Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

Блогонёчек

+92 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Людмила Дымченко
Брульянтовое

…Подружка моя звонит, которая певица. И заводит свою любимую песню:

— Как жить, Люська, как жить! Куда правительство смотрит? Всё кругом дорожает! В магазин без тыщи и соваться незачем! А ЖКХ? Да чтоб им пусто было! А пенсия? Нет, ты видала что-нибудь подобное вообще?!

Я, ясен пень, молчу – а что говорить-то? Моя пенсия даже Танюхиной не подобна, но я оптимистка – это неизлечимая моя болезнь, ребята, что поделать? Молчу, пережидаю. Татьяна, она не нытик, это так, обязательная программа – надо же мастер-класс продемонстрировать в вопении? Жду. И дожидаюсь!

— Ну ладно, что о грустном? Теперь, Люська, о хорошем. Колечко себе прикупила. Знаешь, в мелких брюликах и с крошечным изумрудиком посерёдке! Прелесть! Ну как тут было удержаться, да ведь? Всё-таки мы женщины, а лучшие друзья женщины – это, Люська, не жэкахашники эти мерзкие ни разу!

...И то. А то плакаться на жизню попусту…
Всёпутёмное светлое

Вывалившись из гостиницы в безлюдную ночь, мы с братом поздно, но поняли: факт, поздно. Раньше надо было с гулянки домой отправляться! А теперь вот общественный транспорт нас на законном основании проигнорирует. И как бы не пришлось пешедралом от Иртышской набережной до родимых Нефтяников добираться… Сквозь снег и ветер. Представив перспективу во всех возможных мрачных красках, я что-то приуныла…
— Ну, ничего, – тут же сказал Витя бодрым голосом, – сейчас тачку поймаем!
Ага, ага. «Поймаем»… Это ж не сегодня вам! И даже не вчера! А в доисторические времена! Когда и улицы были не такими офонаревшими, как нынче, и такси были, наверное, молодыми – зеленоглазыми ещё…
…И были редко – пустынная дорога тому свидетель…
— Эй, – сказал Витя, – выше нос, сестричка! Всё путём! Уедем! Что я, тачек не ловил?! А на ловца и…
И немедля сквозь метель замигали фары, и мы кинулись на перехват залётному авто, и руками замахали, и запрыгали:
— Сюда, сюда!!! Скорей! Скорей!
…Как вы тачку назовёте… В общем, это «Скорая помощь» оказалась. Но водила сразу понял, что мы больные, потому что остановился и, расхлобучив дверцу, спросил:
— Чё, давно загораете? Синие оба. Куда надо-то?
— К «СибАДИ»!
— Ну а чё стоим? Загружайся, пока я добрый!
И он, выудив из-под сиденья коньячную бутылку, от души хлебанул чего-то прямо из горлышка. И точно, не киселя, судя по запаху. Конечно, я метнулась было прочь, но Витя на меня цыкнул, и мы поехали. В гагаринском смысле. Потому что полетели. Я, догадываясь, что с советами по вождению лучше не соваться, тряслась от ужаса молча, а Витя охотно поддерживал беседу и даже согласился угоститься «португальским портвешком» – у скоропомощника, похоже, был целый бар под рукой. В смысле, под ногой.
Конечно, нужную нам остановку мы – на космической-то скорости – промахнули. Парсеков на несколько. По-о-ка сквозь алкогольный вакуум до командира доорались! Он понял, что оплошал, и предложил домчать нас – правильно, махом! – по скорректированному маршруту, но тут уж я заартачилась и скоренько катапультировалась из «Скорой» в неизвестность. Потому что здесь моя, например, нога сроду не ступала. В отличие от Витиной. Потому что он сразу меня успокоил:
— Ерунда! Всё путём! До дома не дальше, чем было!
…Тепло простившись с уже чуть тёпленьким от горячительного «космонавтом», пошли опять голосовать. И опять замаячили далёкие фары, и опять мы запрыгали и руками замахали, привлекая к себе внимание. Будто кто-то за него с нами соревновался…
На сей раз мы поймали милицейскую машину. Хотя выпрыгнувшие из газика весёлые мильтоны думали, что поймали нас, – ну кто нормальный в три часа ночи по городу шарится?!
…А вот мы. Патрульные, хотите верьте, хотите нет, прониклись и отвезли-таки нас не «куда следует», а куда надо. Потому что они-то, точно, были нормальными.

…И денег с нас никто не взял.
Герой нашего времени

На экзамене по литературе:
— Что вы можете сказать о героине?
— Героин – мощная вещь. А почему вы спрашиваете?



Курс русской литературы у нас в институте читал молодой преподаватель, кандидат наук. Студенты ему пока не опротивели, поэтому на экзамене он вовсю веселился по-своему. Списывать дозволялось всем: хоть конспекты с собой волоки, хоть учебник, хоть Большую Советскую Энциклопедию – и ухом не поведёт. Даже небеременные смотрели в будущее с оптимизмом – ну не было у него завалов! Правда, и «пятёрку» получить за ответ редко кому светило. Народная молва утверждала, что он не перебивает экзаменуемого, а когда тот иссякнет, задаёт один-два вопроса. И всё. Ну и кого бы такая информация могла вогнать в дрожь? В конце концов, кое-что любой студент знает.

И час икс настал. Преподаватель входит в аудиторию со слегка презрительной семитской улыбкой на умном худом лице, оглядывает наших камикадзе, которым неймётся сдавать в первых рядах, и с непередаваемой интонацией выдаёт двусмысленное: «Ну что, подготовились?»

Ещё бы! Это дело было у нас поставлено как надо! Шпоры писались ответственно, всей группой, на всех, разборчиво и по возможности подробно – вдруг какой-нибудь неведомый автор попадётся? Салтыков-Щедрин, например. Наш комсорг Лёша «продукцию» собирал, сверял с билетами, въедливо требовал проставить ударения в особо заковыристых именах писателей и их героев, а после распределял между теми, кто шпоры будет проносить и передавать страждущим. Так что неожиданностей мы не предвидели.

И надо ж такому случиться, что попался именно Лёшка! Он вышел от экзаменатора потрясённый и обескураженный: получил «трояк». За «Медного всадника»!

— Нет, девчонки, – обращается он за поддержкой к уже отстрелявшимся мне и Шурке, – ну, какая его муха укусила? Всё-ё-ё-ё рассказал! Шпора была – с километр, точно! У меня аж язык устал молоть!
Мы сочувственно вздыхаем, а Лёшка продолжает:
— Молчал, главно, всю дорогу, только лыбился да кивал, а потом всего один вопрос – и то не по теме! – задал…
— Какой? – напрягаемся мы. А Лёшка оглядывается нервно и противным писклявым голосом, и правда, похоже передразнивая преподавателя, гнусит:
— «Ну и что же стало с Евгением?»
— И что ты ответил? – замираем в дурном предчувствии.
— А что я? С Онегиным, говорю? А он мне: «Идите; и вы должны меня всю жизнь благодарить за то, что поставил вам тройку»… Вот урод, правда?

…Дык, слов нет!..
Предзимье

В тихой речке зябнут воды,
Снега ждут в рассвете мутном.
И зимы грядущей всходы
Прорастут ноябрьским утром.

Здравствуй, грусть. Знакома мне ты
Сотню лет не понаслышке.
Солнце – тусклая монета…
В небе мрачно, как в кубышке…

Провода заиндевели.
Завывает ветер сипло.
Заколдованы качели –
И ни скрипа, и ни всхлипа…

У трубы печной ворона,
Кошке выказав презренье,
Наплевав на оборону,
Чистит-сушит оперенье.

У берёзы в огороде
Снова ноет поясница –
К непогоде, к непогоде…
Хорошо б снежком укрыться…

Притулившись сбоку дома,
Дремлет старый-старый тополь.
…Здравствуй, грусть! Ты мне знакома…
Птичий клик ты, сердца вопль…
Жизнеутверждающее

«Времена не выбирают,
В них живут и умирают»;
Но зачем-то в этом месте
Все мы вместе собрались?
Неспроста, конечно, это:
Общий век, одна планета…
И у каждого есть время,
Чтоб во всём разобрались.

Прочь тревоги и сомненья!
Жизни парус – вдохновенье!
От причала скучных будней
Оттолкнись мечты веслом!
Не единым сыты хлебом –
Для чего над нами небо?
Ведь и ты пришёл на Землю
Неба вечного послом.

Эх, лиха беда начало…
Дерзких слава привечала!
Ты представь, ведь кто-то первым
Пересёк Эвксинский понт?
Стань для правнуков примером.
На прорыв! Ура премьерам!
Поднимай надежды знамя –
И вперёд, за горизонт!

***
Мне скажи слова простые –
За собой сожгу мосты я,
Ты единственным мне станешь
Перед Богом и людьми.
Счастье – будет. Непременно!
…А умрём одновременно –
От любви. Ведь это глупо –
Умирать не от любви.
_____________________

Картина Владимира Фёдорова "На всех парусах"
Пограничное

…Снова дрель заезжего трамвая
внаглую буравится сквозь ночь.
С неба сыплет перхоть ледяная –
рано, но зиме, видать, невмочь.

Под дверьми куряка-дед заперхал –
зря Минздрав поставил на «авось»…
Загремели чем-то сбоку, сверху –
ба, в колхозе утро началось!

Алконавт в открытый «Космос» вышел –
так у них зовут пивной ларёк.
Голуби зашаркали по крыше –
да, пешком к помойке путь далёк.

Рифмоплёт куда-то пропегасил…
Музоконь vulgaris, ей-же-ей,
сам себе Поэт, ну нифигасе! –
сам себе! Ямбический хорей!

Тут же – никакого вдохновенья,
глухо, графомань не графомань;
и в саду желаний запустенье,
и кураж свалил в Тьмутаракань.

Завалюсь – что зря ктовиноватить? –
на диван, видавший виды… Эх!
Золотою рыбкой на подхвате
сон спешит… Отдаться сну не грех…
Помню памятью мамы...
«…Двоих детей качая на коленях,
Расхристанная, баба молодая
На рельсах раскуроченных сидела
И пела нежно-нежно:
— Баю-бай…

…Мертво мотались русые головки
Уснувших навсегда… Невыносимо
Глаза ополоумевшей сияли,
И было страшно, страшно!..
— Баю-бай…

…Ужасней той картины не представить, –
Рассказывала мама отрешённо,
В мучительную память погружаясь,
Как будто в бездну, снова…
— Баю-бай…

…Мы все, из уцелевших в той бомбёжке, –
Мы тоже обезумели, наверно…
Но кто бы прикоснуться к ней решился,
К несчастной этой бабе?..
— Баю-бай…

…Близняшки ли, погодки… Так похожи
Детишки были… Маленькие вовсе…
Беляночки… Загубленные жизни…
…И пела мать им нежно:
— Баю-бай…

Баю-бай, Маришечка… Спи-усни, Андрей…
Бог послал нена`долго – и забрал детей…
И не надо больше вам да ни есть, ни пить –
Будете куличики из облачка лепить…
На` небе из облачка куличики лепить…»

***

…И до сих пор той жуткой колыбельной
Слова я, в свой черёд, забыть не в силах!
Войны апофеоз я представляю
Таким…
Да будет
проклята
война!
Уйти
За горизонт, в отказ, в запой,
в отгул, на базу,
к чертям собачьим, с глаз долой,
сейчас и сразу.

В поход, из вида, в монастырь,
в себя, с работы…
Увещевая: «Поостынь,
ей-богу, что ты?..»

С радаров, от погони, в тень –
давай, не мешкай! –
в нирвану, в лес, на бюллетень,
в астрал, в кафешку.

На повышенье, к праотцам,
ломая график,
вопя от первого лица:
«Да ну всё на фиг!»

В декрет, на пенсию, в бега,
из-под прицела.
Пускай отвяжется беда –
поднадоела!

...Уйти?..
Фантазия на тему Besame Mucho
Будь со мной, будь со мной вечно!
Я не хочу даже дня без любимого жить!
Будь со мной! Жизнь быстротечна.
Милый, целуй меня крепче – нам надо спешить.

Видишь в руке моей – цвета желания
Розу? Тебе одному
Я подарю её вместо признанья и
В омуте глаз утону!..

Будь со мной, будь со мной нежен.
Что же ты медлишь? Приди и не бойся любить!
Будь со мной! Где же ты, где же?
Если не любишь, скажи, что любовь может быть.

Всё ещё сбудется! Счастье обещано –
Звёзды со мной заодно.
Пойманной птицею сердце трепещет, но
Будешь моим всё равно!

Будь со мной! Сердце не мучай!
Время не ждёт, так зачем же нам жить, не любя?
Будь со мной…Солнце за тучей
Прячется, если не может увидеть тебя.
_________________________

…Когда-то, году так в 2003-м, писала этот текст для вокального ансамбля, которым руководила моя подруга, по её просьбе. И знала лишь, что Besame Mucho означает "целуй меня крепко"))
"Пиши что угодно, но не забывай: слова должны быть простыми, как мычание коровы", –
напутствовала меня суровая хормейстерша и дала сроку день.

Перевод ли это?.. Ну, если иметь в виду чувственную составляющую, то пожалуй. И мычу я вот лично это с удовольствием)))
_________________________
РОДНОМУ ЯЗЫКУ
Молюсь, бранюсь и думаю – по-русски.
Язык – творец, язык – и щит, и меч;
Крыло любви – на взлёте и на спуске…
Основ основа ты, родная речь!
Ностальгическое
Сегодня 10 января, день моего рождения. За окном – чудесный, чудесный зимний день, солнечный, яркий! Кстати, припоминаю, что все триста лет моей жизни обычно так и было.
А однажды в ночь накануне моего праздника случился такой небывалый снегопад, что нашу пятиэтажку у Автодора замело прямо под козырёк подъезда, и дворники, как упорные кроты, прорывали проходы целое утро. Наверное, все они жили значительно выше заваленных пушистым снегом первых этажей и прыгали во двор – на работу – прямо из окон. А иначе откуда бы они взялись со своими спасительными мётлами и скребками?..
В магазин за тортом я шла, одинокая, между великанских сугробов по скрипучей узенькой тропиночке, проторённой, должно быть, теми же заботливыми дворниками.
В пустом магазине в пустом кондитерском отделе таращилась в пустоту ещё слепого утра скучающая продавщица. Она обрадовалась и удивилась моему появлению – мир, наверное, представлялся ей безвозвратно потерянным. А тут – развлечение какое-никакое. Покупатель. Я сказала, что у меня День рождения, и она сразу же вручила мне первый подарок – чуть помятое, но необыкновенно вкусное пирожное «картошку».
Потом я ещё немного поела глазами весь небогатый кондитерский ассортимент, выставленный в стеклянной витрине, хотя знала, что куплю торт за два двадцать. Какой-какой… «Подарочный»! Бисквитный, с настоящим – масляным – кремом; квадратной формы; щедро посыпанный арахисовым крошевом. Какой же ещё! Во-первых, я вообще люблю бисквит, а во-вторых, у меня всего два двадцать и есть, ни на какую «Сказку» не хватит…
Взбодрившаяся продавщица обвязала незатейливую картонку с незатейливым тортом незатейливой бечёвкой и проводила меня до заиндевелой – ну всё, всё было настоящим! – двери. И я вышла в настоящую зиму моего детства…
…С морозами под сорок, с пышными сугробами, в которых так приятно и безопасно валяться; со снегирями на укутанных снегом елях. А если мороз за сорок? О! Вот тогда-то и начиналась настоящая потеха! В школе объявляли карантин – чтобы дети не обморозились на пути к знаниям. И… И отморозки-дети с радостными воплями неслись кататься с какой ни то горки: ледяной, деревянной или самой что ни на есть настоящей, образованной склоном берега или оврага. Хохот и визг! Гремели санки, пламенели щёки, искрился снег!
…И солнце смеялось вместе с нами…
Ноябрь
Ноябрь ты, сиротинушка!.. Давай грустить, грустинушка…
Печальна и рябинушка – что баба без венца.
Как я… А ждать – до ста ли лет? Уж юности растаял след!
И нет следов – спроста иль нет – у моего крыльца…

Лазорев плат – с заплатами. Дань осени заплатим мы!
А новыми-то платьями утешиться дано ль?..
Не ангелы, конечно, мы. Но в мир пришли – безгрешными,
Да все пути кромешные, и что ни шаг, то боль…

Недолго ждать сварливых вьюг. В груди щемит – с чего бы вдруг?
Все месяцы мои, мил друг ноябрь, наперечёт.
И ты уйдёшь – пора тебе. Прощай. Дорога скатертью!..
Челом бить? Не на паперти! …Не слёзы – жизнь течёт.

Кивнёт с небес Медведица. А холод – в сердце метится!
Сегодня он на свете царь – его пришёл черёд.
Ноябрь, сиротинушка, да не грусти, грустинушка!
Чай, свидимся, старинушка, на следующий год…
Лето
Только утра рыжая корова
Слижет языком рассвета тьму,
Засмеюсь спросонок: лето снова!
Лето, дай тебя я обниму!

За окошком – речка, лес и поле;
Сарафан напялить – и бегом
Из дому, за изгородь, на волю!
По росе, по лужам босиком!

Всё равно: налево ли, направо –
Просто так бегу, и из-под ног
Мелочи стрекочущей орава
Врассыпную чешет наутёк!

Пять минут со мной попляшет дождик,
Длинноногий, звонкий и шальной, –
И умчит, сминая подорожник.
Только мне не скучно и одной!

Вот опять в прореху сизой тучи
Просияла жарко солнца медь.
Так прекрасно лето в Чернолучье,
Что зачем, скажите, мне взрослеть?

Я и так большая – мне двенадцать,
Я весь мир люблю, и он мне рад.
День-деньской могу в траве валяться,
Наблюдая облачный парад.

Синий взгляд мой в синем небе тонет,
Ветер что-то шепчет камышу,
Мокрым носом тычется в ладони
Ручеёк, бегущий к Иртышу.

Славит свет немолчный хор природы,
И от счастья хочется кричать!
Надышаться воздухом свободы,
Запасти на сердце благодать!

Для меня стрекоз глазастых чудо,
Рваный их, стремительный полёт…
…Эх, досада – ищут: «Люда! Люда!»
Надо возвращаться – попадёт.

…Вот уж вечер опадает шёлком,
В воздухе разлит цветочный хмель.
И зарю качает в лапах ёлка,
И дрожит заката канитель…
Профориентационное
Третьего дня Ришка вдруг подступилась ко мне с вопросом:
— А какие продукты полезны будущим певицам?

…Э-э-э?..
Я задумалась. Вообще-то откуда мне знать! Я что вам, певица? Нет, петь я пою, конечно, но диким образом, без спецподготовки. Тошка вон вообще считает, что я пою именно что дико, но это он нахал просто природный. Хохол.

— А ты что, хочешь быть певицей? – уточнила я для окончательного диагноза. Ну и чтобы время потянуть.
— Да, – раскокетничалась красотка, вертясь перед зеркалом с воображаемым микрофоном в руке. М-дя.

Так. Сырые яйца? Во всяком случае, в замшелой советской комедии что-то такое, вроде…
Хотя те яйца были тоже советскими! И их можно было не только есть, но и пить без опаски. Теперешние куры, испорченные перестройкой и вхождением в рынок, таких больше не несут, всяко.

…Слушайте, а с чего ребёнок трёх с половиной лет от роду вообще несёт такую дичь? «Певицей!» Ты у своей двоюродной тётушки спроси, каково это, певицей быть! Или хоть вот у моей подруги, которая хормейстер! У которой присказка любимая – какая? Ага, то-то же! «Люська, как же я вокалистов этих ненавижу»!..

И я сменила пластинку в мозгу. Я сказала:
— Какие полезны, это ещё подумать надо. Но что певицам точно нельзя, так это... МОРОЖЕНОЕ!

…И по Ришкиному лицу я поняла, что с выбором профессии она поторопилась…
_______________________
Отрицание отрицания
Люблю, чтобы меня хвалили, всячески поощряли и стимулировали. Критика никогда меня не вдохновляла, даже если её называли благожелательной и конструктивной. Я как раз тот осёл, что бежит за морковкой, привязанной перед носом, и не иначе.
Мне было лет девять-десять, когда я решила приобщиться к литературному творчеству. С чего мне ударила в голову эта мысль – написать рассказ, – точно не скажу, но откладывать дело в долгий ящик тогда ещё было не в моих правилах. Проснувшись поутру и поглазев, по обыкновению, в окошко, я, не тратя времени на всякие глупости вроде завтрака и уроков, на листочке со вчерашними балеринами – я балерин, то целиком, то частями, всё время рисую, – внезапно накропала жалостную историю про ленинградскую девочку, погибшую в блокаду под бомбёжкой. Не спрашивайте, откуда и с каких щей взялся этот сюжет, – не знаю! Но собственное сочинение так меня растрогало, что я даже разревелась, вдруг явственно представив на месте этой придуманной Нади себя. Горе моё от своей безвременной кончины стало почти непереносимым… И, видно, в припадке персонификации я так громко и отчаянно шмыгала носом, что разбудила маму…
«Вот, – протянула я ей свой первый опус, – посмотри, что я написала…»
Мама пробежала глазами текст, сочувственно погладила мои мышиные хвостики и сказала: «Беги, покажи и папе тоже!» Я, обнаглев от одобрения и уже чуть ли не мэтром себя ощущая, прошествовала в родительскую спальню – за ожидаемой похвалой, конечно. Но папа, лениво прочитав дочкино творение, хмыкнул саркастически и, выразительно глядя на маму, молча не отдал, а возвернул листок мне: не докучайте, мол, ерундой!

…Жаль, тогда я не знала словечка «облом»… Но это он и был!!! А?! А вы бы продолжали работать в таких условиях? Я – не могла. Быть непризнанным дарованием я категорически отказывалась!
Что было потом? Ну, мама с папой поссорились из-за расхождения в вопросах воспитания ребёнка, а я… Я последовала рекомендации в то время не известного мне Козьмы Пруткова – в смысле, заткнула фонтан. Да, надолго… Но напор всё же был велик, и совсем своих попыток путешествия на Парнас я не оставила.
…А теперь меня и остановить некому… Но всё равно: кто похвалит меня лучше всех, тот получит сладкую конфету! Помните старый советский мультик «Зеркальце»?.. Это, должно быть, песенка про меня…