Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

Капустник

+853 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Ирина Коротеева
Дед
Канонада далёких боёв долетала со степными ветрами, будоража мальчишек и приводя баб в ужас. А потом мимо куреней1 пошли отступающие части Красной Армии. Запылённые усталые солдаты прятали глаза от жителей, молча смотрящих им вслед.
Немцы приехали на тяжёлых мотоциклах с колясками. По-хозяйски позанимали лучшие хаты, выгнав местных на жительство в сараи. Каждый день фашисты резали по несколько квохтух2 и шептунов3. Но открыто не лютовали, тут хуторянам, можно сказать, повезло. А вот по области какие только зверства оккупанты не чинили. И убивали и насильничали. Страшные слухи докатывались до хуторских.
Судьба берегла этот маленький посёлок в несколько улочек. Конечно, тяжко было видеть ненавистные гладкие морды, но чтобы сохранить детишек, бабы терпели. По привычке – тяжело работали. Обихаживали, как могли свой небогатый скотный двор – одного на всех старого бугая4, несколько тощих коровёнок, лошадиц. Кур-несушек прятали у старого деда в подполе, благо, никто из фашистов не позарился на его покосившуюся хатёнку.
Но тяжче всего была неизвестность – живы ли их мужья, сыновья, братья? Справится ли Красная Армия с врагом?
И вот, наконец, выбили наши опостылевших иродов из донских степей и погнали впереди себя, как шелудивых пустобрёхов, подстёгивая для резвости кнутом.
Здесь уж хутору досталось. Округа была изрыта воронками от снарядов и бомб. Много хижек5 сгорело, а устоявшие курени мало подходили для жилья. Несколько человек убило. Эх, горюшко горькое…
Бабы похоронили погибших местных жителей и бойцов Красной Армии на хуторском кладбище, а немецких солдат – за просёлочной дорогой. Поголосили над могилами, и опять - в лямку.
У деда Кузьмы, того самого, у которого хуторские прятали птицу, снарядом убило дочь. И чей это был снаряд – наш-ли, фашистский – деду было неведомо. Они с внучком успели спрятаться в лЕднике, стоящим поодаль от хатенки, а дочка, выскочившая из лЕдника на минутку, попала под обстрел. И остался дед с мальцом на руках.
Кузьма Иванович Казанцев, а для своих - дед Кузьма, был на хуторе человеком уважаемым. Многие лЕта назад безоговорочно принял он новую власть. И хоть был простым крестьянином - земляки единогласно выбрали его в сельский совет.
Тяжело работал Кузьма Иванович и людям помогал, чем мог. Хотя самому приходилось несладко: будучи человеком замкнутым и стеснительным – женился он поздно, но жена померла в родах, оставив ему дочь. Девочка росла слабой и прозрачной, как степная былинка.
Поставил-таки Кузьма ее на ноги, и замуж выдал. Жизнь налаживалась, да вот пришла война треклятая, и все покатилось колесом. Зятя забрали в армию, когда дочь Кузьмы Ивановича была на сносях. Молодой казак быстро сгорел в топке войны, так и не узнав, что родился у него сын.
Пришлось деду Кузьме стать внучкУ Прохору отцом. Пока дочь, черная от горя, сутками лежала, отвернувшись к стене, Кузьма Михайлович нянчился с Прошей: соорудил ему люльку, менял домотканые пеленки, кормил разведенным коровьим молоком, вместо соски давал жеваный хлеб, сложенный в тонкую тряпочку. Дочь постепенно отошла, поднялась, и зажили они втроем.
Дед очень болел, и поэтому больше занимался с Прошей, а дочь управлялась по хозяйству, да работала с бабами в поле. Солдатки постепенно тоже стали приводить своих детишек на присмотр к Кузьме Ивановичу, а сами с утра до ночи ломались на полях, чтобы хоть что-то вырастить и собрать на прокорм во время лютой годины. Так и сидел дед в хатенке: в маленькой горнице щебетали ребятишки, а в подполе кудахтали, спрятанные от фашистов, куры.
Когда дочь убило, помогать деду было некому: на каждом базу6 – горе, во многих семьях – по покойнику, а то и не по одному. Кузьма Иванович свое дите обмыл сам, состолярничал гроб, уж как смог…
От петли спас Николай Угодник. Никогда Кузьма Иванович не был страстным верующим, но и ярым атеистом – тоже. Посты не соблюдал, мог и слово матерное, сочное промеж разговора пропустить. Но иконы жены-покойницы, что много лет в красном углу висели – не трогал. На память, что ли.
И вот показалось деду Кузьме, что кто-то за ним наблюдает. Причем, не ослобонялось это внимание ни в хате, ни на улице. Позже, глянул он в глаза Святому Николаю, понял – он это, а вместе с ним жена-любушка. Берегут, держат. А тут ещё Проша всюду следом за ним семенит. За штанину схватится и:
-Тятя, тятя…
Какая уж тут петля… На девятый день после смерти дочери, уложив Прошу спать, вышел Кузьма Иванович за баз, упал на колени, и не в силах боле держать в себе горе закричал в небо:
- Что же за судьбу ты мне назначил? Сволочь, а не судьба! Меня, старика, оставил, а молодых забрал! За что? За что…
Долго еще резал он ночь словами, да только низкое январское небо равнодушно смотрело желтыми звездами на его слезы, и холодный ветер, бился в лицо, не давая говорить.
С этой ночи что-то переломилось в Кузьме Ивановиче. Обозлился он на жизнь. Одно думал:
- Ну, сука, держись, не сдамся, и не жди.
И таких сил эта злость ему придавала, что даже палку, на которую много лет опирался, отбросил.
Ох, и хлебнули тогда! На хуторе работы было невпроворот, не знали, за что хвататься. У деда с Прошей курень хоть и пострадал, но был пригодным для жилья. Кузьма Иванович приютил у себя погорельцев, а сам помогал восстанавливать хижки, строить новые на месте сгоревших или разрушенных.
Фронт ушел вперед к Ростову и дальше, оставив за собой горелые танки, искореженные машины, груды военного металла на вздыбленной, изувеченной взрывами степи.
Земля не ждала, она требовала заботы и ухода, а на хуторе из работников: бабы, ветхие старики, детвора и два инвалида комиссованных по ранению.
На сельском сходе сговорились, что до окончательной победы Красной Армии, пока не вернутся молодые мужики, над хутором главным, вроде как председателем, будет дед Кузьма. Кузьма Иванович против и не был. Рассуждал, что и пользу эта работа принесет, и думы тяжкие из головы выбьет.
Все ходячие, от мала до велика, уносили, утаскивали, запрягая чуть живых лошадиц и бугая, железные останки с полей.
Нужно было готовить оставшуюся технику к севу. Конечно, не было никаких запчастей, приходилось скручивать гайки, винты с оставленной после боев техники.
Дед Кузьма почти не спал, ел через раз. Был он в курсе всех хуторских дел: контролировал посевную, ремонт и постройку куреней, подбадривал односельчан. Он даже находил время следить за справедливым разделением молока между детьми (взрослым-то не доставалось) от выживших тощих коров и мальчишеского улова из реки Сал: красноперок, лещей, сазанов, а иногда и небольших сомов.
Не свела в могилу беда деда Кузьму, а только укрепила, выпрямила его. Теперь он стал сильнее, и выглядел уже не стариком, а крепким жилистым мужчиной, по странному недоразумению заросшим седой бородой.
А рядом всегда – Проша. На Троицу ему должно было исполниться три годка, и он уже уверено топал ножками за дедом. Но большей частью дед возил внука за собой в самодельной тележке. Хуторские споры Кузьма Иванович разбирал в штабе, устроенном в его старой хатенке, а Проше под людской говор даже крепче спалось в своей люльке.
Так вот и прожили 1943 год, следующий пошел чуть полегче, а там и 1945-го дождались.
Пришла Победа, и на Дон стали возвращаться победители. Из хутора на войну уходили пятьдесят мужиков, а вернулись двое безногих, да четверо здоровых.
Но, все ж таки, было кому подменить деда Кузьму на его нелегкой работе. И подменили. Да вот только с тех пор хуторские стали обращаться к нему уважительно – председатель. По старой привычке забегая за советом, они неизменно приносили то с пяток яиц, то кусочек сала, то свежеиспеченный кругляш хлеба, и всегда - гостинцы для Проши.
Кузьма Иванович, постепенно отойдя от дел, зажил тихой стариковской жизнью с внуком. Прохор тянулся крепким топольком. Синеглазый, в мать, он стал опорой и отрадой деда. Не у каждой бабы в хате был такой порядок, как у них. Подметя земляной пол березовыми прутиками, полив огород или сделав еще какие важные по времени года дела, Проша бежал на учебу в соседнее село, а дед Кузьма, ожидая его, возился по хозяйству.
Когда пришел час Кузьмы Ивановича – принял он его спокойно: за Прохора, восемнадцатилетнего красавца, тракториста, первого во всем, теперь можно было не волноваться.
Уходил на рассвете, с легким сердцем, к своим. Но знал, что и там, в райских кущах, не забудет он бескрайние степи, духмяный запах цветущих лугов в красных огнях лазоревиков7, этих людей, как будто выкованных из стали, и жизнь, такую разную – трудную, но счастливую уже тем, что прошла она здесь, на родной донской земле...

1 курень – казачье жилище
2 квохтуха – курица
3 шептун – утка
4 бугай – бык-производитель
5 хижка – казачье жилище
6 баз – двор вокруг казачьего жилища
7 лазоревики – степные тюльпаны
Отныне жизнь ее проста
Отныне жизнь ее проста:
Петь одиночеству осанны,
В халате красного лавсана
Пить горечь чайного листа.

Сдружиться с комнатным плющом,
Вступая в тягостные споры
До восхождения Авроры,
Быть в них судьей и палачом.

Вещать назойливым знакомым,
Что дни ее не так плохи.
Писать мудреные стихи
И плакать на скамье у дома.

Искать… его на дне зеркал.
Вступить – шампанским, кончить – бражкой.
Смеяться звонко над бедняжкой,
Разбив беспомощный бокал.

И оппозицию плющу
Составить веткою сирени.
Под впечатленьем бурных прений
Шептать все тише: «Не прощу»…
Тоннели бессониц
Тоннели бессонниц пустынны и гулки.
Года – города, месяца – переулки.
Блукаешь, зовешь: ни движенья, ни вздоха,
И каждая ночь до рассвета – эпоха.

Тоннели в метели, под зноем палящим,
С мечтами о будущем и настоящем,
С подушкою мокрой от слез и от пота,
Где капелька сна – разнедельная квота,

И с верою в счастье и с планом вендетты,
С ментолом забытой на вкус сигареты,
С разбитою чашкой, вселенским покоем,
И с новой, рожденною в муках, строкою…
Именины
Октябрь. Восьмое. Краснеют осины,
Стучится в калитку простуженный ветер.
У Веры Смирновой в четверг именины.
Ох, как же некстати ей праздники эти!

Управиться нужно до снежного пуха:
Того и гляди – занесет огороды.
Не балует яйцами больше пеструха:
Ей две пятилетки – немалые годы.

Окошки отмыть до зеркального блеска
Для Веры Петровны, конечно, задача.
Вот был бы сынок – помогла бы невестка,
Да только Господь все управил иначе…

Работы хватает: почистить дорожки,
Проверить запасы капусты и лука,
Свеколки, морквы и любимой картошки.
Хотя едоков: кУра, кот, да старуха.

И скоро продрогнет по этой погоде
Ветшающий дом без хозяйского глаза.
Хозяин-то помер в Покров в прошлом гОде.
Вот так: именины и пОмины сразу.

И, вечер вплетая в худую косицу,
Тихонько заплачет она под иконой.
И к мужу у Боженьки будет проситься,
Припав к образАм головою склоненной…
Самому близкому - моему телу
За рюмочкой вечернею я вспомню,
Укутав шалью потеплей колени,
Как для него мы с ним искали ровню,
Задумавшись о новых поколеньях.

И был тот путь тернист и интересен,
Был каждый поворот непредсказуем.
Уж мы напелись полуночных песен,
В бесценный опыт их преобразуя.

Мы исходили дальние дороги,
Жизнь наполняя поисками смысла.
Бывали сверху к нам, порою, строги,
Перекрывая утро ночью мглистой.

К закату что-то стала я плаксива…
А раньше ничего с ним не боялись!
Ведь, получалось ладно и красиво
Все то, за что мы по незнанью брались.

Договориться мы всегда умели:
Ему тихонько я шептала: «Надо…»
И вот уже литавры нам звенели,
Был вкус победы неизменно сладок!

Ах, память… Словно белое на белом.
Написано, конечно… А не видно.
И пусть я не всегда гордилась телом,
Но за него мне не бывало стыдно.
Хочу поделиться радостью, дорогие мои!
В 2013 году отметил своё десятилетие художественно-публицистический альманах «Литературный Факел». Альманах выходит с периодичностью два раза в год – весенний и осенний выпуск. Издание это яркое, красочное, с вкладками из великолепных фотографий. Здесь представлены и публицистика, и проза, и, конечно, поэзия.
ЛитФак, как его любовно называют издатели и авторы, по своему формату является уникальным литературным проектом, дающим возможность публикации своих произведений как маститым писателям, так и начинающим авторам. Более того, авторы, победившие в ежегодном литературном конкурсе «Факел», имеют уникальную возможность выслушать оценку своего творчества из уст известных литераторов России на семинаре в г.Москве.
Я много лет являюсь автором «Литературного Факела». В 2011 году была его лауреатом. А вот в этом, счастливом для себя году, стала победителем литературного конкурса «Факел-2013» за цикл военных стихотворений «И от снега погост чист и светел». Уверена, что ни к кого нет лишнего времени искать эти стихи в моём блоге, поэтому приведу их ниже.
Меня, как победителя, пригласили в столицу нашей Родины, а вернее в Подмосковье: поселок писателей Переделкино на семинар и на празднование десятилетия альманаха. Приехали авторы – лауреаты и победители в других номинациях буквально со всей страны. Среди них были и мои давние друзья (из Рязани, Саратова) и новые, хорошо известные мне по публикациям, но не знакомые лично со всех уголков страны: из Оренбурга, из Сургута, из Югорска, из Белгорода и т.д. И, конечно, из замечательного города Самары. Я много общаюсь с творческими людьми и возьму на себя смелость утверждать, что Самара и Тольятти (её недалекий сосед) – города богатые на литературные таланты. Потрясающие люди и замечательные авторы – Владимир Плотников и Михаил Калягин достойно представили Ваш город, самарцы!
В Переделкино мы жили три дня. Проходили интереснейшие семинары по публицистике, прозе, фотографии и поэзии. Каждый желающий автор выбрал то, что ему интереснее всего. Я, конечно, попала на поэтические, не побоюсь этого слова, бои. Известные литераторы слушали наши стихи, оценивали, давали советы. Очень, очень эмоциональный и даже весёлый получился семинар.
Потом мы гуляли по Переделкино, и прогулки эти были хаотичными и увлекательными. Красивая московская осень от всей души радовалась нашему приезду: рыжие листья на деревьях и под ногами, чистый воздух, благостная тишина – всё было по душе и по сердцу. Мы побывали в доме-музее Корнея Чуковского, в доме Бориса Пастернака.
У дома Чуковского растёт дерево с сотнями детских ботиночек на ветвях, а в самом доме тысячи книг, зачитанных до дыр хозяином. Много книг на иностранных языках – Корней Чуковский, как оказалось, был профессиональным переводчиком и автором многих серьезных литературных трудов. Человеком образованнейшим, часто сокрушавшимся о том, что помнить его будут только за детские стихи, особенно за Крокодила.
Дом Бориса Пастернака, в котором он жил последние годы и умер, наполнен картинами отца Пастернака – известного художника Леонида Пастернака. Дом наполнен личными вещами семьи Пастернаков. Из удивившего: телевизор с линзой. Пастернак – вершина русской поэзии, кажется таким далеким от нас во времени, тем не менее, дожил до 1960 года и, выходит, был нашим современником. А ещё меня удивили венские стулья – у меня дома точно такие же – семейная реликвия, с которой я никак не могу расстаться. Очень было приятно осознавать, что нас с Борисом Леонидовичем объединили стулья.
Торжественную часть вел известный актер Борис Невзоров. А для гостей пел вокально-инструментальный ансамбль «Синяя птица». Их выступление стало откровением. Живой звук, потрясающий вокал солиста Александра Дроздова – фирменный, с хрипотцой, оставили необыкновенное впечатление и станут воспоминанием на всю жизнь. Замечательный певец Саша Дроздов, «Синяя птица», мы ждём тебя в Ростове-на-Дону!
Вот такая история приключилась со мной этой осенью.


Хатынь

Иссякли реки, высохли колодцы.
Полны озёра не прохладой – пылью.
Вода ключом в источниках не бьётся.
Деревья к небу тянутся бессильно.

В багровых бликах виделось мальчишке –
Сжигает солнце белую пустыню.
И было страшно, было больно слишком,
В горящей хате посреди Хатыни.

Толпы безумной малою частичкой –
Он бился в брёвна, пальцы обдирая.
Стучало сердце – птичкой-невеличкой,
О будущем не ведая, не зная…

«Ведь ты всё можешь, Боже Всевеликий!
Будь милосерден и останься с нами!».
Но равнодушно пожирало крики
Безжалостное, яростное пламя.

Пытаясь сбросить жаркую солому,
Стонали изувеченные стены.
На плечи саван плачущему дому
Набрасывало небо постепенно.

Но, вдруг, среди обуглившихся балок,
Мальчонка щуплый в полный рост поднялся.
Был обожжён и ранен…, но не жалок –
В лицо он палачам своим смеялся!

Взметнулась обгорелая рубаха
От ветра, словно ангельские крылья.
И затряслись каратели от страха,
Всё больше свирепея от бессилья.

Под беспощадной очередью хлёсткой
Мальчишка пал, захлёбываясь кровью.
И виделись в последний миг берёзки,
Склонившиеся тихо к изголовью.

И адовым очищены горнилом,
Освободившись от земных страданий,
Сто сорок девять душ прощались с миром,
Великодушно этот мир прощая.

А сто пятидесятой срок не вышел –
Старик очнулся возле пепелища.
И ничего не видя и не слыша,
Пополз к своим на скорбное кострище.

И на холодном призрачном рассвете,
Средь груды тел, растерзанных войною,
Нашёл сынка… Висели ручки-плети.
Отец упал тяжёлой головою.

И груз бесценный на руки поднявши,
Побрёл, шатаясь, над ребёнком воя.
Один живой среди безвинно павших,
Седой отец убитого героя.

Светлы весной рассветы над Хатынью.
И колокольный звон - слезой Господней.
Пред павшими, под бесконечной синью,
Колени преклоняю я сегодня...


* * *
«Мне б сейчас доползти до стакана,
И холодного счастья махнуть.
Чтоб потом беззаботным и пьяным
Под берёзою тонкой уснуть.

Размесить бы в тяжелые крошки
Не залапанное стекло.
Чтобы с черною кровью, немножко,
От души оттекло, отлегло…

Позабыть бы цветы на обоях,
И не грызть больше серую пыль.
Не по мне ль за окном ветер воет,
Не по мне ли тоскует ковыль?

На крутой бы пригорок, как прежде,
Мне б своими ногами взбежать…
Только цепкими лапами держит
Ненавистная дыба-кровать.

И молчат наверху, понимая:
Нужно быть мне давненько в пути.
Только вот, незадача какая:
Нечем к Господу Богу идти…

Ну чего расскрипелся, коряга,
Что расклеился нынче к утру?
Где же удаль твоя и отвага?
Ничего, не боись, не помру…».

И зубами подушку терзая,
Не смыкая измученных век,
На рассвете, девятого мая,
Плакал сильный седой человек…

Таня

«Мама, посмотри какое солнце!
Видишь, оно падает в Неву.
Если мне спасать его придётся,
Я тебя на помощь позову!

Правда, что оно сейчас похоже
На большой, румяный, вкусный блин?
И на леденец немного тоже,
Жалко только, что всего один.

Вот бы шоколадную конфету
И хрустящей булки с молоком,
Чтоб быстрее наступило лето
И чтоб наш не разбомбили дом».

Голос рвался раненною птицей,
Бился в крест бумажный на окне,
И смотрели с фотографий лица
Молодых, подаренных войне.

Под худым, протертым одеялом,
Посильней зажмуривши глаза,
Девочка в отчаянье шептала.
Бушевала за окном гроза

И над непокорною рекою,
Обнимая вензеля оград,
Плакала рубиновой тоскою,
Глядя на суровый Ленинград.

Сквозь печалью зАлитые стекла,
Разрывая цепь голодных дней,
Первый луч – беспомощный и блеклый
Проскользнул. Из призрачных теней

Выступили обреченной горкой
У буржуйки старенькой тома.
И казалось, что под шепот горький
Уползала навсегда зима.

Сколько же забрать она успела,
Бросить в топку алчную - в войну!
Девочка, слабеющая, села,
Протянула руку. Тишину

Только сердце, как набат, взрывало,
Сердце, не изведавшее грез.
Девочка беззвучно закричала,
А потом заплакала без слёз.

И писала, плохо понимая,
Тонкою, дрожащею рукой:
«Мамы нет… тринадцатое мая…»
И помедлив: «Год сорок второй…»

Беззащитные страницы раня,
Вывела на красной полосе:
«Из живых осталась одна Таня».
И ещё… Что умерли-то все…


Май другой, Победой трудной пьяный,
Встретил долгожданную весну.
И народ, немыслимо упрямый,
Выиграл великую войну!

И опять весна! И скольких в мире
Танями девчонок назовут!
Только вот в большой своей квартире
Савичевы больше не живут.


Таня Савичева, родилась 23 января 1930 года в селе Дворищи, но как её братья и сёстры, выросла в Ленинграде. Была пятым и самым младшим ребёнком в семье. В блокадном Ленинграде Таня начала вести дневник в записной книжке, оставшейся от её старшей сестры Нины. В дневнике Таней было сделано всего девять последовательных записей о смерти близких ей людей. Последней из родственников умерла мама – в 7.30 утра,13 мая 1942 года.
После этого Таня была оформлена в детский дом и переправлена с эшелоном на Большую землю. В 1944 году, по состоянию здоровья, Таня была направлена в Понетаевский дом инвалидов, где и умерла через два месяца от туберкулёза.
Дневник Тани Савичевой фигурировал на Нюрнбергском процессе, как один из обвинительных документов против нацистских преступников.


Невеста

Изувеченной загнанной птицей
Бьётся сердце её по утру.
И опять до рассвета не спится:
"Видно точно - к Покрову помру...".

Как давно утомившийся путник,
Догорая, лампада чадит.
Да Николушка - верный заступник,
С укоризной с иконы глядит.

"Ведь девятый десяток годочков,
Нужно меру, наверное, знать.
Нерождённые трое сыночков
Ждут уже, и батяня, и мать...

И на райской зелёной поляне,
Как тогда, под кудрявой ольхой,
Знаю - ждёт с нетерпением Ваня,
Лепесточек оторванный мой...

Нецелованной юной невестой
На свиданье к нему побегу.
С васильковым подолом небесным,
С белым бантом на правом боку.

И Господние кущи качая,
Захлебнутся колокола!
Я скажу ему, если не знает,
Что всю жизнь я его прождала.

От войны всё - до буквы, до точки,
Захочу я ему рассказать.
Будут рядом три наших сыночка,
И, конечно, батяня и мать...".

И морщинистой скорбной дорогой,
На подушку, из выцветших глаз,
Тихо слёзы: "Осталось немного,
Чтоб смогла я увидеть всех вас...".

Полетит чистый звон Благовеста,
Разрезая туманный покров.
Перекрестится тихо невеста
На девятом десятке годов...


Четвёртый взвод

Выйдут звёзды по сроку, послушно,
На чернильный сатин небосвода.
И, укрытые снегом радушно,
Спят бойцы из четвёртого взвода.

Не тревожит их сон буйный ветер,
Что играет с холодной метелью.
И от снега погост – чист и светел.
Спят бойцы под разлапистой елью…

Им звучит поминальной молитвой
Канонада далёкого боя,
Да волчица отточенной бритвой
Режет воздух, над павшими воя.

А весною, влюблённой девчонкой,
Их заботливо примет землица.
С благодарностью, чисто и звонко,
Будут трели хрустальные литься.

И когда-нибудь, звёздной дорогой,
Опустившейся к ним с небосвода,
Вдаль уйдут, глядя в души нам строго,
Парни те, из четвёртого взвода.
Без названия
Она представляла себе: «Вот, если я попаду под машину,
И буду лежать поломанной куклой, врастая костями в дорогу,
Он подбежит, подлетит ко мне и руками, как мир, большими,
Будет крепко держать, и просить мою жизнь для себя у Бога.

Ну, а если в расцвете лет, так случится: меня победят недуги,
И на холодной кровати я буду таять свечою, такая красивая, бледная.
Он просто сойдет с ума, узнав подробности у моей подруги.
Он выломает замОк, он спасет, и возликует Вселенная!

А, вдруг, опоздает, и я умру… Останется лишь могила.
Упав на колени, он станет рыдать. Вину осознает сразу».
Мысли прервал телефонный звонок: «Надеюсь, ты не забыла,
Подарки свадебные вернуть. И ершик для унитаза».
Звездный коктейль
Почему же не тают в коктейле упрямые звезды?
Те, что бьются о стенки стакана, упав с небосклона.
И, зияя прорехами, небо не хочет дать роздых,
Наблюдая попытки забыться мои, благосклонно.

Почему мне от горьких глотков не становится легче?
Я, ведь, правильно делаю все, сообразно моменту.
Несогласное сердце устало, неопытна печень,
И, как будто, связали мне ноги незримые ленты.

Выпивохой заправской решу, что и слабо и мало.
Я спасенье плесну себе снова нетвёрдой рукою.
Но на дне, все равно, буду звездные видеть кристаллы,
Что когда-то на небе считали мы вместе с тобою...
Принимаю поздравления:)
Дорогие друзья!
Хочу поделится с вами радостью! Я заняла первое место в номинации "Декламация" на Фестивале творческих коллективов Газпром межрегионгаз, который проходил в городе Великий Новгород с 11 по 14 сентября 2013г. Я читала своё стихотворение "МАМА".
Это стихотворение "зарыто" глубоко в блоге и если кому-то будет интересно его прочитать, я его опубликую ещё раз в этом посте.

МАМА

Выжимала боль её до капли.
Шнуровала ледяным корсетом.
И, хрипя, она кричала: «Хватит!»,
В самый тёмный час перед рассветом.

Боль пилила тело на кусочки,
Изощрённо, знающе глумилась.
Но, дойдя до невозвратной точки,
Интерес теряя, отступилась.

И, когда страдалица решала –
В ад ли, в рай? И было всё едино,
А куда возьмут, ещё не знала,
Ей впервые показали сына.

И на прежних матерей похожа,
В страхе за него она рыдала.
Ведь прекрасней этих ручек–ножек
Ничего-то в жизни не видала.

Темной ночью у его кроватки,
Умоляла Господа, порою:
«Боже, дай ему дороги гладкой!
Всё плохое я собой закрою…».


Ах, каким же он красавцем вырос!
Синий взгляд, в плечах – косая сажень.
И щетина первая пробилась,
И, как взрослый, стал он очень важен!

Вихри чувств, влюблённости, свиданья…
Поцелуи, обещанья, вздохи.
Маме от сыновнего вниманья,
Оставались высохшие крохи.

И она придирчиво вздыхала,
И ждала на кухне до рассвета.
И опять обед разогревала,
И спала, не выключая света.

Приходил голодный, виноватый…
Мать всегда слегка его журила.
И ещё сильнее, чем когда-то,
Сына повзрослевшего любила.

Жизнь своею чередой катилась,
И в урочный час пришла повестка.
Вроде, ничего и не случилось,
Только сердце оборвалось резко.

Он на проводах её не слушал,
Обнимая хмурую девчонку.
Мама думала, что так и лучше,
На дорогу дав ему иконку.


Белые конверты полетели,
Птицами, дарующими счастье.
С ними было легче ей в метели
И уже не страшно так в ненастье.

Только жизнь ножом, острее бритвы,
Судьбы их безжалостно вспорола:
«Сын Ваш пал на поле ратной битвы.
В феврале. Числа двадцать второго».

И вернулась боль, подруга злая,
В сумасшедшем вихре закружила,
Незаконченное вспоминая,
И тянула, и тянула жилы…


Уготован сыну путь опрятный,
Меж могил насыпаны дорожки.
«Что это за ящик непонятный?
Кто замазал краскою окошко?

Мысль на дне её сознанья билась,
Когда тяжкий груз несли солдаты:
«Как в коробке этой уместилось,
Всё, что было дорого когда-то?»

Я прошу, вас, люди, помогите!» -
Повторяла, словно заклинанье.
«На минуту сына покажите!!!»
Но, ответом было ей молчанье…

И голодной хищницей казалась
Темнота могильного провала.
Мама сына хоронить мешала,
Гроб собой железный закрывала.

Полетели горестные комья
И о крышку гулко застучали.
«Больно, Господи, ну как же больно…».
Словно камни те в неё бросали.

Потянулись серые недели.
Месяца повисли кандалами.
Ей дышалось трудно, еле-еле,
Горькими бессонными ночами.

В час, когда до пропасти осталось
Сделать шаг, с безумным миром в связке,
Ей приснилось…, или показалось... –
Сын-то жив! Хоть ездит на коляске.

И совсем другой она проснулась –
С радостным румянцем во все щёки.
Что-то на душе перевернулось
В эти удивительные сроки.

И к сыночку данная иконка,
Потянула, как магнит, в дорогу!
К своему любимому ребёнку
Заспешила мама на подмогу.


Но Кавказа древние вершины
Хмуро и не ласково встречали.
Удивлялись сильные мужчины,
Ей в ответ растерянно молчали.

Не сравнится с материнской верой
Ничего на этом белом свете!
Ей Господь отсыпал полной мерой
Мужества на тысячу столетий.

И она искала! Очень стойко
С ротой сына проходя торосы.
Где же не бывала она только,
Выплакав над мёртвыми все слёзы…

Мальчикам седым, ещё безусым,
Матерью второй отныне стала.
Сыновей своих, когда-то русых,
Как могла, от бед уберегала.

Каменными горными хребтами,
Где чужому – братская могила,
Наравне с суровыми бойцами,
На Голгофу каждый день всходила.

Сколько глаз дрожащею рукою
На холодных лицах закрывала.
Ночью лишь, наедине с собою,
Горьким думам волюшку давала…

Вот уже с лесов сошла «зелёнка»,
И в свои права зима вступила.
Ну, а мать пропавшего ребёнка
Почему-то всё не находила.

Только не мешала ей погода
К цели своей следовать упрямо.
…Утром командир родного взвода
Попросил: «Вы, помогите, мама…

Только Вам могу доверить это.
Пацанов зелёных постреляли,
Их отправить в лазарет к рассвету,
Санитары нам пообещали.

Тут недалеко – всего час лёту.
Отдохнуть Вам тоже не мешает.
Но, как отдохнёте – сразу в роту,
Вас... ребятам очень не хватает».


В госпитале – низкие порожки,
Чтоб легко коляски «проходили».
Лишь она присела, на дорожку,
Как в глазах полоски зарябили…

В инвалидной старенькой коляске,
На халате сером – поясочек,
Как в приснившейся, давнишней сказке,
Ей навстречу ехал ОН… «Сыночек!!!»

На колени перед ним упала,
Обхватила остренькие плечи.
И на ухо без конца шептала:
«Потерпи сынок… уже полегче».

Прижимая к сердцу своё чадо,
Пальцами сведёнными, поближе,
Слушала, как лучшую награду:
«Мама… Мамочка… Я – жив, я – выжил!

Я контужен был и сильно ранен.
И не помнил имени и рода.
Только вот вчера дружок, татарин,
Поступил к нам из шестого взвода.

С головы, как пелена упала,
В миг один, как с дерева листочек…
Если б знал, что ты меня искала,
Побежал бы…». «Ничего, сыночек…

Мама рядом, значит всё в порядке.
Дай-ка, потеплей тебя укрою.
Подремли, ну хоть минуту, сладкий,
Буду я всегда теперь с тобою…

Баю бай... Стелю тебе постельку...
Вот теперь начнётся жизнь сначала...».
И коляску, словно колыбельку,
Худенькой рукой своей качала.

"Боль ты, боль…, заклятая подруга.
Что ж тебе спокойно не живётся?
Что в груди закручиваешь туго?
Видно знаешь - своего добьёшься...

Но за то скажу тебе: спасибо,
Что дала мне свидеться с сыночком...".
И, последние забравши силы,
Мир померк, и сузился до точки...

Раскрутилась старая пружина,
Полыхнуло сердце… и сгорело.
Мать в глаза испуганные сына,
В миг последний счастливо смотрела…


У одной могилы на погосте
Роз не переводятся букеты.
Воробьи заглядывают в гости,
Мчится мимо ласковое лето.

И на нотах красного заката
Ветер напевает свои гаммы,
Той, которой вместо скорбной даты,
Выбили одно лишь слово «МАМА»…
Утреннее
ВрезАлись сосны в низкий небосвод
И на стволах, через янтарный пластырь,
Светился расшифрованный мной код:
Счастливейший - две тысячи тринадцатый.

На тонких перьях хвои молодой,
Средь лепестков осыпавшихся шишек,
Мерцал росой заслуженный покой,
В душе рождая радостные вирши.

С почтеньем наклонившись до земли,
Я выпью залпом чистое прозренье.
И зазвенят струною соловьи,
Замешкавшись на долгое мгновенье.

И хора малого большой солист
На все вопросы вопросы напоёт ответы.
Сверкнув ребром, растает лунный диск,
Мне на удачу брошенной монетой...
Про любовь
Казачки по природе своей бабы сильные, но тут кто выдюжит-то? Всю войну без мужиков пробатрачили, только и держались на том, что верили: вот вернутся родненькие и пойдёт всё по-прежнему. Бывало, летним вечером, наломавшись за день, собирались солдатки вместе, и, вдыхая запах бушующих за околицей лугов, потихоньку гутарили о «своих», о том, как жили они до войны, как будут после неё, проклятой.
Пришла победа, и на Дон стали возвращаться победители. Из хутора на войну уходило пятьдесят мужиков, а вернулось двое безногих, да четверо здоровых. Жили на хуторе ещё несколько ветхих дедов, да бегали по базам голенастые кужонкИ1 – вот было всё бабье богатство.
Аким Макарович Шестаков пришёл одним из первых. До войны он холостяковал, жениться не спешил – всё было недосуг, потому как был он единственной опорой матери, рано схоронившей мужа, Акимового отца. Местные девахи сохли по Акише, но он, как будто, и не замечал девичьих поглядок. Для походов за цветами девушки выбирали всё больше дальние лужки, лишь бы пройти мимо заветного куреня, стоящего на окраине хутора. Возле плетня они старались смеяться звонче, но оставалось, разве что, искоса поглядывать на высокую статную фигуру, управляющуюся по хозяйству.
За три года Аким почти не изменился, только от носа ко рту заложились две глубокие, словно бы прорезающие кожу, складки, да в кудрявом смоляном чубе засветились белые нити. По-прежнему отмеривал он слова и не суетился попусту.
Солдата на хуторе никто не ждал: семьи не нажил, а мать померла в сорок четвёртом, после долгой хворьбы. Другой родни у Шестакова не было.
Он не знал о смерти матери и теперь, уверенно прошагавший трудные километры по чужим городам и странам, еле добрёл до родного погоста. Тяжело опустившись на чёрную землю рядом с осыпавшимся холмиком, молча просидел несколько часов.
Аким Макарович вернулся не один. С ним пришла тоненькая светлоглазая девушка, Нина. У Нины левая рука была отрезана по локоть, и оказалась она молчуньей, под стать Акиму.
Хуторские бабы, статные, налитые, никак не могли взять в толк, как эта конопушная пигалица смогла увести у них самого видного хуторского жениха, и только Нинино увечье немного смягчало бабьи сердца. Они не знали – женился ли Аким по любви или из жалости. Бабам, конечно, хотелось думать, что из жалости.
Шестаковская хата была сильно повреждена при наступлении советских войск. Но Аким уверенно взялся за дело и вскоре обновлённый курень горделиво засветил белёнными боками под камышовой крышей.
Нина вполне справлялась с хозяйством и одной рукой, при необходимости помогая себе культей левой руки. Культя на конце была разрезана надвое и этими пальцами рыжуха, как её окрестили местные, ловко придерживала тяпку, или выжимала бельё. Смотреть на это было неприятно, но Акима изъян жены, похоже, не смущал.
- Приворожила! – перешёптывались бабы на вечёрках, поплёвывая семечки. – как есть приворожила! Рыжие, они такие. Если уж чего удумают, завсегда получают.
У Шестаковых по очереди народились две дочки-погодки. Аким не бартыжал2 и постепенно в хозяйстве завелись важные шептуны3, юркие квохтухи4. В сарае мычала коровёнка, в загоне трясла ушами упитанная хавронья5.
Всё бы ничего, да вот только Аким прибаливал. И в плечах был он широк и руки имел жилистые, сильные, но этот недуг иногда делал его беспомощнее грудного ребёнка. Хуторские поначалу пугались, когда, вытянувшись струной, Аким внезапно падал во весь рост и хрипел перекошенным ртом:
- Нинушу позовите, Нинушу…
Если её не было рядом, мальчишки бежали к Шестаковскому куреню и кричали на весь хутор:
- Тётя Нина! На дядю Акима опять лихоманка напала!
Она бежала, спотыкаясь, какая была: босая, простоволосая. И только на её руках муж постепенно успокаивался, светлел лицом.
На вопросы баб, Нина отвечала немногословно:
- После контузии у него эта болячка.
Так и жили. РОстили  детей, работали в колхозе, управлялись с хозяйством.
Летом 1955 года душное марево на несколько недель плотным колпаком накрыло район. На полях чернел подсолнух, на хуторских огородах сохли овощи. Вот тогда и случилась беда.
Загорелась колхозная конюшня. Раскалённая за день камышовая крыша полыхнула в одну минуту. В разгар рабочего дня пожар заметили уже тогда, когда ровно гудящий огонь начал пожирать саманные стены. Растерянные люди не знали, как подступиться, а в стойле билась и кричала почти по-человечьи жеребая кобыла, не выгнанная на выпас со всем стадом.
Шестаковы прибежали последними. Аким, недолго думая, схватил валявшуюся под ногами попону, и, набросив её на голову, кинулся к горящим дверям. Выбив их, он исчез в пожарище. Бабы рыдали, мужики матерились, не решаясь подойти.
Стоя в опасной близости к огню, Нина всматривалась внутрь сквозь дымную завесу.  Время шло, Аким всё не появлялся, только из адского горнила рвался отчаянный и горький лошадиный плач. Никто из толпы не успел заметить, когда Нина шагнула в огонь. Она просто пропала и всё.
Когда саманная конюшня уже стала оседать, прямо на людей вылетела обезумевшая кобыла. Через секунду в пылающих дверях появилась и Нина, тащившая волоком закопчённого мужа, держа его подмышки культей левой руки и уже обожженной – правой. Подбежавшие мужики подхватили рухнувшую без сил женщину за мгновение до того, как с грохотом провалилась горящая крыша.
Спасённые муж и жена представляли собой жалкое зрелище: в дымящейся одежде, с обуглившимися волосами, они оба были без сознания. Нина странным образом пострадала больше мужа – красная обгорелая кожа уже вздыбилась пузырями, из раны на голове прямо на лицо текла кровь. Хуторские совершенно растерялись, не зная, чем могут помочь. Внезапно Аким зашевелился и открыл глаза.
- Нина… - Он закашлялся и попытался сесть. Мужики помогли ему приподняться.  Аким, увидев хрипящую жену, взвыл. С невесть откуда взявшимися силами, он кинулся к ней, и, обняв, стал качать, как маленького ребёнка. Сквозь прерывистый кашель люди могли слышать отдельные слова:
- Как вошёл – помню… дышать нечем… опять лихоманка прихватила… упал… Нина… Нинуша… Она меня из под пуль… руку потеряла… и сейчас… как же… Нинуша… Нинуша…
Женщина постепенно затихла в его руках и перестала дышать, но Аким не замечая этого, всё качался и приговаривал:
- Нинуша… Нинуша…
Чёрное небо, тяжёлым брюхом висящее над Доном с утра, разрубило острой молнией надвое. Тяжёлые капли падали с разверзнувшихся небес на дымящееся кострище, на склонённые головы односельчан, на плачущего мужчину с бездыханной женщиной в руках.

Аким похоронил Нину рядом с матерью. Запить – не запил. И только, когда тоска брала за горло, не давая дышать, шёл с бутылью самогона на кладбище и, выпивая мутную жидкость до самой последней капли, шептал:
- Вот детей на ноги поставлю, и к тебе, Нинуша…
Иной раз он досиживал до сумерек, разговаривая с Ниной о чём-то, только им одним и ведомом.

Аким больше не женился. Он умер на Нининой могиле, после того, как вышла замуж вторая дочь.


1кужонок – подросток
2бартыжал - ленился
3шептун – утка
4квохтуха – курица
5хавронья - свинья
Новая жизнь
Ты полетишь, как мотылёк, на свет.
Там будет вкусно всё тебе и внове.
И запах прошложизненных котлет
На этот раз тебя не остановит.

В высоком небе звёзды-фонари
Сверкнут тебе в поддержку и в подмогу.
И брызги сладкосливочной зари
Святой росою окропят дорогу.

Ты будешь прав в движении своём.
А редкие, ненужные сомненья
Сглотнёшь быстрей, как неудобный ком,
Обильно смазав розовым вареньем.

Тончайшей вязью из изящных слов
Украсишь обретённые пределы.
Весь гардероб твой будет из обнов -
Таким как ты, идут лишь новоделы.

И ужины считая по свечам,
На каждом будешь пить по рюмке страсти.
И плакать, вспоминая по ночам,
Как остро пахли те котлеты счастьем...
Урожайная симфония
Ослепит полотенце прошвой
И накроет в одно мгновенье,
Не гордящихся пыльным прошлым,
Девять банок с густым вареньем.

И зайдёт далеко за вечер
Спор зелёного с перцем красным.
Но обнимут друг друга в лечо*,
Разногласия смазав маслом.

И огурчик зеленохрустский
Пожелает солиться срочно.
А морковка с тугой капусткой
Будут в танце предельно точны.

Абрикос закружит со сливой,
Ожидая в компоте вишню.
Апельсин, прошептав: "Красиво...",
Затоскует о том, что лишний.

Заморгает звезда в окошко
Мне, как вовсе не посторонней.
Ведь родня ей, совсем немножко,
Я в укропной своей короне.


лечо* - холодная закуска, в состав которой входит болгарский перец.
На смерть бабочек
Лучше меня не найти ремня -
Мягким узлом завяжи на талии.
Чтобы комфортней в моей компании,
Шлось тебе в жизни ко дню от дня.

Буду тебе не удавкой, нет,
Галстуком ярким обняв за шею.
Что? Неудобно? Ну, как умею...
В этаком виде - да в высший свет!

Можешь на бусины распустить.
Наверняка, выйдет так, как нужно!
Леской сама я проткнусь послушно,
Чтобы ты смог, как браслет носить.

Ну, а захочешь -  в карманы сыпь.
В каждый немного - для равновесия.
Вот ведь забавно, потешно, весело!
Только взреву я сейчас, как выпь...

Милый, ты верно вот так желал:
Чтоб шелестела кистями тронными,
Чтобы в жару укрывала кроною,
Вход охраняла в приемный зал?

Ты - мой погонщик, я - караван.
Ждёшь, что в зубах принесу я тапочки?
А на поляне, где вились бабочки,
Нынче зелёный стоит диван...
Расплети мне на закате волосы...
Расплети мне на закате волосы,
Выдохни тихонечко: «Моя…».
И в твои объятья, спелым колосом,
Сбросит меня щедрая земля.

И опору потеряв привычную,
Я увижу новые миры!
И, счастливая до неприличия,
Буду принимать твои дары…

Дальних лун молочное сияние,
Тайны фиолетовых планет.
Не важны сегодня расстояния,
И галактик не открытых нет.

Мы распотрошим с тобой туманности,
Выпустив на волю облака.
Нам, не удивлённым, станет данностью
Золотая млечная река.

К ней мы подбежим без всяких трудностей,
Словно к ручейку среди полей.
И узнаю, выпив сладкой мудрости,
То, что буду я всегда твоей.

Звёздные рассыпав многоточия,
Опускаясь в розовый восход,
Мы увидим, как доселе точные,
Этой ночью стрелки сбили ход…
Ужин с рукколой
Я плела из салфеток кружево
Над салатом с зелёной рукколой.
И до льдины за миг остужено,
Моё сердце о рёбра бУхало.

Фонарями лимоны жёлтые,
Расставание нам пророчили.
И бокалы, спасеньем полные,
С нетерпеньем вставали в очередь.

Даже скатерть крахмально-хрустская
Мне казалась прощальным парусом.
И сжимала удавкой узкою
Шею нитка с простым стеклярусом.

И сказал ты, ножом неточенным
Выводя на тарелке крестики:
"Пересолено! Ну, а впрочем-то,
Мы ведь больше не сотрапезники...".
Рассказ принца, потерявшего коня.
Дал дуба конь - первичный признак мой,
Картину смазав, неплохую в целом.
И, царственной подумав головой,
Я в путь собрался на... верблюде белом.

Приехав к милой, был и сам не рад -
На сто замков она закрыла двери.
Я бился за конечный результат,
А ей важней меня почивший мерин!

Кричала мне с обидой из окна:
"Ну где ты видел на верблюдах принцев?
И я тебе, пока что, не жена,
Тебе ещё с соперниками биться!".

Ну раз так нужно, им намну бока...
А вот при чём здесь нынешний мой транспорт?
Да мой верблюд не хуже рысака,
Хоть и имеет не элитный паспорт!

Не ржёт на ухо и не бьёт хвостом,
Он не спешит - и не проскочит мимо.
При антураже, в общем-то, простом -
В хозяйстве - очень нужная скотина!

И вот идём мы с ним туда, где ждут.
Признайтесь, поступили б так вы сами.
Хотелось, чтоб был важен не верблюд,
А тот, кто восседает меж горбами.
Валентины
"Я начал понимать, что отсутствие
смысла жизни - это только моя вина..."

Пауло Коэльо.


            Кира всегда казалась себе трактором. Пусть маленьким, изящным, но всё-таки, трактором. Капот был мысленно выкрашен ею в агрессивный алый цвет, хромированные детали сверкали на солнце, а двигатель никогда не давал сбоев. Широкие устойчивые колёса верно служили хозяйке, проносясь мимо чужих бед и несчастий, объезжая судьбы  людей, а при необходимости, прокладывая путь прямо через них.
            Никакие переживания не касались её сердца-мотора. А последняя любовная история, едва не закончившаяся глобальной катастрофой для исправно работающего механизма, была благополучно забыта с помощью одинокой бутылки коньяка и привела к единственно правильным выводам – никогда не влюбляться и никого не жалеть. Кира жила одна в огромной квартире, бывшей коммуналке, удачно расселённой риелторами, и ей никто не был нужен. Карьера – была её единственной подругой и обе были очень довольны друг другом.
         Однажды вечером, придя домой с работы, она заметила клочок бумаги, торчащий из дверной щели. Это была телеграмма. «Умерла Валентина. Срочно выезжай». Ничего не поняв, Кира перечитала телеграмму ещё раз. Пугающие слова остались прежними.
         Ни одной знакомой Валентины у неё не было. Разве только мама… Кира зажмурилась. Память услужливо подсунула один   февральский вечер, когда мама подарила ей атласное сердечко и рассказала, что такие сердечки во всём мире называют валентинками, их дарят самым любимым. Кира тогда  ещё долго смеялась: «Надо же, валентинка от Валентины!».
         Мама бросила Киру в десятилетнем возрасте. Причина была уважительной – мамина смерть. Но ей, голодающей по детским домам девочке, разбивавшей в борьбе за место под солнцем кулачки, принять такой аргумент было сложно…
         В груди заныло, мотор, до этого работающий ровно, забился с перебоями. Кира, усилием воли взяла себя в руки.
         - Сейчас разберёмся! – уверено сказала она себе. – Это просто ошибка. Так бывает.
         Но телеграмма предназначалась ей. По крайней мере, и улица, и дом были указаны точно – её. Она посмотрела на обратный адрес. Адрес ей ни о чём не говорил. Маленький городок в области был знаком только потому, что фирма, учредителем которой являлась Кира, открыла там филиал.  Работа филиала изначально не заладилась, и виной тому были постоянные конкуренты, успевшие открыть свой офис в перспективном городе первыми. Абсолютно уверенная в том, что эта телеграмма – их происки, Кира  быстро приняла решение завтра же разобраться во всём.
         - Интересно, что они запоют, когда я сама приеду и ткну им в нос эту глупую бумажку? – При необходимости трактор легко превращался в танк и давил все преграды на своём пути.
         На следующий день с утра зарядил проливной дождь. Осень, радующая последнюю сентябрьскую неделю солнцем, сменила настроение. Но Киру, твёрдую в своём желании добиться справедливого возмездия, остановить это никак не могло.
      Новенькая иномарка домчала хозяйку до городка за два часа без приключений. Подъезжая к нужному ей адресу, Кира решила оставить машину подальше, чтобы не привлекать лишнего внимания. Подходя к двухэтажному дому серого кирпича, она была неприятно удивлена - здесь действительно были похороны. На трёх облезлых табуретах стоял красный гроб. А в нём, укрытая тюлевой занавеской, лежала совершенно незнакомая Кире, выболевшая женщина. Возраст женщины определить было невозможно, но, скорее всего, она была достаточно молодой, потому что у гроба, среди малочисленных зевак, стояли мальчик и девочка. Было совершенно ясно, что это дети покойницы.
         Девочка была постарше, на вид лет десяти-одинадцати. Она по-взрослому не плакала, а смотрела, практически не мигая, сухими глазами на восковое лицо. Маленький мальчик, которого она крепко держала за руку, наоборот, хныкал и, пытаясь вырваться, тянулся к гробу.
         Кира подошла к ближайшей старушке, держащей в руках букет цветов, и даже не успев задать вопрос, получила ответ:
         - Отмаялась горемычная. Детишков жалко. Папаня их пил горькую, да и сгинул по энтому делу. А она на трёх работах – поднимать робят-то надо, вот и надорвалась сердешная.
         - Бабушка, а куда же теперь детей-то?
         - Да куда, куда… Я ж соседка ихняя, какое-то время Анютка с Павликом у меня жили, но маманька долго в больничке была, вот и забрали их в приют. Сказали, что не положено дитям без присмотру-то. Я хоть и старуха, а что им плохо со мною было? И накормленные и обстиранные ходили! Родни у них нету никакой. Была сеструха Валюшкина в городе где-то, да не роднились они. Почитай годков пятнадцать, как не объявлялась. Вона видишь, дама стоит, директор детского дома. Сразу после похорон детишков и заберёть. У нас тута все друг друга знають, без волокиты обошлось.
         Дама и вправду возвышалась прямо за детьми. На голове у неё была накручена представительная хала, а мощная грудь старательно упакована в тёмный шарфик.
         Подошло время, и красные от натуги мужички, подняв гроб, медленно двинулись в сторону катафалка. Кирина собеседница засеменила перед ними, разбрасывая цветы. Дети побрели за скорбной процессией, за ними потянулись и остальные.
         Несколько деморализованная неприятным сюрпризом, Кира постаралась успокоиться. Пообещав себе обязательно посетить детский дом и помочь детям неизвестной Валентины, она поехала в офис филиала своей фирмы.
         Дела у филиала шли, как ни странно, неплохо. Всё постепенно приходило в норму - Кирин заместитель, отвечающий за эту часть работы, был человеком опытным. Когда она освободилась, дождь почти закончился, и спокойное осеннее солнце пыталось хоть как-то высушить землю. Вспомнив о своих планах и узнав дорогу, Кира поехала в детский дом.
         Поднимаясь по разбитым ступеням, она чувствовала дрожь в коленях. Никакими карьерными успехами не лечилась эта болезнь – страх маленькой, никому не нужной девочки,  накрывавший Киру с головой, стоило даже только  проехать мимо приюта. Она старательно объезжала это страшное место в своём родном городе, но здесь встречи избежать не получилось. Так на негнущихся ногах она и дошла до кабинета директора. Хозяйка кабинета, уже без шарфика, поднялась навстречу Кире.
         - Добрый день! А я вас узнала, вы были на похоронах. Вы, наверное, сестра Валентины Ивановны? А мы не знали, как с вами связаться. – Директриса частила, и растерявшаяся Кира не могла вставить ни слова. – Вы подождите в кабинете, я предупрежу нянечек, чтобы привели детей.
         С легкостью, которую никак нельзя было и ожидать, директриса выскользнула за дверь. Делать было нечего и Кира, сев на стул, погрузилась в невесёлые думы. Ожидание было недолгим. Дверь открылась, и в комнату вошли Валины дети. Кира даже опомниться не успела, как мальчик сорвался с места и, подбежав к ней с   криком: «Тётеська плиехала!», зарылся головою в её колени. Девочка, напротив, стояла и смотрела на Киру, не мигая, так же, как смотрела на свою мёртвую маму.
         Кира, не зная, что делать, подняла Павлика и посадила к себе на колени. Мальчик прижался к ней и, обняв худенькое тельце, Кира поцеловала светлую макушку. Волосы были мягкими и пахли сладким детским запахом, от которого у неё зашлось дыхание.
         - Анечка, иди ко мне. – Позвала Кира несмело, не понимая до конца, имеет ли на это право.
         Аня медленно подошла, и, протянула Кире на ладошке что-то в смятой розовой салфетке.
         - Что это? – Кира развернула салфетку – внутри лежали три маленьких печеньица, немного помятые крепкой детской ладошкой.
         - Это вам! Нам сегодня давали на полдник,  а я знала, что вы приедете, не съела и спрятала для вас.
         Подарок был бесценным и Кира это знала. Она сильнее обняла испуганно замершего Павлика.
         - Мама сказала, что вы обязательно придёте за нами, чтобы мы ждали.
         Она вспомнила, как тоже ждала. Ждала долго и мучительно. Только никто так и не пришёл.  Девочка потянулась к ней и Кира инстинктивно обняла её одной рукой. Что-то происходило сейчас. Незнакомые ощущения не давали дышать. Киру качало из стороны в сторону и два маленьких человечка держали её, словно два маленьких якорька. Баррикады, старательно выстроенные в душе, рушились, погребая под собою, всё, что раньше было таким важным для Киры. Ей казалось, что она глохнет от этого немыслимого грохота. Простое и единственно правильное решение, принятое неожиданно, в одну секунду, вдруг дало ей возможность спастись сейчас и выжить.
         - Анечка, простите меня. Я была очень занята на работе и никак не могла приехать раньше. Теперь всё будет по-другому. Обещаю.
         Дальше события полетели с немыслимой скоростью. Директриса, узнав, что Кира не приходится родственницей Анечке и Павлику, категорически отказалась помогать ей в осуществлении грандиозных планов. Но Кира брала и не такие крепости.  Через два часа изнурительных переговоров, общения по телефону побледневшей директрисы с вице-губернатором области, давшим Кире самые лучшие рекомендации,  передачи копий всех документов, имеющихся у Киры с собой, обещания привезти директрису с несколькими воспитателями домой и показать, как устроены дети, а также подписания договора о капитальном ремонте здания детского дома Кириной фирмой, дети уже сидели в машине. Всё время, выделенное Кире на оформление документов по опекунству, дети могли проживать с нею.
         Домой они  возвращались почти ночью. Во дворе никого не было и только ответственный дворник, пропустивший утреннюю уборку из-за дождя, старательно сгребал опавшую листву в кучи.
          Добрый вечер! – Кира приостановилась. Ей хотелось поделиться радостью со всем миром и дворник, такой замечательный дворник,  вполне для этого подходил.
         - Добрый! – Удивился дворник. Никогда он не видел, чтобы эта молодая женщина улыбалась. Обычно она пробегала мимо и даже не всегда здоровалась.
         - Всего вам хорошего! – Кира взяв за руки два своих сокровища, прошла в подъезд.
         - И вам не хворать!
         Пора было заканчивать уборку, но дворник, развернувшись, остолбенел. Под старой берёзой стояли две красивые, по-летнему одетые молодые женщины. Они держались за руки и улыбались.  Дворник второй раз за вечер безмерно удивился – так редко люди улыбались в промозглом осеннем городе. Не успел он подумать, что красавицы и одеты-то не по погоде, как они неожиданно исчезли, будто и не было их вовсе.  Только старая берёза сыпала и сыпала жёлтыми листьями, так похожими на сердечки-валентинки, именно те, которые дарят самым любимым…
Прабабушке
Разменяет слёзы на слова
И прольёт на тонкие страницы,
И от строк взметнутся в небо птицы,
На прощанье покружив едва.

Провожая их в далёкий путь,
Простоит она у пыльной рамы.
Героине небывалой драмы
До рассвета нынче не уснуть.

Ну, а утром - маменькин пирог,
Из арабской чашки кофий сладкий.
И ещё, пожалуй, шоколадки,
Подведут любви её итог.

И её десятая весна -
Лучшее спасительное средство.
Беспощадно перемелет детство
Через год гражданская война...

И судьба, безжалостная к ней,
Приведёт к крестам, стоящим вместе,
Но убережёт нательный крестик,
Сохранённый до седых корней.

Будет так когда-то. А пока...
Сквозь года картиной я любуюсь:
Пишет ночью девочка, волнуясь,
Высунувши кончик языка.
Борец за справедливость
- Катюха, ты как хочешь, а я побежала! – Наташка судорожно рылась в ящике стола, в поисках косметички. Отчаявшись, она просто стала сгребать со стола разбросанную мелочь в сумку.
         - Ладно, обойдусь без косметички, завтра на работе накрашусь. Давай, жду тебя в машине.
         Грохнула дверь и по коридору застучали каблучки.
         Я посмотрела на часы – побив свой собственный рекорд, Наташка ушла с работы на 20 минут раньше обычного.   Ей-то можно… Имеет подход к мужчинам, что и сказать. Подойдёт к начальнику, глазки опустит, раскраснеется и томно так: «Иван Николаааевич…». Он и поплывёт. Тьфу! Даже губы красить расхотелось! Какая разница – на улице уже темно, в машине, которая отвозит нас на работу и с работы – все свои, а дома только кошка, ей всё равно, что там у меня с губами.
         Я нахлобучила шапку и, сунув подмышку сумку, побрела на выход.
         Наша серебристая машинка уже стояла во дворе, почему-то с включёнными фарами. Хмурый водитель, традиционно бурча себе под нос что-то о  несправедливости жизни, ожесточенно тёр лобовое стекло. Казалось, что он натирает до блеска Наташкино лицо - она уже восседала штурманом на месте, рядом с водительским.  «Ну как же, и здесь первая…» - злорадно подумала я.
          Вообще, в нашей скучной конторской работе есть немалый плюс: как добираться на работу и с работы мы, офисные работники, не переживаем. Несколько машин собирает сотрудников по районам и привозит на работу, вечером  всё происходит в обратном порядке. Я живу в микрорайоне города, который называется Западный, и маршрут наш был прозван «западным» и всем, ездящим в этой машине, выпало быть, конечно, «западниками».
          - Катюха, ну чего ты плетёшься, давай быстрей! – Нарушительница трудовой дисциплины, подпрыгивая на сиденье, замахала мне рукой, стала подмигивать и многозначительно показывать за спину, мол, давай ускоряйся, заждались уже. Водитель яростнее заработал тряпкой, Наташка «заблестела» ещё больше.
         Я медленно подошла к машине, обречённо открыла дверь и залезла в салон.
         - Катя, ну, сколько можно тебя ждать! – возмущённый вопль Тамары Петровны  сразу подхватил меня и пронёс по салону до моего «законного» последнего сидения. Вжавшись в него, я постаралась стать незаметной, слившись с серой обивкой. Несмотря на то, что с момента окончания рабочего дня прошла всего лишь минута,  машина была полна под завязку. Пустым оставалось только одно место, на нём обычно ездила Светлана Ивановна, заместитель главного бухгалтера, женщина с непростым характером и то, что приставка «зам» пока не давала ей возможности иметь персональный автомобиль и водителя, отражалось на её характере самым отрицательным образом. Заместитель главного бухгалтера воспитывала коллектив «западников», приходя позже установленного времени, почему-то считая, что её спутники неким образом ответственны за этот перекос с приставкой.
         Спутники терпели, возмущаясь шепотом исключительно в отсутствие замши. Наживать врага в её лице никто из западников не хотел.
         - Давайте обсудим вопрос заполняемости служебной машины. – Тамара Петровна стояла в полный рост – пригибаться необходимости не было. Моя соратница по обеденным и полдничным пирожкам (и, как следствие по новомодным диетам), Тамара Петровна, едва ли дотягивала ростом до 1,50 метра. Это обстоятельство совершенно не мешало ей таскать за собой повсюду тяжелейшие баулы – Тамара Петровна была общепризнанным лидером сетевого маркетинга нашего головного офиса и многочисленных областных филиалов.
         - Наталья, не хихикай! – передовик сетевого маркетинга резко развернулась на 180 градусов и строго продолжила, - ты со мной ещё за помаду  не рассчиталась!
         Наташка стянула с шеи косынку и  с остервенением стала вытирать лобовое стекло. Я никогда не замечала в ней такой склонности к порядку и теперь восхищением наблюдала совместную борьбу водителя и Наташки за чистоту.
         Разобравшись с неплательщиком, Тамара Петровна продолжила. – Пользоваться производственным транспортом имеют право только обязательные и порядочные работники, то есть люди, достойные этого блага. Все вы знаете, что из декрета выходит наша кадровичка, она тоже «западница», ездила с нами раньше и будет ездить опять.
         Западники, объединённые общей бедой, растерянно молчали. Ситуация с кадровичкой была известна, но казалось, что времени до её выхода ещё немало. А миграции в коллективе – переезды в другие районы города, покупки квартир в нашем, «Западном», микрорайоне, увольнения, приёмы на работу, настолько запутали ситуацию, что вопрос -  кто же именно всё-таки занимает место кадровички, оставался открытым.
         - Так! Я жду предложений, - настаивала Тамара Петровна. – Думаю, в машине должны остаться сотрудники, работающие в компании со дня её основания, кто работает больше, тот и будет ездить.
         Западники зашелестели голосами. Под удар не попадала только Тамара Петровна, работающая в конторе дольше всех. Очередность устройства на работу остальных претендентов установить было сложнее.
         - Я работала еще при прежнем директоре, помните, Тамара Петровна? – пискнули слева от меня.
         Гений торговли зыркнула в дальний угол. - Что-то не припоминаю… Кстати, когда планируете расплачиваться  за пищевые добавки?
         Слева выдохнули и замерли.
         - У меня есть п-предложение, - подал голос плюгавый программист, по кличке Космос.  Имя Космоса была давно и прочно забыто.  Наверное, его знало и помнило начальство, но поскольку большое начальство в служебке не ездило, для западников программист был просто – Космосом.
         Космос, волнуясь, начинал немного заикаться. И сейчас такому его состоянию способствовал выдающийся бюст, стоящей перед ним Тамары Петровны. Грудь находилась прямо перед носом, она смущала и завораживала.
         -  Н-нужно составить р-рейтинг, - промямлил вконец дезориентированный Космос. – П-придумать систему б-баллов.
         Сослуживцы терпеливо ждали, пока программист доведёт мысль до конца. А он страдал, спотыкаясь на каждой согласной.
         - Определяющим д-должен с-стать с-стаж р-работы.
         Тамара Петровна расправила грудь, голос Космоса предательски дрогнул.
         - З-затем – п-прописка.
         - Это нечестно! – охнул кто-то. - Мы же современные люди! Ну, кто сейчас проживает там, где прописан?
         - Согласна, по прописке! – отрезала Тамара Петровна.
         - П-потом, давайте п-по семейному п-положению. Н-например, если у женщины есть д-дети, ей н-нужно попадать д-домой быстрее, чем д-другим, - благородно подставил себя по удар Космос. По всему выходило, что по этому пункту он не наберёт ни балла.
         Бездетная Наташка здесь тоже пролетала, поэтому остановив процесс надраивания стекла, выпалила:
         - Предлагаю начисление баллов по красоте! Интересно, что от неё останется по троллейбусам, да по автобусам? Сносится, ведь! И потом, мамаши детей уже заимели, а мне ещё работать над этим вопросом! Когда заниматься личной жизнью, если придётся тащиться с пересадками через весь город?
         - Наталья! Служебная машина не должна возить тебя по злачным местам. – Тамара Петровна к задолжникам была нетерпима, и даже гарантия пребывания в машине не смягчила её сердца.
        Наташка дёрнулась и приступила к наведению порядка на приборной панели, не жалея шёлковой косынки.
         - И н-наконец,  по ценности р-работника для организации, к-короче говоря, по IQ! – выложил козырь Космос.
        Наташкины позиции, и без того шаткие, рушились. Наверняка, в машине были и более достойные кандидаты на вылет, но тактика Наташкиного поведения – генеральная уборка водительского места, препирательства с Тамарой Петровной, всхлипывания, потерпела полное фиаско. Привлечение внимания к своей неординарной персоне проиграло стратегии отсиживания. Я искренне жалела Наташку, но помочь ничем не могла.
         Двенадцать человек равнодушно смотрели на бесславный конец такой яркой, но короткой «западной» карьеры и радовались про себя, что в этот раз пронесло.
         - Я думаю и так всё ясно. – Тамара Петровна безжалостно поставила точку. Ну что, пора ехать, вон, кстати, и Светлана Ивановна идёт.
         На горизонте показалась заместитель главного бухгалтера. Она несла себя с таким достоинством, как будто проблемы с приставкой не существовало вовсе. Рядом с ней шла девушка неописуемой красоты – пшеничные волосы, ложились волнами на точеные плечи, совершенные ноги были едва прикрыты то ли юбкой, то ли поясом. Водитель, оттягивающий момент встречи с коллективом западников, крякнул, бросил сигарету и залез в машину. Светлана Ивановна вплыла в салон, пропустив предварительно перед собой девушку. Девушка, не смущаясь, уселась на сидение прямо перед остолбеневшей Тамарой Петровной. Светлана Ивановна устроилась рядом и, повернувшись к сотрудникам конторы, объявила:
         - Это моя племянница, Инесса. Она теперь будет работать секретарём генерального директора. Кстати, она тоже живёт на Западном.
         Стройная система расчётов, с таким трудом выработанная нами путём долгих споров, разваливалась на глазах. И дата приёма на работу, и семейное положение, и тем более IQ, легко заменялись близостью к генеральному директору и родственными связями новенькой. А максимальные баллы по красоте ей были начислены сразу.
         - Ну что, едем? – Светлана Ивановна с результатами нашего собрания ознакомлена не была и масштаба проблемы не представляла.
         Сидящие впереди водитель и Наташка застыли, глядя в натёртое до скрипа лобовое стекло. Совместная трудовая деятельность их очень объединила и водитель своей напряжённой спиной, как мог, выражал солидарность с неожиданной помощницей.
         Тамара Петровна, увидев, что Наташка выходить не собирается, как будто сдулась. Не глядя на соратников, поддерживающих её ещё минуту назад,  она тяжело вздохнула и, взяв в каждую руку по увесистому пакету, выбралась из машины.
         Машина, фыркнув, завелась, и бодро рванула с места, обдав грязью борца за справедливость.
Неизбежное...
Ты не шептал слова мне грешные,
Не я была с тобой ночами.
Но помнишь, милый, хлопья снежные
Зимой в окно твоё стучали...

Пиджак накидывал ты наскоро,
И в кутерьму бросался вьюжную.
Метелью обнимала ласково,
Хотела быть тебе я нужною.

А вспомни день, в июльском мареве -
Безвинный мир под солнцем плавился.
Внезапный ливень с грозным варевом,
Пролив спасенье, быстро справился.

Когда же, наслаждаясь свежестью,
Ты закрывал глаза усталые,
К тебе притрагивалась с нежностью
Я каждой капелькою малою.

Чтоб рядом быть, тебе светила я
Ночами яркою планетою.
Над полуночными светилами
Вставала чистыми рассветами.

Ты это чувствовал и маялся
У стылых рам минуту каждую.
И ничего уже не нравилось
Тебе из прежнего, из важного...

Когда твоё дыханье слушая,
Пойму и я, что судьбы сверены,
В урочный час счастливым случаем,
Шагну к тебе из снов уверенно.
Уходящему году...
Мелькнуло лето, словно мотылёк,
А осень рыжим ветром пролетела.
И вот уже опять нас ждёт порог,
Который переходим, чуть несмело.

Мы к таинству готовимся всерьёз,
И гороскопы длинные читаем.
Мы верим – сбережёт судьба от слёз,
Год будет лучше – это точно знаем!

Карьера вверх ракетою рванёт,
Придут к нам и признанье и удача.
Загадываем счастье наперёд,
Что будет оно полное, без сдачи!

Что деятельности трудовой итог
Достоин станет нашего усилия!
А коль перепадёт какой-то рог,
То будет он лишь рогом изобилия!

И жизнь своею щедрою рукой
Отсыплет нам любви до гроба – вечной.
И пусть любовь та будет молодой!
Желательно взаимною, конечно…

И чтоб не встала на пути стена,
Но если встанет – нам хватило б силы!
Чтоб были б в ночи, что пройдут без сна,
Мы Троицей Святейшею хранимы!

Мы знаем точно всё, чего хотим!
Но стоит лишь на миг нам оглянуться –
Увидится, что от себя бежим,
И так  назад захочется вернуться!

В прекрасный тихий вечер у реки –
Такой подарок подарило лето!
И с губ слетали дивные стихи,
Хоть раньше, вроде, не случалось это…

И встреченный, как в первый раз, рассвет,
Вдруг, ставший нам важнее всех рассветов!
Полученный, единственный, совет,
Вмиг перевесивший пятьсот других советов…

Мы вспомним своих близких и друзей,
Что были с нами рядом в непогоду.
И вдруг поймём – без этих вот людей
Так плохо нам в любое время года!

И, может быть, не часто нам везло,
Фортуна чуть жалела нас, всего лишь.
Но, зубы сжав, мы шли врагам назло!
Справлялись мы, и с этим не поспоришь!

И то, чего никак нельзя вернуть –
Глаза, уже закрытые навечно…
Мы продолжаем к ним не лёгкий путь,
И ждём (дай Бог) совсем не скорой встречи…

И заданный нам вовремя вопрос,
И малышню, что так нас забавляет.
Слова любви, что сказаны всерьёз,
Немало этот год нам оставляет!

Он выполнил всё то, что обещал –
Был день и ночь, весна сменялась летом.
И, как медалью за упорный труд,
Нас наградил так нужным – ТЕМ рассветом…

Пускай идёт дорогою своей!
И может быть проблем оставил ворох…
Но было в нём так много РАЗНЫХ дней,
Что этим он и стал нам очень дорог!

А может, научил нас волшебству?
Давайте следовать его советам!
Попробуем обычную  зарю
Вдруг сделать… гениальнейшим рассветом!


2004г.
Печальный чай
В урочный час, как будто невзначай,
Печаль-подруга забегает в гости.
Привычно мы разбрасываем кости
И попиваем надоевший чай.

Ведём свою обычную игру.
И правила, конечно, каждый знает.
Печаль в ответ мне головой качает,
На то, что я ей понемногу вру.

Над кренделями, сладкою халвой
Шуршат слова осенним листопадом.
И долгожданно-благостной отрадой
Догадливых часов полночный бой.

Старинный не жалеючи ажур,
Я скатерть тереблю от нетерпенья,
В надежде на скорейшее забвенье,
Печаль я до прихожей провожу.

Но, стоит мне за нею дверь закрыть,
До новой встречи время отмеряю.
Лишь только с ней, теперь я это знаю,
Могу я о... тебе поговорить.
Дисгармония
Я живу с собой в гармонии,
Со Вселенною в ладу!
Надо мной, как в филармонии,
Дуют ангелы в дуду!

Но сказать, наверно, правильней:
Дуют ангелы в дуды.
Рифма проще репы пареной –
Я девчонка хоть куды!

Раскудыкалась, красавица!
Я, конечно, не Бажов…
Мозг болит уже и плавится
От несносных падежов.

Да…, хоть рифма и отличная,
Но вот с логикой – беда,
Пишет женщина приличная
О себе, что «хоть куда».

Интересно, а великие,
Что творили на века,
Не бросали ж перья с криками,
Коль не ладилась строка?

Не глушили ж кофе ведрами,
Не глотали валидол?
Впрочем, вряд ли были твёрдыми,
Многих ведь спасал рассол!

Может…, выпить за компанию?
Смазать, так сказать, процесс.
И тогда в поэтомании
Всё ж наметится прогресс?

Задолбало это творчество.
От стихов одна мигрень!

И гармония закончилась.
Начинался серый день…
Осенняя справедливость
С весной поспорит осень золотая
В том, что полезно для людской души.
И мы, как люди опытные, знаем –
Осенние закаты  хороши…

Как высоки деревьев красных арки,
Как чистый воздух бесконечно свеж!
И дарит осень жизни нам подарки –
Свершенье наших планов и надежд!

Нам шлось непросто к этой трудной цели.
Когда казалось, что так близко рай –
Под солнцем нивы сытые горели,
И погибал желанный урожай…

У оптимистов – крепкая основа!
Не привыкать к работе нам и что ж…
Мы, сжавши зубы, наблюдали снова,
Как бил рассаду беспощадный дождь…

Судьба не церемонилась особо –
Морозила, калила добелА.
Но, оценив упрямство высшей пробой,
Нас зА руку в день этот привела!

Ну чем же, чем, октябрь хуже мая?
По локоть руки опустив в зерно,
Мы плачем и смеемся, понимая,
Все это нам заслужено дано!
СЕРЁЖКА (памяти жерт терракта на Лубянке)
Она поссорилась с Серёжкой... Казалось бы, ну, в чём вопрос?
Сказала в шутку, понарошку, а он… обиделся всерьёз.

«Ну и пускай! Нашёлся гордый. Сама прекрасно обойдусь!
Назло ему, я… в одиночку по тёмной улице пройдусь.  

Мне без него совсем не плохо! Ведь не сошёлся ж клином свет…
Таких, как я, девчонок классных, да что в Москве, в России нет!

Теперь свободна и красива, пусть он усвоит мой урок!»
Но, потянулись дни, как будто, пожизненный тюремный срок...

Вокруг природа гимны пела, а для неё всё было зря.
И слышалось в дыханье ветра: «Я очень, очень жду тебя…».

В висках стучало заклинаньем: «Нам нужно вместе быть скорей!»
И в каждой встреченной машине ей словно виделся Сергей…

На тёмном небосклоне звёзды сверкали, хрусталём звеня.
Сердечко тихо ей шептало: «Он самый лучший для меня!».

И после самой длиной ночи, встречая робкую зарю,
Сама себе призналась честно: «Я, кажется, его люблю!».

Решилась сразу, в одночасье: и быть любимой и любить!
Но: «...Абонент Вам не доступен. Попробуйте перезвонить».

И снова, снова: "...Недоступен...». «Да разве трудно Вам понять?
Его должна увидеть срочно! Мне нужно многое сказать!!!

Нет, ждать нельзя! Ему навстречу я побегу сама скорей!»
Тихонько сердце подпевало: «Серёжка… Серенький… Сергей…»


Но, как назло, стоят машины, такси, автобусы стоят.
А у метро стеною серой людей суровых плотный ряд.

«Нет! Пропустите! Очень надо! Ну почему вот так всегда…»
Остановил её военный: «Беда, красавица… беда…

Сегодня утром… на Лубянке… случилось… с  «Красною стрелой»…
В семь пятьдесят семь… погибли люди… Ты шла бы, доченька, домой.

Метро пока закрыто будет. Сама пойми, какой цейтнот.
Такого..., воевал - не видел. А кто не видел – не поймёт…».

«Что??? На Лубянке? Там Серёжка… Я знаю, чувствую, он там!»
Но человек лишь молча обнял – он за полдня привык к слезам.


По мартовской весенней хляби бежала, падая, она.
А на сознание спускалась туманом чёрным пелена.

Ей ветром волосы трепало, холодный воздух рвался в грудь.
Но обречённо продолжала на эшафот свой страшный путь.

Ей вслед прохожие смотрели и зябко кутались в пальто.
В тяжёлом воздухе повисло: «За что…, о Господи, за что???»


Не понимая половины, забыв весь русский алфавит,
Она с последнею надеждой на списки скорбные глядит.

Замедлили свой бег секунды, как в фантастическом кино.
Ещё казалось, что возможно, финал счастливым будет, но…

Нет больше шансов на пощаду. Как приговор её к тоске
Стоит фамилия родная вторая в списке на листке.

«Скажите, доктор, вдруг ошибка? Не может быть…, какой-то сон…»
Но отвечал ей врач устало: «Да… опознали… это он…».


В тот самый миг весь мир огромный обрушился на плечи ей.
Крик о потерянном любимом смешался с криком матерей.

Из тёмных туч в московском небе слезами капала вода.
Казалось, что с детьми своими прощался город навсегда.

А сердце... сразу замолчало, как будто, выбрало лимит.
Не подпевает и не шепчет – болит, болит, болит, болит...


Теперь всегда ей быть в печали. Она одна продолжит путь.
И никогда уже не сможет в глаза любимые взглянуть.

И в двадцать лет покроет кудри ей вдовий траурный платок.
А самым главным делом станет снести на кладбище цветок.

Никто, как он, не станет нежно в объятьях ласковых сжимать.
Уже не будут сын и дочка их папой с мамой называть.

Ей предстоит ещё немало – понять, смириться и простить…
Во всём огромном мире стало ей больше некого любить.


Что с нами, люди, происходит? Как будто в мировой войне
Уходят лучшие, оставив, недолюбивших на земле.

Какой идеи жертвой стали? За что без срока полегли?
Не сберегли… не удержали…не защитили… не смогли…

Они уходят в бесконечность, разбив любимые сердца.
И эта боль, как наказанье, нас не отпустит до конца!

Но, может с этою потерей мы что-то важное поймём?
И душ своих откроем двери, и по-другому жить начнём?

Любить, надеяться и верить! Обиды прежние забыть!
ПОНЯТЬ, ЧТО ЛИШЬ ОТ НАС ЗАВИСИТ - В КАКОМ НАМ МИРЕ ДАЛЬШЕ ЖИТЬ!
За далёкой горой...
За далёкой горой анфиладу небес
Подпирает седой древнесказочный лес.

И когда надо мной хмурит брови гроза,
Я под белой луной, закрывая глаза,

Устремляюсь туда, где нет слёз, где нет бед.
Та привычка сильна вот уже много лет!

Для меня круглый год там поют соловьи –
Их немало живёт в этой части земли.

На кудрявых кустах там растёт… виноград,
А для розовых птах нет оков и оград.

На берёзах – арбузы, на соснах цветы,
И в сиреневом блюзе танцуют мечты.

Необычного кроя листы на дубах.
Нет чудовищ и троллей в чудесных местах!

Там всё так, как хочу! Несмотря, вопреки…
Поброжу, помолчу…  и случатся стихи.
Дом с видом на счастье
Разметав предавших стен крошево,
Строю дом из облаков, заново!
Станет лучше он того, прошлого,
Хоть построен  будет внепланово.

Вставлю окна из росы радужной,
Из лозы сплету гардин кружево.
Оглянусь и завздыхаю: "Надо же!
Сколько было-то вокруг нужного!"

Застелю полы травой сочною.
И включу луну - пускай светится!
Упадет в ладонь звездой точною
Моё счастье... Ну куда ж денется!
Звезда
А я звезду летящую поймала!
Она сама легла в ладонь мою…
И, хоть желаний у меня немало,
Но это вот – тебе я отдаю!

Загадывай всё то, что сам захочешь,
Всё то, что ты придумаешь сейчас!
Но не проси звезду чего попроще,
В такой волшебный, необычный час.

А пожелай удачи и успеха,
Признанья по заслугам пожелай!
Пускай в местах, что предстоит проехать,
Всегда тебя земной встречает рай!

Ты попроси у рощи соловьиной
Хрустальных, нежных трелей для души.
И пусть под этим щебетаньем дивным,
Все ночи твои будут хороши!

Пускай сияет радостное солнце,
Над светлою твоею головой.
Фортуна гордо впереди несётся,
Распахивая двери пред тобой!

Внеси здоровье в этот список важный,
Чтобы тебе всегда хватало сил!
И вот увидишь – сбудется однажды,
Всё то, что ты сегодня попросил…
Моему другу - Данко
Наверно, где-то, в царстве тридевятом,
На сундуке из вековой берёзы,
Судьба-трудяга вышивает златом
На тонких пяльцах, то – шипы, то – розы.

Стежок к стежку. На гобелене дивном
То – райский сад, то – закипают ветры.
И чтоб  пейзаж стал понемногу мирным,
Нужны волшебных нитей километры.

И для тебя нашлось немало пряжи –
Не поскупилась грозная старуха.
Бураны были и цунами, даже,
То – дождь хлестал, то – было знойно, сухо.

Не прогибаясь пред земной стихией,
Пренебрегая временами года,
Ты шёл вперёд! И, уважая силу,
Смирялась непокорная природа.

Быть первым – непосильная задача
Для слабых духом и скупых душою.
Быть первым так непросто… Это значит,
Жить и пылать! И помнить – за тобою

Не просто воздух, не пустые степи,
Не ворох дел – ответственных и мнимых.
А люди, люди! Ты за них – в ответе!
Неправда то, что нет незаменимых…

Гори, сверкай! И пусть судьба в награду,
На жизни  холст, как ни было б ей трудно,
Рассыплет сотни, миллионы радуг –
Давно тобой заслуженное чудо!