Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

Ирина Саморукова: «Я просто пишу для собственного удовольствия»

+2
Голосов: 2
Опубликовано: 767 дней назад (15 октября 2016)
В галерее «Виктория» 15 октября в рамках выставки «Достояние. Естество» пройдет презентация нового крафт-романа Ирины Саморуковой «Параллельные миры в точке их пересечения», сообщает пресс-служба галереи.

В сколь патриотическом, столь и фантастическом тексте Ирина Саморукова продолжает созидать миф «здешней губернии», известной своими аномалиями вроде подводного тоннеля стратегических припасов и входов в параллельные миры. Действие происходит в селе Подгоры, точке их пересечения.

ИРИНА ВЛАДИМИРОВНА САМОРУКОВА – человек, хорошо известный в нашем городе, – профессор госуниверситета, лектор, ученый-филолог, не так давно она явилась в совершенно новом качестве – как прозаик, автор художественных произведений.

Причем взялась за дело со свойственным ей напором и азартом, творить начала сразу в каких-то нечеловеческих масштабах: за три года (это ее писательский возраст) успела напечатать три романа («Жизнеописание Рекса», «Либертарная группа имени Вальтера» и «Тюратам»), детектив, две повести («Живой Буратино», «Восемь колидоров»), рассказы.





Ирина Саморукова о себе:

«Я родилась в 1961 году. 1 января.

Почти всю сознательную жизнь была литературоведом и художественным критиком. Доктор филологических наук, профессор Самарского университета.

Круг научных интересов: теория литературы, проблема художественного высказывания, о чем опубликована научная монография, и еще две в соавторстве с ныне покойной Софьей Агранович: о притче и о двойничестве.

Научных работ и критических статей, предисловий к сборникам разных стихов у меня за сотню.

Как художественный критик публиковалась в «Вестнике современного искусства «Цирк Олимп», который в настоящее время существует в виде литературного портала « Цирк Олимп + TV», в «Художественном журнале», в «Новом литературном обозрении». Кое-что сделала для современного искусства в Самаре, и один раз даже подготовила собственный проект «Параллельные миры в точке их пересечения».

Писать романы я хотела еще в детсаду, в основном они были устными, но в старших классах появились первые письменные образцы: повесть о школьниках и эротический рассказ. Мы договорились с подругой Светой Спиридоновой, что напишем по непристойному рассказу, а потом сравним, у кого как вышло. У меня не было любовного опыта, у нее, мне казалось, он имелся. Мой опус получился жестким и с подробностями. У Светы до траха не дошло. Ее героиня была автобиографична и до самого финала ломалась.

Писала я и стихи. Выступала с ними местному по телевидению.

Все шло к славе, но я влюбилась, появился бурный эротический и светский опыт. Залетела. Потому что отчего-то думала, что мне по жизни везет, и всякие случайные неприятности меня минуют. Так и вышло. Мы поженились, родился сын Илья Саморуков, впоследствии ставший кандидатом филологических наук. С мужем мы живем тридцать шестой год. Вот уже 12 лет он существует без почек, на гемодиализе. Мы не можем далеко уехать, и надолго не получается, но все равно стараемся чаще выбираться на Волгу, за Волгу в Жигули, потому что это самое прекрасное, что есть вокруг нашего угрюмого мегаполиса.

Все свои юношеские художественные сочинения я сожгла и принялась жить семейной жизнью и заниматься наукой.

В 2012 году стала писать прозу. Первым был детектив «Нельзя», который мы сочинили с подругой социологом Ириной Тартаковской. Кровавая история из жизни местной богемы, с реальными прототипами, которых все читатели узнали.

Детектив опубликован на портале «Засекин» в рубрике «Гедонизм».

Это была школа. Я поняла, что писать литературу и писать о литературе абсолютно разные вещи. Изнутри все выглядит иначе, и даже правила другие. Нужно рассказывать историю, через видение героя. С тех пор так и пишу.

За два года я написала 8 крупных текстов: «Живой Буратино. Святочный микс конца девяностых», «Жизнеописание Рекса», «Восемь колидоров» – повесть о фольклорной практике филфака, «Все перетрется», романы «Либертарная группа имени Вальтера», фантазия на тему самарской Фабрики-кухни – памятнике советского конструктивизма, «Тюратам», философскую фантастику «Параллельные миры в точке их пересечения» и два рассказа.

Сама собой сложилась гротескная манера. Я рассказываю истории о людях, которые талантливы и наивны, потому что хотят перебороть свою судьбу – участь обитателей ближнего фронтира бывшей империи.

Самое отрадное, что мои тексты нравятся моим студентам. Говорят: ух, лихие, они такого от меня не ожидали. Все, что я знаю о литературе, воплощаю теперь не в литературоведческих трудах, а в текстах, чем и спасаюсь.

Некоторые тексты опубликованы на портале «Цирк Олимп», один – «Тюратам» – издан в количестве 300 экземпляров в издательстве «Засекин».

Редакция сочла его моим лучшим текстом и, возможно, права. Я, наконец, высказалась о героях наземного космоса – инженерах-конструкторах закрытых КБ и заводов, которых много в нашем городе. Мои родители были инженерами, а свекор – соратник Королева, он и строил полигон Байконур, который сами конструктора называли Тюратам.

Можно пожалеть, что вернулась к детской мечте столь поздно, когда уже за пятьдесят. Но видимо, так развертывается логика моей жизни. В детстве я любила литературу, но мало про нее понимала, теперь, кажется, понимаю. Писать мне сладостно и приятно, и это стало главным в моей жизни. Малочисленная критика отмечает, что мои тексты хороши, написаны лихо, многослойны. Приятно».

Из Википедии:

Ирина Владимировна Саморукова (род. 1 января 1961, Куйбышев) — филолог, литературовед, литературный критик. Доктор филологических наук. Одна из ведущих специалистов по теории современного литературного процесса в России.

Окончила Куйбышевский государственный университет (1984). С 1985 года преподает в Самарском государственном университете.

Доктор филологических наук с 2003 года (тема диссертации — «Художественное высказывание как эстетическая деятельность: типология и структура креативного опыта в системе дискурсов»), профессор кафедры русской и зарубежной литературы.

Специалист по постмодернизму, фольклору и современной русской литературе, в частности, по творчеству Владимира Сорокина.

Автор более ста научных статей, а также многочисленных эссе, обзоров и рецензий. Публиковалась в вестнике современного искусства «Цирк „Олимп“», в журналах «Город», «Перформанс», «Литературоведение» и газете «Культура». В 2014 году член жюри литературной премии «НОС».





И о романе

Роман ещё и народный, основанный на народных воззрениях, запечатленных в устно-письменных преданиях. Входы и выходы в параллельные миры ищут вполне народные герои: самозваные вероучители, беспризорники, казаки, работники спецслужб и иностранные агенты, а также русские женщины (читайте Засекин.РУ. «Засекин» - независимое издательство, специализирующееся на выпуске современной поэзии, прозы и эссеистики).

Предлагаем фрагмент нового «заразительного» повествования Ирины Саморуковой:

Из третьей части

ВХОД и ВЫХОД

Точка Е. Слава

«Хорунжий Птичка, в парадной черкеске, папахе, штанах с лампасами, отражался во всех зеркалах.

Папаху казаку в помещении можно не снимать, поскольку она часть костюма, в смысле, уставной экипировки, как и шашка в ножнах, кинжал у пояса, кастет в правом кармане. На груди висели медали. Нашли, наконец, своего героя. Одна «За трезвость», другая «За моральную стойкость», третья «За неподкупность». Не хватало заслуженного подвигом ордена. На входе Птичке намекнули: раз пригласили, без подарка не уйдешь. Он чувствовал: сегодня вручат и, возможно, «Святого Добрыню Змееборца»

Зеркалами сверкал вестибюль то ли театра, то ли еще какого дворца. Птичка видел подобные в телевизоре, но реально бывать не доводилось. Возможно, это была художественная галерея, поскольку кое-где висели картины и стояли статуи. Картины изображали храмы, Волгу и горы Жигули. Они были красочными и такими четкими, что Птичка, было, принял живопись за фотографии. Рамы выглядели роскошно: завитки, позолота, стразы. Статуи запечатлевали героев-богатырей Святого Илью и Святого Добрыню. Искусно вырезанные из дерева, в аршин ростом, они стояли возле мраморного князя Владимира, который сидел на скромном, похожем на обычный стул, троне. Святой Добрыня – ошую, Илья, с небольшой трещиной вдоль деревянной кольчуги, – одесную. Правитель был вытесан в натуральную величину, но почему-то в простыне, застегнутой на правом плече пряжкой в виде козлиной головы.

Народу вокруг не было, кроме крашеной бабы лет пятидесяти, вызывающе втиснутой в узкую юбку выше крепких коленок. Кофточка у нее тоже все подчеркивала: и увесистую грудь, и складки белого тела. Одним словом, работница вестибюля напомнила Птичке бывшую жену Нюру. Бейджик, лежавший на ее левой груди, подтвердил: Анна Григорьевна Птичка, клининг-менеджер.

По документам, Птички были пока расписаны. Но Нюра его типа не узнала, усмехнулась и показала, дернув напудренным подбородком, в сторону дверцы с перевернутым равносторонним треугольником, послала, и хорунжий Птичка почему-то пошел.

За дверцей оказался туалет, такой же помпезный, как вестибюль.

В деревне у атамана Байбакова был писсуар, правда, не подключенный к водопроводу, из ведра смывали. Он установил его на втором этаже, чтобы лишний раз не топтать ноги, бегая на двор. В дворцовом туалете таких было шесть штук. Писсуары возвышались на мраморных постаментах в шахматном порядке. Подключений в виде труб и шлангов видно не было. Как сливать за собой воду, совершенно непонятно.

Двери в кабинки были нарисованы на холстах, однако вполне функциональны: и открывались, и закрывались.

Каждый отсек был обустроен по-своему. В одном на бетонном приступке зияло классическое сортирное очко. Стенки белены известкой. Хлоркой несло так, что ело глаза. В другом был установлен металлический гальюн. Обитые жестью стены исписаны непристойностями. Однако в кабинке было чисто, и довольно аппетитно пахло копченой рыбой. При нажатии педали слива раздавалась барабанная дробь.

Птичка понял: специально наворочали, для фасона. До того, как совершил подвиг, он тоже по факту был ряженым казаком. Все было поддельным: тупая шашка из сувенирного отдела, охотничий нож, громко называемый кинжалом, кастет и тот хорунжий вырезал из задубевшей автопокрышки.

Третья картина, изображавшая дверь вокзального нужника, открывала искусно засранный унитаз. Говно переливалось оттенками, но сразу видно: пластмассовое.

- Оно и правда, - плюнул Птичка. – Такой халтуре самое место в сортире.

В четвертой кабинке с дверцею в вензелях альтернативно сверкал позолоченный ватерклозет. Толчок как толчок. Хорунжий Птичка, воспитанник брата Буридана, был равнодушен к излишествам.

Для своей нужды он выбрал неформатную кабинку за простой фанерной дверью. Это был чуланчик для швабр.

Пол туалета был выложен зеркальной плиткой. Этого вполне достаточно.

Обозревая дворец, себя, судя по отражению в зеркале, еще очень молодца, хорунжий Птичка заключил: неудачи отступили, настала полоса побед, когда все минусы оборачиваются плюсами.

Пришло в голову проверить. Он подумал: чем черт не шутит, а вдруг они выросли, в смысле, вернулись.

В чуланчике имелся крючок, на который хорунжий Птичка повесил портупею. Он рассупонивался, с напряженным вниманием разглядывая швабры с насадками всех цветов радуги. Рядом весело поблескивала пирамида из пластмассовых ведер. На полочке выстроились моющие средства. Здесь было на что посмотреть. В ярком свете перламутровые субстанции переливались, что драконова чешуя.

Но он заставил себя прекратить малодушное разглядывание.

Пора посмотреть в зеркальный пол. Это был тот случай, когда мужеством является не поднять, а наоборот, опустить голову. Взглянуть на правду.

Птичка взглянул и сразу зажмурился. Не поверил глазам: тестикулы росли там, где положено природой.

Уеп!

Он бы подпрыгнул, но мешали спущенные на голенища штаны.

- Чему, дурак, обрадовался? – сказал бы скептик брат Буридан. Но Буридана, задолбавшего Птичку проповедями о цене подвига, слава богу, рядом не было.

А яйца снова были при Птичке.

Не надевая амуниции, хорунжий достал из нагрудного кармана портсигар с гербом здешней губернии – горным козлом. В портсигаре хранилась закрутка запрещенной анаши и, на всякий случай, протокол об изъятии улики у гражданина Байбакова, бывшего атамана Подгорской казачьей дружины.

Птичка запалил косяк. Иногда можно. Зато хорунжий Птичка не пьет алкоголь. Не развратничает. Надо же ему как-то расслабляться. В исключительных случаях. А сейчас снова такой.

Он еще не трогал, лишь разглядывал отражение. Любовался и пыхал, и жизнь улыбалась его жесткими губами, поблескивала золотой фиксой на правом клыке.

Дверь он, разумеется, припер одной из швабр. Выбрал самую позитивную – цвета морской волны, жаль, настоящее море Птичка видел только в телевизоре. Может быть, он съездит в гости к кубанцам, обменяется опытом, у них есть реальное соленое море, не то, что здешнее – искусственное с цветущей пресной водой.

Он расслабился, прислонился к фанерной стенке, посмотрел в потолок с голубоватой, как небо на рассвете, неоновой подсветкой

- Так, а чё ганжубасом тянет? – прозвучал Нюркин голос. Директор над уборщицами возникла на рабочем месте и уже торкалась в дверь кабинки.

Кайф, конечно, обломала, но хорунжий Птичка не особенно испугался ее угроз сбегать за охраной. С охраной он договорился б, сам атаманом был. А древко швабры, подпирающей дверную ручку, было сделано из крепкой стали.

- Ну ладно, - прошипела из-за дверцы она и стихла, похоже, бесшумно удалилась в форменных теннисках на резиновой подошве.

Хорунжий Птичка заначил пяточку обратно в портсигар, и рывком натянул исподнее вместе с галифе.

По внутренней стороне правого бедра что-то скользнуло и застряло в штанине под голенищем сапога. По тактильным ощущениям оно напоминало мячик из пеноплена. Разуваться- проверять, у Птички не было времени, он споро освободил чуланчик, помыл руки под латунным краном над стальной поилкой и покинул туалет.

Он, видимо, вышел не в ту дверь и вдруг оказался под прожекторами за спинами казаков и баб в фартуках поверх похожих на скатерти юбок. Мужики переминались с ноги на ногу, женщины покачивали корпусом. Заиграла музыка, и Птичка понял, что находится в составе народного хора. Он почти не удивился, увидев в первом ряду мясистую спину в яркой шали. Менеджер по клинингу и здесь солировала.

Пела тварь неприличные куплеты про дележ хрена между матерью и дочерью. В другой жизни Птичке та песня одно время нравилась.

- Я тобе яго не дам. Он тобе не по зубам,- пела мать, учила дочурку, которую, жеманясь, изображал рыжий парень в картузе.

У охальниц одно на уме. Анна Григорьевна к пенсионным годам могла б поуспокоиться. Нет же, навертела под юбкой прошвы.

На куплете про суд хоровая толпа расступилась, и Птичке открылась душная темнота зала, перед которым он изображал справедливого судью. Казаки и бабы с вопрошанием уставились на него, по факту героя. Слова Птичка, разумеется, знал и не подвел, выпев соломонову концовку:

- Присудили на суде: хрен – одной, другой – муде.

В зале одобрительно засвистели и оглушительно зааплодировали. Птичка отдал публике честь. Тут бабы из хора стыдливо прыснули в кончики косынок, певчие мужского пола притопнули, а Нюрка с девкой-казаком принялись тискать и щекотать хорунжего, шутливо тянуть в разные стороны, типа он - вожделенный хрен. Баба оказалась сильнее. За полу черкески Птичку уволокли в левую кулису.

- Айда, красавчик, нам стол накрыли, - отдышавшись, предложила Птичке эта подколодная змея. – Выпьем, в баньке попаримся, как начальство разъедется, в бассейне поплаваем.

Может, она его и в самом деле не узнала? Все двадцать лет, что они состояли в браке, хорунжий Птичка носил бороду. Так рекомендовалось в уставе казачьей дружины. А на вручение ордена Святого Добрыни Змееборца Птичка явился гладко выбритым. Два мужика из хора оказались с накладными бородами. За кулисами они спешно стали переодеваться в костюмы перуанских индейцев. Нюрка, видимо, приняла Птичку за артиста, которым в последний момент укрепили мужскую секцию ансамбля. Мелко плавала. Птичка за орденом пришел, сам теперь начальство, праздновать намерен совсем в другой обстановке.

Раз так, он тоже не узнал законную жену, холодно сказав:

- Не пью, - и спросил, где выход в партер.

- Ну, смотри, красавчик, - не слишком расстроилась Нюра. – Муде-то все равно мое, - и с этой недостойной порядочной женщины шуткой убежала, подняв ветер своими пышными юбками.

- Что же там, в голенище? - думал Птичка, спускаясь по лесенке в партер. Он думал об этом, когда искал свободное место, которое нашлось в тринадцатом ряду на приставном пуфе. Мысли о пушистой хрени, что перекатывалась в сапоге, не оставляли его, и когда на сцену вышел сам губернатор.

Ведущий в расшитой рубахе, голосом похожий на брата Буридана, принялся выкликивать персон для награждения. Каждый получал грамоту и Стальную Козу в виде статуэтки размером с локоть. На гордо вскинутой голове символа красовались ветвистые рога. Так что это вполне мог быть и Стальной Олень. Вместо половых признаков у статуэтки было гладко. Всякий награжденный сердечно благодарил, обещал и впредь почитать традиции, еще лучше служить добру. Процедура тянулась, так как героев оказалось половина зала, а вызывали по алфавиту.

Думы о шарике отравляли праздник, и Птичка решил предпринять радикальный шаг: быстренько скинуть сапог, нащупать докуку под штаниной, выдавить к щиколотке, а там пальцами - раз и цапнуть. Тремя ловкими движениями он мог избавиться от шарика, и в полной мере насладиться славой. Вручение «Добрыни Змееборца», возможно, приберегали на финал.

Левым носком он поддел правый сапог за пятку и скинул. В этот момент его толкнул очередной награжденный, пробиравшийся со сцены обратно в свое кресло, и сапог улетел под передний ряд.

Эк, чертова неловкость!

Но теперь обратного ходу не было. Птичка вынул упругий пеноплен, сдавил в кулаке и быстро спрятал руку под полу черкески. Распуская пальцы, он осторожно разглядывал: два мячика, соединенные латексной перемычкой. Именно это и перекатывалось в голенище.

Он сунул руку под седалище и пощупал сзади, потом спереди, расстегнул гульфик и проверил. Инспектировать было нечего, а на его правом колене лежала довольно натурально выполненная имитация тестикул.

Хорунжий Птичка, между прочим, Виктор Викторович, пусть на краткое время, но избранный в атаманы свободным справедливым голосованием, поднялся, распрямился во весь рост - аршин и еще половинка, сколько есть, все его. Так и встал - в одном левом сапоге, с расстегнутой ширинкой и резиновой имитацией в дрожащих от возмущения ладонях. Яйца выглядели достовернее настоящих, как все в этом дворце, включая расфуфыренную Нюру, которая изображая смотрительницу, стояла поодаль и показывала на Птичку пальцем.

Он бы проверил ее на вшивость: полоснул по горлу. Кинжал, что висел на поясе, хоть и был по факту простым ножом, хорошо заточен. Но куда деть фальшивое муде, которое в его ладонях расправилось, распушилось, как летучий хрен из частушки.

И тут, как назло, выкликнули за наградой. Взяв со специальной тележки очередного Стального Козла и почетную грамоту, контрафактный, как и все вокруг, брат Буридан воззвал:

- Атаман Подгорской казачьей дружины Птичка.

Он замер. А что ему еще оставалось делать?

Ведущий, игриво хохотнув, повторил:

- Где ты, лихой казачий орел, отзовись, молодец, - форсировал он народное гудение.

Прижав пенопленовые яйца подбородком, Птичка быстро оправился: застегнул галифе, одернул черкеску. Потом взял скандальный артефакт в правую руку, размахнулся.

- Членовредитель! Акционист, ети его мать! - завопил кто-то. – Кощунник. Держи его!

Навалилось человек десять. Скрутили, обыскали. Изъяли кастет и нож. Заломили руки за спину и потащили к выходу. Муде, ускакавшее в проход между рядами, никого уже не интересовало, как и потерянный сапог.

Хорунжий Птичка не отпирался, признал все обвинения – в кощунстве, в покушении на представителя власти, и вовсе не из покорности, а потому, что, пораскинув мозгами, решил уйти из этого мира, каким явился – молодцом и героем.

Следователь, чуть не прыгая от радости, поместил Птичку в отдельную камеру с холодильником и телевизором. Он обещал, что в новостях Птичка наверняка услышит про свои подвиги. С внешней стороны окна какие-то каркающие птицы, вороны, что ли, свили гнездо. Они с любопытством заглядывали сквозь решетку, Птичка швырялся в них предметами, и вороны с гиканьем подрывались в небеса. Дразнили его своей волей. Ему зачем-то вернули кинжал, наверное, хотели спровоцировать на побег, а может, намекали, чтобы он закололся для драматичного финала, типа совесть казака замучила. По делу Птичка проходил как экстремист-одиночка, а это было не слишком перспективно. Следователь просил подельников. Хорунжий хотел, было, назвать атамана Байбакова, но потом решил, что тот не достоин соучаствовать в подвиге.

Однако руководство нашло, что акционизм, а тем более экстремизм, в данный момент не ко времени. Оно приказало записать казаку состояние аффекта, выдать заслуженного Стального Козла и поместить на лечение в закрытый госпиталь для инвалидов».

В 2015 году роман «Тюратам» был признан лучшей книгой года в Самаре по версии интернет-издания Bigvill.

Ирина САМОРУКОВА:


«Пишу ради удовольствия. Я, когда была маленькой девочкой, всегда хотела стать именно писателем. И теперь вот набралась смелости и осуществила детскую мечту.

Пытаюсь написать текст, который мне самой хочется прочитать. Нечто подобное произошло с Акуниным. Он ведь был вполне себе известный литературовед, знаменитый переводчик, а потом заметил, что жена, которая любила детективы, прячет их от друзей – стеснялась, что читает дрянь. И Акунин решил писать для нее такие детективы, которых можно не стыдиться. Увлекся и втянулся.

И второе: мне хотелось то пространство, в котором я всю жизнь живу, дотянуть до художественно-мифологического уровня. Но не на краеведческом уровне, когда описывается каждая улица, и с таким пафосом, словно Панская – это не меньше, чем Патриаршие пруды, а Самара – мать городов русских. Самара для меня – место с пока еще не выявленными смыслами, в отличие, допустим, от Перми или Екатеринбурга, которые благодаря таким современным авторам, как Алексей Иванов и Ольга Славникова, обрели свою мифологию. Их опыт заставил меня тоже задуматься.

Я всю жизнь живу в этом городе, ничего другого, по большому счету, не видела и хотела бы, чтобы у меня Самара стала таким же мифогенным миром, как какие-нибудь Лондон или Москва. Мне хочется понять загадку нашего города, в котором очень много ярких личностей – я их встречала, – но у каждого из этих людей судьба не состоялась или прямо привела к смерти. Это странное место, которое дает силу, а потом ее внезапно высасывает. Что влияет – Волга, само место или, может быть, ощущение запасного какого-то фронтира?..

Я хочу предложить своим студентам сюжеты литературы в новой упаковке. Может быть, они поймут, что в литературе – не только идеи про «маленького человека» или любовь к Родине. Я знаю, что у меня два сорта читателей: студенты и коллеги, во-первых, и это женщины после сорока. Их довольно много. Они как привыкли с юности читать, так и читают. А молодежь, наверное, привлекает хулиганский обертон, хотя я специально к нему не стремлюсь. Я просто пишу для собственного удовольствия. И никогда не знаю, куда это приведет и чем кончится.

Литература не имеет права исчезнуть. «Только равный поймет», – говорил Мандельштам. Равный – это не значит такой же гениальный, просто тот, у кого сходный опыт, кто пишет сам. В этом смысле современные авторы реанимируют писателей прошлого. Как только умрет последний писатель, умрет и Пушкин».

***

Дорогие читатели заметок Хроник самарочки!

Благодарю за соучастие и поддержку. Ваши дополнения и помощь делают заметки качественнее и интереснее.


Источник используемой в заметке материала:



Ирина Саморукова | Книжный форум
rus.ocabookforum.com›ирина-саморукова/

Самара, новости Самары, новости Самарской области...
volga.news

Саморукова, Ирина Владимировна — Википедия
ru.wikipedia.org›Саморукова, Ирина Владимировна

«Параллельные миры в точке их пересечения.»
zasekin.ru›Гедонизм›Патриотический роман

Когда умрет последний писатель… — СамКульт.
samcult.ru›Мнения›11273
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!