Я иду тебя искать (продолжение 44)

— Что? Что вы сказали? — спросил он. Голос его дрожал.
— Некрономикон, — повторила Людмила Павловна. — Это он сгубил Алексея. Я знаю, что он. Однажды мой муж был в командировке в Петербурге и заехал в какую-то богом забытую деревушку. Там на рынке, где продавали всякую всячину, он увидел книгу. Какой-то местный житель продавал её почти за бесценок. Алексей не мог пройти мимо такой находки. Конечно, он купил её и привёз домой. Мы тогда были очень молодыми. Когда книга попала к нему в руки, он как будто изменился. Книга словно притягивала его как магнит. Он не мог без неё. Когда он возвращался домой, первым делом бежал к книге, доставал её из шкафа и гладил её, что-то шептал, как будто она живая. А однажды он нашёл заклинание, с помощью которого можно оживлять мёртвых, и захотел попробовать. У нас как раз умер ребёнок от неизлечимой болезни. Для нас это было такое горе, что после этого мы больше никогда уже не решились заводить детей. И он… решил рискнуть.[cut=Читать далее......]
Вадим сидел как заворожённый. То, что рассказывала ему сейчас Людмила Павловна, не укладывалось в его голове. Это сон или он на самом деле сидит сейчас у Людмилы Павловны и слушает эту безумную историю? Холод сковал всё его тело. Теперь он понял, почему Алексей Петрович и Людмила Павловна всегда были одиноки. У них не было детей, что казалось всем ненормальным. Его мама постоянно говорила об этом. Вот, оказывается, в чём дело.
— У него получилось, — Людмила Павловна немного помолчала и продолжила. — Только это был не наш ребёнок, а просто какой-то зомби. У него были стеклянные глаза, и он был… злобный, агрессивный. В нём ничего не было от нашего… ребёнка. Знаешь, когда он пришёл домой после… после того, как его оживили… Он был совсем другой. У него даже походка поменялась. Казалось, что это идёт не настоящий человек, а кукла, марионетка, которую кто-то невидимый дёргает за верёвочки. А потом у меня умерла сестра, которую я очень сильно любила. Только тогда мы узнали, что за воскрешение человека нужно заплатить. Ничего не даётся просто так. Ты оживляешь мёртвого, но забираешь жизнь у живого. У тебя обязательно умирает кто-то из близких, — Людмила Павловна вздохнула. — Эх, если бы мы это знали… Но мы были слишком молодыми и не задумывались о таких вещах. Мы просто хотели, чтобы наш ребёнок был жив. Потом Алексею пришлось убить его, потому что эта сущность… она не должна была жить на белом свете. Ты, наверное, слушаешь всё это и думаешь, что я сошла с ума. Но всё это было на самом деле. Некрономикон никогда не отпускает тебя до конца. Он вернулся за Алексеем. Я знаю, что это он. Он никого не отпускает просто так. Мы возомнили себя богами, и бог отмстил нам. Он не любит, когда кто-то пытается занять его место. Только бог даёт жизнь, и только он может её забрать. Мы не вправе поворачивать вспять такие необратимые процессы.
— Но ведь… если вы смогли его оживить, значит, они не такие уж необратимые, — сказал Вадим.
— Нет, Вадим, это заблуждение. Я же тебе сказала, что к нам вернулся не наш ребёнок. Это была какая-то сущность в теле нашего сына.
— А… эта книга… она убивает только родственников? — спросил Вадим дрожащим голосом.
Да ты что такое говоришь, Вадим? Как можно такое говорить про них? Они же для нас как родственники. Они же как родственники. Как родственники. Понимаешь? Как родственники.
— Думаю, что не обязательно, — сказала Людмила Павловна. — Просто очень близких людей. Тех, кто дорог. Цена должна быть высокой.
Просто очень близких людей. Тех, кто дорог.
Они же для нас как родственники. Они же как родственники. Как родственники. Понимаешь? Как родственники.
— Господи, — тихо сказал Вадим, зажав рот рукой.
— Что ты сказал, Вадим? — рассеянно спросила Людмила Павловна.
— Ничего, это я так.
— Никогда нельзя играть с такими вещами, — сказала Людмила Павловна, как будто разговаривая сама с собой. — Они не проходят бесследно. Вадим, можно тебя попросить кое о чём?
—О чём? — спросил Вадим.
— Можешь сыграть что-нибудь для меня? Я так давно не слышала музыки.
— Конечно, — сказал Вадим, вставая из-за стола. Он прошёл в комнату, где стояло фортепиано. Даже оно показалось Вадиму одиноким, лишённым жизни. Вадим сел на стул и открыл крышку. — Что вам сыграть?
— Что требует душа, — улыбнувшись, сказала Людмила Павловна.
Вадим поднял руки и уронил пальцы на клавиши. Звук был чистым, звенящим. Вадим не будет играть сейчас траурные мелодии. Сейчас нужна весна. Вадим быстро пробежался пальцами по клавишам. Все ноты, которых он касался, взлетали вверх. Ни одна не скатилась вниз. Сейчас только вверх и вверх. И быстрее. Аллегро, престо, престиссимо. Пальцы искали клавиши интуитивно. В голове ещё не сложилась мелодия, а пальцы уже нащупывали нужные клавиши. Вадим прислушивался к музыке, которая лилась из-под его пальцев, и воодушевлялся всё больше. Это волшебство, которое он творит. Никто не отнимет у него этот мир, мир музыки, который принадлежит только ему. Аччелерандо, стринджендо, инкальцандо, пречипитандо. Вадиму казалось, что он сошёл с ума. Темп игры был таким скорым, что невозможно было поверить, что это чистая импровизация. Это он играет или его пальцы живут своей жизнью? Вадим чувствовал, как его душа вытекает сквозь пальцы и, подскакивая на клавишах, взлетает вместе с прыгающими нотами под самый потолок. Сердце тоже подпрыгивало в бешеном ритме так высоко, что Вадиму казалось, что оно уже где-то в голове. Тело стало таким лёгким, что Вадим мог бы сейчас взлететь. Аджитато, кон фуоко, аморозо, анимато. Ноты обволокли собой всё пространство вокруг Вадима, они кружились, заплетаясь в причудливые узоры, порхали как бабочки с цветка на цветок. Душа не должна плакать. Душа должна петь. А Вадим — волшебник, бог, который может заставить душу делать то, что он хочет. Он хочет, чтобы душа пела, и она будет петь. Он знал, что может заставить всех чувствовать одно и то же. Сейчас и он, и Людмила Павловна чувствовали одно. Они были сейчас одним целым, растворившись без остатка в чарующих звуках мелодии его души. Он был дирижёром их небольшого оркестра. Он знал, что чувствует Людмила Павловна при каждом его нажатии на клавишу. Он сам творил эти чувства. Он чувствовал свою власть над чужими сердцами.
Руки Вадима последний раз всплеснули над клавишами, и звуки, подпрыгнув в последний раз, обрушились вниз, расстилаясь у ног, как преданный пёс.
Людмила Павловна, стоявшая всё время около Вадима и державшаяся за стул, на котором он сидел, опустила руки вдоль тела и замерла. Вадим не спешил подниматься со стула, пытаясь прийти в себя.
— Это либо бог, либо дьявол, — прошептала Людмила Павловна.
— Что? — спросил Вадим.
— Людмила Павловна промолчала.
Захлопнув наконец крышку фортепиано, Вадим встал и вышел из квартиры Людмилы Павловны.

***
— Клав, смотри, что я нарисовал, — Борис вышел в прихожую навстречу Клаве, которая только пришла с работы.
Клава, не раздеваясь, взяла в руки рисунок, который принёс Борис, и застыла в изумлении. Такой красоты она ещё никогда не видела. На рисунке был изображён закат над рекой. Краски настолько правдоподобно передавали то, что было нарисовано, что казалось, что это не рисунок, а фотография, очень качественная фотография. Река на рисунке была как живая. Вода на ней переливалась в лучах заходящего солнца и двигалась. На заднем плане был изображён лес, и Клавдии казалось, что она слышит его голос, слышит, как шелестит каждое дерево, поют птицы, трещит рассохшийся дуб, стрекочут какие-то насекомые, слышит даже, как растет трава. А вот хрустнула ветка под лапами хищника, который выслеживает свою добычу.
— Ну что, Клав, как тебе, а? — спросил Борис в нетерпении.
— Борь, у меня нет слов. Ты очень талантливый. Мы обязательно должны показать твои рисунки тому, кто в этом разбирается. Они потрясающие. Правда, — голос у Клавы дрожал.
— Ты серьёзно? — спросил Борис. — Или просто пытаешься меня подбодрить?
— Я серьёзно. Мне кажется, что этот рисунок как будто живой. Если у тебя и все рисунки такие, то ты гений.
— Да ладно, гений, скажешь тоже, — отмахнулся Борис. — Я его за два часа нарисовал.
— Может, ты второй Ван Гог? — спросила Клава.
Борис засмеялся:
— Да ну, ухо я себе точно резать не собираюсь.
— И не надо, — Клава потрепала Бориса за уши. — Ты мне с ушами больше нравишься.
— Ну слава богу.
— Борь, я никак в толк не возьму, как у тебя это получается?
— Что?
— Да картины рисовать. Это же не просто палка, палка, огуречик, вот и вышел человечек. У тебя прям по-настоящему выходит. И ты не рисовал уже лет двадцать, а то и больше, а рисунки у тебя такие, как будто… как будто ты учился где-то или рисовал всю жизнь каждый день, — сказала Клава.
— Я и сам не пойму, Клав. Я думал, у меня не выйдет ничего. Давно уже ни карандаш, ни кисточку в руках не держал. Мне кажется, как будто это и не я вовсе рисую, а кто-то моей рукой водит. Но в то же время я понимаю, что я сам рисую.
— Борь, а ты не против, если я Ленке твои рисунки покажу? Вот она удивится, обзавидуется вся, — сказала Клава.
— Конечно, показывай, — согласился Борис.
— Я прямо сейчас пойду. Может, она мне посоветует, кому их можно показать, — с энтузиазмом сказала Клава.
— А я пока порисую. Надо навёрстывать упущенное время, — сказал Борис.
Клава нашла папку, сложила туда рисунки, которые уже успел нарисовать Борис, и пошла к Лене. Как же хотелось похвастаться своим мужем. Вот был он самый обыкновенный, а теперь вдруг стал… талантливым. Жизнь делала какие-то странные виражи, значение которых Клава пока ещё не понимала.
Её немного огорчало поведение Вадима, который в последнее время был какой-то странный. Зачем ему понадобилась Библия? Он воспитывался в атеистической семье, в церковь никогда не ходил. От матери Клаве досталась эта старая Библия, но она никогда сама её не читала и убрала её подальше на антресоли. Клава ничего не спросила у Вадима, но ей очень интересно было бы знать, что творится у него в голове. Подростки — странный народ, поди их разбери. Клава надеялась, что Вадим без вреда для своей и её психики перерастет этот опасный возраст, а пока… Клава заняла выжидательную позицию. Лезть с расспросами — это шанс нарваться на отрицательную реакцию. Нет, лучше подождать. Клава надеялась, что если у Вадима возникнут серьёзные проблемы, он сам подойдёт к ней и обо всём расскажет.
В размышлениях о поведении сына Клава не заметила, как вместо того, чтобы идти к подруге, она оказалась у входа в парк. Очнувшись, Клава ойкнула и повернула в обратную сторону.
От входа в парк отделилась фигура и направилась в сторону Клавы. Её сердце забилось чаще. Клава спрятала руки в карманы, чтобы не заметно было, как они у неё дрожат.


(продолжение следует...)

Оцените пост

+1

Оценили

Надежда Кудряшова+1
Нет комментариев. Ваш будет первым!