Я иду тебя искать (продолжение 38)

***
Вадим вернулся домой. Мама с папой о чём-то спорили в своей спальне. Кто разберёт этих взрослых? Почему им не живётся спокойно? Почему они, прожившие столько лет вместе, так и не научились справляться с конфликтами и противоречиями, которые неизбежно возникают, когда рядом друг с другом сосуществуют два разных человека? Но они ведь сами приняли решение жить вместе. Так почему не могут теперь найти какие-то точки соприкосновения, компромиссы? Неужели это так сложно? Они должны знать друг друга как самих себя за то время, что живут вместе. Но всё чаще и чаще Вадим в последнее время слышал во время их ссор страшное слово «развод».[cut=Читать далее......] Нет, он уже, конечно, не маленький, и прекрасно понимает, что люди иногда принимают такое решение. Он как-нибудь возьмёт себя в руки и переживёт это, если все-таки это случится. Он не малыш, в глазах которого родители — одно целое. Он, наверное, сможет, это как-то понять и принять, но все равно… это кардинально поменяет его жизнь, расколет его мировосприятие на какие-то несоставимые части, потому что всю свою сознательную жизнь он видел родителей вместе, как бы они ни ссорились, как бы ни ругались, но в конечном итоге всё оставалось на своих местах.
Вадим прошёл в свою комнату, заглянул под кровать — книга лежала на своём месте. Вадим достал её и аккуратно положил на подушку. С того самого момента, как книга оказалась у Вадима в руках, он заметил, что она действует на него как магнит. Она притягивала его, как будто распространяя вокруг себя магнитные волны, расходящиеся концентрическими кругами. Попадая под действие этих волн, вырваться из этого круга было невозможно, настолько сильным было притяжение.
Перелистывая страницы, Вадим ощущал странное покалывание в пальцах, как будто бумага, на которой была напечатана эта книга, была наэлектризована. Вадим заметил, что когда книга попадала к нему в руки, он ощущал какой-то подъём сил, в него как будто закачивали энергию, причём не тоненькими струйками, а толстым шлангом. Энергия не струилась в него, а лилась бурным потоком, булькая и растекаясь по всему телу. После этого Вадиму казалось, что для него нет ничего невозможного, что в принципе возможно всё, а ограничивает его всего лишь узость мышления и порочный круг стереотипов, заложенных в него родителями, воспитателями и учителями с самого детства. Вадим чувствовал, что если он одним движением сбросит с себя весь этот ненужный груз навязанных за его не такую уж долгую жизнь стереотипов и заблуждений, то он сможет… он сможет ВСЁ. Ему пока сложно было вобрать своим разумом понятие этого слова ВСЁ, но он понимал, что никаких преград, никаких ограничений для него не будет.
С того момента, как у него появилась эта книга, с ним стали происходить события, которые не поддавались никаким разумным объяснениям и логике. Например, как можно объяснить то, что он увидел накануне смерти Алексея Петровича? Вадим до сих пор не понимал, было ли это каким-то страшным видением, галлюцинацией или всё это происходило на самом деле? Но если это было на самом деле, то каким образом он смог через толстый пол увидеть то, что происходит внизу? Это не поддавалось никаким объяснениям. Но и галлюцинацией это не могло быть. Да, Вадим, как и другие парни его возраста, употреблял иногда алкоголь, но наркотиками он, в отличие от остальных, никогда не баловался. И к тому же в тот день он был абсолютно трезв. Так что же это тогда было? В любом случае, что бы это ни было, после того, что Вадим увидел, у него в душе поселилось какое-то омерзительное чувство по отношению к этим старикам, которые в детстве для него были почти что родными дедушкой и бабушкой.
А в тот день, когда Вадим читал на кладбище заклинание, пытаясь оживить мертвеца, он испытал чувство, которого до того дня никогда не испытывал. Он почувствовал своё МОГУЩЕСТВО, свою ВЛАСТЬ не только над людьми, но и над какими-то неведомыми тёмными силами. Он почувствовал себя ВЛАСТЕЛИНОМ ТЬМЫ, и это было такое опьяняющее чувство. Теперь Вадим понимал, что чувствуют люди, получившие власть. И Вадим хотел ощутить это ещё раз.
Возвращать мёртвых к жизни — не значит ли это возомнить себя Богом?
Вадим открыл книгу. Она завибрировала под его пальцами. Иногда Вадиму казалось, что книга набирает силу, питаясь… Вот только чем она питается? И может ли вообще такое быть? Всё это напоминало какой-то фильм ужасов.
Вадим перевернул страницу. Какое странное ощущение. Листы казались упругими, как будто книга напиталась соками. Они не казались шершавыми, сухими и хрупкими. Они на самом деле были похожи на …
(на человеческую кожу?)
что-то принадлежащее живому существу. Как будто книга то ли сама была живым существом, то ли частью чего-то более могучего, более грандиозного. И если эта часть обладала такой силой, то какая сила заключается в том, чьей частью является эта книга? Даже подумать страшно.
Книга продолжала вибрировать в руках Вадима, погружая его в некое подобие транса. Перед его глазами поплыли воспоминания. Вадим увидел себя на дне рождения Шебакина. Вот он стоит на балконе, рядом Наташа и Шебакин. Вадим почему-то отчётливо помнил этот момент, потому что тогда он наслаждался, глядя на звёздное небо и предаваясь мечтам. Такие моменты не забываются. Они намертво врезаются в память. Мы забываем кучу ничего не значащих мелочей и даже важных событий, а вот такие моменты, когда мы как будто остаемся наедине с самими собой, со своим внутренним миром, со своими мечтами, когда мы ныряем вглубь себя и вдруг совершенно неожиданно находим себя настоящих, не картонных, не тех, кого мы позволяем видеть остальным, а истинных себя, такие моменты мы помним очень долго.
Вадим увидел всю эту картину как бы со стороны, как будто он не вспоминает, а смотрит кино, сидя на диване перед телевизором, только он находился там, внутри этих воспоминаний. Он увидел, как Шебакин подошёл к Наташе, наклонился и начал что-то шептать ей на ухо. Что-то больно кольнуло Вадима в сердце. Неужели это ревность? Наташа улыбалась, и было видно, что ей нравится, что говорит ей Слава. Потом он обнял Наташу за талию и увёл с балкона. Вадим видел, как за Наташей увязалась Люська, которая пыталась уговорить Наташу не ходить со Славой и не делать глупостей, пыталась уговорить её пойти домой, но Наташа её не слушала. Вадим остался стоять на балконе, но это только тот Вадим, из прошлого, а он настоящий мысленно последовал за Наташей и Славой. Он увидел, как они смеясь вошли в комнату, и Слава закрыл дверь. Потом он увидел, как Люська барабанила в закрытую дверь, пытаясь достучаться до Наташи, но ей никто не ответил.
Вадим мысленно проскользнул через дверь и оказался по другую её сторону. Слава стоял около кровати, а Наташа сидела возле него на коленях. Вадим видел Наташу со спины, но прекрасно понимал, что она там делает. Её голова ритмично двигалась вверх-вниз, вверх-вниз. Вадима захлестнула волна обиды и отвращения. Фу… А он вчера поцеловал её в щеку. У него даже была мысль поцеловать её в губы, но почему-то он этого не сделал, не осмелился. И слава богу. Этими самыми губами Наташа сейчас прямо у него на глазах… Тьфу, аж противно. Вадиму Наташа всегда казалась очень порядочной девчонкой. Он был уверен, что она никогда ещё ни с кем ничем подобным не занималась, но судя по тому, как умело она сейчас это делала и как стонал от удовольствия Шебакин, у неё это не первый раз. Да она самая обыкновенная шалава, каких целая школа. И с чего это Вадим решил, что Наташа какая-то особенная? Никакая она не особенная, а точно такая же как все, а может, даже и хуже. Если другие девчонки не скрывали своего истинного лица, то она была ещё и лицемерка, которая изображала из себя тихоню и недотрогу. Как же она могла после всего этого держать его за руку и смотреть на него такими невинными глазами?
Какие же все люди лицемеры. Они пытаются казаться порядочными и правильными, а на самом деле за всей этой показной порядочностью скрывается такой порок и разврат, что и представить страшно. И это ведь люди, о которых Вадим никогда в жизни бы не подумал плохого, Так что же тогда говорить об остальных? Вадим вспомнил Алексея Петровича и ту сцену, которую он увидел перед его смертью. Господи, неужели все люди такие? Неужели все настолько порочны? Да как же вообще тогда можно кому-то верить? Как же вообще можно открывать кому-то душу? В неё только плюнут — и ничего больше. Алексея Петровича и Людмилу Павловну Вадим воспринимал почти как своих родных дедушку и бабушку, но после того, как он увидел сцену с их плотскими утехами, он начал их презирать. Нет, он не перечеркнул всё хорошее, что они для него сделали, но их образ почернел в его памяти. Он уже не мог относиться к ним с тем благоговением, которое было присуще его отношению к ним.
И вот теперь Наташа. Сегодня он сделал небывалый шаг по отношению к другому человеку. Он ещё никогда никому в жизни не открывался настолько, насколько открылся сегодня Наташе. Это произошло само собой. На каком-то интуитивном уровне Вадим почувствовал, что Наташа его поймёт, что ей можно рассказать то, чего нельзя рассказать другим, что она его человек. В его душе проснулись сегодня чувства, о которых он до этого дня читал только в книжках. Он даже не мог точно сказать, что с ним происходит. Он читал в книжках, что когда человек влюбляется, у него в животе начинают порхать бабочки. Он никогда не понимал этой мути. Что за бабочки? Каким образом они порхают в животе? Что вообще за идиот придумал это дурацкое сравнение? Но сейчас, если бы его спросили, что с ним происходит, он бы ответил, что у него в животе порхают бабочки, потому что всё равно ничего лучше он бы придумать не смог. Это было настолько неуловимое чувство, настолько необъяснимое и непередаваемое, что «порхают бабочки в животе», пожалуй, не самое худшее, что можно было придумать.
И вот сейчас он сидел на своей кровати и чувствовал, что его светлые чувства растоптали и вываляли в грязи. Он чувствовал себя обманутым и униженным, и ему было невыносимо больно. Если бы сейчас у него под рукой было фортепиано, то даже самое чёрствое сердце дрогнуло бы, если бы он сейчас заиграл. Он бы смог исторгнуть из инструмента такие звуки, которые заставили бы рыдать даже самого циничного в мире человека. Его душу рвало на части, и он хотел это как-то выразить, но словами это выразить невозможно, а там, где бессильны слова, приходит на помощь музыка. Но фортепиано не было. Вадим обхватил руками подушку и заплакал.

***
Клава проснулась с чувством тревоги. Она начала перебирать в голове, что её может так беспокоить, но не нашла ни одной причины, которая могла бы вызвать такое острое чувство встревоженности. Да, проблемы были, как и всегда, но обычно они не вызывали такого чувства, потому что Клава к ним уже привыкла. Клава попыталась убедить себя в том, что переживать не из-за чего, что все так же, как и обычно, но тревога не проходила, она не поддавалась на уговоры и рациональные доводы. Клава чувствовала, как что-то завязало тугой узелок в её животе и сдавило сердце. Ей не нравилось это чувство. Надо выпить что-нибудь успокоительное, тогда, возможно, это чувство уйдёт.
Хорошо, что сегодня выходной и не надо идти на работу. Клава потянулась и встала с постели. Борька ещё спал. Ему торопиться никуда не надо. У него что выходные, что будни. Клава прошла на кухню и достала из шкафа аптечку. Чего там только не было. Пузырьки лежали без картонных упаковок, таблетки валялись разорванные — уже даже и не поймёшь, от чего они. Клава взяла в руки упаковку анальгина и посмотрела срок годности. До 93 года. Ничего себе, срок хранения истёк еще в позапрошлом году. С ума сойти. Давненько она не проводила тут ревизию. Не помешало бы разобраться, а то её оболтусы выпьют какую-нибудь таблеточку с истёкшим сроком годности. Это мужчины, они ведь даже не догадаются посмотреть на срок годности.
Клава достала валокордин и накапала себе двадцать капель в стакан. Залив эту пахучую микстуру водой из чайника, Клава залпом её выпила. В желудке разлилось приятное тепло. Клава почувствовала, как её тело постепенно расслабляется, сосуды мозга расширяются и мысли замедляются. Вот так-то лучше. Теперь можно приниматься за дела. За рабочую неделю дома накапливалась куча непеределанных дел: стирка, глажка, мытьё полов, ещё надо пропылесосить, вытереть пыль, да куча ещё всего наберётся в процессе. Если не переделать все эти дела за выходные, то потом придётся всю неделю жить в бардаке, а этого Клава не любила. Ждать какого-то порядка от своих мужчин было бесполезно, максимум, что они могли сделать, — это закинуть после себя тарелку в раковину.
Заглянув в мусорное ведро, Клава хмыкнула — мусор буквально вываливался из него. Придётся одеваться и идти выносить мусор. Мусоропровода у них дома не было. Точнее, он когда-то был, но потом сломался и так его и не починили. Теперь для того, чтобы выбросить мусор, приходилось выходить из дома и идти на помойку.
Клава нехотя оделась, вышла на улицу и обомлела. Какая красота была вокруг. Всё покрылось белым слоем снега, пушистым и пока ещё нетронутым. Видимо, ночью был настоящий снегопад. Судя по всему, из дома пока ещё никто не выходил, потому что никаких следов поблизости не было, снег сиял первозданной чистотой и белизной. Давно Клава такого не видела. Обычно снег был грязным, истоптанным, превратившимся в слякоть. А сейчас он просто сиял красотой. У Клавы даже дух захватило от такого великолепия. Деревья тоже стояли какие-то торжественные, как будто нарядились для какого-то праздника. И как это раньше Клава не замечала такую красоту? Ведь для этого нужно было просто оглянуться вокруг. Всегда во всём можно найти что-то красивое.
Клава дошла до помойки и выбросила мусор. Повернувшись, чтобы идти обратно, она увидела петляющую дорожку из своих следов. Это были её следы. Всё вокруг было чисто, и только одни её следы вились причудливым узором среди этого белого великолепия. Клавдия улыбнулась. На душе почему-то стало так хорошо. Она первая увидела эту красоту и первая прошла по этому чистому белому снегу. И чего это на неё с утра накатило? Жизнь такая замечательная штука, что не стоит тратить её на всякие плохие мысли, тревоги и переживания.
Клавдия возвращалась обратно, пытаясь попасть след в след. Ей казалось, что она вернулась в детство, прекрасное и беззаботное, когда не надо ни о чём задумываться, когда такое занятие, как пройти по своим собственным следам, не оступившись, казалось очень важным и интересным. Дойдя до двери подъезда, Клава оглянулась назад, что у неё получилось: все следы остались ровненькими, нигде не было видно ни одного лишнего.
Клава зашла в подъезд, из которого как раз выходил сосед, мужчина с боксёром. Собака отряхнулась. Во все стороны полетели слюни. Клава почувствовала, как эти мерзкие слюни стекают у неё по руке. В обычный день Клаву это не на шутку бы разозлило. Возможно, она бы даже бросилась скандалить с невежливым соседом, но сегодня она не хотела замечать такие мелочи. Клавдия поздоровалась и подошла к почтовому ящику. Она не ждала никакой корреспонденции, но всё равно иногда проверяла почтовый ящик. Открыв его, она увидела какую-то бесплатную газету и небольшой голубой конверт, подписанный аккуратным почерком. Интересно, для кого это письмо? Клавдия осторожно взяла его в руки. В графе «кому» было написано её имя и фамилия. В какой-то дешёвой бульварной книге она читала историю про маньяка, который рассылал по почте письма с каким-то ядовитым порошком. Те, кто эти письма получал, умирали потом в страшных мучениях. Надо поменьше читать всякой дряни, а то мнительность уже просто зашкаливает, подумала Клавдия. То книга, а то реальная жизнь. Кому может понадобиться присылать ей ядовитое письмо? Но всё-таки на всякий случай Клава решила вскрывать его аккуратно, для чего взяла бесплатную газету. Если в письме окажется какой-нибудь порошок, он высыплется на газету, и тогда Клава сразу его выбросит. Отлично. Клава взяла газету и письмо и зашагала домой. Подъём по лестнице на пятый этаж немного взбодрит её и поднимет тонус. Физическая активность просто необходима, чтобы чувствовать себя сильной и здоровой.

(продолжение следует...)

Оцените пост

0
Нет комментариев. Ваш будет первым!