стихи, помогала писать письма раненым. (У некоторых были ампутированы руки, некоторые ослепли). Мы помогали тяжелораненым, писали за них письма, читали им книги и газеты.

Известно, что г. Куйбышев (Самара до 1935 и с 1991) в годы Великой Отечественной войны превратился в столицу тыла. Одновременно город стал и культурным центром. Небывалого размаха достигла музыкальная жизнь. Именитые артисты, прославленные коллективы вели здесь широкую концертную деятельность.

«Во время эвакуации фашисты разбомбили эшелон с декорациями и костюмами. Погибли сопровождающие его рабочие сцены и заведующий постановочной частью театра Л. Исаев, – вспоминал об этом периоде знаменитый певец Большого театра И.С. Козловский. – Декорации писались заново, но возобновлять костюмы в условиях военного времени и в очень короткие сроки было невозможно. Тогда дирижер театра С. Самосуд предложил единственно реальный выход из создавшегося положения: нужно ставить спектакли, в которых артисты смогут выступать в своих обычных концертных костюмах. Таким образом, первыми спектаклями театра в Куйбышеве стали «Евгений Онегин» и «Травиата». Премьеры прошли с большим успехом, и я уверен, что зрителям даже не приходило в голову, что герои на сцене одеты «не по форме».

Концертный показ опер в отрывках продолжался и далее, но с начала 1942 года оперные постановки стали появляться на сцене одна за другой, и первой – «Травиата» Дж. Верди 4 января. К 1943 году Большой театр показывал уже девять опер: «Травиата», «Севильский цирюльник», «Пиковая дама». «Черевички», «Иван Сусанин», «Евгений Онегин», «Вильгельм Телль», «Кармен», «Аида». Премьеры шести из них были осуществлены в Куйбышеве в 1942 году, «Кармен» – в 1943 году.

Когда немцы стали приближаться к Москве, в Куйбышев были эвакуированы все Наркоматы. Никогда не забуду грандиозный военный парад 7 ноября 1941 года, который проходил в нашем городе и в котором я и ученики нашей 25-й школы принимали участие. Нас целую неделю учили маршировать и правильно держать красные флажки с надписью «7 ноября». Наконец этот день настал, 7 ноября мы с волнением прошли в колонне демонстрантов на площади Куйбышева, высоко держали красные флажки и, проходя мимо трибуны, хорошо видели членов правительства: Калинина, Шверника, Ворошилова! Это и ещё одно необыкновенное событие военного времени сохранилось в моей памяти на всю жизнь.

Когда я училась в 4 классе, помощник режиссёра Большого театра, которая жила в нашем дворе, пригласила меня в числе 10 девочек нашего двора (имя женщины я не помню) для участия в опере Ж. Бизе «Кармен» (режиссёр Р. Захаров). В первом акте мы исполняли хор мальчиков. Нас одели в костюмы мальчиков и дали игрушечные ружья. Мы играли в солдат и пели целый сезон. За выступление нам заплатили, эта была первая в моей жизни зарплата.

Для Сталина строители московского метро стали строить подземный бункер, главный вход в который сделали в здании Дворца культуры, расположенном напротив нашего двора.

Когда начались бои в Сталинграде, у нас во дворе началась паника.

Все опасались, что скоро немцы будут у нас. В нашем дворе построили окоп, люди стали готовиться к эвакуации. Нас предупредили, что, как только завоет сирена, все должны прятаться в окоп. И вот этот день наступил, вой сирены был ужасный, зенитки были установлены на крыше Дворца Культуры. Все побежали в окоп. Зенитки обстреливали немецкий самолёт, который кружил над сталинским бункером. Позже мы узнали, что это был самолёт-разведчик, который делал съёмку расположения бункера. Громко плакали и молились женщины и дети. От всего этого грохота, криков и осколков снарядов, падавших на нас, меня охватил ужас. На следующий день я не смогла сказать ни слова. От сильного потрясения у меня атрофировался окологубный нерв. На протяжении 15 лет я лечилась у неврологов, логопедов, гипнотизёров. Лишь через 15 лет болезнь отступила.

Много горя и страданий принесла война всем людям. Наш город не был оккупирован немцами, мы не бросали свои дома, не были беженцами, но мы в детстве видели покалеченных войной раненых молодых солдат, мы видели горе матерей, дети которых не вернулись домой. Когда я училась в 4 классе (1943 г.), мы организовали «Тимуровскую команду». Мы находили адреса одиноких матерей и бабушек, у которых дети и внуки были на фронте или в госпитале. На дверях их квартир мы наклеивали красные звёздочки и после уроков приходили и помогали им. Пилили дрова, приносили воду из колонки, делали уборку квартиры.

Мы, дети, перенесли во время войны тяжёлые потрясения. Война оставила в наших сердцах неизгладимый след. Многие дети потеряли родителей, здоровье, а пострадавшими в войне нас пока не признают.

Александр Перчиков: Семья моего отца жила до войны в Минске. Когда началась война, в их квартиру постучался знакомый, бежавший от нацистов из Польши, и рассказал, что делают немцы с евреями. Мой дедушка Яков Перчиков сразу взял своих трех детей, жену и последним поездом успел вывезти их в эвакуацию в Куйбышев. Моему отцу Анатолию было тогда 15 лет. В Самаре (Куйбышеве) он работал на военном заводе, а его старший брат Виктор в 1943 году пошел на фронт. Воевал до конца, был контужен. После войны он преподавал в Куйбышевском инженерно-строительном институте, какое-то время был деканом архитектурного факультета. Семья моего отца не вернулась после войны в Минск, все они остались в Самаре, а моя бабушка со стороны отца, Зина, до конца жизни называла дедушку не Яков, а Моисей в честь библейского пророка, спасшего свой народ и выведшего его в безопасное место.

И еще один факт – сестра моей бабушки со стороны отца тетя Дора в начале 30-х годов прошлого века вернулась из США в СССР, чтобы строить социализм. Сначала ей дали двухкомнатную отдельную квартиру в центре Москвы, но, как только она отказалась от американского гражданства, ее переселили в комнату в коммунальной квартире на окраине. Я у нее был там два раза в 60-х с отцом. Она говорила по-русски с сильным американским акцентом, а стол в ее комнате был завален американскими газетами и журналами. Она приезжала и к нам в Куйбышев, на одной из фотографий, которые я пришлю, есть и она.

Ещё я очень хорошо помню день Победы. Рано утром, 9 мая 1945 года, по радио объявили об окончании войны. Мы все, дети нашего двора, выбежали на улицу, взяли единственный велосипед и помчались на площадь Куйбышева. На площади у Дворца Культуры, напротив нашего двора, стали собираться люди. Незнакомые люди поздравляли друг друга, целовались и плакали от радости. Это была радость со слезами на глазах. Радость, потому что пришел конец страданиям, слёзы потому, что не все вернулись с войны.

Вечером весь народ собрался на площади Куйбышева, здесь гремел духовой оркестр. Никто не спал в эту ночь.

В парке играл духовой оркестр, люди гуляли, танцевали, делились друг с другом радостью. Это был самый счастливый день за многие годы страха и страданий.

Нонна (Софья) Альперович

Оцените статья

0
Иван Яковлевич Меженин
12:39

Спасибо огромное Нонне за ее тяжелое, но исторически бесценное воспоминание. Она родилась в марте 1931 года, моя сестра Анна в июле 1931 года, я в мае 1935 года. Поэтому ее воспоминания о войне, это и наши воспоминания, переживания. И жили мы в то время чуть ли не рядом с Куйбышевом. В селе Зуевка (110 км. от областного города). Но в нашем селе жители окопов не рыли и нас не бомбили. А мне как краеведу всегда было любопытно знать, падали ли бомбы на Куйбышев. Оказывается, падали. От Софьи Альперович я теперь это узнаю. И я недавно был рядом с ее двором, с местом ее бывшего проживания. Сын Валерий меня туда возил к бункеру И.В. Сталина. Желали мы в его глубины спуститься, хотели ощутить и вспомнить в нем те ужасы, которые нам доставили фашисты. Но бункер был на замке. Его реставрировали уже как исторический музей. Я его вход только и сфотографировал себе на память. В нынешней Самаре, мирной и счастливой  проживают мои дети, внуки, правнуки. И дай бог, чтобы в их времена не появился такой же безумец, которому бы захотелось новой войны, еще более страшной, ужасной. А еврейской нации я всегда сочувствовал, страдал, переживал за них. Они люди высоко разумные, цивилизованные. С них надо нам брать многие примеры жизни, ценить их общий вклад в развитие всего человечества, беречь их судьбы от подобных невзгод. Этого они давно заслужили..

Загрузка...