Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

БУДЖАК

+102 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Татьяна Ларченко
"Глядь -- поверх текучих вод лебедь белая плывет..."


Поскорей свернул он шею лебеди прекрасной,
Не смущала чтоб покой детсадовца напрасно.
В сказках Пушкина — дворцы и ларцы с монетами,
Наяву ни белки нет, ни ядер с самоцветами…
Комментарии (9)
Геннадий Зенков# 15 сентября 2020 в 04:24
Знаем истину простую:
Говорят, что сказка - ложь.
Эту Лебедь надувную
Не задушишь, не убьёшь!
Ответить
Татьяна Ларченко# 15 сентября 2020 в 09:44
Проколоть ее --раз плюнуть,
Легких не ища путей,
Задушить ее задумал
Безо всяких там затей.
Ответить Удалить
Александр Шайкин# 15 сентября 2020 в 05:36
Сказка, может быть, - продолжение сна. А сон - продолжение сказки. Четверостишие и фотка великолепно дополняют друг друга. Удачи вас, дорогая Татьяна, в конкурсе и жизни.
Ответить
Татьяна Ларченко# 15 сентября 2020 в 09:45
Спасибо, дорогой Александр, за отзыв и пожелание удачи! Пусть и вам она не изменяет!
Ответить Удалить
Елена Рехорст# 15 сентября 2020 в 13:34
С лебедем мальчик купаться решил
Но передумав его задушил! shock
Ответить
Татьяна Ларченко# 15 сентября 2020 в 23:31
Что-то пошло не так...
Ответить Удалить
Лидия Павлова# 15 сентября 2020 в 23:40
"Не души меня, мальчик, - взмолилась белая лебедь. - Ну да, признаюсь, придумала я всё это про золотые орехи и изумруды в них. А как ещё было заставить тяжёлого на подъём царя Салтана отправиться на остров? Зато тебе я открою истинную тайну. Не изумруды, но другие драгоценности, их не хуже, можно найти в прибрежных водах моря. В мидиях, что там обитают, встречаются прекрасные жемчужины." - "Ладно уж, живи", - молвил отходчивый детсадовец и отпустил лебёдушку на волю, а сам устремился на ловлю мидий.
Удачи вам, дорогая Татьяна и новых таких же замечательных, остроумных конкурсных работ!
Ответить
Татьяна Ларченко# 15 сентября 2020 в 23:52
Какое чудесная версия выхода из этого щекотливого положения! Наверное, в конце концов, мальчик таки послушался лебеди и, не додушив ее, занялся охотой на мидий. Отходчивость-- великая вещь! Спасибо за такой прекрасный комментарий, дорогая Лидия! Благодаря вам царь Салтан застал в живых все свое семейство!
Ответить Удалить
Галина Парфёнова# 30 сентября 2020 в 20:59
Трезвомыслящий ребёнок - наш современник. Удачи во всём, дорогая Татьяна.
Ответить
"ПИФАГОРОВЫ ШТАНЫ"


«Пифагоровы штаны на все стороны равны» — это аксиома,
И без разницы совсем, носишь ли их дома.

Очень мне хотелось в школу — только не пускали,
в теплые одежды летом обряжали.

Без обиды я вещаю: торопитесь к знаниям,
И прилежно выполняйте учителя задания.

Важно, чтобы гражданин, каждая девчонка
Геометрию учили с малых лет, с пеленок!
Комментарии (11)
Геннадий Зенков# 15 сентября 2020 в 12:52
Коль изучишь Пифагора,
В жизни ты своротишь горы!

Конечно, Татьяна, без геометрии никуда!
Ответить
Татьяна Ларченко# 15 сентября 2020 в 21:25
Я знала, Геннадий, что вы меня поймете!
Ответить Удалить
Елена Рехорст# 15 сентября 2020 в 14:35
Как приятно смотреть на старые фото! Такая ностальгия! Прелестные девочки!
Успехов Вам во всём, дорогая Татьяна!
Ответить
Татьяна Ларченко# 15 сентября 2020 в 18:42
Спасибо, дорогая Елена! В старых фото есть волшебство-- смотришь, и оживает прошлое...
Ответить Удалить
Александр Шайкин# 15 сентября 2020 в 14:49
Знания в наше время всем нужны, чтобы уметь управлять техникой, станками... Удачи вам, дорогая Татьяна, в конкурсе и жизни. Всего вам наилучшего.
Ответить
Татьяна Ларченко# 15 сентября 2020 в 18:43
Вы правы, дорогой Александр! Без знаний никуда. И вам-- всего самого хорошего!
Ответить Удалить
Алевтина Котова# 15 сентября 2020 в 21:19
Да. без учебы нет знаний, а без знаний ... сами понимиете
Ответить
Татьяна Ларченко# 15 сентября 2020 в 23:33
Неученье- тьма-- понимаем.
Ответить Удалить
Галина Парфёнова# 16 сентября 2020 в 14:44
Чем раньше начинаешь учить математику, тем лучше, всегда пригодится. Всего доброго.
Ответить
Лидия Павлова# 16 сентября 2020 в 15:44
Пифагоровы штанишки
Этой так идут малышке!
В них она мила, прелестна,
Говорю вам это честно!
В школу хочется девчушке,
Ведь туда идут подружки,
Те, что старше... Но поверь,
День придёт, и школы дверь
Распахнётся широко
И поманит далеко,
В царство знаний. А сейчас
Ты цени и день, и час.
Дошколёнком быть неплохо,
Ты поверь, Танюша-кроха.
Ответить
Татьяна Ларченко# 16 сентября 2020 в 16:01
Послание в далекое прошлое... Спасибо, дорогая Лидия, за ваш стихотворный труд!Как мило-трогательно, юморно, поучительно звучат эти строчки... И, замечены, наконец-то, "пифагоровы штанишки"... Эх, стать бы снова дошколенком...
ПАВЛОВОЙ ЛИДИИ
Нашу дорогую, всеми любимую и уважаемую Лидию Павлову-- с днем рождения! Насколько милы вы людям, настолько и Богу: он явил вас миру в канун водосвятия! А скольких людей-- не только на этом сайте-- "окрестили" вы, для скольких нашли слова поддержки, вселили веру в свои возможности! Так и скажем: не случайно вы появились на этой земле! Пусть хватит вам сил на все ваши добрые дела и на творчество, здоровья и удачи во всем!
ЗИНАИДЕ ДМИТРИЕВОЙ
С днем рождения, дорогая Зиночка! Как новый год начинается с отличного настроения, новых планов и надежд, так и день рождения открывает счет хорошим ожиданиям. Пусть они вас не обманут, пусть год будет стабильным, благополучным, творческим. Здоровья и удачи во всем!
МУХА ПЛОТНИК
Красная книга в моем дворе: на одуванчик приземлилась муха с синими крыльями-- плотник. Замечена нами впервые...
ПАСХАЛЬНОЕ УТРО в моем дворе
СОЗВЕЗДИЕ БРОШЕННЫХ ПСОВ
Он не знал, кем ему приходилась Найда. Вместе они пробыли весну, лето, осень... Скорее всего, он прибился сюда в мае. Весна, лето, осень... Именно столько он помнил себя. Тогда он испугался своего первого дождя. Не знал, что делать со струйками, стекавшими по мордочке...
Найда показала, что бояться не следует. Поднялась с подстилки, прошлась по двору, порычала на дождик, встряхнулась и снова залегла... Пригревшись, они проспали бок о бок все время, пока с неба лило, и когда Мальчик открыл глаза, по подсохшей земле, наверстывая упущенное, уже бегали навьюченные муравьи...
Найда была чрезвычайно заботлива. Делилась с Мальчиком едой, прикрывала его, ложась у дверного проема, от сквозняка... Ветерок смешно, вразнобой, шевелил черно-белые шерстинки на ее остром хребте. Она многому его научила. Добывать пищу, различать намерения людей по их запаху, наблюдать за ходом сонной реки. Ночную тишину нарушали сильные всплески— это била хвостом большая рыба. А когда по реке проходил катер, прилив выбрасывал на берег оглохшую мелочь. Драчливые коты всей округи дежурили у воды, чтобы первыми вытащить добычу. В темноте они куда-то растворялись, и тогда можно было спокойно слушать ночь: пение цикад, шорох улиток в капустных грядках, возню ежихи в зарослях репейника... А еще... Неподалеку от их жилища устраивали свои норы крысы. Они визжали, издавая странные, неприятные звуки— словно кто-то камнем царапал стекло, плодились и занимали круговую оборону... Как-то, обследовав холмики земли вдоль вырытого ими хода, Найда пришла в недоумение: он вел к своему началу!
...Когда появился Мальчик, двери в сарае уже не было, да и, собственно, крыши. Один из шумных гостей Ваныча грубо сгреб его за шкирку, перекинул на ладонь и удовлетворенно произнес: «Мальчик!» Так были получены имя, право на подстилку и звездный потолок.
К Ванычу часто являлись эти, заросшие, с запахом будки, и тогда приходилось прятаться, вжиматься в угол своего убежища: могли ведь ударить ногой или палкой. Хозяин тоже все пинками обходится. Какой скандал учинил, когда Найда с Мальчиком, забравшись в дом, отъели из его сковороды немножко куриных потрошков! Пришлось до полуночи отсиживаться в яме за двором, которую, спасаясь от жары, они вырыли еще в июле...
Куда же девалась Найда? Накануне вечером они по обыкновению спустились к реке, облаяли назойливую луну и поискали глазами на небе Гончих Псов. Замерзнув, вернулись в свой двор. Заглянули в низкое оконце: пьяный Ваныч спал лицом к стене. На стуле белела кастрюля: снова хлебал прямо из нее. И снова ничего им не вынес. Можно чем-нибудь разжиться, если обогнуть два соседских забора и протиснуться в лаз третьего. Раз или два подаст голос косматая коротышка Муська, больше для острастки, и тут же трусливо уберется в свой разукрашенный теремок. Ей всегда наваливают полную миску. У Муськи щедрая хозяйка, и этим все сказано! Но и здесь им не удалось поживиться. Остатки ужина— чудесный жирный хрящик, она крепко придерживала кривой лапкой. Да еще растявкалась, смело поглядывая на светившиеся в доме окна. Зря продирались сквозь колючий барбарис...
Позевывая, Найда облизала Мальчику мордочку и улеглась на свое место. Мальчик чувствовал, что она не спит. Виновато вздыхает, будто Ваныч поутру. Слепнет милая Найда, обзавелась проплешинами во впалых боках. Не нужно родиться породистой, часто повторяла она, важно, чтобы тебя отдали в хорошие руки. Она ведь знавала и лучшие дни. Не всегда калитка у Ваныча болталась, как нынче, на одной петле, не всегда он жил один, погрязая в мусоре. Старушка в толстой шерстяной кофте, напевая, подметала двор, выносила ей пахучую похлебку и угощала пирожками. Под крышей дома сновали ласточки и, словно дразня Найду, проносились у самого носа. Беззлобно лязгая зубами, она лениво провожала их глазами: гонять птиц ей не предписывалось. Теперь все переменилось, Ваныч неласков, и, похоже, собирается сбыть ее. Что поделаешь: люди недальновидны. Они считают себя царями природы, им тесно с собаками, они оттесняют их на задворки, в щелястые будки, а то и вовсе гонят со двора, как будто печи, диваны, теплые деревянные полы с полосатыми ковриками, да что полы— вся Вселенная!— придуманы исключительно для них. А ведь Вселенная— это вам не кость, выгрызенная до звонкой пустоты какой-нибудь жадной дворняжкой, это спаянная система живых организмов. В ней все продумано, взаимосвязано и требует чистоты— места обитания, отношений, поступков. Не только человек нужен собаке, но и собака ему. Он заботится о ней, кормит, она служит, дом охраняет. Польза ото всех бывает. От мошкары, червей, сов. Коты, к примеру, уничтожают мышей, пес, опять-же, проследит, чтобы и крошки не стащила кошка из остывающей во дворе хозяйской посудины. Все сторицей возвращается!
...Только на минутку Мальчик сомкнул веки, а показалось, прошла целая вечность. Пепельное небо провисло пустым собачьим брюхом. Что-то невидимое и холодное стало сеяться вниз. Звезда Сириус из Большого Пса, почудилось, подмигнула Мальчику, но тут же, ослабив свечение, потерялась. Из-за краешка тучи выскользнул белесый месяц и высветил дорожку к дому. Громадная тень упала на нее. Нет, не Найда... Беспорядочный силуэт с длинным клювом. Это встрепенулась, размяла крылья дремавшая на орехе ворона. У Найды тень другая, удлиняет ее и скрадывает хромоту. А на самом деле ее левая задняя лапа, будто палочка, волочится по земле, оставляя за собой узкую борозду. По скользкому глиняному обрыву ей, как другим, не спуститься, и когда они направляются к воде, Найда, беспомощно взвизгнув— была не была!— просто катится вниз. Ее порою даже стеснялись бить из-за увечья и старости, просто отгоняли— тоже без особого рвения. Она нисколько не обижалась, оставаясь философски спокойной: какой смысл сетовать на свой удел, если на другой его не поменять?! Все чаще заводила разговор о том, что Мальчику нужно искать другой приют. Близится зима. Это, сетовала Найда, для животного хуже постылой цепи на шее. Хочется быть поближе к человеку, но тут, голодный пес, держи ухо востро! Заехал в прошлом году на их улицу серый фургон, и ничейный пегий щенок, только что приставший к ним, решил, что сейчас начнут раздавать что-то вкусное. «Ах-ах, косточки привезли!»— побежал, глупый, виляя хвостом, навстречу мрачным людям. Его изловили сачком и— в фургон!
А кроткая Майя, где она теперь? Грех жаловаться, сначала у нее была райская жизнь. Ей позволяли лежать на тахте, покупали для нее витамины, мясо и творог... Потом почему-то перестали пускать в комнату, забывали покормить... Она скулила у лакированной двери, ее выдворяли в коридор... Пришел день, когда ее вывезли в лес. Майя думала, это такая игра. Озиралась, искала глазами хозяев, боясь сойти с места, где ее оставили... Хорошо, что есть эти окраинные дворы... Так и явилась, в репьях, с тощим, будто приклад ружья, остовом к косогору за двором Ваныча. Найда охотно подвинулась, и тонконогая гостья, стеснительно улыбаясь, прилегла рядом. Очень она понравилась белозубому Шустрику, жившему напротив, у бабы Липы. Он хотел пригласить ее летом в луга, в разнотравье, в запах медуницы. Думал о подарке для Майи, прикидывал, как бы пошел ей сарафан в горошек, тот, что сушился на веревке у Муськиной хозяйки. А что, убеждал себя, наряжают же этих... комнатных, на потеху уличным сородичам. Жарко, они в панамках-юбочках, в мороз— в свитерах-шубочках. Грациозной Майе очень пошел бы сарафан. Только вот одноухий атаман бездомной своры Лютый с шерстью в подпалинах никому ни свое, ни чужое не уступал. Рвал клыками, до кровавой пены дрался. Увел он Майю...
Найда Лютого оправдывала. Если тебя много бьют, ты непременно ожесточишься. Она помнила его поджарым подростком с умными глазами и крепкими лапами. Поговаривали, будто его прабабка была неуличной, благородной породы. Мальчик испугался, когда узнал, что у них с Лютым схожий окрас и возможное родство. Выходит, и он, когда вырастет, перестанет смотреть на звезды? Нет, не хочется быть злым...
....Череда потерь началась с уходом Майи. Хмурым декабрьским днем унесли со двора кормилицу Шустрика, заперли дверь. Он неделю сидел у висячего замка, долю сиротскую оплакивал, а потом пустился по дворам промышлять. Его предупреждали: «Не выносят горячую кашу в стужу! В домах сейчас жадничают, обгрызают дочиста косточки, ничего после не подберешь— ни корки хлебной, ни головы рыбьей»... А он все твердил: «Должны! Выносят! Липа ведь выносила...» Так и пропал из виду. Морозы трескучие стояли, снега долго не таяли. Все думали, что нашелся добряк, приютил его. А в оттепель показалось из сугроба в конце улицы рыжее ухо... Замерз Шустрик! Еще одну подружку Найды— кудрявую путешественницу Белку, переехала машина с темными стеклами. Может, и бабку Липу тоже она переехала. Нужно быть очень осторожным, когда имеешь дело с людьми. Хвостом виляй, а сам— в сторонку!..
...Все чаще заговаривала Найда о своем уходе, вспоминала старушку в вязаном жакете и ласточек...
— Мы вместе пойдем?— с надеждой спрашивал Мальчик. Она отвечала туманно. В духе, что пока ты молодой и сильный, не стоит задерживаться на одном месте, иначе не поймешь, куда ведут дороги, и будешь ходить по кругу, как мерзкая крыса. Все чаще она смотрела на созвездие Гончих Псов. Мечтала, как побежит с собратьями одной веселой стаей, легко касаясь лапами звезд, словно южный ветер— вершин сада. Все голодные псы, уверяла Найда, уходят туда, вверх и становятся гончими... Хорошо бы, конечно, дотянуть до весны, до поры, когда прогрет как следует речной склон, и ты валяешься на нем целый день, шевелишь в неге лапами, выкусываешь из шерсти блох, заблудившихся божьих коровок и муравьев... Кругом разлита благодать. Плывут над головою чистейшие облака, точь-в-точь караваны мытых шампунем болонок, играет золотым рябь на воде, щекочет ноздри аромат цикория и кашки... Люди, опять же, становятся гораздо добрее,— не то что косточки, котлеты выбрасывают...
…Кто-то от Ваныча приближался к сараю. «Остор-р-р-рожно, чужой...»,— заворчала бы сейчас Найда. Ну где же она? Неужели в небесной стае? Мчит куда-то, забыв о хромоте, о Мальчике? Он привычно вжался в дальний угол. Чужой оправился у забора. С неба трусилось на землю белое. Зима? Зима...
ЗИНАИДЕ ДМИТРИЕВОЙ
Нашу замечательную, душевную, неподражаемую соратницу по перу Зинаиду Дмитриеву-- с днем рождения! Присутствие таких "теплых" людей рядом, знакомство с ними всегда радость. Благоденствия вам, дорогая Зиночка, творческих удач, внимания и любви близких!
ПАРУСА НАПРОКАТ
Последние два года проходили у Алевтины под эгидой служения своему гражданскому мужу. Совсем по-другому представлялась ей семейная жизнь до того, как он переселился к ней...
Женька переодевался в спортивный костюм, разбирал свою сумку, плескался в душе. Пунцовая от радости Аля накрывала на стол. Веером раскладывала на тарелке его сыр и свою колбасу, терзала тупым ножом окаменелую копченость: какое-то мясо «по-грузински». Безуспешно воевала с пробкой припрятанной на всякий случай (если не кривить душой, то именно на этот) бутылки сухого вина...
Праздничный ужин незаметно перетек в будни. Аля смирилась с его повышенной капризностью. Она была рассчитанна на ее терпеливость и, можно сказать, проходила за инвалидность. Любимому обеспечивался хороший уход, непромокаемая «жилетка»... Жаль— поздно поняла: нерентабельно выпрашивать человеческое тепло, оно должно изливаться, подобно солнечному, естественным путем. В очередной раз Женька придрался к чему-то—вот мастер ссор, даже не припомнить, к чему!— собрал свою спортивную синюю сумку... На работе из-за ошибки в расчетах никак не хотел «плясать» полугодовой отчет... К тому же, в ту пятницу у нее стащили сумку с новой косметикой, мелочью в кошельке,записной книжкой и еще добрым десятком прочих дорогих ей мелких вещичек. Зачем все это на исходе недели оказалось в сумке, объяснить трудно, но, оказалось и уплыло, как «уплыл» нести вахту ее полулегальный супруг, матрос-моторист земснаряда, хотя была вовсе не его очередь углублять речное дно.
Аля сидела в своей опустевшей квартирке и тосковала под «Чистые пруды» Талькова. Потом все же взяла себя в руки. Ушел? Ну и замечательно! Она тоже исчезнет— на время. Закончит проклятый отчет и исчезнет. К примеру, на море съездит. Остынет, явится— пусть орошает слезами под дверью собственные шлепанцы. Вполне возможно, даже записки от нее не найдет...
Она сдала отчет, срочно оформила отпуск и позвонила Надежде. Сестра, как всегда, не может составить компанию. Запарка на службе— все одновременно выпросили отпуск, а начальство все взвалило на нее одну. Ну и дача, квартира...
—Как все это в наше время оставишь? Разве что Любашу с тобой отправить,— размышляла она.— Ну, так и быть...
...За два последних года племянница здорово вытянулась. Через год закончит школу. Далее, вероятно, будет выбран модный вуз: юридический или что-либо, связанное с экономикой. Учится Любаша отменно, «хромает» у нее лишь химия .
—Будешь учить свои полимеры на пляже!—постановила Аля.—Морские впечатления—вечные! Себе она наугад сняла с книжной полки Олдингтона: «Смерть героя».
...Даже теперь, в период нестабильности, отдельные учреждения продолжали работать на взаимном доверии. Из проката, правда, исчезли телевизоры, стиральные машинки и другая серьезная бытовая техника, однако, кухонный ширпотреб с полной описью зазубрин на алюминиевых поварешках гражданам на определенный срок вручался. Нашлась в Доме быта и польская нейлоновая палатка, недорого. Кассирша предложила еще спальные мешки, на что Любаша отреагировала восторженным воплем: «Берем!»
***
Ранним утром на безлюдье ощущаешь себя аборигеном. У воды, кроме тебя, обнаруживается лишь пара толстяков, опрометчиво поклявшихся себе и женам в сжатые сроки избавиться от лишнего веса. Едва улеглись, из-за прибрежных зарослей показался щуплый, со всклокоченной шевелюрой мужчина.
—Труффальдино из Бергамо!— вырвалось у Любаши, и они весело захохотали. Смешной человечек мгновенно оказался рядом.
— Разрешите? Вы так гармонируете со Вселенной (он обвел рукой вокруг себя), с этим морем, небом, вечностью...
—Что вам нужно?— недовольно прервала монолог незнакомца Алевтина. Называется, уединились...
—Ничего, кроме общения. Я художник. Люблю писать море, когда здесь никого нет.
Любаша привстала на локоть:
—А вы что, маринист?
Он кокетливо потупился:
—И да, и нет. Не терплю в искусстве стандартов, разделения сфер. И вообще, живу в состоянии поиска. Сегодня море, завтра— лики святых... Обратите внимание: вон у того дерева на западе интересная тень— на птицу с тремя крыльями похожа. Но в восемь утра уже поздно, ее нет...
—Улетает? —предположила Любаша.
—У вас хорошее чувство юмора, —польстил ей собеседник и уже по-свойски прилег подле. —Будем знакомы: Борис.
Представитель искусства говорил банальности, но и в беззаботном состоянии его болтовня не настраивала на лирический лад. Настроение, наверное, не то. Алевтина искоса расматривала нечаянного знакомого. Тусклый цвет глаз. Невыразительные нос и рот— птичьи какие-то. Даже короткая «интеллигентная» бородка не помогает этому лицу...
«Ой, да какое мне дело до него, —остановила она себя.—Нехорошо ведь «по одежке» встречать». Чтобы загладить неловкость, поинтересовалась:
—Где вы живете, в палаточном городке или пансионате?
—База отдыха «Мелиоратор», —с готовностью назвал художник место своего обитания.
—Ну, мне пора. Приходите в гости: третий домик слева у входа. У меня есть вино и копченое сало. Кстати, из соседнего села брынзу приносят дешевле, чем на рынке. Иногда рыбаки тюльку предлагают, жменя— полтинник. В их «жменьке» килограмма полтора умещается...
—Робинзон-материалист,— пробурчала ему вслед Любаша.
***
Медленно истекала неделя их пребывания на курорте. Живя всего в какой-то сотне километров от моря, Алевтина только сейчас открыла его для себя: эту непрерывную внутреннюю работу, бескомпромиссность и нежность упругих волн... Никогда не прекращается очистительная деятельность моря-санитара. За зиму оно вымывает стихийные свалки на пляже, слизывает прибрежные заброшенные строения...
Летом волны растут, поигрывая мускулами. Пробуют силу в легких штормах. Они походят на подростков, демонстрирующих всем и вся свои бицепсы и трицепсы. Высокую волну мальчишки именуют: «Ух ты!»
Сейчас вода кажется густым студнем, сквозь который не провалиться, даже если не плыть по нему, а шагать. Пляж —одно из тех редких мест, где нет агрессии и умиляют пустяки. Вот сюсюкает со своей колли раскормленный подросток:
—Чип, у тебя слюнка, давай смоем. Прокашляйся! Сделай так: кхе-кхе... Ну-ну, не балуй. Теперь плыви с мамой...
Жест ладошкой в сторону дородной молодой женщины он отпускает с явной мукой на лице. Тут же, не выпуская из рук поводок, вновь огорченно окликает пса и сует ему палец в пасть: —Чип, у тебя кариес!
—Испортили детям детство, —посетовала Алевтина,— только и слышишь всюду это: «кариесы», «памперсы»...
Любаша, не размыкая век и уст, лишь слегка пошевелила пальчиками в знак согласия. Нега, расслабленность...
Перистые, легкие, не задевая друг друга, привольно плывут облака. Из школьного курса помнилось, что облака— это всего лишь скопления капель и ледяных кристаллов. Вот так и в человеческих взаимоотношениях. Со стороны— залюбуешься, а рассмотри их «органику», и куда только весь флер испарится... Еще из того же безмятежного ученического времени накрепко засело в голове интересное о луне. Оназывается, имеются на ней свои впадины— моря. Море Кризиса, море Спокойствия, море Ясности...
«У нас здесь— Блаженства,— радуется Аля.— И не выучить племяшке формулы, потому что... потому что слишком хороша! Соблюла здесь природа и «количество», и «качество». Веснушек, и тех впору— для пикантности». Вроде бы и в Алином случае создатели не ударили в грязь лицом, но ей, определенно, так заинтересовано вслед не смотрят...
***
Любкин темперамент не позволял долго залеживаться на пляже. Были походы за полевыми цветами и травами, вечером— «танцульки» на дискотеке. Вокруг Алевтины извививались в чувственных движениях вчерашние детсадовки с едва наметившимися формами. И хотя Любаша весело подбадривала свою тетушку: «Плевать, подергайся маленько!», в таком окружении она видела себя чудовищем мелового периода в задубелом морщинистом панцире и никак не могла понять, почему именно сейчас прибилось к ней это ощущение собственной неполноценности— в ее-то двадцать восемь...
Несколько раз они купались ночью и хохотали от предположения, что вот-вот, как и в первый день, рядом неожиданно появится их новый знакомый. Ведь испортит все! Здесь мешает всякая мелочь. Даже тонкая ткань купальника. Нет ее— и какой контраст, какие удивительные переживания! Легко отторгаются обязательства, грусть. Мысли друг друга, стихии настроений— все взаимопроникается, незаметно становится общим, частью этого и сурового, и милостливого космического величия.
Безупречен абрис моря. Светящимися ватными всполохами набросан Млечный путь... В чем праы суетливый живописец— полная гармония!
***
Вместе с Борисом они совершили вылазку в ближнее селение. Единственный магазин промтоваров был наглухо заколочен. Зато в универсаме в изобилии всего, в основном, иностранщины... Пестрые баночки с крабами, салями в пластике, тушенка с розовощекими буренками на этикетках. Покупают ли их местные, застенчиво улыбающиеся курортникам жители?
Попутчик пополнил свои продуктовые запасы паштетом, «прекрасным дамам» вручил по шоколадке и повел их к длинному беленому дому с оградой из ракушечника. Скудная растительность степной приморской зоны, палящее солнце... Любаша поморщилась:
—Скучно здесь, вдали от цивилизации. Небось, даже рейсовый автобус не заходит...
—Зато спокойно,—миролюбиво рассудила Алевтина.
Ей понравилась опрятность пожилой хозяйки, чистое льняное полотенце на ведерке с брынзой, ее нарядный, в крупных оранжевых настурциях, фартук. И продолговатое, темное, как на старинной иконе, лицо с печальными, полуприкрытыми веками глазами. Про такое говорят «лик». Чем не Богоматерь?
Наклонившись над миской, она чистила картофель. За очистками охотились утки. Выхватив добычу, тут же теряли к ней интерес. «Все, как у людей,—подметила Аля, —из принципа воюют»...
—А у нас зять запил, —доверительно сообщила старушка, боязливо косясь в сторону флигеля.—Мы машину к кумовьям откатили, от беды подальше. У самой вот радикулит— ни ходить, ни сидеть... Хорошо, что вы сами ко мне...
Аля взяла килограмм брынзы, пообещав заглянуть перед отъездом еще. Старушка ласково коснулась ее плеча:
—Приходи, милая...
***
Погода баловала их изо дня в день. В субботу море было особенно притягательным. У своего берега дремала в блаженной истоме Турция. Утомительно пустой горизонт... К полудню задымила вдалеке трубами допотопная на вид коробка, направляясь прямо к пляжникам. У Алевтины внутри вдруг что-то тоненько и надсадно заныло, подсказывая: то, что произойдет в ближайшие минуты, каким-то образом заденет и ее, более того, принесет необратимые перемены.
«Алые паруса!»— окрестила закопченное плавсредство племянница. Судно приблизилось, на палубу высыпало несколько человек. Фигура одного из них показалалась знакомой... И жест, которым мужчина откинул волосы со лба... Женька!
—Что это? Как это?— опешила Аля. Загорающий в шезлонге парень расценил вопрос по-своему и пояснил: —Землечерпалка, неподалеку тут работает.
Она вскочила, потянула за руку Любашу, что-то сбивчиво забормотала.
—Что с тобой?— засмеялась та. Ей лень было подниматься, но Аля уже тащила из- под нее покрывало...
С «черпалки» сбросили трап. Женька ловко сбежал по нему и протянул руку белокурой девушке в шортах. Пропустил ее вперед. А потом догнал, сгибаясь под тяжестью знакомой синей сумки. Алевтина отвернулась.
***
Вечером они с Любашей отправились к Борису. Племянница из интереса, Аля— чтобы куда-то себя деть. Художник был пьян и не в меру слащав. На сей раз его совсем не тянуло рассуждать о высоких материях, только— пить. Плеснул и гостьям с их согласия вина в баночки из-под пепси. Включил магнитофон. Хотя у него изрядно серебрились виски, явное предпочтение отдавал младшей. Было в этом что-то неприятное: не из-за пренебрежения ею, Алей, а из-за этой вопиющей сальности. Седина в бороду, похоть— в ребро?
Быстро захмелели, и Алевтине захотелось забыть о том, что она старшая, не нести больше ни за кого ответственность. Но не получалось. «Похоже, этот творец— бездарь, лентяй, и пьяница. Не зря он мне сразу не понравился,— думала она с нарастающей неприязнью. — Зачем так страстно сопит девчонке в шею, вихляясь в танце... Пора их разъединить!» Глядя на суетящегося хозяина и уже «тихо» ненавидя его, она мысленно философствовала: «Глупо поступаться своим «эго» ради ближнего. Жизни не хватит на то, чтобы «прочесть» его, а он, ударив напоследок по воде хвостом, скользкой немой рыбой уйдет в глубину...»
Борис разозлился за прерванный праздник и не стал их провожать. Шли прибрежной кромкой. Рядом едва слышно дышало море. Затворившись в вечернюю полупрозрачную скорлупу, оно не желало подыгрывать некрасивым человеческим страстям. Любаша тихонько напевала, Аля позади беззвучно плакала. Так они приближались к сврему палаточному городку. На луне— море Спокойствия, на земле— Плача и Равнодушия. В открытых кинотеатрах народ дружно смеялся кинокомедиям. Ревели дискотеки. Где-то тут неподалеку обнимал новую пассию ее гражданский муж...
Верно описал в начале двадцатого века измену Ричард Олдингтон: «При твоем приближении, богиня (Афродита), тот, кто дал обет безбрачия, прикрывает бритую макушку и крадется в бордель; служитель церкви вступает в освященный церковью брачный союз; адвокат спешит в гости к скромной продавщице, которой «помогает».., покой домашнего очага потрясают измены. Ибо человек просто недолговечный сосуд для переваривания пищи»... Вот и Женька такой же «сосуд»...
Любаша уснула мгновенно. А Аля еще долго ворочалась, размышляя над ролью случайностей в ее судьбе. «Прилипший» к ним художник, появление на побережье Женьки и даже прихваченная с собой книга (действительно, наугад) словно специально введены кем-то в «спектакль»— так органично вошли они в свои «лунки». Бессознательной миссией художника, как и пребыванием в ее доме Женьки, предназначалось показать убогость и приземленность связей между чуждыми друг другу душами. Из этого проистекал следующий вывод, который она не сделала вовремя. Дело не столько в легальности уз, а в том, что человек, бывший с ней рядом, был предметом «проката». Вот как эта желтая нейлоновая палатка, в которой каждое лето проводят энное количество дней совершенно новые обитатели. Ну а книга— готовый ответ на все вопросы: «герой» умер!
***
На следующий день к полудню задул холодный северо-восточный ветер. Запахло йодом. Напряглись паруса простынь. Протекло небо. И пришла волна «Ух ты!»— фиолетовая, сокрушающая. Землечерпалка срочно отвалила от пристани. Вдалеке замаячил рыбацкий сейнер. В эпицентре стихии болтались ящики с тюлькой... Трудно было представить «жмени» рыбаков без работы— огромные, цвета глиняного обрыва, набухший брезент плащей. Запах шторма— запах тоски.
***
Два дня бушевало море. Наконец, обессиленное, улеглось у ног курортников. Алевтина чувствовала себя выброшенной на берег медузой. Невозмутимая ледяная гладь лишь к обеду впустила в себя первых смельчаков. Стремительно синевшие мальчишки отказывались выходить из воды. У берега стояла камбала, прибитая течением. Брали ее «голыми» пятками: осторожно наступали на плоскую тушку, медленно опускались на корточки и резко выдергивали улов из-под ступни...
… Пришел художник с помятым лицом. Извинился за вчерашнее. Ему безразлично кивнули... Але никак не удавалось выйти из состояния дискомфорта. Она то зарывалась в теплый песок, то бросалась в воду... Любка, словно йог, грациозно парила над россыпями ракушек. Мальчишки показали ей «куриного бога»: ракушку с круглыми дырочками. С одной, уверяли они, ракушка приносит одинарное счастье, с двумя, соответственно, больше. Племянница стала перебирать «харчами», подбирая только двойной «гарант» счастья.
Пора было собираться, сдать домбытовское имущество, взяться, наконец, за ремонт квартиры. Помочь ей «зализать» раны, нанесенные случайным жильцом. Алевтина решила, что теперь она, не в пример себе прежней, будет радоваться каждому пустяку, ранее так раздражавшему ее: тишине квартиры, свистку вскипающего чайника, монотонным дням и дождям...
Упаковали сумки. В картонную коробку уложили горсть «куриных богов»— с ними не страшно начинать новую жизнь. Сбегали на базар за вяленой рыбой— Надежде в подарок, искупались на прощание... И все равно Алевтину не покидало ощущение чего-то несделанного. Вспомнила: так и не выбралась больше в село за брынзой. Обещала ведь...
Ей ясно представилось, как в увитом винорадной лозой дворике, за столом с выцветшей клеенкой сидит одинокая в своем большом семействе приморская Богоматерь и, подперев щеку ладонью, прислушивается к гулу моря.
РИЦА
Уложив дорожную сумку, мы с Павлушей спешно ликвидировали последствия ремонта в квартире. Струйки краски, попавшие на стекла, застыли тысячелетней магмой. И— этот срочный вызов в поликлинику, неулыбчивые доктора с бесстрастными «резидентскими глазами...
Я давно предчувствовала перемены в судьбе (не зря так настойчиво снился тот нервный провал чердака— из детства), но, не допуская разрушительной паники, бестолково переспросила у врача:
—Это точно? Она кивнула, и с ее губ скатилось короткое жалящее слово, а за ним целая фраза:
—Но еще только начало, еще не поздно...
Утешала, конечно, тоже по инерции, дабы исключить шумную реакцию. По-разному ведут себя в этот момент. У одних страх воем из нутра вырывается, другие мертвеют и в «отключке» перестают воспринимать происходящее... Я— ничего. Внутренне раздвоилась, но виду не подала. Наверное, удобно, когда пациент сам «подставляет» руку под диагноз. Бормотала только: — У нас же путевки на море...»
— Море— потом!— поставила точку врач.
Самое трудное— осмыслить этот фортель судьбы, примериться к нему, пережить свою самую бездонную ночь. «Она на святое распятье смотрела сквозь радугу слез...» На распятье я не смотрела, следила за стрелкой ходиков. Буря в ту ночь разыгралась не на шутку, словно протестовала вместе со мною против этого удара «под дых». Ультрамарин молний то и дело высвечивал мертвенную бледность циферблата. Час за часом, как головы под безжалостным мечом бухарского Эмира Муззафара (я только что перечитала «Историю мангытских эмиров»), «слетало» время, приближая утро. Как хотелось отменить его наступление...
В приемном покое запыхавшаяся дежурная сестра от порога скомандовала: — Градусник!
— Зачем он мне?— вяло огрызнулась я.— Не с гриппом же...
—Что говорят!— прикрикнула нетерпеливо-властно сестра.
Вот она, обезличка и моя бессильная обида. Бесцеремонная-то какая. А плечи! Штангистка! Шварценеггерша! Господи! Почему— я?! В этой пропахшей формалином и еще чем-то отвратительно застоялым больнице, среди узлов серого белья? Среднестатистическая, не слишком удачливая, но и не такая, чтобы уж.... Выйду ли отсюда? Взгляд упирается в засохшее дерево на заднем дворе...
Медленно привыкаю к новому состоянию. Среди недели заглянула к сослуживцам. Смятение! Нарочитое сострадание, сквозь которое читается приговор. Я уже списана ими. На мое место перетащила свой стул с подушечкой старший библиотекарь Римма Семеновна. «Это на время!», поймав мой недоуменный взгляд, проронила она. Глядя на меня, заметно осунувшуюся, Семеновна даже всплакнула. Сейчас уйду, они еще немного поохают и примутся обсуждать составные ужина. Ужин— незыблемо. Как важна сейчас поддержка, которой нет. Но ничего, успокаиваю себя. Я крепкий «орешек», я еще вернусь сюда, я еще... Ну что— я???
На выходные отпускают домой. Дверь открыта допоздна: насыщаюсь кислородом. Это спасает меня от желтизны, в которую окрашены лица больничных затворниц. Исчезла моя способность крепко спать. Кто-то дозирует мой сон, делая его неспокойным. Зато теперь замечаю многоцветье природы, начало дня. «Утро красит нежным светом...». Какой он— «нежный» свет? Розовый? Лимонный? Голубой? Эх, да что там, в ходу у меня всего два и осталось: серый и черный, нет, что-то пегое, этакие подпалины собачьей шерсти.
В младших классах я долго не выносила оттенков розового или малинового, как мы его тогда именовали. Все из-за того, что чей-то злой гений из родительского комитета придумал выпустить нас, первоклашек, на ноябрьскую демонстрацию в карнавальных костюмах. Были закуплены марля и маски поросят... Кроили, шили, красили, крахмалили, напоследок привинчивали игривые прутики хвостов...
В этом марлевом одеянии мы прошагали метров сто... Неизбалованная зрелищами публика от отдельных смешков перешла к безудержному хохоту. Помнится растерянность учительницы, нахальство мальчишек, обрывающих наши хвостики, беспомощность родительского комитета. Поросячье воинство бежало. Я мчалась к своему чердаку, не сообразив стянуть с себя розовый скафандр. Сколько их, противных встречных улыбок... Первый этаж, второй, третий... В очередной раз умело проделала «смертельный» номер: свесила ноги в дыру у основания чердака...
Благодушный нарядный люд то и дело нырял в булочную на первом этаже. Большинство вообще не поднимали головы вверх. И лишь одна женщина в конце переулка (я почему-то упорно за ней наблюдала), заметив меня издали, испуганно замерла. Схватилась за голову, подбежала ближе, погрозила кулаком... Ну и что! Может, я того и хотела, чтобы все испугались. И едва это произошло, с безрассудной энергией еще быстрее принялась болтать ногами в розовых штанишках. Я шла на «вы»— одинокий розовый поросенок «по принуждению».
…На эту постройку в глубине двора женщины смотрели затравленно. Побывавшие там педантично перечисляли: запирают на двое суток. Лежать только на спине, не поворачиваться, не вставать. Это «большое» облучение, а есть еще ежедневное короткое «прогревание», как тут с горькой усмешкой его называют,— в другом, тоже каменном карцере. Тебя «приспосабливают» под невидимый луч, который польется из из аппарата сверху, как только врач выйдет и торопливо закроет за собой дверь. Наедине с собой атакуют малодушные, отступнические мысли. Боже! Отврати беду! Дай шанс пожить спокойно, без «воздыханий»! В переходном состоянии каются все. Стараются выглядеть незаметнее, авось потеряются у судьбы из виду. Гладкие прически, местного пошива халаты единой темной расцветки, ноги в шаркающей обуви. Унылая очередь к большой кастрюле с белесым какао...
Здесь, на казенной койке, зрение греха своего, самобичевание и покорность. Да, все не случайно. Что остается делать там, НАВЕРХУ, как обуздывать легкомысленный, беспамятный народ? Нельзя без этих гримас-предупреждений. Для того и посылаются, чтобы на земле время не транжирили... Но, разве внимают «человеци» этим внушениям? Вопреки непреклонности верховных судей, с удесятеренной силой утяжеляют свои горние счета, а потом, в каменных темницах, исследуют каждое свое прегрешение под увеличительным стеклом, перетряхивают, словно гардероб жарким летом, избавляясь от моли. Ищут истоки неверных шагов, дрожат от внезапного озарения: «были, были обиженные мною!»
И все же я протестую. Неужели я— самая большая грешница? Так ведь плохое накапливала вынужденно, будто теккереевская Ребекка, от ударов судьбы защищаясь. Выходит, и меня ни за что стегают? «Без тебя разберутся,— строгим родным голосом бабушки ставит меня на место некто.— Каждая овечка на своей ножке висит!»
Интересно, в сладком мстительном ожидании, забыв о греховности мысли, возвращаюсь к сверлящей меня обиде. Интересно, будет ли висеть на своей ножке он? Годы должны были примирить наше с ним несходство, а они, напротив, обнажили то, что так тщательно им маскировались: черствость. Узнав о болезни, моя «половина» побледнела и придумала важную командировку. Потом, в Павлушино отсутствие, торопливый сбор вещей, ничтожное оправдание по телефону: «Сама же говорила— разные мы с тобой»... Как совпало все, как совпало!
—Тамара!— выводит меня из апокалиптического «транса» соседка по палате.—Обход!
Внешне безразличная врач осматривает нас молча. В такт своим подсознательным, кажется, не лучшим предположениям, кивает головой (лучше бы без предположений...) и убегает...
—Вечно они торопятся,— констатирует сороколетняя Шура.— Ну правильно, чего там возиться, все равно...
—Цыц ты,— сердится самая старшая в палате баба Маша, оптимистка до мозга костей.— У нее нас сколько? Каждого обследуй да еще поплачь с ним? Коли все станут реветь, кому тогда лечить?
Как неспешно, плавно вскидывает она руки, пришпиливая к волосам косынку в мелкий цветочек, с какой «несгибаемой» спиной ходит по этим мрачным коридорам, с какой спокойной «домашней» улыбкой поворачивается на скрип двери, будто и в самом деле дома, в своей нарядной, с салфетками -ришелье горнице принимает гостей. Именно в горнице. Сейчас приведет себя в порядок и поплывет им навстречу. Что же такое она знает о жизни, почему ничего не боится? Хочется быть поближе к ней...
По понедельникам в ожидании пятиминутки медперсонал с утра толпится в ординаторской у телевизора. Больные слушают новости из коридора. Непредсказуемость политиков и военных. Санитарки выносят «утки». Работают тут преимущественно пожилые, добросердечные. Обыденны и другие выносы. На днях умер мужчина из палаты напротив. Военный в отставке, вдовец. Громогласный, упитанный, когда-то определенно жизнерадостный человек. Уверенно топал по этой земле, боролся на даче с виноградной милдью и яблонной паршой. А, может, слыл заядлым охотником. И вот— отлетела подкова везения от толстой армейской подошвы...
За носилки сбоку от санитарки держалась молодая женщина. Дочь. Полная, в спортивном костюме. На лице— все последние бессонные ночи. Первый, «пробный» вынос. За ним будет следующий, с медными трубами. А другая спутница, спившаяся подруга отставника (видимо, и он «принимал») еще ничего не знала. Тяжелый сон сморил ее на траве у радиационного домика. Полукругом разметались рядом больничные собаки... Безмятежное существование без утробного страха внутри, гнездящегося в обитателях душных палат...
В субботу в мое отсутствие меня приходили навестить. Дежурная медсестра, улыбаясь, описала: седой, учтивый и... хорошо выпивший. Несколько раз напомнил: «Я ее непосредственный начальник» Мне в моем нынешнем положении все «параллельно», начальник надо мною теперь болезнь. Но веселая разрядка необходима. Смеемся. Навестил, называется... И арбуз свой в авоське обратно унес. Под конец, говорят, расшумелся. Ветеранским удостоверением размахивал: «Пустите меня к царице Тамаре!» Конечно же, это наш охранник, великий шутник Михалыч. Он всегда называл меня царицей Тамарой. Царица-рица... В каком «дворце»!
Фантиком-воспоминанием со стойкими красками, кружась, «Озеро Рица» опускается на мою ладонь... Время от времени мы накапливали на нее мелочь. Обогнув потную матерную толпу у пивного ларька, пробивались с подружкой к его окошку. Шоколадная конфета не обесценивалась в наших глазах из-за прописки в этой «точке», где ее каждому давали на сдачу. Рисунок добросовестно передавал натуральный цвет голубовато-зеленой озерной воды и бирюзовых отрогов гор. Только и знала о нем тогда, что это озеро на Западном Кавказе. В нем много форели. Красивое, «переливающееся» слово— «форель». Позже прочитала: недалеко — плато Авадхара. С ума сойти! Окруженное вековыми хвойными лесами и альпийскими лугами. Средняя температура круглый год плюс восемь. То, что нужно! И про то, что популярный объект туризма, вычитала. Туда бы сейчас, в высокие шелковые травы...
...Операционный день. Гнетущая тишина. После обхода, забравшись под одеяла, женщины переключаются на леденящие душу истории. «Ту, худенькую, из четвертой палаты, ну помните, мать к ней с ребятишками приходила,— выписали, на другой день скончалась... А Петровна? У окна которая лежала? Муж ей быстренько замену нашел...» Полулежащая на подушке Шура перечисляет подробности медленно и четко. «Староста» палаты баба Маша давно пресекла бы ее разрушительную способность нагнетать страсти, но она отправилась в церковь в ста метрах от больницы, и Шура получила карт-бланш. «Тут, значит,— продолжала она,— у «молодого» самого случился инфаркт. Лежит кукла куклой. Куда та невеста делась... А во второй палате...»
Ну, бабоньки, добили! Будто скальпелем, вспорото отчаянием мое с трудом установившееся равновесие. Во дворе легче. Пейзаж тот же: блок питания, «опальное», оно же и спасительное строение с толстыми бетонными стенами, темные ветви ореха. В ситцевом халате прохладно, зато не одолевает запах помещения со специфическим привкусом матерой тоски. Только— жареной рыбы из кухни. Рацион однообразный, но по нынешним временам шикарный: каши, порой просвечивающийся кружок колбасы или рыбный пластик. Что-то наподобие хека. Провиант из армейских запасов? Мне тут все время достаются хвосты. Рослая повариха, похоже, сопоставляет меня с собою и из этого выводит норму. Впрочем, хвост— это символично. Хвост— окончание субстанции, а вместе с тем и начало.
Главврач гордится: с питанием в его учреждении порядок. В других, должно быть, и вовсе— без хвостов. Сейчас, остановившись подле, он неожиданно интересуется:— Претензии есть?
«Боже ты мой, думаю, да хоть горшком назовите, только бы быстрее отсюда!» Сдержанно благодарю:—Все замечательно!
Очередная пятница. Павлуша везет меня домой на своем «Салюте».
—Осторожно, не гони,— прошу его, хотя и так тащимся по-черепашьи. Каждый камешек на шоссе выстреливает во мне разрывной миной. Дома— шикарное меню, приготовленное сыном: отварной картофель, соленая рыба. Укрывшись пледом, я буду читать, не притворяя балконной двери, до темноты. Павлик, отрываясь от тетрадей, встревоженно поглядывает на меня. Без конца спрашивает, не нужно ли чего. Знаю, ему надоело разогревать загустевшие, им же сваренные супы, ночевать у соседей. Вечерами он подолгу стоит один в темном дворе, в школе рассеян... Скучает без меня. Мы ведь с ним одно целое, неразрывное. А теперь вот разрывное... Сейчас я дома, и сынишке легче, но все же в его осторожных вопросах тревога: —Мама, это не опасно? Ты не умрешь?
—Нет, что ты, —уверяю беззаботно, холодея внутри от возможности подобного поворота. —Врачи говорят, все будет хорошо...
Прижавшись ко мне, он счастливо задерживает дыхание. Мы вместе...
—Потерпи,— шепчу, скоро совсем не будем разлучаться.
—А здорово, что меня покрестили, правда?— удовлетворенно размышляет Павлик. Это недавно свершившееся событие он рассматривает как панацею от всех бед.
—И ты крещеная,— снова и снова с удовольствием повторяет он и заключает:— Когда тебя выпишут, мы отпразднуем. Сделаем шашлык, шоколадки купим, две, нет, четыре— по две тебе и мне. И «фанту», да? Мам, а...
—Да, — предвосхищаю новый вопрос, — Да, мой любитель рыбалки, спиннингу— да! Только бы поскорее кончился этот кошмар. Эх, окажись я сейчас у «горячего» камня, изменила бы всю жизнь до основания. (Оказывается, я не люблю мою работу или то, что «около»). Подальше от тихого и темного библиотечного здания, в котором летом и зимой нужно сидеть в кофточке, без конца рыться в карточках и каталогах, устраивать вечера для любителей поэзии, на которые собираются наивные напудренные старушки и бывшие ловеласы со своими «белыми» стихами...
Осуществить бы школьную мечту: поступить в иняз,— стала бы переводчиком с японского, как Лариса Рубальская, или с фарси... Мне нравится культура японцев, их поэзия. Изящен слог древних восточных поэтов, нежен, как лепестки сакуры, ярок и переливчат, точно атласное кимоно темноволосой гейши. «Праведный муж не должен скорбеть о грядущих днях и лунах. Жалеть нужно лишь о том, что текущий миг пролетает впустую...»
Мне хотелось бы взойти на Фудзияму, которую по известной поговорке, безуспешно намеревался свалить муравей (а я— безуспешно на нее взойти?) или хотя бы поваляться, подобно собакам, на сочных газонах у себя на родине. В этом я их понимаю. В парках я брожу за газонокосильщиками, потому что в воздухе— пленительные разряды свободы. Где-то я прочитала, что все наши болезни— от внутренней зажатости.
В понедельник, преодолев отвращение к коктейлю больничных запахов, решительно открываю дверь в палату. Наизготовку «здрасте» сопалатницам. Едва не спотыкаюсь о носилки. Кто???
—Зина,— отрешенно информирует непричесанная Шура. Зина— алкоголичка со стажем, но это не умаляет жалости к ней. Положили ее сюда неделю назад, ни разу никто не навестил. Ясно, в пьяном угаре растворились все родственные связи... Освободившаяся кровать застлана другим, тоже вылинявшим одеялом. На ней в оцепенении поджав ноги, уже сидит новенькая. Вчера вечером Зина рвала на себе одежду, мычала. Вначале врачи что-то предпринимали, потом чаще мерили пульс— и только. Участливые санитарочки, наклоняясь, спрашивали: —Пить хочешь? У Зины вздрагивали ресницы. —Она умирает!— истерично кричала Шура. Доктор не снисходила до объяснений.
—Не хотят пальцем пошевелить,— заводилась Шура.— Им все равно, если мы все тут передохнем! Баба Маша, накинув поверх ночнушки голубой фланелевый халат, а на Шуру свою теплую кофту, повела ее во двор.— Не нужно, деточка, так расстраиваться, откуда возьмутся силы с болячкой бороться? Она себя запустила, а у тебя уже ничего нет, все хорошо...
Шура подавила рыдания, но глаза ее все еще были расширены ужасом. Вернувшись, хватала в коридоре за руку каждую санитарку, ей нужна была не соломинка, а целое «бревно» надежды.
...Не знаю, что удерживало меня в тот период от сокрушающей капитуляции духа. Павлик? Безусловно,— столп, базис, объяснение моего существования. Еще— ожидание чуда. Словно ажурная занавеска, скрывающая несовершенство старых оконных переплетов, их неровность, скользкую отмокшую древесину в нетопленном доме, надежды отдаляют от нас примитивную простоту, а то и цинизм бытия, ржавые гвозди внезапности...
Домой! Выписали! Медики обнадеживают. Хотя, какие гарантии... Сейчас мы с Павликом поползем за «фантой», а на днях— за спиннингом. Обещано! «Первое слово дороже второго», говорит сын. Первое было— «куплю». Медсестра включила транзистор. Какие приятные лица у всех, какие добрые! Я тоже другая. Напоминаю себе одну из трех восторженных чеховских героинь-сестер: «Музыка играет так весело, бодро, и хочется жить!»
Смешные новости из динамика: «Японские острова посетила неизвестная кишечная бацилла...» Легко и весело иронизировать, теперь мне до всего есть дело. Как это— посетила? Проездом, с недружественным визитом? «Один из главарей итальянской мафии стал сотрудничать с полицией»... Тоже мне метаморфозы. Вот осень— это да! Сколько бы ни повторялась, уникальна. Еще цветут розы, плетутся огурцы и уже созрела айва. Сольфеджио природы...
Я прощаюсь. На крыльце стоит «Шварценнегерша», курит. И вовсе она не толстая. О таких говорят: «видная». Тоже Тамара. Вот она настоящая царица. Правильнее было бы ее Катериной назвать. Великой.
—Рица!— словно заклинание, произношу я радостно и едва слышно.
— Что?— не понимает моя тезка и делает глубокую затяжку. Куда уже понятнее, удивляюсь про себя и расшифровываю: — Озеро Рица! (Зачем это я?) Она по-прежнему не понимает, но снисходительно улыбается. Пусть себе. Таких пятниц, как эта, теперь будет много. И Рица будет с ее альпийскими лугами. Возможно, не скоро. Ближе к «вечернему свету», когда я наконец перестану тревожиться по всякому поводу и научусь с благодарностью принимать свои дни и «луны». Я мечтаю дожить до стариковского равновесия (хорошо бы и до оптимизма!), набраться энергии, которой мне всегда недоставало,— копить ее год за годом, закалять, наносить слой за слоем, по технологии мастеров, кующих знаменитой крепости самурайские мечи. Я буду путешествовать, привозить внукам морские камешки и красивые открытки. Рица обязательно будет! Но упоительные флюиды свободы нужно вдыхать в одиночку. Однажды, отстав от группы, я беспечно разлягусь в высокой траве вдали от туристской тропы и сольюсь с безбрежьем жизни, ее тонкой нотой отчаяния и веры.
ПЕРЕДЫШКА
В старинном особняке музея истории завелись крысы. Сторож свидетельствовал: одна их них, с красивым рыжим отливом шерсти, нагло прошествовала сквозь анфиладу комнат...
Твари могли погрызть витрины с пушечными ядрами времен русско-турецкой войны, утащить в свои норы только что раздобытую изящную реликвию— кофейничек работы Зимина, нанести непоправимый урон музейным экспонатам и самой истории. Наступил очередной пик увеличения их популяции...
За ядом директриса откомандировала научного сотрудника Володю Трубина. Отраву можно было купить на рынке, но начальница, повязанная тендерно- бюрократическими условностями, отправила его в филиал санэпидстанции. Он находился у черта на куличках. Серыми клочками «крокодильей кожи» кое-где из-под разбитого дорожного покрытия проглядывали остатки древней булыжной мостовой. В Америке, вспомнил Володя, увидеть трещину в асфальте— недобрый знак. А у нас? У нас это рядовое явление. Пуще всего жаль эту каменную мозаику прошлых веков— ее безжалостно выкорчевывают ради недолговечного асфальта.
Пятилетним Володю поразил ответ старшего брата на его «а что такое сто лет? » Брат указал на седые булыжники мостовой: «Вот ей сто лет. Век!» В тот осенний день все было седым: воздух во всех его ярусах, мокрая от оседавших капелек тумана дорога, люди, осторожно ее переходившие и тут же исчезавшие за его непроницаемой стеной, — и Володя понял: сто— это неизмеримая величина, все равно что толща земли под ногами или сам туман, скрывающий постройки, ажурную ограду парка, фигуры прохожих и даже время суток...
...Старушка-дезинфектор нудно инструктировала:
—Крысы очень осторожные животные, поэтому с приманкой придется повозиться. Промаслить бумагу, аккуратно завернуть в нее яд... Да, сначала поджарить лук...
—Понятно, понятно,— нетерпеливо закивал головою Володя, одновременно прикидывая, кому директриса может поручить жарить лук. Если снова ему— это уже слишком...
—Не спешите,— строго остановила его добросовестная работница филиала.— Вы должны обнаружить все норки, свернуть, как я учила, «конфетки»...
Крыс она ласково называла «мышечками», их потомство «детками», яд— «конфеткою», словно не отраву отпускала, а пищевую добавку.
—Не оставляйте воды!— предупредила уже в спину...
Выбравшись на знакомую улицу, он неожиданно для себя свернул к дому бывшего одноклассника Бори Симакина. Крепко они никогда не дружили, тем более после школы. Борису больше не нужно было липнуть к отличнику Володе, чтобы списывать на уроках— их дороги стремительно разбежались. Однако, чем дальше отодвигалось то общее, тем радостнее, азартнее обнимались они при встречах, несмотря на разную «начинку»: у Бориса— ПТУ, у Володи— истфак университета. Похлопывая друг друга по плечу, со смехом припоминали детские курьезы, звали в гости. Школьные впечатления— цемент высшей марки...
Сейчас на Володю нашло озорство. Захотелось часок-другой «прогулять»: директриса чрезмерно строга, рабочий день в музее приходится отсиживать «от» и «до», пусть ты уже натрудился до красноты в глазах, описывая и систематизируя документацию фондов...
В подъезде Бориса с советских времен пахло общепитом. Разумеется, жильцы давно обзавелись бронированными дверьми и непроницаемыми стеклопакетами, но запахи снеди, стремясь к коммунальному единству, просачивались сквозь все преграды и сливались в привычный, знакомый всякому человеку из «того» времени сгусток столовского духа. Пахло общепитом, и все же в облике этого дома и подъезда что-то изменилось. На площадке вместо трех входных дверей— одна. «Скупил!», догадался Володя, наслышанный об успехах товарища в бизнесе. В бывших дверных нишах — белые скульптурные изображения... Ничего себе: Ника! Богиня победы...
Дверь открыл Борис и искренне обрадовался:
—Давай к нам! У нас праздник— матушке семьдесят!
— Тогда в другой раз,— поспешил «откланяться» Володя,— незваный гость, сам знаешь, хуже кого...
Однокашник властно втянул его за руку в переднюю. Из кухни на вытянутых руках его жены Саши выплыло блюдо с румяной поросячьей тушкой, осыпанной мелконарезанной зеленью. Саша приветливо кивнула Володе, приоткрыла ногою створку двери... Из «залы» потянуло восхитительным духом вкусной еды, прорвался пока еще стройный хор голосов. Взгляды собравшихся доброжелательно проплыли по его лицу...
Мелания Кузьминична, юбилярша, восседала в торце стола в топорщащемся платье из синтетики. Вырез на шее скрепляла огромная брошь со стеклянными "сосульками". Впрочем, «восседала»— не про нее сказано. Стеснялась, «придавленная» удачливостью сына. О ее внутреннем дискоморте сигналила тревожно приподнятая бровь на деревенском округлом лице: «а вдруг все— как раньше?!» «Раньше» было убогое: Борька рос без отца, на макаронах и каше-размазне с плоскими, надломанными или вовсе раскрошенными, наполовину из манки или хлеба, котлетами. Техничка Кузьминична работала в заводской столовой и каждый вечер разогревала в глубокой сковороде останки ссуженного ей сердобольной поварихой обеденного меню...
Узнав Володю, она заулыбалась и с готовностью пододвинулась к краю стола. «Ужалась» по своей давней неотвязной привычке.
—Мама, не выдумывайте!— прикрикнула Саша, сверкнув ямочками на полных щеках. —Места полно!
Володю усадили рядом с худощавым, оживленно жестикулировавшим мужчиной неопределенного возраста. Скорее, ему за сорок или около того, а, может, и больше. Встречается такой тип людей с «обманчивой» генетикой. К физиогномистам Володя себя не относил. Отмечено это было им, скорее, машинально, в силу наблюдательности. Тот, бегло глянув на нового соседа слева и одобрив его появление коротким взмахом головы, продолжал вещать:
—Если изберут Марущина, он завалит город шампиньонами. Обещал! Где-то в своих подвалах будет выращивать...
Володе представили собравшихся— в основном мужчины были без дам, и в основном, представители бизнеса,— как водится, налили «штрафную» и пододвинули грибочки. Не «депутатские», а завозные, польские. Он поглядел на возвышавшийся в центре стола среди других заморских фруктов ананас и поймал себя на мысли, что почему-то сам никогда его домой не приносил, даже под Новый год...
Его собеседник, повернувшись к нему всем корпусом, с воодушевлением раскручивал тему дальше:
—Представляешь, как это актуально! Экономить можно будет, ведь по своей питательной ценности грибы ничуть не уступают мясу...
—Ну да,— откликнулся Володя, подыгрывая ему. —А картофель топинамбуром заменить...
—Ты это серьезно?— недоверчиво переспросил он и, не дожидаясь ответа, предложил:
—Тогда давай выпьем за это!
—За топинамбур?
—И за него тоже. Я Петр, а ты кто? Напомни...
— Борин одноклассник...
Терпеливо, не мигая, тот переспросил:
—Так как зовут?
—Владимир...
—За Володьку, за Володьку,— подстрекая компанию, задорно выкрикнула Саша.
—При чем тут я, —слабо отбивался он. —За Меланию Кузьминичну!
Выпили все-таки за него и снова налили...
Алкоголь делал свое дело: он перестал отклонять участившиеся аналогичные предложения. Все уютнее становилось ему тут. Конечно же, самыми удачными получались собственные остроты, и он прежде остальных принимался задорно хохотать...
Скоро он заметил, что ему стало трудно фокусировать взгляд на ананасе: фрукт то съеживался в размерах, то увеличивался... Покачивалась на своем сиденьи напротив гибким цветочным стебельком и девушка в «тигрином»— желтом с черными разводами, свитерке. Покачивалась не в его воображении, а по-настоящему, видимо, просто от беззаботного настроения. Пухлые губы, картиночно литые «фарфоровые» зубки и прочее... Все соблазнительное и, похоже, свое... «Смотрит на меня с интересом, стало быть, ничья», определил Володя. Грянули аккорды музыки— медленного или быстрого танца, он не не стал вникать, поспешил протянуть ей руку. Девушка, все также покачиваясь, приблизилась к нему, сразу обвила руками его шею, и в этом скором чувственном сближении, в ее непринужденных, хотя автоматических прикосновениях Володе открылось будущее: возможное продолжение их отношений... Он собрался присесть рядом с ней, но подошел Борис, предупредительно наклонился к его уху и, сохраняя улыбку, повел глазами в сторону Мелании Кузьминичны :
—Илона с Барским.
Володя проследил за этим движением глаз и увидел возле его матушки плотного импозантного брюнета, «плотного» и в годах, с царственной посадкой головы. Вероятно, он рассказывал ей что-то смешное: мать громко прыскала и всплескивала ладошками.
...Девушка Барского вышла на балкон. Володя поспешил следом: шанс! «Цветок» оказался неразговорчивым. Всего-то и удалось вытянуть, что ей— двадцать пять.
—Уже, —грустно произнесла Илона.
—Еще!— бодро поправил ее Володя. — Мне вот тридцать семь, и то, полагаю, это немного... Ты знаешь, твое имя тебе совсем не подходит. Не твое оно. Лилия, вот кто ты! Илона лишь усмехнулась.
—А... твой спутник, он кто тебе?
—Никто,— поежила она «тигриными» округлыми плечиками, и он понятливо рванул в прихожую за курткой. Вернулся— на его месте, приобняв одною рукою свою пассию, задумчиво курил Барский. «Показал, кто хозяин. Ну и ладно, черт с вами», беззлобно подумал Володя... Чем больше он пил, тем любезнее казались ему лица окружающих. «А не такие уж эти господа предприниматели и снобы», снисходительно размышлял он. Петр вон вообще, едва зашла речь о музейных делах, рот открыл, будто любознательный четвероклассник. Проявил интерес к профессии. А пуще всех обожал ее сам Володя. С запалом он принялся рассказывать изрядно захмелевшему народу о курганах, щедро разбросанных в родной местности, с гневом вещал о потерях из-за раскопок искателями кладов. Собеседника особенно заинтересовали находки последнего времени. Володя и на этот вопрос мог ответить исчерпывающе:
—Сколько тайн хранит наша земля! Женское погребение гуннов «сумасшедшей» ценности было обнаружено летней экспедицией ученых. Там были,— перечислял он, золотые диадема, браслет, ожерелье в оправе из драгоценных камней... А уникальные могильники железного века! Но, уходят на черный рынок монеты, золото, керамика... Самовольные копатели бессовестно грабят, разоряют памятники древней культуры! Не зря говорят: «Черный археолог хуже сармата»...
—А что за это можно взять?— перебил его Петр, вмиг обнаружив свои меркантильные устремления.
—Много!— кратко, с той же нетерпеливостью ответил Володя. —Очень ценятся, к примеру, античные амфоры. Золотая фибула— застежка для плаща гунской эпохи может стоить около пятисот долларов, «ольвийские дельфинчики»— мелкие монеты, соответственно, уходят значительно дешевле. У-хо-дят! Вот в чем беда... Потом, черные археологи, роясь в земле, перемешивают слои разных эпох, вырывают артефакты из исторического контекста. А без привязки к местности эти вещи— простой наконечник стрелы раннескифской эпохи либо монеты — ничего нам не расскажут. Володя был в этот момент доверенным лицом науки и имел полное право на праведный гнев и... на безусловное внимание. Но, похоже, лишь Петр оставался здесь единственным прилежным слушателем. Остальные о налогах рассуждали, прогнозировали, насколько может подняться американская валюта на фоне падающей нефти... А он-то еще собирался сообщить компании о том, что всего несколько часов назад обнаружил живой ареал прошлого: древнюю мостовую, поведать о Великом шелковом пути и объяснить просто так, безотносительно к предмету разговора, разницу между творческой манерой Брюллова и Левитана. Собирался, но наткнулся на трезвый стальной взгляд Барского и в досаде махнув рукой, замолчал и нетвердо пошел к двери... Оглянулся, чтобы на прощание дружески улыбнуться Илоне— пусть знает, что к ней у него нет никаких претензий, но Барский как раз сосредоточенно скармливал ей очищенные дольки яблока, и Володя осознал: претензии все же есть... Имея под рукой известное оружие пролетариата, он непременно запустил бы им в этого «царя зверей». С него разом слетел благостный настрой, он будто бы даже протрезвел, злясь уже на себя: «Чего ради меня сюда занесло! Все здесь нарочитое. Щедрый стол, увенчаный молочным поросенком, юбилярша, назойливо сующая всем под нос, как раньше совала пирог с капустой, хрустальную салатницу с почтительной присказкой: «Это ж морепродукты!» и ее невестка Саша с десертом: «Господа, тирамисю!» Нарочиты барственность Барского— «туза» со связями, готовность быть его вещью «ничейной» Илоны...».
Володя не был отпетым атеистом, однако, заметив в «горке» рядом с хрустальными вазами и конфетницами иконы Николая-чудотворца и Казанской богородицы, уперся в стекло створки указательным пальцем и ехидно изрек: — Что, грешки отмаливать? Кто-то шумно, осуждающе хмыкнул, Мелания Кузьминична обиженно охнула... Единственное, что он себе еще позволил и последнее, что помнил, указал на злополучный ананас и изрек:— Не в этом счастье...
А утром... Чугунная тяжесть вдавливала голову в подушку. Кружились обрывки «неопознанных» фраз: «...мы не дружим с жэками— ни с первым, ни со вторым», «только не оставляйте воду»...
Сын совал под нос кастрюлю:— В этой можно кипятить молоко?
— Где мама?— просевшим голосом спросил Володя.
—На работе.
—А ты почему не в школе?
—Пап, ты что, забыл? У меня же каникулы.
—А что ты там делаешь?
—Овсянку варю...
—Сделай мне чай... В ожидании горячего чая с лимоном он начал соображать. Это же дезинфектор, у которой отраву брал, разъясняла: «Крысы расплодились еще и потому, что жэки сейчас не дружат— раньше грызунов сообща травили...».
—«Где яд?!», —похолодел Володя и снова подозвал сына: — Я вчера сверток приносил?
— А-а, в ванной...
— Смотри не прикасайся! Облокотившись на подушку, Володя привстал и выглянул в окно. Слякотная неуютная весна. Одиночество площади скрашивал «каменный гость»— недавно утвержденный здесь памятник первому градоначальнику. Засиженный голубями, с бурыми охристыми разводами, он уныло всматривался в лужу у своего постамента, будто вспоминал, существовала ли она век назад, в его бытность. Наискосок у боковой двери универсама разгружали грузовик с овощами. Подсобницы в резиновых сапогах топтались в кузове прямо по моркови и громко ссорились. У соседней пятиэтажки гремел мусоровоз, щупальца его подъемного механизма никак не могли ухватить переполненный мусором контейнер... Серое тривиальное утро..
— Я вчера сильно набрался?— крикнул Володя в сторону кухни, надеясь с помощью сына восстановить хронологию минувшего.Тот высунул остренький нос из-за дверей:— Ага.
— Не агакай.
— Ну, сначала ты пел,— хихикнул тот,— потом про художников рассказывал, какого-то Барского, еще говорил, что жэки не дружат... А почему они не дружат?
—Сегодня суббота?— пропустил он вопрос сына.—Пятница.
—Ничего себе! Слушай, дай телефон, предупрежу начальницу, скажу, что заболел.
—Но это же неправда,— округлив глаза, поразился Сережка.
—Еще какая правда! Я словно побитый... Потом, сын, иногда просто необходимо говорить неправду,— глубокомысленно и непонятно для мальчика изрек он.
Начальница разговаривала с ним холодно. А вечером не избежать объяснения с Наташей... И Сережка все понимает. Бедняга, каникулы, а он целый день проводит в квартире. В Володином детстве дети культурно насыщались, путешествовали. Сейчас по миру катаются в основном отпрыски таких, как Барский. Его сын один час— больше ему не разрешается, сидит у компьютера, еще ходит в кружок учиться авиамоделированию, иногда по выходным «вывозится» за город с родителями, удочками и фотоаппаратом... Сейчас он варит на кухне овсянку. Раньше ее варили во имя будущего, теперь— из экономии. В те далекие времена Борька был безнадежно отстающим учеником, а он гордостью школы. Теперь бывший двоечник— «отличник», обладатель огромной, с «евроремонтом», квартиры и выгодного бизнеса, а научный сотрудник- «мэнээсовец» в дешевой куртке пьет у него на халяву и буянит...
Борис «поднялся», как уважительно, с придыханием говорили о нем знакомые и многие одноклассники, вначале на перегонке машин из зарубежья, потом ударился в строительство коттеджей. Не то, чтобы Володя завидовал ему, хотя не без этого, но и с некоторым превосходством тешил себя тем, что талант «делать деньги» редко идет рука об руку с высоким интеллектом. А, возможно, он там и не нужен. Нет, не поднялся его однокашник, нисколько не поднялся ни над ним, Володей, ни над собою! Хвастал вчера без конца, «заговаривал» других, перебивая их, точно, как в подростковой своей поре, «травил» сальные анекдоты, утирал губы рукавом (тоже знакомая привычка)...
«Любопытно, поверила ли шефиня в мое внезапное недомогание?— вернулся Володя к мыслям о работе. Как-то слишком спокойно отреагировала на мое оправдательное «блеяние». На днях она уволила плотника— «золотые руки» за пристрастие к «градусам». Но тут другая ситуация. В маленьком городке научные работники, да еще по профилю, на улице не валяются. Они вообще нигде не валяются. Значит, риск остаться без работы минимальный». Потом, набрался он так всего лишь второй раз в жизни. Первый— в четырнадцать лет. И, злое совпадение, с тем же Борисом. Если пить с подобной периодичностью, то в третий раз это произойдет где-то в районе пенсии... Почему-то сейчас гнев директрисы ему был нестрашен. Он должен был оторваться «от привязи», этого требовала его нервная система, и он оторвался. Выходит, для того, чтобы обрести себя, нужно совершать несвойственные себе поступки? Впрочем, он знал еще вчера, что назавтра к нему вернется привычное чувство обязательности и даже виноватости. Значит, необходимо было сполна использовать свой тайм-аут.
Большая чашка чая углубила позитивную «химию» в организме. Отпустила головная боль, уменьшилась тошнота. Не много же нужно загулявшему молодцу, ухмыльнулся Володя и усердно взбил подушку. Ему захотелось приласкать сына, который прилип к кухонному окну. Внизу пацаны на роликах гоняют. Надо и ему купить такие же «цацки», а то ведь вырастет из своих желаний, как из этой, уже тесной ему клетчатой рубашонки. И вот по этому монолиту, пусть и по пьяной лавочке, он вчера собирался грохнуть кувалдой неверности?! "Нет, я их очень люблю, они у меня хорошие, добрые, расслабленно подумал о жене и сыне. И шефиня-трудоголик тоже. Взыскательна, но объективна. Дни и ночи роется в старинных фолиантах, добывая историческую правду. Мучительно, подобно мне... И Борис с его партнерами и домочадцами люди как люди... Надо бы извиниться перед Меланией Кузьминичной..."
С этими всепрощенческими мыслями он уснул. Ему приснилась большая рыжая крыса. Она плакала, била себя в грудь лапками и просила воды.
ЮБИЛЕЙ
Дорогие сайтовцы-самсудовцы!
День рождения у меня в ноябре, в списки сегодняшних именинников я, видимо, попала ошибочно. Но до чего же приятно, что все так сошлось! У меня сегодня действительно юбилей- год, как я получила «вид на жительство» в этом замечательном городке,-- нет, в мегаполисе под названием «Самарские судьбы». Хотела провести этот день скромно, без гостей, а они с утра принялись отправлять мне подарки. И теперь, коль выпал случай, я просто обязана «пригласить» их, коротко рассказать о своих впечатлениях.
Поначалу показалось, что надолго здесь не задержусь— не люблю «висеть» в «сетях», чатиться, раскалять ухо от телефонных разговоров и т.д. К тому же конкурсы обычно вещь одноразовая. Удивило, что здесь можно участвовать постоянно. И, произошло то, о чем и не думалось: увлекло, стало интересно ожидать новых конкурсов, новых работ, отзывов. Появились новые хорошие знакомые, а, возможно, теперь это и друзья...
Мой поклон, во-первых, — неутомимым, вездесущим «пчелкам» сайта—Ольге Михайловой и Маргарите Смородинской! Кажется, они даже спать не ложатся—носят и носят в «клювиках» новости, при всякой возможности одаряют плюсиками…
С нетерпением ожидаю появления новых конкурсных работ, с первых «нот» узнаю творческий почерк Сергея Тимшина, Натальи Колмогоровой, Яны Соляковой, Алексея Мальцева, Вадима Ионова, Ольги Борисовой, а Зенкова и Конькова— еще и голоса. Да что там их голоса— пение маленького Вани, внука Геннадия Зенкова, однажды услышанное, до сих пор звучит во мне. Марат Валеев, человечище добродушный, спешит, будто хороший сосед, и себя показать, и немедленно отозваться, других похвалить. А как интересен, тонок, талантлив Яков Смарагинский! Не скупятся на доброе слово Ракия Валеева, Валерий Гринцов, Лидия Павлова, Надежда Цыганкова, Геннадий Синицын…
Нет смысла перечислять здесь всех, одаренных творчески, и, что важнее, душевно людей. Здесь их очень много. Всем желаю успеха, а руководителю сайта Виталию Добрусину— еще и сил для поддержания жизнедеятельности этого сообщества!
ПРИМЕРЗЛО ЯБЛОКО...
Примерзло яблоко
К поверхности лотка,
В киосках не осталось ни цветка,
Объявлено открытие катка,
У лыжной базы — снега по колено,
Несутся снеговые облака,
В печи трещит еловое полено...
Всё это значит, что весна близка!

ЛЕОНИД МАРТЫНОВ
СДЕЛКА
Никишкина вышла на бизнесмена Хиндеева с большим трудом. Созвонилась и в назначенное время прибыла в его бар. Хиндеев принял ее в кабинете позади буфетной стойки. Официантка принесла боссу чай с колесиком лимона в изящной, кувшинчиком, чашке.
—Давайте-ка я вам закажу пятьдесят граммов коньячку,— предложил Хиндеев. Никишкина запротестовала:— Нет-нет, я по делу пришла. Вы что же думаете, что все журналисты пьют, да еще за чужой счет?
—Понятно, — ответил он и скомандовал в проем двери: — Ната, коньяк сюда и бутерброд с черной икрой! И не стесняйтесь,— приободряюще, с теплыми интонациями в голосе посоветовал он, пододвигая поближе к гостье закуску.
Жуя и все-таки стесняясь, Никишкина лихорадочно соображала, с чего начать разговор. Бизнесмена ей порекомендовали как человека весьма отзывчивого. Самое время без обиняков предложить: «я вам рекламу, вы мне— спонсорскую помощь…».
—Понимаете,— борясь с природной застенчивостью, залепетала она,— мы— люди творческие…
—Поможем!— с ходу догадался Хиндеев,— по мере возможности мы всем помогаем, кто обращается.
—А я действительно просить пришла, только вот никак не осмелюсь…
—Ну так говорите прямо— я человек прямой и люблю ясность.
—Сейчас в одной фирме продают хорошие фотокамеры и значительно дешевле, чем в других. А в нашей редакции они такие допотопные, две штуки на всех… Я хочу свою, но у меня кредит на ноутбук…
—Что, камеры? Нет проблем, мил человек, поможем. Телефон оставьте.
—Вообще-то я о себе в последнюю очередь печься собиралась,— с облегчением призналась Никишкина.— А в первую… Тут бы одного ветерана поддержать лекарствами…
—Давайте адрес!
—Вот здорово! Вы вправду ему поможете?
—Железно! Что еще?
—Ну-у…— замялась Никишкина,— это в далекой перспективе, там куча денег нужна. Но редактор не против, если мы о вашей фирме серию зарисовок сделаем и таким образом рассчитаемся.
—Так-так…— глаза «спекавшегося» спонсора засветились интересом.— Повторяю: я люблю прямолинейность. Говорите со мной открыто, безо всяких.
—Нам бы стулья в редакции обновить!— выпалила Никишкина.
—Ну и что здесь невозможного? Узнайте, сколько все это будет стоить, я коммерсант, должен видеть «картинку» целиком. В общем, так. Пишите свою статью, приходите, выпьем шампанского… Да, предварительно мне ее покажите.
Куртку Никишкина застегивала в состоянии легкой эйфории. С блаженной улыбкой прошествовала вдоль тупичка, где располагался хиндеевский бар и тусовалась публика маргинального пошиба, к автобусной остановке. «Вот так-то, товарищи по перу, а то только и горазды минусы во всем выискивать, стричь всех под одну гребенку,— обращаясь назидательно неизвестно к кому из журналистской братии, торжествовала она.— Приподнимитесь над обыденностью: встречаются бессребреники и среди купцов. Можно найти общий язык с кем угодно, все мы— люди…».
Она немедленно засела за работу. Не скупилась на сравнения. Нужно, чтобы ему понравилось. С кем же его поставить в один ряд? С Саввой Морозовым, вот с кем!
…Спустя три дня встретились в том же баре. Хиндеев подозвал официантку:
— Корреспонденту— пельмени!
—Ой, не нужно, спасибо,— снова смутилась Никишкина.
—Двойные!— щелкнул пальцами хозяин. Она жевала, он изучал ее труды.— Здесь вы правильно говорите: «отдает себя людям». И тут в точку: «сострадательный»… Каждому, конечно, помочь нельзя, но я посетителей не отправляю сразу за дверь, как другие, непременно выслушаю. «Обязательный, креативный, не зашоренный…». Так, так, хорошо… Стоп! — всполошился Хиндеев,— сына, сына забыли!
—Какого сына?— испугалась Никишкина.
—Моего! Пишите вот здесь: «заместитель генерального директора…».
—А генеральный кто? — глупо брякнула она.
—Ваш покорный слуга,— ничуть не обиделся Хиндеев.— Дальше здесь все правильно. Ага, вот еще! О Марии Семеновне, главном экономисте, мы не упомянули.
—Супруга?
—Нет, невестка, но это неважно. О, тут превосходно сказано о задатках хорошего руководителя— они у меня действительно с юности просматривались. «Контактный, мобильный, в его баре чисто, уютно…». Все верно! А вот вам еще штрихи к портрету: содействую расширению рабочих мест, охотно иду на эксперимент, наладил производство газированной воды…
—Петр Иванович,— робко прервала монолог Никишкина. — Так как насчет фотоаппарата? Поможете?
—Не-а,— ласково, но твердо возразил он.— Я же обещал, что сделаю, но не сразу.
—Ну так их же разберут…
—А у кого вы его присмотрели?
—У Мушкина, в «Огнях Эвереста». Но ему реклама не нужна.
—А-а, этого я знаю,— оживился Хиндеев.— Первостатейный жлоб.
—Вот,— воспряла духом Никишкина.— Он не станет ждать.
—Читаем дальше,— углубился в текст Хиндеев.— Как тут у вас? Савва Морозов? Обалденно!
—Петр Иванович! У Мушкина техника качественная, враз улетает …
—Все сделаем, железно, только сначала напечатайте.
…Из-за большого объема материал Никишкиной залежался. К тому же редактор для гарантии настаивал на срочном приобретении стульев, а Хиндеев— на публикации. Фотоаппараты раскупили. Никишкина попросила у ответственного секретаря свою статью и жирным фломастером вычеркнула все, что могло запятнать имя Саввы Морозова. На лекарства ветерану скинулся редакционный коллектив.
.
МНЕ бы в сад с рододендронами...
Нацсовет запретил еще 15 российских каналов
11.02.2016 17:01
Нацсовет по вопросам телерадиовещания запретил трансляцию в Украине еще 15 российских телеканалов.




ФЕВРАЛЬ В ИЗМАИЛЕ ЗАКОНЧИТСЯ ПЕРЕИМЕНОВАНИЕМ МАССЫ УЛИЦ…
Четыре закона, которые якобы должны забить последний гвоздь в гроб коммунизма, были подписаны Президентом Украины Петром Порошенко еще в мае прошлого года. Действуют они с момента публикации, т.е. с 20 мая 2015 года. Наибольший интерес и ожесточенные дискуссии вызвал Закон «Об осуждении коммунистического и национал-социалистического (нацистского) тоталитарных режимов в Украине и запрет пропаганды их символики». Коротко его называют законом о декоммунизации. Согласно закону, в Измаиле под запрет подпадают памятники Ленину и масса улиц, которые носят имена должностных лиц компартии, коммунистического государства или КГБистов, а также названия, посвященные различным коммунистическим юбилеям, самой компартии, борьбе против борцов за независимость или за установление советской власти.
Закон отводил срок в 6 месяцев для переименования, которое требовалось от городского совета. Как известно, прошедшие осенью местные выборы не дали этому состояться. Оно и понятно - никому из депутатов не хотелось воплощать в жизнь непопулярное среди измаильчан решение. После этого закон установил срок в 3 месяца, когда ответственность за переименование возлагается на городского голову города. 21 февраля этот срок истекает. И решение это, скорее всего, будет подписано мэром Измаила до этой даты.
В городе уже определены 70 улиц для переименования.

Возле горисполкома Измаила начали демонтаж памятника Ленину
12.02.2016 09:29
С рассветом 12 февраля вокруг памятника Ленину возле здания горисполкома выставили оцепление полиции: начался демонтаж статуи.
Поскольку фигура вождя пролетариата изготовлена из бронзы и весит без малого 8 тонн, демонтаж сопряжен с рядом трудностей. Принято решение снимать Ильича аккуратно, без повреждений, то операция по снятию памятника растянется во времени на несколько часов.
(Последние фразы лично мне почему-то внушают надежду на то, что дебилизм когда-нибудь исчерпает себя…)





И ВДОБАВОК…
По данным Министерства здравоохранения Украины, заболеваемость в эпидсезон 2015-2016 гг. на 46,1% больше уровня аналогичного периода прошлого эпидемического сезона.
На сегодняшний день с начала эпидемического сезона в стране зарегистрировано 260 лабораторно подтвержденных летальных случаев от гриппа и его осложнений.
- С начала эпидемического сезона по оперативным данным зарегистрировано 260 лабораторно подтвержденных летальных случая от гриппа, из них 3 детей в возрасте до 17 лет. Наибольшее количество летальных случаев в Одесской области - 40 случаев.
«За медицинской помощью своевременно обратилась лишь треть умерших. Проведенный анализ летальных исходов показал, что все умершие не имели прививок против гриппа», - добавили в ведомстве.
КНЯЖНА
Квартирка у Клавдии отменная— солнечная, уютная. Только вот и однокомнатная, слишком просторная для нее одной… Подружка моя в санатории, желудок лечит, а я за ее имуществом присматриваю. Не так чтобы уж его много— Клавдия всегда предпочитала спартанский стиль существования, но все необходимое у нее есть. Утром прихожу— занавески-шторы на окнах раздвигаю, вечером— обратные манипуляции…
Всего неделю, как уехала, а пыли— будто сроду ее не вытирали… Надо убрать с подоконника цветы. Горят они от этого августовского солнца…
…Ситчик симпатичный на ее кухонном окне: розовое с желтым. Как это я раньше не замечала? Оказывается, сочетается. Наверное, и в жизни, если присмотреться, многое из того, что мы называем несочетаемым, на самом деле гармонирует. Вот «совпадаем» же мы с подружкой, а какие разные!
В молодости, ленно завидуя ее стремлению взобраться на верхушку производственного счастья, я по наивности думала, что Клавдия моя шагает по жизни с толком, а вот я— как попало. На консервный завод мы семнадцатилетними пришли, с протеже горкома комсомола. Шестидневку пережили, пятидневку с «черными» субботами, горячечные сезоны зеленого горошка… Во время ночных рейдов по предприятию секретарь комитета комсомола, завидев нас, скучнела: нарушение— эксплуатировать малолеток. Однако тут же отводила глаза, рук-то не хватало…
Клавдия целеустремленная, брала одну высоту за другой. В двадцать лет уже гордостью завода была, из праздничных президиумов не выводилась, словно с прославленными ивановскими ткачихами состязалась. Направление в технологический институт на заочное получила…
Мне пищевого техникума «с головой» хватило. Я больше по общежитию активисткой слыла, комнатам звание образцовой чистоты присваивала. В развенчивании культа личности коменданта участвовала. «Развенчали» мы тогда Анну Елизаровну поспешно, по навету кастелянши, будто нахимичила она что-то там с общественным инвентарем. Только со временем стало ясно, что «химичила» сама кастелянша. Долго еще командовала в нашем общежитии, престарелая интриганка, изъяла из обращения новые простыни и полотенца…
Молодость у нас увел родной завод. Исподтишка, как постельное белье кастелянша. Сказать, что не предвидели мы подобного финала, будет неверным. Чертыхались и судьбу переменить клялись… А вплотную, нос к носу к пониманию того, что годов намотало о-е-ей, первым нас приблизил сосед по этажу Пашка Бесов.
—Бабье,— заглянув как-то вечером на кухню, где мы, три подружки, готовили себе ужин, объединил он нас с Клавдией и Любкой в троицу— не в библейскую, понятно,— .
одна к вам просьба: придет ко мне девушка— не рыпаться тут со своими сковородками. Она вздрагивает всякий раз, как вы их роняете.
Сковородки, казанки и другая чугунная посуда— краеугольный камень философии любой кухни. У каждой из нас имелся внушительный набор орудий для ублажения молодого требовательного чрева. Ни одни блины да оладьи— всякие ненашенские чебуреки благодаря этому одна лучше другой производила. А то, что иной раз летели с грохотом на пол мясорубки со ступками… Если бы его пассии уже к тридцати годам из-за «сырой» работы руки скрючило, как ревматику, она бы не вздрагивала— сама бы роняла...
В то время в нашем коллективе бытовала манера знакомиться по цеховой принадлежности: «Ты откуда, с мойки? А я с потока». Мойка— это место, где мыли стеклотару, а, например, в фабрикатном цехе, на потоке, укладывали консервы в ящики. Черт его знает почему, а уязвило нас это грубое «бабье», брошенное соседом-простодыром без какого-либо ядовитого умысла нас унизить. Напомнил, что мы с потока,— то есть, никакие, одинаково серые, словно миллионы жестяных и стеклянных банок с резаным перцем и баклажанами, в три смены плывущих на ленте транспортера…
Сейчас-то, взрослым умом, понимаю: легче других жизненные удары переносит баба-вульгариус. Обыкновенная. А тогда мы в тоске притихли у телевизора в комнатке у Любки. Сетовали на Пашкину неделикатность и равнодушие фортуны, комплекс неполноценности в себе взращивали. Выражаясь фигурально, на своих сковородах мы дважды «изжарились». Во второй раз— из-за Юрчика, инженера по технике безопасности,— когда согласились принять его у себя. Меню королевское наметили…Свинину под майонезом и сыром, пирог с грибами, абрикосовое желе…
Гость наш хотя и с высшим образованием, но полным именем его никто не называл— все Юрчик да Юрчик,— явился раньше времени. Мы с Любкой сговорились свести его с недотрогой Клавдией. Она и сама вроде не противилась— инженер в последнее время стал приударять за ней: то на клумбе за конторой цветочков нарвет, то в обеденный перерыв место в очереди в столовой займет…
В воскресенье, когда почти вся общага разъехалась по домам (народ в основном на предприятии трудился из ближних сел), и состоялась эта вечеринка. Клавдия на кухню к духовке бегала, а мы со смешливой Любкой, сделавшей ради почетной миссии свахи завивку, разговорами гостя занимали. Он и сам не промах был. Анекдотами сыпал, в рюмки подливал. А на «сладкое» спел «Живет моя отрада в высоком терему…». Талант Юрчика признание заводского народа получил еще в те времена, когда будущая звезда Хворостовский только-только в люльке распевался. От его баритона трещины в стенах шли. По крайней мере, старые стены нашего жилища потрескивали.
…Посидели мы у Клавдии до темноты, часов до одиннадцати. Она раскраснелась, похорошела, видно, что настроение поднялось. Потом мы с ней принялись со стола убирать, а наша химически кудрявая Любка Юрчика вниз на свежий воздух повела. Наверх они больше не поднялись...
Наутро, когда я заглянула к Клавдии с мыслью позавтракать вчерашними разносолами, она с полотенцем на лбу лежала, сгоряча обмакивая его в абрикосовое желе. Разговаривать не желала.
—Уйди, Надька,— твердила мне одно.— Видеть вас никого не хочу!
—Не виноватая я!— кричала я ей, как в «Бриллиантовой руке».— Это они сами…
В адрес нашей юной блудницы Любочки Клавдия одно проронила: на чужом несчастье своего счастья не построишь. А та в разводе со своим первым пребывала, ей ли взвешивать: «да» или «нет»? Однозначно «да»! Но при этом она нагло ответствовала:
—Какое счастье с гуленой? Он всегда ничей…
Поджарый, со смоляным чубом, Юрчик внешне напоминал популярного артиста Михаила Казакова. Кому же такой мужчина не глянется?!
… Исчез он с нашего горизонта как-то незаметно. Поехал с начальством за город на презентацию подсобного хозяйства: там животноводческий комплекс сдавали. Позарез возжелалось ему увековечиться на фоне модифицированного свинарник с помощью газетного фотографа. Сделать, как теперь говорят, селфи. Полез Юрчик вслед за ним на крышу. Тот зацепился за что-то и толкнул, конечно, неумышленно, наш Казанову. Сам-то удержался, а специалист по безопасности спланировал вниз: и красоту себе повредил— выбил передние зубы, и карьеру…
Дружбе нашей с Любкой тоже пришел конец: предателю полагается забвение. Забегая вперед, скажу: я вскоре мужа своего будущего встретила, Сеню. Две дочки родились. Предложили работу полегче, в лаборатории, сходу согласилась. Не век же автоматом на потоке стоять. Сене квартиру дали. Но все это позже. А тогда… Будто обидевшись на невезение в личной жизни, моя подружка все силы положила на то, чтобы в люди выбиться. В начальника цеха из сменного мастера выросла. Портрет на Доске почета в фойе клуба всяк входящего встречал. На заводских «огоньках», приглашая ее на танец, парни любопытствовали: «Девушка, где это я вас уже видел?»
Сама-то Клавдия на «чистовик» жила, а вот родители ее, точно сказочную Аленушку, камнем на дно тянули. Пили безбожно у себя в деревне. Из-за этого первая ее попытка вступить в партию не удалась. Она от всех этих перипетий исхудала, потускнела, но все еще привлекательной оставалась. Как никак, период женского расцвета. Тогда же посватался к ней военный, много старше ее. Ничего человек, на первый взгляд. Одно настораживало: с понедельника по пятницу встречает ее и провожает, как положено, в кафе водит пить молочный коктейль, а в выходные невидимкой делается. Клавдия голову над этими метаморфозами ломала, в себе кидалась недостатки искать, а для жениха— оправдания. Мол, совершенно естественно, что он, женщинами не единожды обиженный,— сколько раз до раздела имущества доходило!— и в ней не уверен, потому холодком проверяет чувства. Выявилось, погружен был полковник вовсе не во взвешивание амурных «за» и «против», а, имея пагубную привычку отдыхать на пару с зеленым змием, «квасил» беспробудно, запершись в квартире. Такое вот скрытое хобби. Мало ей пьющих родителей...
…Ну и вот, сидим мы с ней опять в девках. Разнообразия в том маловато— походы в кино и на танцы, вылазки на толчок за японскими зонтиками и мохеровыми шапочками, поездки по «горящим» профсоюзным путевкам в отпуска, раз в полгода— учения по Гражданской обороне. Тоже развлечение! Бегаем по полям и оврагам в противогазах, будто школьники в военной игре «Зарница», рабочих с соседнего комбината на носилках таскаем. К бактериологической войне готовимся. Они тоже молодые, озорные. Весело!
Из учебного курса характеристика отравляющих веществ в меня намертво внедрилась. Назубок помню: если применен люизит, будут ощущаться запах герани и жгучая боль. Иприт— запахнет горчицей, горелой резиной…
Когда не стало у моей подруги родителей— угорели разом, качество ее биографии уже никого не волновало. У впередсмотрящих другие ориентиры. Завод заграницу завоевал, наша томат-паста в Италию пошла. Рекордсмены вроде Клавдии еще требовались, но несколько в ином качестве: своим примером отмирающую воспитательную работу в коллективе поддерживать. А когда бы мою передовую подружку начальство хоть один раз вместе с собою свозило за казенный счет в заграницу, солидный иностранец обязательно бы глаз на ней остановил. И сидела бы она сейчас в кафе под вязами, в бассейне с подогревом плескалась. А так… Жизнь «горелой резиной» запахла…
Чтобы зримее ее внешность представить, нужно вспомнить картину шестидесятника девятнадцатого века Флавицкого. Красавица в темнице томится, вода помещение залила, крыса на подушке… С нее, с Клавдии, писано! Княжна на золотом руне. Когда я увидела эту репродукцию, подумала: в прошлой жизни моя Клавка княжной и была. За то ее судьба теперь дальше заводской проходной не пускает, потешается: «Походи-ка теперь, милая, в простых смертных»…
Сколько раз ей твердила: не лежи ты камбалой на дне! Себя «проявлять» нужно, вот как брови, глаза... Да куда там! Пробудить в ней надежды— все равно, что на обломках метеоритов живые бактерии найти. Думаете, я бесчувственная и не испытываю обострений отчаяния, когда все вокруг вдруг делается мучительно постылым? Думаете, не замечаю хмурых лиц встречных, крик запертой в доме кошки, запахи помойки из соседнего двора? Что, у меня мало забот? Младшая дочка вот аспирантуру заканчивает, нужно будет пристраивать ее на кафедру в университет, а это вам не в детсад впереди очереди всунуться…
Достаток в доме есть, но по нынешним временам только-только и хватает… На Сеню моего жалко смотреть— с рассвета пчелкой крутится. Рихтовка, сварка… Грех так говорить, но хорошо, что неопытных водителей хватает…
Мы с ним будто утка и колибри в одной клетке. Я, разумеется, утка. Переваливаю с боку на бок свои восемьдесят кэгэ. Все на меня можно взвалить, потяну. «Колибри» мой на вид такой незащищенный, щуплый, будто подросток. А обидчивый… Чуть что не так — на сутки запирается в своем гараже, термос с супом игнорирует— голодовку объявляет. Бросай тогда все, ищи к нему подход, отбивную со слезой в голосе скармливай…
Я это не сильно в голову беру, от меня не убудет. Зато— мужнина жена, мне не томиться от своей невостребованности. Я так думаю: все нескладно у Клавдии от того, что ее кулон с «кошачьим глазом» плохую силу в себе несет. Когда в девичестве мы с ней в Прибалтику съездили, потянуло нас в магазин самоцветов. А что, денежки водились… В витрине, конечно, красотища всякая. Вместо этого проклятого камня симпатичнее украшение можно было взять, что-нибудь с рубином или там с янтарем. Теплая такая субстанция и абсолютно безвредная. А этот «глаз», хотя про него и пишут, что людям с чистыми помыслами он лишь удачу приносит, ничего не меняет в существовании Клавдии. Может, подделка ей попалась. Но я больше к другой версии склоняюсь (тоже где-то вычитала): если не «те» руки и не так его преподнесут,— жди вместо удачи черную тоску. До сих пор глаза той эстонской продавщицы помню, узкие, цветом точь-в-точь этот камень, серые с зелеными искорками. Почему-то не любили они нас, советских туристов. Долго ковырялась в коробке своими длинными отбеленными пальцами, прежде чем найти и брезгливо выбросить на прилавок вещицу, на которую Клавдия указала. Злорадствовала, небось, зная, какой «подарочек» выдает.
Я не суеверная, но миллион раз «глаголом» жгла подругу: выбрось! А она мне все одно: «память»… Хватит нам той памяти, что родной завод о себе оставил. Теперь уже и надеяться не на что. С потрохами продан кому-то вместе с нашей молодостью и ратным трудом.
…Завтра Клавдия должна вернуться. Я тут убралась и…грех на душу взяла: лихоманца ее из шкатулки с антресолей достала. Долго искала. Камешек, словно кащеево сердце, в десяти тряпочках в самом углу был запрятан. Осторожно салфеткой прихватила, чтобы ко мне невезение не прилипло. Сейчас отнесу его в мусоропровод, и пусть моя дорогая подружка начинает жизнь сначала!
ПАРАД ЛАНГУСТОВ
Вначале все складывалось удачно. Без эксцессов прошли досмотр. «Счастливого пути!» — вежливо попрощались таможенники. Счастливо— к родным берегам с неподъемными баулами, картонными возами кетчупа и индюшиного паштета. И вот застряли в непроглядной степи на исходе дня. С неба— мокрая крупка…
Туда, в Польшу, Вероника будто летела на своем крепком молодом крыле. Обратно согбенной старицей, сиротой казанской вдавилась в потертый угол сиденья…
По обыкновению Павел занимал место и для нее. Она появлялась в салоне— тут же энергично взлетала вверх его ладонь: «Я здесь!» На этот раз сиденье рядом с Павлом пустовало, но ладонь «капитулировала».
—Можно?— Вероника почему-то виновато улыбнулась. Сейчас она опустит голову на его утепленное синтепоном плечо, и все станет на свои места…
—Не могу!— невпопад, но разом на все ею неспрошенное ответил он. Свои сумки Павел не сильно набивал— не за консервами туда-сюда мотался. А ей помогал. Тут каждый с кем-то паровался. Так удобнее…
«Нужно было плюхнуться рядом, и все! Без слов. Констатировать свою значимость,— подумала Вероника.— А теперь поздно. Он непроницаем, как его прорезиненная куртка. Закоренелый семьянин— когда «обратно». Попутчик.
…Кто-то пустил по кругу первую бутылку водки. «Ты не права, ты не права…», запел на магнитофонной ленте у водителя Киркоров. В другом конце автобуса хрипло откликнулся иноязычный исполнитель: «Бу-бу-бу-бу…», сразу воскресив в памяти подзабытую предвыборную кампанию в соседней России, от которой тогда с треском отрывались союзные республики. Отрывались, казалось, понарошку— крепкими были корешки, долго еще было много общего, в том числе и телевещание… Под это «бу-бу-бу» Невзоров высмеивал амбиции миллиардера Брынцалова, позирование на фоне лошадиных крупов его вихляющей задом супруги, удвоенный дебилизм фармацевтической семейки…
Как надоело это челночество, долгая дорога в «дюнах», тряская, лишь только кончается западная «цивилизация» с гладкими лентами шоссе… Нельзя никому доверять и опасно открываться… Вокруг живут по упрощенным схемам, как Бог на душу положит. Не копаются в себе… Те же Павел, муж Виктор, подруга Лера. Еще и посмеиваются: «Какая же ты наивная…»…. Мало того, слепая! Выяснилось, что муж— законный, родной, теплый, исследованный, как ей думалось, до последней потаенной мысли, не отставая в стадном чувстве от других, завел себе подружку. Посреди всеобщей разрухи, без отрыва от производства, на котором уже полгода не выплачивали зарплату. Война войной, а адюльтер по расписанию.
Когда Лере изменил муж, она бесцеремонно лезла в ее, Вероники, податливое нутро. Плакалась по телефону, являлась, когда вздумается, к Веронике в детсад и отрывала от «исполнения». Потом выяснилось, что муж у нее «уклонялся» всегда, но подружке всякий раз хотелось свежего сочувствия. А Веронике кому пожаловаться? На неопределенно личное (нет, совершенно безличное!) существование? На то, что предстоящую новогоднюю ночь ей «светит» провести вне родных стен… Вероника вспомнила, как несколько ее сокурсников сдавали экзамен по старославянскому языку. Били куранты. А они, несчастные заочники, с горьким осадком из-за отобранных бдительной старушкой-экзаменатором шпаргалок корпели в остывшей аудитории над листочками с заданиями, беспомощно спрягая древние глаголы. Бых, быхом…
Профессорша с венчиком серебристо-пепельных волос, пришпиленным каким-то образом прямо к умильно розовой коже головы, никуда не торопилась. Она не собиралась поступаться принципами ради очередной смены года. Гневно грозила им, преимущественно семейным людям, пальчиком. Студенты категория переменная, а наука— вечная. Многие из Вероникиной группы так долго еще ходили пересдавать свои задолженности, что, в конце концов, полюбили и фанатичку «мертвого» языка, и ее «йоты». Через ненависть…
Павел… Наверное, он понял, что если не «отошьет», то увязнет в ее надеждах. До сих пор у нее в «фокусе» вчерашний вечер, дешевая гостиничка— их очередное пристанище. Подружки по извозу возились до глубокой ночи, придирчиво разглядывая покупки и сверяясь со своими списками, чтобы успеть с утра до отъезда ринуться по натоптанным тропам добрать нужный ходовой товар. Мужчины, судя по мощному храпу, проникавшему из их комнаты, будто по мышиным ходам, сквозь все стены, улеглись спать еще до наступления темноты. Павел не показывался в холле, не отвечал на стук. Пропадал вечер, который не хотелось прожить бездарно, без него… Вероника вышла на улицу и присела на скамью возле авангардной скульптуры, авторский замысел которой с самого утра не угадывался ею ни под каким углом зрения. Творение походило на комок гипса, нервно смятый рукой созидателя. Может, ему хотелось показать муки творчества? Совсем некстати перед нею появился худощавый мужчина, довольно симпатичный. Это она отметила машинально, успев под светом фонаря рассмотреть лицо незнакомца.
—Пани нудзится!— посочувствовал мужчина и предложил:— Весоло зпроваджем час разом…
—Пошел к черту!— бросила она, рискуя поплатиться за грубость, но поляк попался мирный, согласился:
—До биса? Так…
Извоз избавил ее от некоторых комплексов. Брюки, к примеру, стала носить, невзирая на утрату талии и заметное укрепление позиций бедрами— «после» второй дочки. На складчину, не скупясь, деньги протягивала. Закон племени. Теперь она работала не на «дядю», но еще и не на себя. Мешал «калькулятор», все просчитывающий страх. Не прогореть бы, не подвергнуться ограблению, элементарно уцелеть. Самолеты, автобусы без конца разбиваются… Перебор с «человеками»?
Материально в доме стало полегче, хотя Виктору по-прежнему не выплачивают зарплату. В гости ходить не стыдно: всегда под рукой паштет. От тревог бы избавиться и от своего дурацкого влечения. Хотя, Вероника отдает себе отчет, это вовсе не влюбленность. Это иное— болезненная привязанность, детское желание прилепиться, прильнуть к более сильному и затаить дыхание, как делают иногда детсадовцы, карабкаясь на колени к воспитательницам. Если бы не Виктор со своими амурными делами, разве появился бы в ее жизни другой?
Ярмольник делает «утюг». Она в свое дорожной пантомиме «Геракла». Так подписывала рисунки с богатырями ее младшенькая, не прочитав на картинке, откуда срисовывала, предшествующее слово «Подвиги». Старшей, Насте, Вероника везет сапожки на цигейке, Любочке— шубку и «Лего». Приятно освобождать обновы от целлофана. Девчушки в нетерпении приплясывают на носочках. Виктор реагирует на ее приезд дежурным «чмоком» в щеку. Раньше Вероника думала, что так проявляется его мужская сдержанность. Теперь поняла— сдерживать нечего. Внутри у обоих пустота.
Перед отъездом Вероника особенно нуждалась в поддержке. Павел не звонил, Виктор хмурился. Когда он увел дочек к свекрови, Вероника приготовилась к приему «бальзама на душу». Быстренько набрала номер подруги.
—Лер, он так изменился…
—Кто?!
—Павел. И Виктор тоже.
—Включи телевизор,— помолчав, посоветовала та.— Здесь «В мире животных»…
— Он меня, кажется, избегает…
—Кто?
—Павел.
—Ну и плюнь!
— Понимаешь, он думает, что я себе все внушила, что он…
—Подожди!— перебила Лера,— ползут!
—Кто?— опешила Вероника.
—Лангусты. Ползут, ползут! Ой, лапочки мои…
Вероника опустила трубку, уставилась в телевизор. Марш лангустов… Животные шествовали, вцепившись друг в дружку усиками. Неуклонно, будто солдаты наполеоновской армии. На чей зов? Не в таком единстве, разобщенно, движется куда-то и легион «челноков»…
…Оказывается, они в салоне остались вдвоем— Вероника и Павел. Она теперь ежится от холода на заднем сидении и смотрит ему в спину. Он, накинув на голову капюшон, прислонился к оконному стеклу. Спит или делает вид? Народ за автобусом, с подветренной стороны, сбился в кружок, пламя от миниатюрного костра укрывает. Пригодился прихваченный с собою кем-то бывалым сухой спирт. Тушенку разогревают. И сами прилично «разогреты». Да уже, пожалуй, неприлично. Завывают нестройно: «Ой, мороз-мороз…». Менталитет поверх водки пробивается.
Именно при возвращении грусть всегда сгущается. До такой степени, что даже голос своей радиоволны вызывает слезу: «На тэрытории краины туман, мряка, мокрый сниг…» И тут, в стремительно чернеющей степи, под рыхлыми неприветливыми тучами, мряка…
…А, в сущности, какая разница, где встречать Новый год, смиренно подумала Вероника,— в своих или в чужих пенатах? Одиночество достанет тебя и тут, и там. Зачем— старославянский, если раньше— горшки в младшей группе, теперь крупногабаритные «неженские» грузы? Для чего заимствования, переводы, кальки, если чужестранец и без того сходу меня понял? Зачем «институт семьи», если он не гарантирует верности двоих?
«Я сломалась!»— догадалась Вероника. Ей представилось, что ее душа, прежде устланная мягким беличьим пухом, сейчас опала, сделалась плоской, точно выношенная рукавичка. К маме не побежишь искать сочувствия— слишком впечатлительная. К ней пойдешь степенно, с нарядным семейством и заграничными баночками. Лучше выплакаться в дороге и вернуться домой сильной.
!99…год
ПЕРЕЖИТКИ ПРОШЛОГО
Компания сколотилась моментом. Когда дворничиха Семеновна посыпала скользкие дорожки песком, из подъезда показалась Анна Антоновна, тоже пенсионерка, вдова. Пожаловалась:— Сгорел телевизор. Совсем! Ничего не видать.
—А шо счас смотреть?— распрямилась дворничиха и откинула в сторону совок.— Там взорвали, тут украли… Хочешь, приходи ко мне Новый год встречать, к моему ящику. Холодец у меня вышел— как никогда…
—Ладно, вдвоем веселее,— согласилась Анна Антоновна. Помолчали. Не сговариваясь, повернули одновременно головы к крайнему, третьему подъезду их «хрущевки». Там в кухонном окне нижнего этажа куколкой застыла безучастная Маня. Баба Маня. Почти ничейная старушка под присмотром соцслужбы.
—Стертая совсем,— пожалела Маню Семеновна.— Одна кукует. У ей и внучка есть на другом конце города, да Маня тут привыкла, не хочет к ней. Вон цельный день кошек считает. Давай, что ли, и ее позовем?
—Хорошее дело,— одобрила Анна Антоновна.
Вечером, когда она с кастрюлькой оливье и подарками— шерстяными носками своей вязки, позвонила в дверь дворничихи, у той в уголке дивана уже гостила Маня. Она тоже помнила о правилах хорошего тона и презентовала хозяйке пузырек из-под духов «Красная Москва»: «Ишшо маненько пахнет». Стол был накрыт, за окном взрывались петарды, в телеящике хлопали хлопушки и на каждом канале кривлялась обвитая серпантином и прочей блестящей мишурой Верка Сердючка. Семеновна налила в стопочки ореховой настойки, подтянула поближе к гостьям тарелки с закусками и кивнула в сторону овального блюда:— Отведайте-ка, девочки, мой студень на куриных когтях!
—Это как?— отпрянула от стола Антоновна. Она как раз потянулась с вилкой за золотистым квадратиком холодца.
—Шучу,— озорно хохотнула дворничиха.— Ешьте без страха. Тут свиное и коровье копыта. Объеденье!
Выпили, закусили, платки распустили, в экран уставились. Там пела и приплясывала, высоко поднимая ноги, немолодая уже артистка.
—Им все до печенок переделывают, чтоб на сцене протянуть подольше,— вздохнула дворничиха.— Я ж говорила— нечего по телеку смотреть. Что-ли Аллочка,— кивнула она на пришпиленный внуком в кухне плакат с медноволосой певицей Пугачевой, настоящая? Видели фильм про ее биографию? Одно лицо с дочкой. Переделанная!
—Да то ж доча, Крися, ее и играла, — возразила Антоновна.
—Не-е,— заспорила дворничиха.— Аллочка играла самое себя. Мне внук говорил, из чего они теперь состоят. Силе… Селе… Что-то вроде силикатного клея. И носы, и губы, и груди… Да это что,— ребра себе рвут, чтоб тончее казаться. А у иных после переделки глаза в темноте, будто у нечистой силы, светятся…
Порядки современной эстрады повергли женщин в некоторый шок, поэтому
Анна Антоновна с радостью нащупала новую тему:— Слышала, маньяк в леску за нашими домами ходит. Под два метра росту, с бородой…
—Ежели сегодня ходит, так это Дед Мороз, — определила Семеновна и хитро сощурилась.— Тебе чего бояться? Сколько годов нажила?
—Семьдесят шесть,— призналась гостья.
—Вот. И мне под это дело подбирается— семьдесят четыре уже. Пережитки прошлого мы с тобой. Как этот уходящий год.
—А я вас всех моложе,— вклинилась вдруг в разговор молчавшая до того баба Маня.— Мне вскорости пятьдесят будет.
—Склерозу твоему пятьдесят будет,— горестно покачала головой Семеновна и повернулась к Анне Антоновне.— Помню, как ее в наш дом выменяли. У Мани раньше квартира куда лучше была. Хорошо, хоть эта теснушка— одно лежачее, два стоячих— за ней осталась. Привезли ее сюда с кроватью, книжными полками и вешалкой, бросили у подъезда… Она, видно, всегда аккуратной была. А чего ж, учительница… Как сейчас вижу, стоит себе интеллигентно в белых валеночках, худой шеей, будто куренок, вертит, осматривается…
—Какого же она года?
—Кто его знает. Лет десять тому ее из мэрии поздравляли с юбилеем. Должно, тогда уже не меньше восьмидесяти было. Они же только сильно заслуженных или сильно зажившихся чествуют… Ну, че зря сидим, пора освежить в рюмках, скоро бамкать будет.
«Освежили», опять подзаправились, и под торжественный бой курантов каждая о своем задумалась. У Анны Антоновны дети в другой стране обосновались, а при ней— диабет наживной, неизбывный. У Семеновны здоровье еще ничего, оттого работу не бросает. Скучно без дела. Лет пятнадцать, пока квартиру получила, прожила она в полуподвальном помещении, одни ноги видела. Так и Маню в белых валенках узрела. Два мужа дворничихи от алкоголизма сгинули. Третий, от которого у нее сын, к другой дворничихе переметнулся. Ее даже в милицию вызывали, интересовались этой тенденцией к мору. Она ничего тогда, ситуацию с юмором восприняла. Ответила: — Вы лучше спросите, как я до сих пор жива при таком-то счастье…
Ну а о Мане уже все сказано. Жизнь у нее такая длинная получилась, что даже из цепкой общественной памяти кусками выпала. Ей теперь все ладно, грустное на ум не идет. Вот и подала в новом году первой свой голос. Запела тоненько, четко выговаривая слова: «Как над Доном заря занималась»…
—Так она из тех мест?!— удивились Антоновна и Семеновна.
А за окном еще сильнее засвистело, засверкало, заухало, затрещало. Один за другим фейерверки расцвечивали праздничное небо, и на улице становилось светло и многолюдно, как днем.
—Айдать во двор!— позвала дворничиха.— Воздухом подышим, на чужую радость полюбуемся. Мы так, как они, теперь не можем…
По-молодецки скоро накинули пальтишки, шали, Маню под невесомые локотки подхватили и— в народ. А потом ото всех к ближнему леску подались. Больно шумно.
Вышли на полянку и обомлели. Млечный Путь провис, словно разорванная нитка бус с голубоватой подсветкой. Сбоку от него рой звездочек зазывно мигает. Вовек не откроется такая красота из окна! Маня лицо к небу подняла, и тут у нее случилось прободение склероза. Осмысленно так выговорила:— Девичьи Зори, мне тятенька их на покосе показывал. Уж как я любила с сестрицами в покос ходить. Запах травяной, что мед, не напиться…
Словно испугавшись многословия, она так же неожиданно умолкла.
—Говори-говори, голуба,— ласково стала понукать ее Анна Антоновна.— Складно-то как…
—Потому что нельзя!— строго и бессвязно озвучила остаток мысли Маня и онемела. Возможно, еще на целое столетие. Но и этот короткий миг просветления сознания— чудо. А разве не чудо, что доползают такие, как она, со своими склерозом, метелками, под артритный скрип коленок, до стыка веков? Доползают, перешагивают и дальше ползут…
Все сильнее, по-летнему ярко разгорались звезды. Рядом, приоткрыв от восхищения рты, замерли две девчушки. Вскоре к ним прилепились стайка мальчишек и парень в обнимку с девушкой… Не проговаривая, все выплескивали в этот миг в бездонную небесную лохань самые сокровенные желания …
…Тишину нарушила Анна Антоновна:— Семеновна,— шепотом призвала она к ответу дворничиху.— Сколько лет уже соседствуем, а все по батюшке тебя кличем. Зовут-то тебя как?
—Эльмира. Электрификация мира.
—Вон оно как! И небо нынешнее— чистая электрификация…
Звезды в самом деле разгорались, будто ток к ним поступал по проводам— чистые, хрустальные, и, казалось, что вот-вот большими огненными буквами вспыхнет под иссиня-черным куполом что-то оптимистичное, многообещающее, наподобие плаката у горсовета: «Все у нас получится!» Правда, тот плакат сулил благополучие лишь чиновникам, а новогодний небосвод— всем. Спешили к городам и деревушкам с туго набитыми мешками наши Деды Морозы. Мчались на перекладных, не вписываясь в часовые пояса, потому что в мире все перепуталось: он праздновал на всех континентах. И не было в нем войн, голода, не было старости…
Прим. Девичьи Зори- это линия звезд по Млечному Пути.
СКОРПИОНАМ--"фифти-фифти"
Астрологи никогда не бывают снисходительны к Скорпионам. Ну что за прогноз делают звездные мужи с постной миной: «Скорпионам— «фифти-фифти»! Ни то ни се, ни два ни полтора, серединка наполовинку. Не жалеют они Скорпионов: и брови у тех домиком нависают, и нос орлиный, и нрав сварливый…
В момент, когда на свет появляется очередной Скорпион, по их, астрологов, утверждению, кому-то из родственников новорожденного— труба. Так и говорят: рождению Скорпиона сопутствует (или предшествует) утрата близкого человека. Если вспомнить, то, действительно, за год до твоего рождения умерла двоюродная тетя отцовой бабушки. Правда, и возраст уже подпирал… Но это неважно— спишут на мистичность знака.
У другого гороскопного зверья один благоприятный год сменяет другой. Для Скорпиона же звезды в кои-то веки расщедрятся в лучшем случае на нейтральный год. И при этом утверждают, будто судьба его незримо хранит. Могла бы и явиться!
Повзрослеет Скорпион рано. Возможно, в тот самый день, когда его товарищи, веселые и счастливые, отправятся в пионерский лагерь, а у него за сутки до отъезда обнаружат гельминты.
На него всегда все будет падать: свет и тень, позор и подозрения, со стен— плакаты в тяжелом обрамлении, со стойки буфета— гора подносов… На вступительных экзаменах в вуз именно его въедливый историк «завалит» на Ливонской войне или Орехово-Зуевской стачке. Не лучше будет и серединная полоса жизни. Недоумевающий Скорпион без объяснений лишится номера в квартирной очереди, тогда как одинокую секретаршу жилконторы, которая стояла в очереди на двести человек ниже его, пропишут с ризеншнауцером в двухкомнатной квартире.
Зато прорицатели гарантируют Скорпиону выживание в любых катаклизмах. Упадет, скажем, в канализационный люк или утонет в реке— ничего, достанут. Очухается и побредет, пошатываясь, домой. И озарит его в такой момент: а ведь счастье не в том, чтобы спасли, а в том, чтобы родиться, допустим, Весами. Те вообще не тонут...
Плотность жизни у Скорпионов завидная. Все нужно брать с боем, потому что Сатурн в их гороскопе недоволен своим местоположением. Еще Шекспир заметил: «Звезда тяжелая Сатурна». Настрадается Скорпион, с курса собьется. С зеленым змием может подружиться, или, хуже того, сибаритом стать (удел родившихся в третью декаду). Обзаведется этакой ленивой интеллектуальностью, в редакции станет похаживать, статейки носить. Печатать их, скорее всего, не будут, но чаю из сострадания нальют. Талантливы бывают до чертиков, а проявиться не могут...
На Скорпионов плохо реагирует начальство. Вечно они лезут на рожон со своей дурацкой потребностью резать правду в глаза. Семейное счастье для таких людей тоже стойко иллюзорно. Жена (муж) исчезнет еще в молодости, испустив напутственное: «чтоб ты сдох (сдохла)!» Сдох не сдох, а жить придется. Преодолевая завалы неприятностей и время от времени цапая окружающих— не на полный кус, а так, слегка, чтобы не трогали. Из предметов индивидуального пользования скоро останутся только солонка и агонизирующий диван. Ну и что из этого? Главное, не возвести невезение в абсолют, чтобы не появилась потребность беседовать с соседской собачкой. Вот и маются бедные Скорпионы, которым даже любимая ими острая пища, мясо и вино противопоказаны . В этом и правительство, и медики, и астрологи единодушны: вредно!
Разбогатеть бы, все изменить, так у них и Юпитер, за богатство отвечающий, ущербный! А потому ничего «не светит». Ходи в старомодном пальто, не признавайся, что не пробовал лангустов, не ел (или не пил?) авокадо. Ужин у них, как правило, в одиночестве. Хорошо, если к холодной картошке (мамалыге, овсянке) припасена хамса. Бусинки ее глаз напоминают о черной икре, а она, в свою очередь, ассоциируется со словом «никогда». Никогда уже не разжиться на сто граммов паюсной, никогда не изменить свой астрологический знак и характер. И даже свое пальто некому завещать, родственники ведь сплошь везунчики— Овны да Водолеи.
Яркая индивидуальность Скорпиона проявляется и в его дурацкой доверчивости и сентиментальности. Вся страна борется с перхотью и вставляет бронированные двери, а он восторженно замирает, слушая велеречивого демагога и безоговорочно веря предвыборным обещаниям. Правда, ночью наступает прозрение, и тогда Скорпион составляет воззвание к властям, а наутро с воспаленными глазами правит написанное, вычеркивая наиболее экспрессивные выражения. С этой минуты считайте его общественной личностью. Вместе с партиями и движениями в упомянутом пальто он будет митинговать у подъезда мэрии. Терять ему нечего, а жажда справедливости стучит энурезно в голову…
И все же приговор «фифти-фифти»— замечательно! Он дает уверенность, что если какой Близнец и прокатит его на бампере своей иномарки, подхватив на пешеходной полосе, то отделается он легкими ушибами. У него не украдут пальто. Зима выдастся теплой и в сарае не замерзнет капуста. Словом, год до следующего дня рождения будет относительно спокойный. Это как раз то, чего не хватает Скорпионам. Даже самому никчемному представителю этого знака требуется идиллия. Потому— Скорпионом следует родиться! Хотя бы для того, чтобы состоялось это среднестатистическое «так себе», и в конце, согласно звездному учению, миру явилась новая жизнь, взамен. Но не удивляйтесь, если из траурной рамки некролога вылезет возмущенное скорпионье: «Это кого вы тут отпеваете?!»