Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

лирика,проза

+4980 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Наталья Колмогорова
Ответчица
Я сегодня ответчица –
Перед нашей планетой Земля,
А в присяжных – всё Человечество.
Зал зевак.
Конвоиры.
Скамья…
- Говорите! – сказал мне Судья.

- Что сказать мне в своё оправданье…
Прожила я бездумную жизнь!
И с моей молчаливой подачи,
Убивали невинных «бельков»,
И бросали под зиму, на дачах,
На погибель котят и щенков.
Много случаев было –
Не счесть…
Задавайте вопрос,
Ваша Честь!
Пусть и косвенно, всё же виновна
Я в теракте на улицах Ровно,
Даже в том, что горел Карабах,
В смерти сотен прекрасных дельфинов,
Что запутались в тонких сетях…

Мне известно, что Совесть моя
Не врачуется и не лечится.
Задавайте вопросы, Судья!
Я сегодня пред вами
Ответчица…

На Земле города-мегаполисы
Чёрным смогом, как прежде дымят,
На Земле города-мегаполисы
Укатали живое в асфальт,
И клубится, как смоль, едкий дым,
Улетает за речку куда-то…
Ваша Честь, я ущерб наносила
Живым!
Виновата.
Во всём виновата!

Помню, как-то во время охоты,
Я стояла средь чёрных людей,
Мы травили тогда анекдоты,
Аж,, до колики,
Аж до рвоты,
И глядя в небес высОты,
Целились в лебедей…

Я была средь иных!
Кто последнюю живность в лесу,
Ради игр и потехи,
Метким выстрелом валит лису,
Тех, кто бивни несчастных слонов
Обменял на алмазы и злато…
Ваша Честь!
Виновата…

Там, где волны огромны и лихи,
Помню мёртвое тело китихи,
А в её выдающейся пасти
Не моллюски, не криль –
Ядовитый, губительный пластик,
Дело рук человеческих!
Осудите меня, Ваша Честь,
На скамье подсудимых –
Ответчица.

Вспоминаю весь ужас и снова, и снова,
Мне трудно дышать…
Лишь дайте последнее слово,
Я хочу в оправданье сказать:
При моём молчаливом согласии,
Сколько случилось бед!
Осудите меня, Ваша Честь,
Мне прощения -
Нет!
Пусть Совесть моя, как птица в тюрьме,
Мечется,
Мечется,
Мечется…

Прозвучал приговор:
- Осуждаю
Всё
Человечество!

При огромном стеченье народа
Вердикт подписала
Природа.

• Белёк – детёныш тюленя.
Здравствуй, батюшка Банник!
- Здравствуй, хозяин – батюшка,
Нас, немытых, встречай.
- Дай водицы на камешки!
- Ну-ка, жару поддай!

Пар клубится над каменкой,
Кирпичи – горячи,
И цветок будто аленькай –
Уголёк из печи.

Пар духмяный берёзовый –
В рай взлетела душа!
И водицы колодезной
Мной припасен ушат.

Аромат можжевельника -
Парюсь я на износ!
После жаркого веника
Хорошо б на мороз…

Обжигаясь о холод,
Я ступаю на снег,
Я душой снова молод,
Я – другой человек!

Пусть окно закопчённое
И тенёта в углу…
Ах, ты, банька по чёрному! -
Без тебя не смогу.

Сел на лавочке с краешка,
Еле-еле живой:
- Благодарствую, батюшка!
- С лёгким паром, друг мой!

• Банник - особый род домовых, обитает в бане. Обычно невидим, иногда принимает вид старика с длинными волосами. Живёт за каменкой или под полком. Любит попариться после нескольких смен людей. Считается, что банник парится после полуночи, и в это время находиться в бане нельзя.
Свет
Нет тебя
и двух любимых кошек...
Град рассыпал по земле горошек
в первую декаду октября,
город твой далёкий припорошен
жёлтыми снежинками огней.
Кошки ждут,
свернувшись у дверей.
Ты включаешь уличный фонарь,
чтобы стало видно всех прохожих...
Я бы привезла тебе январь,
ты бы постелил его в прихожей,
гладил по заснеженным бокам,
дуя на холодные ладоши,
белый след на выпавшей пороше
по-кошачьи льнул к твоим ногам...
Не скучай!
Укутай зиму в плед.
Да,и погаси в прихожей свет.
Рассвет Сварога
А ночь темна,
Просвета нет,
Но ждать осталось нам немного!
Отступит тьма,
И в храм Сварога
Придёт божественный рассвет!

И тень сойдёт с лица Земли,
И вечные растают льды -
Дай времени дождаться только!
Наступит эра -
Эра Волка,
Огнивом полыхнёт Восток,
И свет подарит нам Сварог…

Иная к нам придёт эпоха
(Доколе маяться в темнице?)
И радость красным скоморохом
На нашу Землю возвратится!
Придут иные времена,
И там, где подлость правят с ложью,
И где стоит пороков рать,
Наступят в царствии Сворожьем
И светлый день,
И благодать!

И новое родится племя…
Целуя в родовое темя,
Сварог уже качает в зыбке,
НоворождЁнное дитя!
И смех его, и свет улыбки
О новом мире возвестят…

Ну, а пока, в безумстве дней,
Мельканье чёрных дат и чисел,
Оскал звериный, хитрый, Лисий,
Сулит нам лихо и беду,
И тянет нас, людей, ко дну!
Поныне хитрая Лиса
Владеет разумом и духом,
И голос совести, по слухам,
Так слаб,
Что слышен нам едва ль…

Но сгинет ночь, пройдёт печаль!
В садах небесного чертога
Нет места лжи,
Нет места мгле!..

Пусть утро славного Сварога
Скорей наступит на Земле!

• Сварог – Бог Рода у славян, олицетворение Бога-Творца.
• Ночь Сварога – лютая эпоха
• Эпоха Лисы – время лжи и обмана, уступает эпохе Волка. Время лжецов и обманщиков сходит на нет.
• Эпоха Волка, по славянскому календарю, следует за эпохой Лисы. Она началась в 2012 г., и несёт с собой свет, добро, высокая духовная чистота и нравственность.
Старуха вяжет
Старуха вяжет,
я не тороплю,
ловлю движенье спиц,
рукам послушных...
Так правнук глядя
на летящих птиц
средь проводов
и облаков воздушных
считает их:
- Четыре...восемь...шесть,
и загибает пальчик деловито
(а локоны - как спутанная шерсть!)
Старуха вяжет
и считает петли,
и шевелит губами, а клубок
снуёт котёнком
меж отёкших ног;
глаза её совсем почти ослепли...
Старуха вяжет...
и стучит сердито
калитка оцинкованною жестью,
и воет ветер
за окном натужно...
Мне нравится,
как в доме пахнет шерстью
и тонкой нитью
вьётся безмятежность,
а во дворе
стоит такая снежность,
что руки сами
тянутся к огню...
Старуха вяжет,
я не тороплю.
Три скелета
(читать страшным голосом)

Без пальто и без берета,
Без ботинок и сапог,
Ходят-бродят три скелета –
Мама, папа и сынок.

Холод страшный, холод жуткий,
Снег и ветер - минус пять!
Это всё-таки не шутки –
Без пальто ходить гулять.

Три скелета, три скелета –
Очень странная примета!
Бац-бац-бац,
И цок-цок-цок…
Мама, папа
И сынок!

И скрипят они зубами,
И грохочут челюстями:
- Эй, спасайтесь! Эй, бегите!
- Помогите-е! Помогите-е!

Слышишь, как они хохочут?
Убегайте во всю прыть,
А не то вас защекочут,
Даже могут укусить!..

Напугать тебя я смог?
Обмануть не смей-ка!
Мама, папа и сынок –
Классная семейка!

Страшно было или нет?
Ну-ка признавайся!
У меня внутри – скелет,
У тебя внутри – скелет,
Так что не пугайся!
Акробаты
Гуляли по Арбату
Три лучших акробата
Москвы и Подмосковья
И даже всей страны,
И были акробаты
Весёлые ребята
У публики в любимцах,
Особо – детворы!

Они легко взлетали
В заоблачные дали,
На радуге качались,
Держась за край небес,
И были акробаты
Бесстрашны, как солдаты,
Давали представленья
За чистый интерес!

И были акробаты,
Как дервиши, богаты,
Никто таким богатством
Похвастаться не мог!
Они крутили солнце,
Как пряха – веретёнце,
А вместо подстраховки
Служил им ветерок.

И были акробаты
Совсем не виноваты,
Что им легко на свете
И пелось, и моглось,
И были акробаты,
Как водится, усаты...
Но встретиться мне с ними,
Увы, не привелось!
Три коня
На потребу, на потеху ли дня,
Жили-были у меня три коня.

До чего же первый конь сердцу люб!
В белых яблоках и холка, и круп.

А в глазах его – весёлый огонь…
Эй, неси меня по жизни мой конь!

А ещё был у меня конь второй,
Ярко рыжий… ну, почти золотой!

А в глазах его – и норов, и страсть,
Как бы мне с ним в переплёт не попасть...

Я уверенно гарцую в седле -
Эй, неси меня, мой конь, по земле!

А у третьего коня - тихий взгляд,
И глаза его – как чёрный агат.

В чёрной гриве – шелковистая прядь…
С ним, как видно, целый век коротать!

Целый век, тридцать лет… И три дня!
Жили-были у меня три коня.
Судьба - кружевница
Ни о чём не жалею…
Разве стоит о прошлом жалеть?
Даже если аллеи
Сбросят оземь последнюю медь;

Если ветер на флейте
Мне сыграет последнее «ля»…
Ни о чём не жалейте,
Всё, что было и будет – не зря!

Не горюйте о прошлом –
Затерялся в песках его след,
И осталась в пригоршне
Только мелочь растраченных лет.

В покаянном порыве
Оглянитесь в туманную даль…
Отчего же крапивой
Обжигает и ранит печаль?

Оттого ли, что лица
Поистёрлись родных и друзей,
А судьба-кружевница
Вяжет годы быстрей и быстрей?

Получилось узорно…
Так связать ещё надо суметь!
В жизни всё иллюзорно,
Лишь не надо о прошлом жалеть.
Сказка про страшного Дракона
В Чёрном лесе, у болот,
Злой Дракон один живёт,
Хочешь, верь, а хочешь нет,
Он - опасный людоед!
Если в лес пойдёшь гулять,
То тебе - несдобровать!
Съест тебя с руками,
Съест тебя с ногами,
И не жалуйся потом
Папе или маме…

Он летает по небу,
Как птица,
Никого, никого
Не боится,
И страшатся Дракона людишки –
И девчонки, и даже мальчишки.

- Эй, мальчишки! А ну, просыпайтесь,
И на битву с врагом собирайтесь!
А девчонок, сестрёнок и мам
Вы попрячьте скорей по домам.

Отвечали мальчишки всем нам:
- Мы Дракону дадим по зубам!
И пока на работе все папы,
Мы Дракону повыдернем лапы…

Опустилась над городом ночь,
Будто чёрная сажа – то-в-точь,
И ни звёзд, ни луны не видать…
Как же страшно идти воевать!

И не спится мальчишкам, не спится -
Что-то страшное завтра случится…

Лишь рассвет занялся за окошком,
Самым первым собрался Серёжка,
А за ним в путь собрался и Федя -
Говорят, он сильнее медведя!
И собрался в дорогу Антон:
- Берегись, злой и подлый Дракон!
Погоди, Людоедище гнусный,
Мы, мальчишки –
Не трусы!
Не трусы!

Вот на битву идут мальчиши,
Тихо-тихо, в рассветной тиши,
По болоту идут наугад…
Возвращайтесь, мальчишки назад!

И тихонько шепнул мальчик Саша:
- Если честно, мне всё-таки страшно!
И заплакал тогда мальчик Гена:
- Как тут жутко! Вернусь я, наверно.
И захныкал тогда мальчик Толя:
- Лучше б дома остался я, что ли…

Но сказал мальчик Федя друзьям:
- Защитим от Чудовища мам!
Тут вмешался и мальчик Серёжа:
- Защитим мы и бабушек – тоже.

Вот пришли на поляну мальчишки -
По поляне разбросаны шишки,
И повсюду валяются кости –
Грыз Дракон их, наверно, от злости,
И трава, и кусты – всё в золе!
Видят, рядом – пещера в скале.

Кто-то громко в пещере храпит,
Всё понятно! Дракон ещё спит.

Что же делать отважным мальчишкам?
Ведь у них мало времени слишком.

- Эй, смотрите, у входа пещеры –
Круглый камень, огромный и серый.
- Ну-ка раз! Ну-ка два! Ну-ка три!
Вход в пещеру скорей затвори…

Только вход завалили мальчишки,
Как услышали: - Выпущу кИшки!
Разорву на кусочки теперь,
Открывайте немедленно дверь!

Затряслась тут скала, всюду – вонь!
А над жерлом сверкает огонь.

Победили Дракона толпой…
Что ж, пора возвращаться домой.

- Посиди-ка в пещере, злодей,
И подумай над жизнью своей!

Возвернулись мальчишки домой –
Каждый воин, и каждый – герой!
Плачут мамы, и девочки – тоже,
Всех целуют – Максима, Серёжу…

- За победу (нисколько не жаль!)
Получите-ка каждый медаль.

А скалу, где сидит злющий зверь,
Называют вулканом теперь.
Всем мальчишкам отважным – ура! –
Смелым быть – это вам не игра.
Судьба на выбор
Дарья стояла в очереди целую вечность! Очередь продвигалась медленно, но желающих её покинуть, кажется, не было.
- Тяните, - кивнула сидящая за столом строгая Дама в очках в тот момент, когда Дарья оказалась напротив.
- Что тянуть? – не поняла Дарья.
- Судьбу свою тяните, - Дама, чем-то напоминала служащую из Отдела кадров. Она нервно забарабанила пальцами по столу.
Дарья растерялась… Перед ней огромным веером раскинулись листы бумаги, чем-то напоминавшие экзаменационные билеты.
Дарья нерешительно дотронулась до одного из них и, словно уколовшись о невидимое жало, отдёрнула руку.
- Ну, что же вы? Смелее! – Дама в очках решительно начинала сердиться.
- А вдруг я выберу не свою Судьбу, а чужую? – дрогнувшим голосом сказала Дарья.
- Что значит – не свою? Какую выберете, та и станет вашей собственной Судьбой.

- А вы не могли бы мне помочь, подсказать? – попыталась улыбнуться Дарья.
- Не положено, - ответила Дама так строго, словно только что поставила невидимую печать в документ. – Выбирайте скорее, не задерживайте очередь.
- Хорошо, - вздохнула Дарья. Она закрыла глаза и попыталась сосредоточиться… Наконец, решительно взяла в руки один из билетов, оказавшихся по левую руку. Дарья была левшой в той, канувшей в Лета, жизни.
- Назовите номер, - смягчившись, попросила Дама в очках.
- Судьба № А - 36 945 – Д, - прочла Дарья.
- Хорошо, - Дама сделала пометку в толстом журнале. – Распишитесь вот тут.
- Но я не…
- Женщина, не задерживайте остальных! Читайте.
- Боже мой, - пролепетала Дарья, - но здесь написано…
- Смелее!
- Здесь сказано, что в следующей жизни я буду богата, но умру слишком молодой.
- И что вас не устраивает? – нахмурилась Дама.
- Но… Мне бы не хотелось умереть молодой!
- Извините, пожалуйста! – раздался из-за спины скрипучий голос. – А можно, я возьму вашу Судьбу, если она вам не подходит?
Дарья оглянулась. За ней в очереди стояла седая старуха, одетая слишком скромно, если не сказать – бедно.
- Вы знаете, - проскрипела старуха, - я прожила долгую жизнь, но, как видите, в страшной нищите. Не хочу снова пройти этот путь, я так устала! Я согласна купаться в деньгах, пусть даже недолгую, короткую жизнь.

- Вы там что? Уснули все? – послышался возмущённый мужской голос из толпы. – Нельзя ли как-нибудь побыстрее?
- Я не возражаю, если, конечно, такой обмен возможен, - торопливо сказала Дарья и вопросительно посмотрела на Даму в очках.
- Такой обмен возможен, - несколько извиняющимся тоном сказала Дама. – Можете тянуть второй билет, но учтите – в последний раз!
- Да-да, я поняла!
Дарья отдала свою Судьбу старухе и потянулась за вторым билетом…. Едва пробежав глазами по строчкам, сильно побледнела:
- А можно…
- Вас снова что-то не устраивает? – Дама сняла очки и в сердцах швырнула на стол. – Повторяю: шанс поменять свою Судьбу даётся только раз. Понимаете?
- Простите, а что там у вас? – озабоченно спросила старуха и заглянула через Дашино плечо.
- Тут написано: долгая жизнь, без особых проблем. Ближе к старости помешательство ума и, как следствие - Дом для умалишённых.
- Прости, Господи, - перекрестилась старуха.
Дарья чуть не расплакалась – она уже пожалела, что отказалась от предыдущего билета.
- Никто никогда не бывает доволен своей Судьбой, - проворчала Дама и снова нацепила очки. – Диктуйте номер билета, и распишитесь вот здесь.
Дарья нерешительно поставила свою подпись…

- Ну-с, как сегодня себя чувствует Дарья Владимировна? – пожилой врач заглянул в пустые Дарьины глаза и сделал запись в её пухлой медицинской карте.
- Так-так… Галоперидол… Успокоительное… Всё, как обычно! Давление, пульс – в норме?
- В норме, - откликнулась медсестра.
- Хорошо, - доктор равнодушно взглянул на Дарью и, шаркая по паркету, вышел из палаты.

Дарья медленно перевела взгляд на пол - рядом с кроватью, видимо, оброненный доктором, валялся листок бумаги. Дарья подняла его и поднесла к глазам. Ни единого слова Дарья разобрать не смогла – бумага оказалась исписана непонятными иероглифами. Дарья положила лист бумаги на колено и стала медленно разглаживать тыльной стороной ладони. Если бы в эту минуту доктор вернулся в палату, он бы увидел счастливое лицо немолодой, угасающей на глазах, женщины.
Взгляд Дарьи теперь устремился в окно: там, по синей глади небес, вместо белых облаков, плыл косяк рыб. Рыбы шевелили плавниками, таращили на Дарью выпуклые глаза и беззвучно открывали рты, словно пытаясь ей что-то сказать. Слабая улыбка осветила лицо женщины…
Она крепко сжала в руках билет, и, свернувшись калачиком, отвернулась к стене и тихо прикрыла глаза.
Синий Кашалот
Как же это хорошо,
Как же это круто -
Плыл большущий Кашалот,
Будто синий теплоход,
В море ранним утром!

Мимо берега крутого,
Мимо острова большого,
Изо всех китовых сил,
Он по синим волнам плыл…
Плыл туда, где шумный порт -
Там его друг верный ждёт…

- Э-ге-гей! – кричит Мальчишка, -
Здравствуй, друг мой – Кашалот!
Где ты плавал,
Что видал?
Без тебя я тут скучал…

Кашалот поправил ус:
- Видел в море я медуз,
А под ветра вой и скрип
Видел стаи крупных рыб,
А на самой глубине,
В тёмно-синей тишине,
Где и рыб совсем немного,
Повстречал я осьминога!
Был тебя я встретить рад,
Но теперь пора назад…

- До свиданья, Кашалот!
Скоро ль будешь?
– Через год!

И воды набравши в рот,
Словно бы из крана,
На прощанье Кашалот
Дал струю фонтана!

Есть друзья и в наши дни:
Всем своим участьем
Фонтанируют они
Не водой, а СЧАСТЬЕМ!
Невидимый зверь
День обозначился в печали
И канул в призрачной дали…
А мы с тобой едва-едва ли
О самом главном промолчим.

Несуществующее время
В окно опять с утра стучит,
И рык невидимого зверя
Колышет пламя у свечи.

Он алчет жертвы, алчет власти,
И с каждым часом он лютей!
В его смердящей страшной пасти
Пропали тысячи людей…

И не приносит утешенье
Ни солнца свет, ни свет зари…
Я вижу странное свеченье,
Как будто тонет мир в крови!

Страшусь невидимого зверя,
Но дух надеждой мой объят:
Что канет он в страну забвенья,
Что возвратится снова в ад!

Исчезнет сразу и навеки,
Тот страх, терзающий сердца,
И новый мир, в лучах Творца,
С улыбкой встретят человеки.
А у нас во дворе...
Мне бы только вспомнить это:
Было жарко, было лето.
Ветер в дрёму впал…
Из открытого окошка -
Запах жареной картошки,
Ноздри щекотал.

На подножке самоката,
В первых проблесках заката,
Мчится брат Сергей…
А на крыше – дядя Миша!
Он залез сейчас повыше -
Кормит голубей.

Дядя Петя, отчим Сашки,
С дядей Славой бьётся в шашки,
Счёт: один - и - два,
На скакалке скачет Любка,
У неё, как солнце, юбка,
В бантах – голова.

На растянутой верёвке
Тётя Зина, мама Вовки,
Вешает бельё,
Тополиный пух кружится,
И снежинками ложится
На её шиньон.

На скамейке, у подъезда,
Улыбается нетрезво
Дед мой от того,
Что сегодня – воскресенье,
«И не грех для настроенья
Выпить и вино!»

Говорят, спокойно в мире,
И в Иране, и в Алжире,
Радио – не врёт!
И почти при коммунизме,
В замечательной отчизне
Наш народ живёт.

На асфальтовой дорожке
Я рисую мелом кошку,
Солнце и цветок…
Стебель, травка, лепесточки -
Раскрошился на кусочки
Белый мой мелок.

Облупился в доме цоколь,
И спилили старый тополь,
Опустел наш двор…
Но мой брат – опять на старте!
Он на новом самокате
Мчит во весь опор…
Любовь, любовь!
То исчезала,
То являлась вновь,
То гасла на ветру,
То вновь твердила:
- Без тебя умру! -
Твоя непостоянная любовь…

Бросала вслед
Жестокие слова,
Росла, как придорожная трава,
Искала правых,
Виноватых,
Грешных,
Смеялась на плече
У безутешных,
Размазывая слёзы по лицу,
Прощала вероломство подлецу,
Вела сквозь строй,
Крича «на изготовь!» -
Фальшивая, как ласки гейш,
Любовь…

Легко, без стука,
Вламывалась в дверь,
Гадала на ромашке-
«Верь – не верь!»

То принимала всё и вся
На веру,
То ревновала,
Вскрыв, как скальпель, вену,
Наотмашь била,
Выла,
Обличала,
Кричала вслед:
- Давай начнём
Сначала!
Свечой зажжённой
Еле-еле тлела…
То, будто лампа,
Враз перегорела!

Бывало с ней
Совсем-совсем непросто
(Пускай безумствует,
Пока не надоест!)

Но плесень
И с души твоей коросту
Она снимала
Лучше всяких средств…
С ней шли в костёр,
Тонули в синем море,
И отрекались сотни раз на дню…
Любовь, любовь!
За что мне это горе?
За что тебя, любовь,
Боготворю!?

Ведь твой приход
Подобен катастрофе,
Ведь твой приход
Нельзя предотвратить…
Когда-то Он
Распят был на Голгофе
За то,
Что научил меня любить…

И если май
В луга меня поманит,
И зазвенит от счастья мир окрест,
Любовь ко мне
Нечаянно нагрянет,
Опять приму
Нелёгкий этот крест!

Пусть оглушит
Меня своим молчаньем
(Уж коль пришла,
То ей - не прекословь!)
Наполнит жизнь
И смыслом, и звучаньем –
Любовь!
Захолустье
Тихое наше с тобой захолустье,
Хмель – по забору, кусты бузины…
Только полшага от счастья до грусти,
Только чуть-чуть – от зимы до зимы.

Царство полыни и жгучей крапивы,
Всей-то забавы – на звёзды смотреть…
Мы почему-то с тобой ещё живы,
Мы почему-то с тобой ещё есть!

Ты – этот клён, пожелтевший до дрожи,
Я – эта липа у самых ворот,
Дни нашей жизни бывали погожи,
Но были и вовсе – наоборот.

Тикают ходики – тем и счастлИвы,
Сад облетает до сущности, весь;
Звёзды над нами – огромнее сливы,
Падают в руки – и хочется съесть!

Щурится дом слеповато окошком,
Пепел забвенья на крыше лежит,
Здесь одиночество – ласковой кошкой,
Здесь тишина громким эхом звенит.

Эй, захолустье!.. На клумбах – петуньи,
В доме на окнах клубится герань…
Счастье в - простом, это тихие будни,
В коих меж днями стирается грань.
Если страх волчицей душу гложет
Если страх волчицей душу гложет,
Белый свет не мил, и в тягость жизнь,
Положись тогда на волю Божью,
На Него всецело положись.

Труден путь, и всё - по бездорожью,
То ухаб, то снова – колея…
Пусть с тобой прибудет сила Божья,
От невзгод и горестей храня!

Страх сломить и сильных может тоже,
Но быстрее тех, в ком веры – нет,
Положись легко на волю Божью,
Пусть опять забрезжит яркий свет!

Никого нет ближе и дороже
Для Него на всей, на всей земле!
И слова, когда ты скажешь: - Боже!
Не забудь и завтра обо мне.
Апельсиновое солнце
Хорошо нам вместе было!
Солнце ярче апельсина
Вкатывалось в дом,
Растекалось манной кашей
По тарелкам счастье наше,
Вилось над столом.

Это было в прошлый вторник?..
Если вдруг забыла – сорри! -
Ты поправь меня,
Обжигались, будто чаем,
Нашим счастьем, нашим маем,
Пеньем соловья…

Помнишь, как будильник скупо
Нам отсчитывал минуты
Непогожих дней?
Но всегда мы были вместе,
Как куплет с припевом – в песне,
Так-то - веселей!

Хорошо нам вместе было…
Седина посеребрила
Инеем виски,
Но всё так же рыжей кошкой
Счастье тычется в ладошку,
Годам - вопреки.
Любовь за сантим
Вчера мы с Долли
Всю ночь кутили,
Пили мартини
И танцевали под музыку «Квин»,
Я купил поцелуй у Долли
Всего за один сантим!

Знаю, у Долли
Есть рыжий колли
По кличке «Сплин»…
Я мог бы купить для неё лимузин,
И, может быть, целый мир,
Всего за один сантим!

Но Долли ложится
В мою кровать,
В жертву себя отдавая,
Ей на чувства мои наплевать!
Долли – она такая,
То рыдает, то снова смеётся:
- А-ха-ха! Любовь за сантим,
Запомни – не продаётся!
Долли не надо денег
И лимузина не хочется,
Эта красивая стерва
Спасается от одиночества…

Покидая квартиру Долли,
Ненавижу её всё сильней,
И только лишь рыжий колли,
Провожает меня до дверей.

И гонит меня по улицам
Теченье толпы - Гольфстрим,
И солнце катит по небу
Свой золотой сантим.

На сердце моём – мозоли…
Я собираю остатки воли,
И повторяю, как попугай:
- Прощай,
Прощай, дорогая Долли,
Прощай, дорогая,
Прощай!

* Сантим - разменная денежная монета.
Птицы улетели
В дальнюю дорогу
Птицы собирались,
К небесам холодным
Льнули и ласкались.

В путь их провожала
Алая зарница,
Крылья обжигала
Улетавшим птицам.

Словно псы цепные
Налетали тучи,
И сулил им беды
Край лесов дремучих.

Их секло дождями,
Острыми, как спицы!
Их встречали в Риме,
В Праге или Ницце…

В стороне родимой
Рощи опустели,
Ничего такого –
Птицы улетели!

Вместо них, я знаю,
В опустевших гнёздах,
Под порывы ветра,
Ночь качает звёзды.
Картина кисти Левитана
Семёна в деревне не жалуют. Не подступиться к нему ни с добрым словом, ни с дельным советом. Худой, жилистый, вечно угрюмый, а взгляд – такой же колючий, как щетина на загорелом лице.
И странностей – хоть отбавляй! Где это видано, чтобы взрослый мужик по пол часа к ряду мог пялиться на то, как солнце катится за горизонт, разливая щедрую палитру красок на землю, от нежно-розового - до золотисто-лилового. Или на то, как багровую тучу, словно меч, рассекает зигзаг молнии.
Семён такой же нескладный и угловатый, как циркуль. И одевается, бог знает, как! Натянет на самые глаза замасленный картуз с мятым козырьком, втянет голову в плечи и, по-журавлиному переставляя ноги, поведёт на выпас свою козу Белку. Коза у него ладная, стройная, а шерсть – белоснежная и шелковистая.
- Шемён, а Шемён! Ты каким мылом эту жаразу моешь? – шамкая беззубым ртом, спросит соседка баба Маня.
Семён отмолчится или буркнет что-то нечленораздельное, погладит козу по крутым рожкам, поправит колокольчик на шее, аккуратно привяжет к колышку и в избу поспешит.

- Бирюк, он и есть бирюк! – Таисия Петровна, интеллигентная с виду женщина лет шестидесяти, в сердцах махнула рукой. Она и жалеет, и побаивается своего соседа одновременно. Изба её стоит аккурат напротив Семёновой избы, через дорогу.
- Кто Семёну прозвище такое странное дал – «Левитан»? Не знаешь, баб Мань?
- Ась? – бабка Маня отодвинула платок, высвобождая ушную раковину наружу и направляя её, словно локатор, в сторону собеседницы. – Чаво?
- Левитаном, говорю, за что нашего соседа кличут?
- А Бог его ведает! Годов десять или поболе мыкался он незнамо где, а теперь вишь, не Сёмкой, а Левитаном сделался.

Рядом громко хлопнула калитка, и женщины замолчали. Сосед, лёгок на помине, прихватив авоську и сменив замызганную рубаху на чистую, направился в сторону сельмага. Он едва кивнул соседкам в знак приветствия.
Вечерело…
Августовская жара немного попустила, и в деревне наступила благодатное время! Стадо с дальнего выпаса, что недалеко от речки, ещё не пригнали, поэтому не было слышно ни суеты, ни окриков хозяек:
- А ну, пошла!
- А ну, стой, зараза!
- Ступай, Зорька, до хаты!
Вот тогда и начиналась кутерьма необыкновенная! Ребятня путалась под ногами. Собаки, отрабатывая харчи, носились тут же, брехая попусту и создавая видимость, что исправно несут свою службу. Во дворах гремели подойники, хлопали дверьми и ставнями. А коровы мычали утробно и протяжно, будто осознавая всю важность момента – вот я, кормилица ваша, домой вернулась! А вымя так полнёхонько, что молоко сочится, истекает по капле в пыльную, вытоптанную траву возле дома, орошая округу неповторимым коровьим запахом.

- Видать, за хлебушком пошёл, - предположила баба Маня, провожая Семёна подслеповатыми глазами.
Мужчина шёл не торопясь, чуть сгорбившись, и рыжая пыль грунтовой деревенской дороги лёгким золотым облачком вилась за ним по пятам.
- Не красит людей тюрьма-то, - вздохнула баба Маня. – И пошто опять сюды припёрся? Места, што ли, другого не нашлося?
- Везде хорошо, где нас нет, - откликнулась Таисия Петровна. – Да и могилка жены тут, обиходить боле некому, окромя Семёна.
- Таисья, тебе пензию намедни принесли?
- Принесли.
- Ну, и слава Богу, и мне принесли. Внучка твоя спит ишшо?
- Спит, баба Маня.
- Не хорошо энто, спать на закате. Голова у дитя болеть будет.

Таисия Петровна хотела что-то ответить, но не усела. На крылечко, сонная и растрёпанная, вывалилась белокурая девчушка лет четырёх-пяти.
- Ой, рыбонька моя проснулась! Иду, Олюшка, иду! Сейчас вечерять будем!
Пока, баба Маня.
- Да ступай ужо.
Таисия Петровна, ловко подхватилась, заулыбалась и устремилась навстречу внучке. Баба Маня ещё маленько посидела на лавочке, словно кого-то поджидая, после медленно, опираясь на клюку встала и зашоркала в сторону своего дома…

Солнце ещё ниже спустилось к горизонту, задевая лучами лысую макушку пологого холма, поливая крыши домов и палисадников золотисто-медовой краской. Семён неторопливо возвращался домой, размахивая авоськой, в которой тёмными ржаными кирпичиками схоронились две буханки хлеба. Теперь мужчина не смотрел себе под ноги, а с какой-то потаённой улыбкой взирал на пламенеющее закатное небо, тронутое кое-где белёсыми перьями белых облачков. И со стороны казалось, что скованность и угловатость, присущая прежде, оставили навсегда этого странного и нелюдимого человека.

Таисия Петровна, наложив в глубокую миску гречневой каши и залив её тёплым молоком, увещевала внучку:
- Оля, кушай! Чтоб всю кашу съела!
- Я кушаю, баба Тая.
- Господи, разве так кушают?.. Болит что, Олюшка?
- Ничего не болит, баба Тая.
- Ну и славно, ну и хорошо!
Таисия Петровна, отодвинув занавеску, выглянула на улицу. Семён (или как там теперь – Левитан?) отворил калитку, закрыл изнутри на щеколду и скрылся в тени двора.
Таисия смутно помнила, как много лет назад осудили Семёна Андреева, тогда ещё неопытного бухгалтера колхоза, за недостачу, растрату колхозной казны. И хотя улики и доказательства были косвенными, припаяли Семёну десять лет тюремного заключения. Жена Ольга не дождалась мужа из мест заключения, но не потому, что не любила или была особой ветреной. Какая-то лихоманка подкосила женщину в самом расцвете лет, унесла в могилу. Несколько лет простояла изба с заколоченными крест-на-крест ставнями, пока не вернулся хозяин. А вернулся он совсем другим человеком – одиноким, нелюдимым, с горькими бороздами глубоких морщин около плотно сжатых губ. Вместо правой руки у Семёна теперь болтался обрубок.

Сельские мужики сказывали, что руку он потерял на пилораме, в местах отсидки, когда бдительность притупилась и усталость взяла своё. Затащило правую руку под стальные жернова, переломало, перемолотило! Как и всю некчёмную жизнь Семёна Андреева… А за что дали ему прозвище «Левитан», поди-ка теперь вспомни!
- Баба Тая, а дядя в домике совсем один живёт? – зевая, спросила внучка.
- Почему же один? У него кошка есть, и коза Белка. Если хочешь, завтра пойдём, познакомимся с козой Белкой.
- А козлята есть?
- А козлят нету-ть… Ты кушай, милая, кушай.

Ольгуню привезли к бабушке из города - поправить здоровье. Росла она ребёнком слабым и малахольным. Чуть дунет ветерок, или сквозняком потянет - простуды не избежать!
- Всё у вас в городе не по-людски, - выговаривала Таисия Петровна родителям внучки. – Маета одна, суета! Привезли бы дитё ко мне на всё лето, на свежий воздух да молоко деревенское, глядишь, ни одна хвороба не пристала бы!
Наконец, увещевания Таисии Петровны увенчались успехом. Второй день гостит Ольгуня у бабушки, спит на пуховой перине, как принцесса, на высокой кровати, с вязаным подзорником.
Таисия Петровна теперь дважды в день берёт для внучки свежее, парное молоко. Корову Таисия не держит, ни к чему ей одной-то. В тягость! Сена накоси, высуши, привези. Так и живёт… четыре овцы, да куры, да собака, да огород - вот и всё Таисино хозяйство.

- Идём, рыбонька моя, спать! – Таисия подхватила худенькое обмякшее тельце внучки и отнесла в кровать, укрыла тёплым одеялом.
- Заморили ребёнка совсем, - бубнила женщина себе под нос. – Надо у Михалыча завтра мёд в сотах поспрашать. Вишь, прозрачная вся девка, хоть наскрозь смотри!
Таисия Петровна полюбовалась на спящую внучку, повалилась на топчан и сразу уснула…
Летняя ночь – короткая, особенно в селе. Не успела Таисия глаз сомкнуть, как вставать пора! Глянула в окно, а Левитан уже свою Белку к колышку привязал, и, прихватив коромысло с вёдрами, отправился к роднику.
- Ах, я лентяйка! Ах, лежебока! – обругала себя Таисия. Наспех оделась, налила кошке молока, курам бросила зерна и, прихватив бидон и чашку для мёда, ступила за порог…
В воздухе ещё витал запах коровьего пота и утренней прохлады. Видать, совсем недавно прогнали коров в стадо. Вон, на дороге - следы от копыт и свежие коровьи лепёшки. Таисия, торопясь, чуть не ступила в одну из них.

С Михалычем Таисия Петровна столкнулась буквально в дверях – старик собирался на пасеку. Михалыч чем-то напоминал царя Берендея – такая же окладистая борода, копна седых волос по самые плечи. Сколько лет пасечнику, наверняка никто не знал, но поговаривали - не меньше девяноста.
- Вся сила – в мёде! – любил повторять «Берендей».
Про пчёл он знал всё, и даже больше. Узнав, что в гости приехала внучка, старик щедро наполнил чашку янтарными сотами.
- Спасибо, Михалыч! Много ли мёда накачал?
- Не жалуюсь. На мой век хватит!
- Внучка приехала в гости. Хворобая она. Не присоветуешь чего?
- Ты погоди, Таисия, я щас.
Спустя несколько минут пасечник вернулся с небольшим пузырьком из тёмного стекла.
- Настойка из прополиса. Самое что ни есть лекарство! По капельке капай в молоко или чай. Токмо натощак! Лекарство это природное, пчелиное.
- Спасибо.

Таисия поспешила домой.
В одной руке – бидон молока, в другой – увесистая чашка с мёдом.
Солнце поднялось над Лысой горой, выпаривая с земли последнюю влагу. Птичий хор стал слаженней, звончее. Ему вторили кузнечики, спрятавшиеся в высоких зарослях разнотравья.
На душе почему-то стало неспокойно. Таисия прибавила шаг…

Сердце её захолонуло, пустилось в галоп меж рёбер, когда увидела она настежь отворённую дверь в избе.
- Олюшка, - прошептала Таисия, ватными ногами переступая порог и держась за притолоку. Внучки не было ни видно, не слышно… Сандалики остались стоять у двери, значит, ушла босой. Пустая кровать, платьице на табурете…
Таисия заглянула под кровать, залезла на печь – никого.
- Оля! Олюшка! – вначале шепотом, чтоб не напугать, а потом громче, стала Таисия звать внучку. Не помня себя, выбежала на улицу. Куда мог пойти ребёнок? Заглянула в сарай, в курятник, спустилась в погреб – пусто.
Сердце в груди прыгало и клокотало, воздуха не хватало.
Таисия выбежала на улицу. Куда бежать – налево или направо? Слева – речка, не глубокая, но быстрая. Справа – заброшенный колодец…

Внезапно взгляд Таисии упал на дом, что стоял напротив, через дорогу. Калитка в доме Семёна оказалась открыта. Страшная догадка озарила Таисию: Олюшка - там!
Не помня себя, взлетела она на крыльцо соседа и с такой силой рванула на себя дверь, что чуть было не снесла с петель. Влекомая инертной силой, влетела в комнату, точно пробка из бутылки.
А там… Боже мой!
Никогда ещё Таисия на своём веку не видела столько света и столько красоты! Казалось, свет сочится и струится отовсюду – сквозь окна, сквозь белёные известью стены, с невысокого, окрашенного голубой краской, потолка... Но более всего свет лился с полотен, расставленных по периметру комнаты. Картины были нарисованы на всём, что попалось под руку мастера – на кусках фанеры, обрывках картона и бересты, обрезках доски.
Подле окна, у небольшого самодельного мольберта, стояла её Олюшка.
В белой исподней рубашке, в обрамлении лёгких, как пух одуванчика, волос, внучка вся светилась каким-то удивительным, неземным светом! В руке она сжимала кисть.
Семён сидел за столом и исподлобья глядел на бесцеремонно ворвавшуюся Таисию. Перед ним лежал лист бумаги, а в пальцах он сжимал кусочек угля. Таисия словно впервые в жизни увидела этого человека! Нет, это был не тот Семён, которого она знала последние пару лет. В глазах этого незнакомого мужчины отражался тот свет, что наполнял комнату. Тот свет, что пропитал собой всё пространство вокруг, и которого она прежде в нём не замечала.
Таисия вдруг почувствовала себя лишней и ненужной в этой небольшой комнате. Как тучка, что омрачила небо в ясный день, как порыв ветра – в тихую лунную ночь.
- Баба Тая, смотри, что я нарисовала, - Олюшка чуть отстранилась от мольберта, и Таисия смогла разглядеть рисунок. На картине – зелёная трава, два неровных белых овала, палочки и закорючки.
- Это кто? – дрогнувшим голосом спросила Таисия.
- Это коза Белка. Ты что, баба Тая, не узнала?
- У вашей Олюшки – талант, - хриплым голосом проговорил Семён. И подобие улыбки озарило неприветливое, угрюмое лицо мужчины.
- Вы – художник? Левитан?
- До Левитана мне – о-го-го! Далековато будет.

Таисия, затаив дыхание, переводила взгляд с одной картины на другую, и не могла оторваться. Всё, что она видела – такое родное и знакомое до боли! Вот мостик через речушку, куст бузины у покосившейся от времени избы, купол храма в алых лучах зари…
- Где вы научились так рисовать, Семён?
- Жизнь научила, - Семён поднялся из-за стола. – Вы Олюшку-то шибко не ругайте, оно само так получилось. Я с родника когда возвратился, смотрю, а она с козой моей обнимается. Так и подружились.
- Идём, Олюшка, завтракать пора, - отчего-то всё ещё сердясь, сказала Таисия. Она взяла ребёнка за руку и направилась к выходу.
Уже у самого порога услыхала:
- На жену мою покойную, Олюшку, шибко похожа ваша внучка.
Таисия обернулась:
- А Левитан – это какой художник. Заграничный?
- Исаак Левитан – гениальный русский художник. Вы не видели его картины?
- Теперь видела, - мягко ответила Таисия и притворила за собой дверь.

Прошло несколько дней…
Кажется, в размеренной жизни села ничего не изменилось! Всё так же, ни свет, ни заря, кричат петухи. Всё так же коза Белка щиплет траву на лужайке, а бабки, лузгая на лавке семечки, обсуждают последние новости. Однако, это только на первый взгляд…
Внучка у Таисии ожила, повеселела, и теперь вместе деревенской ребятнёй бегает то речку, то на кукурузное поле. А то к Семёну в гости – учиться ремеслу художника. Таисия, глядя на Олюшку, нарадоваться не может!
В передней комнате у Таисии над столом теперь висит картина. На переднем плане – цветущее поле одуванчиков. Белокурая девочка, как две капли воды похожая на Олюшку, обнимает за шею круторогую козочку. А где-то там, на заднем плане, едва заметными мазками, обозначился лес, Лысая гора и голубые бесконечные дали...
И столько в этой картине солнечного света, столько воздуха и чистоты, что Таисия, глядя на полотно, безошибочно угадывает и аромат одуванчиков, и тот непередаваемый деревенский дух, знакомый ей с детства!
Таисии вдруг пришли на ум слова: «Ищите, да обрящете»! Она улыбнулась чему-то своему, потаённому, вышла во двор. Подставив ладонь ко лбу так, чтобы солнце не слепило глаза, она зычно закричала:
- Олюш-ка-а! Вечерять айда-а-а!
- Да-да-да! - отозвалось ей негромкое эхо.
Молитва Роду
МОЛИТВА РОДУ

Храни меня, мой Род… Храни!
В часы ненастья и тревоги,
Наполни светом дни мои,
И в созерцанье, и в дороге,
И даже в солнечные дни
Храни меня, мой Род,
Храни!

Невиданная мощь корней
Пускай питает сердце силой,
И сок живительный во мне
Течёт по кровеносным жилам,
И все, кто свят был и не свят -
Пускай они меня
Хранят!

Листвой зелёной шелестя,
Ты, Древо, держишь сотни веток!
Есть среди них одна - моя,
Есть общий ствол - далёкий предок…
И ночью, и в разгаре дня,
Ты, Древо,
Сбереги меня!

Скрещенье судеб и веков,
Историй дальних - перекрёстки…
И через сорок сороков
Доносит эхо отголоски,
Но даже те, которых нет,
Во мне оставили
Свой след…

Храни меня, мой древний Род,
Храни, пока ещё живая!
Я – семя… Твой фамильный плод.
Дитя потерянного рая…
В часы печалей и невзгод
Храни меня,
Славянский Род!

Мы вместе с самых давних пор,
Я клятвы нашей не нарушу:
Пусть дух, великий Эгрегор,
Питает разум мой и душу,
Питает в горе и в любви...
Храни меня, мой Род,
Храни!

А дождь в листве – как нити бус,
А в кроне заблудилось солнце…
И пуповина наших уз
Пусть не прервётся!
Добром однажды помяни…
Храни меня, мой Род,
Храни!

*Эгрегор – коллективное бессознательное, скопление энергии, которая выделяется коллективом, обладающим общей для всех его членов идеей.
Камень Бел-Горюч
На Белый Камень яркая луна
Льёт свет печальный, призрачный и сонный…
Здесь жили предки бога Перуна,
Здесь свет – сакральный, неземной, бездонный.

Недюжинная сила в Камне том,
Кому – погибель, а кому – спасенье!
Здесь души предков обретали дом,
И праху своему упокоенье.

Бел-Камень видел отблески кострищ.
Бой барабанов… Альфа и Омега…
Он видел пепел древних городищ,
Он помнит битву вещего Олега!

Он стар, как мир! В нём жертвенная кровь
Течёт горячей магмой по сосудам,
В него вдохнул Даждьбог свою любовь,
И Род оставил заповеди людям…

Настал час Волка! Из-за чёрных туч
Явился месяц в тайне сокровенной,
Он написал на камне Бел-Горюч:
- Сей камень – это летопись Вселенной!

Приди к нему, откройся в трудный час,
Твой дух – как ключик к потаённой дверце,
Ты убедишься, и ещё не раз,
У валуна - не каменное сердце!

Среди полей, лесов и горных круч,
Иссушенный ветрами, стужей, солнцем,
Лежит сакральный камень - Бел-Горюч,
Чьё сердце в унисон с Вселенной бьётся.

Но истина, увы, горька подчас -
Мы знаем, на Земле ничто не вечно!
И твёрже, чем гранит или алмаз,
Бывает сердце – наше, человечье.

• Камень Бел-Горюч, или Алатырь – священный камень, которому издревле поклонялись славяне. Ему приписывали магические свойства и просили о помощи. Наши предки считали, что камень находится в самом центре Вселенной. На Камне начертала мудрость богов, законы и заветы.
Аз есмь!
Когда язык заморский странен
И чужд для сердца моего,
Тебя узнаю, брат славянин –
Зов крови, он сильней всего!

Славянин… Зазвенели струны,
Душа откликнулась сто крат!
Вписал мой Род в святые руны,
Что я - твой брат, и ты - мой брат.

Аз есмь! Исток и продолженье.
Во мне звучат на все лады
Богини Лады песнопенья,
Весенний морок Коляды.

Открою душу. День мой славен!
Входи, мне люб твой тихий смех…
А кровь – красна, мой друг славянин,
И этот мир – один на всех.

Я расскажу тебе про Сирин,
Про птицу рая – Гамаюн,
А там, где ветер тих и смирен,
Споёт известный кот Баюн…

Там кони бродят на приволье,
Там душу мают свет и ширь!
Богатыри и Лукоморье,
И камень рода – Алатырь.

Там любо всё – краюха хлеба,
И «аз», и «буки», и «живот»,
Над головой – Седьмое небо,
И пращур мой – славянский Род.

Знакомо всё – баллады, сказки,
Колоколов благая весть,
Живи и здравствуй, род славянский!
Аз – есмь.


• Богиня Лада – дарует любовь и гармонию
• Бог Коляда – олицетворяет возрождение зимнего солнца и природы
• Птица Сирин – посланница подземного мира, своим пением увлекает в царство мёртвых
• Птица Гамаюн – вещая птица, посланник бога Велеса
• «Аз» - первая буква славянской Буквицы, означает исток
• «Буки» или «боги» - вторая буква Буквицы, означает божественность
• «Живот» - жизнь, разнообразные формы бытия
• Кот Баюн – персонаж русских сказок, обладающий волшебным голосом
• Камень Алатырь – священный камень у славян, «пуп Земли»
• «Аз есмь» - Я есть, Сущий Бог.
Обернутся листья в стаи...
Это всё-таки молва,
Или правда – я не знаю,
Что осенняя листва
Соберётся скоро в стаю?

Клин сентябрьский золотой
Полетит в другие страны,
Покурлычет надо мной
Утром тихим и туманным.

И помашет стае вслед
Роща голыми ветвями:
- Возвращайтесь по весне,
Ждём в апреле или в мае!

Не вернутся к нам, увы,
Листья клёна и рябины,
Сгинут в призрачной дали,
Будто в море – бригантины…

Вновь летит с дерев листва,
Без упрёка, сожаленья,
Как напрасные слова,
Как судьбы моей мгновенья!

Облака – кусочки льда,
Небо серое - из стали,
Улетели навсегда,
Обернулись листья в стаи…
Сила духа
Я слабая… Слабее мотылька,
Порхающего над цветком жасмина,
Малейшее движенье ветерка –
И я сдаюсь на волю злого рока,
Пугаясь тени собственной своей,
С судьбой бороться нет ни сил,
Ни прока!
Я плАчу над суровой правдой дней,
И кажется: когда задует ветер -
Нет никого
Слабей меня на свете!

Проходит всё...
Однажды стихнут слёзы,
И горечь поражений и обид.
Всё отболит. Однажды – отболит!
Со мной произойдут метаморфозы:
Из мотылька, пугливого, как сон,
Я превращусь в бушующее море,
Ломающее мачты кораблей,
С цепей срывая сотни якорей,
И ты поймёшь в далёком-далеке,
Как много силы скрыто в мотыльке!..

Неправы те, кто думает порой,
Что в мотыльке нет силы никакой.
Неправда,
Это только показалось!
И в сильных есть невидимая слабость,
И гложет мысль, не новая для слуха:
Что всё зависит
Лишь от силы духа.
Перезагрузка
Неважно, кто ты – немец или русский,
Родился в городе, иль в маленьком селе…
Тебе ль не знать? Пришла перезагрузка
Сознания людей по всей Земле.

Расставим, наконец, приоритеты,
Задумавшись о близости конца,
Чтоб попросить прощенья у планеты –
Жемчужины Великого Творца!

Пока ещё над нами – купол неба,
И светит солнце, и метут снега,
Пусть будет так! И не постигнут беды
Нас завтра, и сегодня… никогда!

Летит Земля, вращаясь, по орбите,
И посылает в космос крики «sos»:
- Ну, что ж, земляне, вы мои творите,
За что вы довели меня до слёз?..

Земля – живая! Вспомнить нам не лишне,
Весь организм её давным-давно болит!
Когда наш общий разум станет чище,
Тогда с Земли исчезнет и ковид.

Неважно, кто ты – немец или русский,
Родился в городе, иль в маленьком селе…
Тебе ль не знать? Пришла перезагрузка
Сознания людей по всей Земле.
Два Ангела
Где бы я ни был и что бы ни делал,
По правую руку живёт Ангел Белый,
Белые крылья и светлые очи –
Ангел со мной в непогоду и ночью…
Таких же встречала я рядом с людьми,
Чьё сердце умеет гореть от любви!

Но я понимаю с тоской обречённой -
По левую руку живёт Ангел Чёрный,
Чёрные крылья и пасмурный взгляд –
Он лживые речи нашёптывать рад!
Таких Чёрных Ангелов много встречалось,
Чьё сердце, увы, от любви отказалось,
Таких в мире много, наверное, слишком,
Они – пустоцветы, они – как пустышка…

Два Ангела этих даны нам с рожденья,
Чтоб в наших сердцах не умолкло сраженье!
Утихнет его негодующий грохот
Со вздохом последним, с последним лишь вздохом…

Чёрные, Белые Ангелы эти
Бродят повсюду по нашей планете,
Они ежечасно, в жару или в стужу,
Бьются и бьются за каждую душу.
Иду по следу лисьему...
Иду по следу лисьему,
Крадусь, как хищный зверь...
Звенят берёзы листьями:
- Не верь. Не верь. Не верь!

Глубинное и жуткое -
Как шорох камышей,
И что-то зреет смутное
В отравленной душе.

Кровавые отметины…
Всё тише, тише шаг!
Испуганно, как тетерев,
Взметнулась ввысь душа.

И бродят тени синие -
В урочищах рябин,
И вслед кричат осинники:
- Не бойся, не проси!

Ах, если б, если б, если б
Мне сгинуть в той глуши!
Израненная песня -
Израненной души.

Иду по следу лисьему,
И слух и глаз – остёр,
И полыхает листьями
Судьбы моей костёр.
Дни особого звучания
Бывают дни, наполненные негой,
Янтарным светом солнечного дня,
И грусть – светла! И робко и несмело
Струится воздух, свежестью дразня.

Звенит «монисто» золотой осины,
Бесшумен шаг прохлады за спиной,
И голубой прозрачной парусиной
Трепещет купол неба надо мной…

Ещё не выпит дней осенних кубок,
Ещё не сжата в поле дальнем рожь,
Но вот уж клин целует небо в губы,
И наконец-то выпал звёздный дождь!

В такие дни особого звучанья,
Когда кружится пожелтевший лист,
Я слышу музыку: на лавочке, скучая,
Играет ветерок-саксофонист.

И на душе – и радостно, и грустно,
И солнца круг – как жёлтый светофор!
А осень, как отдельный вид искусства…
Листвы монисто. Ветер. Саксофон.