Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

лирика,проза

+4361 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Наталья Колмогорова
Чёрное пальто
(Анне Ахматовой посвящается)

Чёрное пальто твоё на вешалке -
Нелепо, неуместно, безрассудно!
Пугали нас НВКД и СМЕРШами,
Под гриф «секретно» пряча наши судьбы.

Отступники – от Ермака до Стеньки,
И от «Крестов» - до ужасов ГУЛАГа,
Неловко оступившись на ступеньке,
Ушли на эшафот нетвёрдым шагом…

Я реквием писала кровью чёрной!
А новый стих – ещё одна молитва…
Пальто твоё в прихожей – обречённо
Висит на вешалке.
Но я к нему привыкла!

Ни этих стен, ни этих книг не брошу -
Они пропахли смертью, как духами,
К моей груди навек приколот брошью
Талант к любви, осиянный стихами!

Мой волос чёрен, будто ночь в Ташкенте,
В одном лице – монашка и блудница…
Мой профиль – будто оттиск на монете,
Мои стихи – как раненые птицы…

Пальто твоё на вешалке пылится.
А жизнь – пустяк! Разменный рупь в кармане…
Да, я была, была тогда блудницей
На страстных зарисовках Модильяни!..

Кольцо с финифтью
Бережно храню,
Оно на пальце безымянном светит матово…
Я на ветру веков и вех стою…
За всё,
За всё
Тебя благодарю!
И вензель к эпилогу:
«А» - « Ахматова».
Небо вчера горело
Небо вчера горело
Падало на мостовую
Мы закрывали ставни
Мы закрывали уши
Небо стирало грани
Между собой и сушей
Ярко мерцало алым
Жаром сжигало душу

Красные окна спальни
Ночь примеряет схиму
Залит огнём сусальным
Каждый дом Хиросимы
Пеплом укрыло зимы
Кровью налились маки
Ночь пришла в Хиросимы
Мгла пришла в Нагасаки

Цвет облетает с сакуры
Молотом бьётся сердце
Мир распался на атомы
Мир обжёгся о герцы
Солнце потухшим шариком
Катит свой вал по кругу
В детских руках журавлики
Тысячи дивных цуру
В хрупких руках Садако
Вера на исцеление
В хрупких руках Садако
Небо
Земля
Искупление

. цуру - журавль
. Садако Сасаки – японская девочка, символ неприятия ядерной войны, верящая в то, что сделав 1000 бумажных журавликов, излечится от лейкоза.
А был ли мальчик?
Не скупись, моя память,
В Родительский День,
Обнимая ограду погоста!
Там по пояс - трава,
И при входе слова:
- Мы здесь дома, а вы ещё - гости.

Первый ряд и второй,
Повилика, левкой...
Безнадёжно цветенье на кладбище
Из ромашек и роз;
Но безумно хорош
Куст пиона, объятый пожарищем!

За ограду спешит
(Лето празднует жизнь!)
Мальчик, волосы - цвета пшеницы,
И ему не понять -
Почему на кресте
Улыбаются многие лица.

И спешит следом мать,
Но его - не догнать,
(Беспокойство здесь как- то нелепо),
И звенит за оградой испуганный плач -
В белой майке сбежавшего "лета".

Только старость
Спокойно сидит у могил,
(Земляники родится не мало!)
И торопится тень
От креста по лицу
Вслед за солнцем, и чуточку вправо.

Под склонённой крушиной -
Нетёсанный стол
И дубовое чьё-то пристанище...
Молодой вороненок
Печенье клюёт -
Сладок вкус у добычи на кладбище!

Одиноких могил
Не забудет земля -
В изголовьи травинка, да вырастет,
Но она, как и мы,
До ближайшей зимы,
Погостит - и с отчаянья вымерзнет...

Красных маков - не рви!
И сирени кусты
Так естественно здесь отцветают...
Чёрный хлеб и стакан,
Белых лилий букет -
Значит, кто-то тебя вспоминает.

Свежей краски следы
Окропили кусты,
Запах дёрна ветра сохранили;
Поминальные дни
И друзей, и врагов,
Навсегда меж собой примирили.
Чистюля
Я как ветер, я как пуля!
Мою двери, мою рамы…
Я - ужасная чистюля,
Я - помощница у мамы!
Я такая непоседа,
Я такая егоза -
Перемыла до обеда
Пол на кухне два раза,
А дырявый старый таз
Перемыла десять раз!

И сказала мне бабуля:
- Вот так внученька-чистюля.
И сказал мне братик Сашка:
- Ах, какая ты бедняжка!
И сказала мама нежно:
- Как же доченька прилежна!
Только папочка молчит,
Грозно смотрит сквозь очки:
- Ну-ка дочка, сей же миг,
Покажи-ка мне дневник!

Эх, опять головомойка!
В дневнике по чтенью – двойка…
Игра в домино
С тобой, милый друг, интересно играть в домино,
Мы спорим, как два идиота – до всхлипа, до хрипа!
Рыбьим зрачком Селена заглянет в окно,
Ночь проплывёт мимо нас золотистою рыбой…

Игра в домино – увертюра в четыре руки,
Чёрные-белые клавиши жгутся о пальцы.
Время течёт… Мы на глади его поплавки -
Тянет на дно или манит по волнам скитаться.

Прошлое наше – как будто немое кино,
Боль и обман мы простили друг другу заочно!
Сломаны копья и пики, и стрелы давно,
В Книге Времён мы с тобою, мой друг, многоточья…

Время – цветочная пыль! Горький мёд и вино…
Осень нещадно в окно барабанит дождями,
Снова играет Судьба и гремит в домино,
Чёт или не`чет?.. И что станет в будущем с нами?

Мы половинки друг друга - нам трудно поврозь,
Жизнь – как игра… В ней полно закорюк, заморочек!
Но ты для меня – как слоновая крепкая кость,
С тем же количеством атомов, знаков и точек.

Цепью ложатся костяшки, и выставлен счёт,
Свет абажура над нами – подобие нимба…
Просто – игра. В домино нам обоим везёт -
Нет победивших, и нет проигравших… Рыба!
Объявление в газете
У меня пропал котёнок,
Чёрный маленький чертёнок,
Он играл со мною в прятки
Он кусал, порой, за пятки,
На кроссовках сзгрыз шнурок…
А теперь я одинок!

Вот потеря, так потеря!
Ах, какой же я тетеря…

Кто найдёт из вас котёнка,
И пройдоху, и чертёнка,
Я тому в порыве чувств
Дам отличный Чупа-Чупс!
Я живу от сквера близко…
Просто спросите «Дениску».
В храм пришёл я окольною тропкою
В храм пришёл я окольною тропкою,
Помытарил – хватило с лихвой!
А в душе вдруг затеплилось робкое,
Словно искры костра – под золой.

На пороге стою неприкаянно,
А вокруг – незнакомый мне люд,
Будто калика – в страхе отчаянном
Отыскал вожделенный приют.

Здесь по левую руку – с печалями,
А по правую – радостный всхлип…
Даже камень пропах фимиамами,
А над куполом светится нимб!

Кто-то ищет от горя забвения,
Кто-то молит о счастье родным…
Краткий миг моего единения
С миром тайным, духовным, святым!

Отступает моё одиночество,
Растекается в сердце елей,
И крадётся душа-полуночница
Ближе к свету зажжённых свечей.

И гляжу я теперь без тревоги
В новый день, обратясь к небесам…
Я-то знаю, приводят дороги
Через тернии – к истине, в храм!
Байка про орех
Ехали с орехами
Из лесу домой,
А карман – с прорехою,
Стало быть – с дырой!

Ставила с огрехами
Латку на карман…
Завтра за орехами
Снова надо нам!

Ехали мы, ехали
Из лесу домой,
А карман – с прорехою,
А карман - худой!

Снова без успеха мы
Возвращались в лес…
Хорошо – с орехами,
Очень плохо – без!

Эх, беда бедовая,
Курам – просто смех!
Сочиню-ка новую
Байку про орех…
Коло
Я видела небо – небо сочилось в рожь!
Капля за каплей, ливнем себя обнаружив…
Время - сквозь пальцы, время - небесный дождь,
На`сквозь прошло и оставило тёплые лужи.

В семени каждом – грохот иных эпох,
Прошлых столетий и будущих дней колесница…
В таинстве Жизни мне виден нелепый подвох,
В таинстве Смерти – из книги безвестной страницы.

Вьюги отвьюжат, ростками проклюнется май,
Пчёлы опустят в нектар золочёное жало…
Пашни от новых дождей понесут урожай,
Рожь зазвенит… Всё опять повторится сначала!

В белом исподнем по радуге спустится Жнец,
В тёплых ладонях рассыплется золотом колос…
Тот, кто надел добровольно терновый венец,
В малом зерне уместил необъемлемый Космос!

Ко́ло — общеславянское слово со значением «круг».
Тыквенный суп для лучшей подруги
Наш «Boeing 737-800», совершая второй круг над аэропортом столицы Австрии – Веной, покачивая крылом, заходил на посадку. Встречный солнечный ветер раскачивал железную птицу так сильно, словно мы находились не в самолёте, а в утлом судёнышке во время шторма.
Мир с высоты облаков выглядел нереальным! Ровные квадраты полей (от тёмно-бурого до ярко-изумрудного) начертаны, словно по линейке; полукружья кварталов Вены, расходящиеся от центра к окраинам и напоминающие амфитеатр… Австрийский перфекционизм - на лицо! Голубоватые, с ртутным отливом, прожилки рек; хребты и впадины горных массивов, бредущих друг за другом, словно стадо огромных слонов…
С трапа самолёта осторожно и неуверенно ступаем на территорию австрийской республики, ощущая всю значимость и важность момента. Мы - в Европе! Кажется, что воздух и небо здесь – другие, а солнце светит иначе…
Таможня даёт добро, и мы с подругой, испытав облегчение, пересекаем красную черту, следуя за разноязычной пёстрой толпой пассажиров.
Мы с Татьяной чувствуем себя незваными гостями среди туземцев: немецкая речь вперемешку с итальянской, французской, английской… Непонятные указатели и значки… Где-то здесь, в этой гудящей многоликой толпе нас должны встречать друзья, но как найти их в этой невообразимой толчее?
Лицо Татьяны от волнения покрывается ярким румянцем; по моим щекам сбегают капельки пота…
- Э-ээ, вitte… как пройти в дамскую комнату? – обращаюсь я к высокому рыжему таможеннику.
- Was? – мужчина удивлённо поднимает бровь.
- Надо было немецкий дома штудировать, - напоминает «вовремя» Татьяна, понимая, что лень родилась раньше нас!
И тут я замечаю, что из-за разделительной стойки нам усиленно машут и улыбаются знакомые лица… Уф-фф, наконец-то!
Машка бежит к нам с букетом заграничных, но очень красивых цветов, бесцеремонно чмокает в щёку. Лукас вручает нам по коробке конфет, перетянутых шёлковой лентой.
- Guten Tag!
- Девчонки, как я рада!
Новенькая «Ауди», сверкая серебристым боком, радушно распахивает свои двери. Наше напряжение и волнение постепенно сходят на нет...
- Ну, как дорога? – Машка то и дело поправляет локоны каштановых волос. – Ваш рейс задержали из-за шквалистого ветра, и мы с Лукасом очень волновались.
- О, да! – подтвердил Лукас слова супруги.
- Было немного страшновато, - подтвердила я Машкины догадки и неожиданно икнула.
Все рассмеялись и обстановка стала ещё более непринуждённой…
Лукас уверенно вёл машину, невзирая на крутые повороты и приличную скорость. Мимо нас проносились небольшие деревушки, засеянные поля, автозаправки… Впереди, затмевая солнце, вставали горы.
- Это Альпы? – восхищённо спросила Татьяна.
- Да, это – Альпы!
Неожиданно, справа от нас, появились одноногие колоссы. Они так быстро вращали своими мощными руками-лопостями, что казалось – вот-вот сойдут с места и отправятся в путь.
Татьяна, не мешкая, полезла в сумочку за фотоаппаратом:
- Маш, что это такое?
- Это ветрогенераторы, вырабатывающие электричество. Австрия одной из первых перешла на выработку энергии от ветра. Австрия – государство экономное!
- Класс! – восхитилась Татьяна и нажала «пуск» на фотоаппарате…
Мы быстро пролетели пару километров, оставив позади ветряных гигантов, как вдруг шоссе неожиданно нырнуло в раскрытую пасть скалы.
Тоннель оказался настолько длинным, что мне подумалось: останемся в этом иллюзорном мире навсегда! Навстречу нам, ослепляя фарами, неслись автомобили; справа и слева мерцали сотни огней, высвечивая высокие полукруглые своды тоннеля. Казалось, мы находимся не в чреве горы, а летим ночью по освещённой трассе родной Самары… Невероятно красиво!
- Этот тоннель – около четырёх километров по протяжённости, - пояснила Машка. – Правда, красиво? Такие тоннели в Австрии – обычное дело! Дороги прокладывают напрямик, через скалы. Сколько здесь труда человеческого – сложно себе представить!..
На нас, с большой скоростью, надвигался ослепительный свет – тоннель закончился, мы выскочили на свежий воздух. Дорога пошла под уклон, справа показался указатель. «Murau» - прочла вслух Татьяна.
- Мы с Лукасом забыли кое-что купить. Подождите нас, пожалуйста, пять минут.
Небольшой продуктовый павильон гостеприимно раздвинул стеклянные объятия и пропустил Машку с Лукасом вовнутрь.
- Смотри, - Татьяна толкнула меня в бок, - что это?
- Где?
Невдалеке от магазина, плотно прижимаясь друг к другу зелёными боками, стояло несколько высоких контейнеров.
- Papier, «бумага» значит, - прочла Татьяна.
- Glas – «стекло», - добавила я.
Оказалось, кое-что из школьной программы (словно медуза – со дна моря) всё-таки всплыло из нашей памяти!
- Обрати внимание, в радиусе десяти километров – ни единой бумажки!
- Обратила… А у нас в городе, возле мусорных баков, народ ещё одну свалку организует, - констатирует Татьяна факт.
- Не скучали? – Машка и Лукас возвращаются с аппетитно пахнущими, судя по всему, свежими батонами хлеба.
- Мы почти дома!
Мягко шурша шинами автомобиля, осторожно въезжаем в небольшой городок. Татьяна снова достаёт фотоаппарат… Одно и двухэтажные дома…
Стриженые газоны… Цветники и живая изгородь из кустарников… И практически полное отсутствие заборов! А на заднем плане, на фоне синего неба – пики Альп в ослепительно-белых шапках снега…
Мы выходим из машины: отовсюду веет тишиной, покоем и чистотой, доходящей до педантизма… Людей на улицах города практически нет, и этот феномен будет удивлять нас с Татьяной на протяжении всего путешествия по Австрии. По сравнению с Россией, эта страна показалась нам чуть ли не необитаемым островом, исключая несколько крупных городов, в которых пришлось побывать…

Множественная родня Лукаса разглядывала нас с неподдельным интересом и улыбалась – мы с Татьяной явно не вписывались в местный колорит! Машка давно здесь стала своей, закоренелой австриячкой…
Вначале она лишилась каблуков (неудобно по горам лазить!) и, как все, перешла на удобную обувь – кроссовки и туфли без каблука. Потом Маша перестала краситься, разве что – чуть-чуть, и то – по поводу… А ещё подруга лишилась привычного гардероба: кофточек со стразами и пойетками; шапок из натурального меха, которые в Австрии запрещены официально. Машкин гардероб от этого ничего не потерял. Наоборот!
Натуральные ткани, натуральная косметика, натуральные продукты… Забегая вперёд, скажу, что таких стильных, но простых в исполнении вещей из натурального волокна я давно не встречала!..
А сыр? Пробовали ли вы хоть однажды австрийский сыр? Крепкий и упругий с виду, но такой нежный на вкус и тающий во рту, словно сахар!
А тыквенное масло?.. О-оо, это лучшее масло в мире! Если полить этим маслом настоящий пломбир (повторюсь – «настоящий») и вкушать, смакуя, небольшими порциями, то этот неповторимый вкус будет преследовать вас всю оставшуюся жизнь! Однажды в родном городе, в супермаркете, я встретила масло с этикеткой «Тыквенное». Купила, опробовала и зареклась делать это впредь – масло, увы, оказалось дешёвой подделкой…
А знакомы ли вы со знаменитыми австрийскими сосисками? Они настолько вкусны и ароматны, что можно легко сбиться со счёта, вкушая их где-нибудь в уютном кафе или прямо на брусчатой улочке Вены.
А мороженое?... Морковное, ореховое, тыквенное, ванильное… Вкуснота необыкновенная!
Я несколько отвлеклась… Так вот, мы сидим за накрытым столом, в окружении родственников Лукаса, а Машка выступает переводчиком. Скажу прямо, переводчик из неё – никудышный! Машке хочется потрещать с нами об общих знакомых, узнать новости о друзьях, но ей приходится вертеть своей красивой головкой направо и налево, чтобы удовлетворить любопытство обеих сторон.
- Правда ли, что в России всегда холодно?
- Правда ли, что Крымский мост запустили в эксплуатацию?
На столе столько еды, что, кажется – не съесть за неделю!
Суп с кнедлями, картофельный салат по-тирольски, венский шницель, капустный штрудель, мясо по-штирийски…
Австрийская кухня – высококалорийна, с большим перевесом в сторону мясных и хлебобулочных изделий. Впрочем, некоторые блюда из овощей – просто пальчики оближешь! Например, тыквенный суп или салат из красной фасоли с тунцом… Не пробовали? Очень рекомендую!
На столе «Джин», «Шнапс» и «Виски» конкурируют с русской водкой и армянским коньяком, привезённых Татьяной.
А порции в тарелках?... Боже! Никогда и нигде я не видела таких порций, рассчитанных, пожалуй, на Добрыню Никитича и Илью Муромца! Каждая порция – раза в три-четыре больше той, к которой привык желудок в российском общепите или кафе.
- Я сегодня умру, - произносит Татьяна, еле шевеля губами и промокая их салфеткой.
- Я тоже…
- Вы ещё десерт не пробовали! – смеётся Машка. – Знаете, девочки, в Австрии везде такие порции. Я тоже не могу к ним привыкнуть.
- А почему так?
- Потому что Австрия – страна горная, а чтобы лазать по горам, нужны силы. Вы в этом сами скоро убедитесь.
Как показал опыт, Машка говорила правду…
- Лукас, а что тебе нравится из русской кухни?
- М-мм, - Лукас на мгновение мечтательно прикрыл глаза. – Обожаю вашу «Рыбу под шубой» и блины. Только селёдку в Австрии практически не достать. Если удастся привезти из командировки, то Маша обязательно приготовит такую закуску.
На десерт принесли торт «Захер» и мороженое с тыквенным маслом, и ещё какие-то булочки, посыпанные сахарной пудрой, и ещё… ой, всего – не перечесть! Что интересно, упомянутый торт «Захер», оказывается, был приготовлен хозяйкой по типичному рецепту, а вот оригинальный рецепт – строжайшая тайна семьи Захер, проживающей в Вене. Говорят, в праздники эта семья каждый день выпускает до 2000 и более экземпляров вкуснейшего торта и отправляет заказчикам по всему миру. Торт обладает волшебным вкусом: нежная горечь шоколада вкупе с привкусом абрикоса… Непередаваемые ощущения!
- Отдыхайте, девочки, - говорит Машка, расстилая нам с Татьяной кровати в гостевой комнате. – Завтра поедем смотреть Австрию!
Мы с Татьяной падаем в постель, насквозь пропахшую лавандой, и засыпаем мгновенно…
Утро радует нас (не в пример вчерашней) тихой погодой, ясным, в обрамлении лёгких облаков, небом.
«Ауди» Лукаса нетерпеливо включает мотор зажигания. Поехали!
Мы крадёмся по улочкам городка, и снова – ни единой души! Даже как-то скучновато…

Как оказалось, основное кредо при строительстве домов в Австрии – комфорт, лаконичность, добротность. Ничего вычурного, кричащего. Эти же качества присущи и внутреннему интерьеру. Дома городка очень похожи друг на друга, как братья: тёмные крыши, пастельных тонов стены.
Лишь один из них, при выезде из города, выделялся своей неординарностью: яркая черепичная крыша, розовые стены, рюши на шторах, пышные кусты роз на клумбе.
- Этот дом предназначен для мужчин, страждущих утех, - пояснила Маша.
- Услуги стоят очень дорого, - улыбается Лукас, и только состоятельные, в основном холостые мужчины, могут себе позволить.
Мы с Татьяной переглянулись и опустили очи долу…
До города Грац пути - около часа. Австрия – страна небольшая, например, в сравнении с Россией, поэтому здесь всё – в относительной близости.
Ландшафт радует глаз: залитые солнцем зелёные лужайки, а на них, точно нарисованные, стада овец. Вдоль дороги и по склонам гор – огромные реликтовые сосны. Дороги – в изумительном состоянии! Ни трещинки, ни выбоины, ни складочки…Оно и понятно: содержать дороги в России, при суровом климате и огромных расстояниях намного сложнее, чем в компактной Австрии. К слову сказать, площадь Австрии – 83 880 кв. км., а площадь России -17 125 191 кв. км… Впечатляет!
В город Грац мы с Татьяной влюбились с первого взгляда! Это – культурный и научный центр Европы. Грандиозные по красоте и значимости здания, живописный холм Шлоссберг. Оказалось, название «Грац» происходит от словенского слова "gradec", что в переводе означает «за`мок».
Мы бродили по его мощёным улочкам, и нам казалось, что попали в сказку! Красные черепичные крыши домов - на фоне голубого неба, яркая зелень газонов, «Замковая гора»… Здесь непременно должна жить Белоснежка и семь гномов!
Лукас сказал, что на эту достопримечательность - «Замковую гору» - можно подняться на лифте и оттуда взглянуть на город с высоты. Мы с радостью согласились. Перед нами распахнулись двери кассы, которая находилась буквально под скалой…
Лукас купил билеты, и мы, со скоростью черепахи, поползли на лифте вверх. Мне вдруг показалось, что за стеклянной дверью (протяни только руку!) промелькнула чья-то тень… Не хозяина ли горы?
Вид сверху оказался великолепен! Шпиль церкви Святого Сердца, базилика Девы Марии, Грацкий собор, старинные особняки… Грац ещё долго не отпускал, держа в своей власти наши с Татьяной сердца…
- На завтра планы такие: по лестнице поднимемся на седьмое небо. Я не шучу! А потом пообедаем в приличном ресторане.
- Мы же только что - с небес! Опять в небо? – ошарашенно спрашивает Татьяна.
- О, такого вы ещё не видели и вряд ли когда увидите! – заверил Лукас. – Одевайтесь, пожалуйста, теплее…

«Ауди», скрипя колёсами, поднимала нас всё выше и выше в горы, и, мне показалось, что автомобилю это не доставляло особого удовольствия.
У меня вдруг появилась неприятная тошнота, дышать стало трудно; окружающий пейзаж больше не радовал глаз. Мы все как-то разом примолкли…
- Мне на грудь будто плиту каменную положили, - шепнула Татьяна.
- А у меня сердце колотится, словно я только что вышла из сауны.
- Потерпите, девочки, - Лукас старался нас приободрить.
- Что интересного может быть на такой высокой горе? – я старалась выдвинуть хоть какое-то предположение. – Старинный замок? Памятник героям Австрии?
Но, оказалось, я была далека от истины, как никогда…
Машина вдруг резко взяла вправо, и нашему взгляду предстало удивительное сооружение! Словно инопланетяне приземлились на самую высокую точку горы Пирамиденкогель и поставили здесь лестницу в небо!
Смотровая башня напоминала и спираль, и витую лестницу одновременно.
- Ничего себе – зрели...
Я не успела закончить фразу - меня повело в сторону, я опустилась на траву – перевести дух.
- Совсем плохо? – участливо спросила Машка. – Сейчас отпустит…
- Мы что, полезем наверх? – испуганно спросила Татьяна.
- Обязательно! – Машка развеселилась.
- Я – пас! – воскликнула подруга.
- Вы потом ещё спасибо скажете, - заверила Машка.
- Как-нибудь без меня, - поддержала я Татьяну. – Это безумно страшно!
- Всё будет хорошо! Это снизу кажется, что страшно. Здесь даже с маленькими детьми приезжают на экскурсию.
И в этот момент, будто в подтверждение Машкиных слов, из дверей башни вышла супружеская пара с двумя детьми. Одному карапузу, на вид, было лет пять, второго малыша (примерно двух лет) папа нёс на руках.
- О-ля-ля! – сказала я, поднялась с травы, тем самым подписав себе приговор…
Стеклянный лифт поднимал нас выше и выше, под самые облака, на высоту 100 метров…
Перед глазами замелькали металлические конструкции, склоны гор, море зелёных сосен, голубая гладь озёр… Я зажмурила от страха глаза и открыла их только тогда, когда лифт остановился.
- Всё, приехали!
- Башня Пирамиденкогель построена на вершине 851-метровой возвышенности, - сказал Лукас. – Прибавьте ещё сто метров, высоту самой башни, и получится…
Мы вышли на смотровую площадку – и небо раскрыло нам свои объятья!
Налетевший откуда-то ветер только усилил впечатление, заставив на время забыть о земном притяжении и ощутить чувство полёта.
- Как чудесно! – посиневшими губами прошептала Татьяна.
- Спасибо, Маша!
- Спасибо, Лукас!
- Ну, что я вам говорила? Ещё благодарить будете! - рассмеялась Машка и поправила съехавший от порыва ветра шёлковый платок…
И всё же, если бы вопрос встал ребром - «ради чего вы бы ещё раз побывали в Австрии?» - мы с Татьяной долго бы не раздумывали… Ответ прозвучал бы так: «Ради термальных источников!»
Бассейны с водопадами, ванны с подводным гидромассажем, «шведский стол», сауны на любой вкус, купание на свежем воздухе – всё это оставляет в душе фейерверк положительных эмоций, послевкусие, восторженные воспоминания!
- Лукас приобрёл абонемент на пять часов пребывания в термальных водах, - сообщила Машка на следующий день.
- Вы с ума сошли! – хором возмутились мы с Татьяной. – Чем мы будем заниматься целых пять часов?
- Девочки, что такое – пять часов? В хорошей компании, да ещё в термальных водах, время пролетит незаметно!
Оказалось, пять часов – это пшик, глупость, вздор, безделица.
Как же Машка оказалась права и в этот раз!
Мы перепробовали все сауны, которые находились на территории комплекса, а именно: ароматическую, музыкальную, со световыми эффектами и даже… русскую! Сауна по-русски оказалась самой жаркой…
В прозрачной тени будуаров отдыхали семьями: родители, дети, бабушки и дедушки. Кто-то купался, кто-то спал, кто-то слушал музыку или читал книгу…
- Сюда приезжают на несколько дней, - пояснила Маша. – Снять напряжение, расслабиться, набраться приятных впечатлений.
Мужчины в полном расцвете лет, дамочки «бальзаковского возраста», старики далеко «за», детишки и тинейджеры – кого здесь только не было!
Нежно-голубая вода влекла, манила, услаждала душу и тело.
- Девочки, поплыли на улицу! – скомандовал Лукас.
Мы с Татьяной переглянулись:
- Разве такое возможно?
Следуя за Лукасом по каналу, наполненному тёплой водой и преодолев небольшой барьер из полупрозрачной мишуры-перегородки, мы вдруг оказались на улице! Лукас выбрался из воды и с криком «за мной!», побежал вперёд по асфальтированной площадке, смешно шлёпая мокрыми ногами.
Над Австрией опустилась прохладная весенняя ночь… По периметру всего участка, который можно было охватить взглядом, зажглись факелы. В их колеблющемся свете проступали очертания клумб с экзотичными цветами, небольшие ёлочки, стриженые кустарники… Лукас пробежал несколько метров и с разбегу плюхнулся в джакузи, поднимая сноп искр. Искры в свете живого огня засверкали, точно бриллианты.
- Ух ты! – у меня захватило дух от увиденной картины.
- Побежали? – выдохнула Татьяна.
Я взглянула ей в лицо – в зрачках плясали то ли огни факела, то ли весёлые чертенята.
- Хо-хо-лодно, - неуверенно возразила я.
На улице, как мы узнали позже, термометры показывали всего плюс два…
- Бежим! – крикнула я Татьяне и мы рванули к ближайшему бассейну с горячей (37, 9 градусов) водой.
В этот миг, плавно вальсируя, на землю полетели хлопья снега…
И эта ночь, и этот контраст температур, и огонь, бликами отражающийся в воде, создавали потрясающее зрелище! Лёгкая завеса тумана, поднимающегося над водой, делала эту картину слегка размытой, создавая ощущение нереальности происходящего…
Лукас красноречиво постучал пальцем по циферблату наручных часов:
- Девочки, нам пора.
- Не хочу уходить, - грустно сказала Татьяна и смахнула со лба капельку воды…
За неделю пребывания в Австрии где мы только не побывали! Поднимались высоко в горы, чтобы насладиться супчиком с блинами и вкуснейшим пивом в частном кафе - хютте, расположенном бог знает на какой высоте! Спускались к Зелёному озеру, чистота вод которого могла бы соперничать с озером Байкал. Любовались нежными цветами эрики... А в сосновом бору смогли на короткое мгновение лицезреть благородного изящного оленя, который совершенно не боялся человека!
Свежий воздух, чистая вода, забота о Природе – не это ли оставило в наших сердцах такой отчётливый след?
- Девочки, завтра - последние гастроли. Повезём вас на экскурсию в Вену.
- Лукас очень любит Вену. В этом городе он получил высшее образование, - с гордостью пояснила Машка.
- О, да! – согласился Лукас. – Вена – город с ощутимым шармом и энергетикой; город романтиков, музыкантов, учёных и студентов.
Конечно, Вена нас впечатлила! Памятники архитектуры, музеи… Мы с Татьяной только и успевали поворачиваться направо и налево, чтобы ничего не упустить из виду… Ах, дворцовая площадь! Конные экипажи, кучера в ливреях… Бутики с драгоценностями и дорогими аксессуарами… Одна только сумочка стоит столько, что захватывает дух! Смокинги и бальные платья, национальная одежда, портсигары, сувениры на любой вкус… Разнообразие наречий, диалектов, языков… Японцы, итальянцы, китайцы, французы… Все одеты скромно, удобно, но со вкусом.
Что это?.. Нет, не может быть! Откуда-то издалека до нас доносится:
- Людк, а Людк! Смотри, какое платье… Блин, а цена! Мама дорогая…
Мы с Татьяной останавливаемся, как вкопанные…
Людку с подругой видно издалека: одна из них – высокая и стройная, вторая – пампушка приятной наружности. Обе – на шпильках, в полном боевом раскрасе – помада, тени, румяна. Обе обвешаны бижутерией, как две новогодние ёлки.
Вы ж мои дорогие!..
Сердце защемило так, словно я встретила родных сестричек. Россия!
Смешна, привлекательна, неповторима, самобытна и так прекрасна!..
Активно жестикулируя и громко обсуждая цены на товар, девчонки прошли мимо, обдав нас таким количеством парфюмерии, что её хватило бы на дюжину представительниц прекрасного пола.
- М-да-аа, - с философским выражением лица вздохнула Татьяна. – Чё-то я домой захотела.
- Мы ещё не всё посмотрели, - сказал Лукас и сделал широкий жест рукой.
Мы побывали у памятника великому Моцарту, посетили здание Венской оперы, впечатлились Венской ратушей – грандиозным сооружением 19 века… Но более всего поразил наше воображение кафедральный собор Святого Стефана, выстроенный в готическом стиле.
Задрав головы вверх, мы восхищались талантом мастеров, легковесными, ажурными формами, мощью и размахом собора. Кафедральный собор - одно из самых высоких зданий Европы - 137 метров! Именно поэтому мы вдруг почувствовали себя ничтожно-маленькими, бренными, немощными… Собор Святого Стефана – это важный храм для тех, кто придерживается католического учения; символ веры, обязательный в списке для посещения достопримечательностей Австрии.
- Ну что, девочки… Лёгкого взлёта и мягкой вам посадки! – Машка на прощание чмокнула нас с Татьяной. – Прилетайте в гости следующим летом… Если, конечно, вам у нас понравилось.
- Очень понравилось! Спасибо Лукас!... Машенька, спасибо!.. Теперь лучше вы – к нам.
- Я люблю Россию, - Лукас прикладывает ладони к груди. – Обязательно прилетим с Машей в гости. «Рыбу под шубой» приготовите?
- Конечно, Лукас!
Мы сердечно прощаемся с молодым человеком, подарившим нам на неделю частицу своего внимания, частицу своей души…
Стюардесса мельком взглянула на билет, ослепительно улыбнулась и сказала без намёка на акцент:
- Проходите в салон, пожалуйста!
Через некоторое время из динамиков донеслось:
- Уважаемые пассажиры! Наша авиакомпания приветствует вас на борту нашего авиалайнера! Прослушайте, пожалуйста, информацию о правилах, которые необходимо соблюдать в полёте.
Мы с подругой пристегнули ремни. Я взглянула в иллюминатор…
- Ты записала рецепт тыквенного супа? – шёпотом спросила Татьяна.
- Нет. А ты?
- А я записала, - с нотками превосходства сказала подруга. – Значит, так: берёшь тыкву и нарезаешь кубиками, затем превращаешь в пюре при помощи блендера…
Взревели двигатели, и Татьяна испуганно замолчала, вцепившись в ручку кресла. Я ободряюще сжала ладонь подруги:
- Надеюсь, угостишь супчиком?
- Угощу, если долетим…
- Ну, значит завтра жди на тыквенный суп!
Татьяна улыбнулась и молча кивнула в ответ.
Рыжик
А вы знаете Серёжку?..
Ну, того, который может
Доставать ногой до уха,
Делать мостик и шпагат?
А ещё, собравшись с духом,
Песни петь с собакой Мухой,
И мяукать по-кошачьи,
И свистеть, как взвод солдат!

А вы знаете Серёжку?
На лице его – веснушки,
Будто капельки из душа,
Будто кляксы от лучей…
Рыжий, словно мандаринка,
Золотой, как апельсинка,
Рядом с ним немножко страшно,
Но прикольно, хоть убей!

Наш Серёжка – словно солнце!
Он заливисто смеётся,
Улыбнётся – будто лучик
Просочился через мрак…

Говорят ему: «Серёжа,
Будь серьёзней, будь построже!»
Но Серёжка – не зануда!
А Серёжка – весельчак!

Не знакомы вы с Серёжкой?!
У него и нос – картошкой,
Он даёт списать задачку
Незадачливым друзьям;
Я Серёжку обожаю,
Без Серёжки я зеваю,
Там, где он – всегда веселье,
Суматоха и бедлам!

Разве можно, разве можно
Быть таким красивым всё же?!.
Как увижу я Серёжку
Где-нибудь невдалеке,
То кричу ему: «Серёжка!
Я люблю тебя немножко!»
А Серёжка мне за это
Бьёт портфелем по башке…
Главное блюдо
На горячей сковородке
Сине-голубого цвета
Приготовил Мастер блюдо
Белоснежного омлета.

Ветер дует в поддувало,
Поддавая жара лету,
А на небе, как подарок,-
Ярко-жёлтая галета.

Взбиты шапки белой кашки
Нежным облаком зефира,
Он придумал это чудо -
Лето с запахом пломбира!

Он придумал шоколадный
Вечер с запахом корицы,
Фреш из яблок и мохито
Из лекарственной душицы.

И грибное заливное
Вместе с дождиком, дуплетом,
Приготовил Мастер щедро
На полянах этим летом.

И топленым маслом льётся
Свет на крыши пополудни...
Пусть, как гроздья земляники,
Созревают лета будни!

Пусть бурлит под крышкой время
Слаще райского щербета...
Мастер просто гениально
Приготовил это лето!
Игра в ножички
Восточный рынок, шумный и крикливый, как баба-хабалка, зазывает на все лады: кричит то гулко, контральто, то летит вверх сопрано, то пищит фальцетом.
Разноголосица, разноликость, разноцветье…
Вдоль грунтовой дороги, вытоптанной в красно-бурую пыль, слева и справа – торговые ряды, прячущиеся под мшанистой черепичной крышей.
Герка смотрит на всё это изобилие одновременно и робея, и восхищаясь: пирамиды зрелых, готовых вот-вот лопнуть, помидоров, с лоснящимися на солнце боками; аккуратные поленницы пупырчатых огурцов; зелень укропа с петрушкой, словно банные веники, туго перетянуты бечевой.
- Купи орех – станешь умнее всех!
- Кому курага? Вкусна да не дорога!

- Георгий, не стой столбом, подмогни.
Баба Рая расстилает на пыльную траву белый, выпаренный в баке с хозяйственным мылом, рушник. Вышитые по его краю петухи поблекли от многократных стирок и манипуляций со стороны хозяйки, и, судя по всему, остались на неё в обиде…
Сегодня рейсовый автобус сломался совершенно некстати, аккурат на полпути к базару, поэтому бабке с внуком места на струганых, потемневших от времени дощатых прилавках, не хватило. Придётся довольствоваться тем, что есть…
Герка вздыхает, отирая с бледного лица бегущие струйки пота. Буквально вчера он и не знал, что южное солнце может быть таким же щедрым, как этот восточный базар – раздавать тепло, краски, россыпь радостных искр направо и налево… Не-еет, в Геркином городе такого солнца отродясь не бывало!

Герка шумно вздохнул, послушно снял с затёкшей руки увесистую корзину. Вторую, чуть полегче, тащила на себе баба Рая. Эти замечательные корзины сплёл деда Лёша собственными руками. Каждый виноградный прут в корзине подогнан так ладно (без единого зазора) что кажется – воду можно носить из колонки!
Пока Герка осматривался, бабушка Рая выудила из необъятных недр дермантиновой хозяйственной сумки глиняную миску. Миска оказалась старой, потемневшей от времени, с надтреснувшим дном… Пожалуй, такой же старой, как сама хозяйка.
Сноровистыми пальцами баба Рая аккуратно, почти не дыша, сняла с корзины кипельный марлевый полог и улыбнулась… Герке, как ни странно, этот взмах руки напомнил о родном городе: точно также провинциальный волжский городок стряхивал со своих плеч белую зимнюю хмарь примерно в конце марта. Рыхлый, словно манная каша, снег стаивал нехотя, оттепели вновь сменялись короткими заморозками, и Герка, то ли от досады на запоздалую весну, то ли от злости на затянувшиеся морозы, неделями не выходил из дома. Только до школы и обратно…

- Сынок, сходил бы на улицу, - беспокоилась мать. – Целыми днями с книжками сиднем сидишь, глаза портишь.
- Ма, чего я на улице забыл?.. Вот «Робинзона Крузо» дочитаю, а там может и потеплеет.
- Лампу настольную хотя бы включи, совсем ведь зрение потеряешь. И так уже очки минус два… И в кого ты у меня такой уродился?
Герка пожимал плечами, снова углубляясь в чтение; мамка накрывала на стол; мирно тикали кухонные ходики.
- Вот закончишь школу, я сразу же отпуск возьму, и поедем мы с тобой к бабе Рае.
Мать своё слово сдержала: в последних числах мая обшарпанный вагон, со скоростью черепахи, увозил их туда, откуда каждую весну возвращались в родные пенаты перелётные птицы…


Бабушка, увидев внука после долгой разлуки, всплеснула руками:
- Батюшки-святы! Как же мой внучек вырос! В который класс идёшь, я что-то запамятовала…
- В седьмой, бабуль.
- Уже меня, почитай, в росте обогнал… Только бледный ты чевой-то, малокровный.
- Не гунди, бабка, - вступился дед Алексей. – На твоих харчах да на южном солнышке, да на фруктах быстро поправится.
Герка вспомнил, как много-много лет назад, когда вместо «Робинзона Крузо» он зачитывался сказками Корнея Чуковского, приехав в гости к бабушке и оседлав в саду ветку черешневого дерева, срывал сочные, брызжущие соком ягоды, а потом выплёвывал косточки так далеко, как только мог…

И вот теперь, стоя на базаре с двумя корзинами зрелой черешни, Герка мечтал только об одном: быстрее продать ягоду и вернуться домой, развалиться в тенёчке на гамаке, привязанном к стволу орехового дерева, с интересной книгой в руках.
Герка бы ни за что не пошёл на базар торговать ягодой (не мужское это дело!) если бы не баба Рая, которая посетовала на то, что ей тяжело нести корзину. А ещё потому, что бабушка обещала «дать внучеку копеечку». А деньги Герке очень даже были нужны! В букинистическом магазине он видел прекрасно сохранившееся издание «Военной энциклопедии»…
Мамка отказалась ехать на рынок по причине занятости (генеральная уборка – это минимум на полдня!) а дед в саманном сарае колдовал над очередной корзиной…

Баба Рая аккуратно, чтобы не раздавить, насыпала две жмени ягод в глиняную миску, крикнула зычно:
- Чере-ее-шня, спелая чере-ее-шня! Чашка – рупь!
Герке почему-то стало стыдно. Он сунул руки в карманы, принял независимый вид:
- Баба Рая, я тута погуляю пока, ладно…
- Иди, внучек, погуляй… Только надолго не отлучайся, а то я волноваться стану… Возьми-ка вот мелочь, на расходы… Тут «Чебуречная» недалеко, купи себе покушать. И водички набери – там колонка рядом.
Герка пересчитал деньги… Ничего себе – «мелочь»! Целых десять рублей! Это же целое состояние! Можно не только энциклопедию купить, а ещё книгу про бабочек.
Герка прихватил пустую бутылку для воды, и вместе с галдящей толпой медленно побрёл вдоль прилавков…

Южный базар – это вам не русская ярмарка! Изобилие фруктов, сладостей, орехов выглядит даже несколько неприлично. Ярмарка в родном волжском городе предлагает покупателю более скромный ассортимент: молоко, овощи, мясо, вязаные изделия… Но дело даже не в этом! На южном базаре торгуются яростно, страстно, как будто вопрос – не стоимостью в десять копеек, а ценою в жизнь! Герка неспешно идёт вдоль торговых рядов и слышит «барев дзез» («здравствуйте» по-армянски) «гамарджоба» («здравствуйте» по-грузински) «доброго ранку» - по-украински.
Георгию кажется, что он привлекает всеобщее внимание, что на него все пялятся, замечая круглые очки в роговой оправе; неестественную бледность кожи; рубашку, застёгнутую на все пуговицы; выглаженные, со стрелочками, брюки. Герка напоминает грача-альбиноса - он такой же белый, голенастый, а у висков и на шее – слегка вьющиеся светлые волосы… На самом же деле, на Геру никто не обращает внимания, каждый спешит по своим делам…

В своём родном провинциальном городишке Герке никогда не приходилось видеть такое разнообразие лиц, как здесь. Скуластые, с бронзовым или золотистым загаром; с широкими, вразлёт, бровями; с большими, украшенными горбинкой, носами… Усатые и бородатые мужчины, говорящие так громко и отрывисто, будто они выплёвывают косточки черешни, как это делал в детстве Герка.
- Пахлава, щербет, кумыс!
- Чернослив, халва, редис!
Незнакомые запахи приятно щекочут ноздри, заставляют облизнуть губы. Хочется попробовать все эти диковинные фрукты и сладости на вкус…
По левую руку – яркие, словно цветущий луг, и лёгкие, словно облачко, женские платки. По левую руку – ожерелья из сушёной рыбы… Мягкие, расшитые восточным орнаментом, тапочки… Сувениры из ракушек… Шкатулки, инкрустированные камнями…
Ножи!
Гера никогда в жизни не видел таких ножей: изящные, с широким и узким лезвием; длинные и короткие; изогнутые полумесяцем и прямые; в ножнах и без. Каждый из них соперничал по яркости с солнцем, отражая яркие лучи…
Нож, в понимании Герки - оружие опасное, но необходимое для мужчины точно так же, как чувство собственного достоинства. Герка всегда, сколько помнит, чувствовал себя слишком неуверенным и уязвимым среди сверстников. Только виду старался не подавать… За природную интеллигентность, начитанность и чувственность, скользившую в облике, Герку часто называли «пижоном». Тонкие запястья, длинные пальцы, благородный молочно-нежный цвет лица, голубые глаза… Вот родиться бы Герке в веке девятнадцатом – там бы он как раз пришёлся ко двору!

Герка, хотя и нацепил на нос очки, но по привычке напряг зрение, прищурив глаза – до чебуречной оставалось пройти метров пятнадцать-двадцать.
- Эй, очкарик, не хочешь к нам? - услышал он вдруг и обернулся на голос.
Под разлапистым каштаном (кто – на корточках, кто – прямо на пыльной траве) сидело несколько пацанов.

- Я?
- А кто же ещё! – Крепко сбитый мальчишка исподлобья смотрел на Герку.
- Зачем тебе этот пижон? – громко спросил чубатый мальчишка примерно таких же лет, что и Герка. В его руках Гера заметил изящный, с узким лезвием, нож.
Ладони у Герки вспотели также быстро, как на уроке, когда не был уверен в правильном решении задачи.
- Оставь его, Вано. Разве не видишь, мальчик сейчас от страха сделает «пи-пи».
Раздался взрыв хохота.
Преодолев неприятную дрожь в коленях, Георгий подошёл чуть ближе.
- Как звать? – спросил Крепыш в чёрной вязаной шапке на крутолобой голове.
- Гера… Георгий.
- Ножом владеешь? – спросил Крепыш.
- Не знаю, не пробовал.
- Ты что, Вано, не видишь - это маменькин сынок? От него же молоком за километр разит! – воскликнул Коротышка.
- Заткнись, - Вано смачно сплюнул. – Присаживайся, Георгий, не стесняйся.
Гера опустился в пыльную траву и только тут заметил, что ватага пацанов расположилась вокруг влажной песчаной россыпи, на которой начертан круг.

- Твоя очередь, Идрис. Начинай! – скомандовал Крепыш, он же Вано.
Идрис, худощавый и несуразный, как пересушенный азовский бычок, с крупной, несоразмерно туловищу, головой, осторожно взял нож за лезвие двумя пальцами и метнул в круг, поделённый на участки.
После Идриса очередь перешла к Коротышке. Пацан согнул левую руку в локте, поставил нож вертикально, придерживая пальцами правой руки за костяную рукоять… Одно неуловимое движение - и нож, описав полукруг, легко вошёл во влажный песок.
- Каргад, - сказал Вано. – Хорошо.
И, повернувшись к Герке, спросил:
- Сыграешь?
Герка пожал плечами:
- Можно попробовать.
- Жди своей очереди.

Пока мальчишки метали ножи, Коротышка выпытывал:
- Ты откуда приехал?
- С Волги.
- К кому?
- К бабушке.
- В какой класс перешёл?
- В седьмой.
- У вас на Волге все такие?
- Какие?
- Очкарики и пижоны.
- Отстань! – сказал Герка и обиделся на Коротышку.

Геркина очередь приближалась неумолимо.
Крепыш достал из широких, как у клоуна Карандаша, сатиновых шаровар пачку «Беломор-Канала», пустил её по кругу.
Едкий сизый дым папирос коснулся чувствительных Геркиных ноздрей, он сильно закашлялся.
Коротышка глянул на Герку, усмехнулся…
Откуда-то сзади, словно чёрт из табакерки, выросла чья-то тень. Герка заметил, как у мальчишки, сидящего напротив, сменилось выражение лица: вместо великодушно-расслабленного пришла настороженность.
Герка оглянулся: высокий красивый парень, чем-то напоминающий Сергея Шевкуненко из фильма «Кортик» (Герка смотрел этот фильм четыре раза!) широко улыбался во все тридцать два зуба. Единственное, что портило красоту молодого человека - это взгляд, тяжёлый, пристальный, с прищуром.
- Опять припёрся, - буркнул мальчишка, сидевший по-турецки рядом с Геркой.
- Кто это?
- Винт… Теперь добра не жди.
Герка понял, что фортуна на сей раз на его стороне, и метать нож не придётся.

- Ну, шо, хлопчики, уши греть не будем, да? Мне с Вано перетереть надо…
Мальчишек дважды просить не было нужды, они молча поднялись и разбрелись - кто куда… Герка поднялся с травы, но почему-то не спешил ретироваться.
- Ты хто? – обратился к нему Винт.
- Я - Герка.
- Откель такой чистенький взялся?.. Уходи, пацан, - улыбнулся Винт.
- С Волги он, к бабке приехал… Ты иди, Герка, - Вано махнул в сторону базарной толкучки.
- Деньги собрал? – осклабился Винт, буравя Крепыша глазами.
- Почти собрал, - выдохнул Вано.
- Слышь, тупица, я тебе сроку давал две недели. Где деньги?
Вано сунул руки в карманы штанов, низко опустил голову.

- А сколько денег надо? – подал голос Герка.
- Ты ещё здесь? А ну геть отсюда!
- Вот, возьмите!.. Этого хватит? – Герка выгреб из кармана мелочь, которую дала баба Рая. – Тут десять рублей.
- Уходи, - громко сказал Вано и вынул руки из карманов.
- Откуда такие смелые хлопчики взялись? Ладно, я сегодня добрый, разойдёмся по-хорошему.
Винт перестал улыбаться, внимательно и серьёзно посмотрел на Герку.
Герке стало страшно…
Так страшно ему было только однажды, когда любимую кошку Багиру чуть не загрыз соседский кобель. Герка испугался за кошку так, как не пугался сам за себя. Иногда за других бывает страшнее… И сейчас Герка испугался за Вано, которого знал менее часа. Кто ему этот мальчишка? То ли армянин, то ли грузин, а может, осетин…

- Сколько ещё надо денег? – Герка поправил на носу очки.
- Ну… к твоим десяти рублям – ещё пятьдесят сверху.
- Хорошо, - сказал Герка. – Подождите, я быстро.
И Герка сорвался с места, как торпеда…

В Геркином классе учится армянский мальчик по имени Рубен.
Он хорошо говорит по-русски, неплохо учится и отлично играет в футбол. У Рубена много друзей, но нет того единственного друга, который – самый-самый! У Герки, в отличие от Рубена, есть товарищи и только один настоящий друг – Ванька Сидоров. И сейчас, на месте Вано, Герка вдруг живо представил своего закадычного друга Ваньку…
Бабушку Раю Герка увидел издали: толпа народа поредела, схлынула, как морская волна с побережья. Бабка стояла на прежнем месте и обмахивала своё, покрасневшее от жары лицо, газетой.
Герка обрадовался – бабушка продала почти всю ягоду!

- Вот так внучек! Обещал помочь бабушке – и пропал! – баба Рая укоризненно покачала головой. – Где же тебя, милок, носило?
- Там, - тяжело дыша, ответил Герка и неопределённо махнул рукой.
- Я тут аж извелась на нет!
- Баба Рая, извини, - умоляюще сказал Герка, снял очки и протёр влажные стёкла краем взмокшей рубашки; снова нацепил на нос.
- Бабушка, выручай!
- Что случилось? – испугалась бабка.
- С человеком – беда! Нет ли у тебя пятьдесят рублей? Если не дашь, будет худо…
- Ах, ты, господи! – всплеснула бабка руками. – А что за человек-то?
- Обыкновенный человек.
- Горе моё луковое… Пятьдесят рублей – немалые деньги! Ладно, так тому и быть: обещала тебе копеечку, - вздохнула бабушка Рая и достала кошелёк.
- Спасибо, ба! Я тебе полы на веранде помою! Или грядки прополю…
- Вертайся скорее… Черешню я, почитай, всю продала, пора домой возвращаться.
- Я быстро!
Герка схватил деньги и побежал туда, где решалась судьба Вано, а на мокром песке остались пунктиры от острых ножей, как будто на запястьях – царапины от колючек крыжовника…

Герка сидит на пыльной траве, по-турецки поджав под себя ноги. Вано задумчиво чертит острием ножа незнакомые цифры, знаки, буквы на непонятном для Герки языке.
- Что ты пишешь? – спрашивает Герка.
- Так по-грузински пишется слово «Волга».
Вано стирает написанное и вновь чертит какие-то знаки…

- Отца я не помню, погиб во время землетрясения. Деревом придавило… Сначала нам дедушка с бабушкой помогали, потом они померли. Нам с мамкой стало совсем худо… Винт научил, как можно денег срубить… Слыхал про такую игру - «в напёрстки»?
- Нет, не слыхал.
- Это игра для лохов… Надо сделать вид, что прячешь шарик под один из трёх стаканчиков. Какой-нибудь идиот смотрит, и ему кажется, что шарик под правым напёрстком, а на самом деле, шарик у меня в руке, или в стаканчике, что слева. В итоге, конечно, этот лох проигрывает… Половину заработанных денег я отдавал Винту, вторую оставлял себе.
- А потом?
- Потом меня взяли в продуктовый магазин, на работу «принеси-подай». Я сказал Винту, что в такие игры больше не играю. Тогда он попросил откупные, сказал – «за обучение»… Я бы давно с Винтом рассчитался, только мама заболела, деньги нужны на лекарства.
- А кто он такой – этот Винт?
- Судимый… Говорят, откуда-то из Астрахани.
- Я пойду, Вано, а то бабушка уже потеряла. – Герка поднялся, отряхнул брюки, привычным жестом разгладил стрелки на брюках.
- Возьми на память, - Вано отёр о штаны лезвие ножа, протянул Герке. – С оружием знаешь, как обращаться?
- Как?
- Бережно! И зря из кармана или ножен не доставай… И на живое существо руку не поднимай…
- Да понял я!
- Слушай, а у вас там, на Волге, красиво?
- Красиво. Пароходы ходят, баржи… Приезжай в гости, я тебя с лучшим другом познакомлю.
- Напиши адрес, может и приеду. Всё равно деньги тебе почтой отправлять стану.
- Так писать же нечем.
- На песке нацарапай, у меня память зрительная хорошая, запомню…
- Спасибо.
- Тебе спасибо. Ладно, давай «краба». – Вано протянул на прощание руку. - Пока, Герка!
- Пока, Вано…

Герка загорел до неузнаваемости! Настолько, что глядя на себя в зеркало, удивлялся собственному отражению. Южный загар (золотой, с бронзовым отливом) придавал ему мужественности. Герка понимал, что главные метаморфозы произошли не только во внешнем облике. Ощущая в кармане рукоять ножа, он чувствовал себя увереннее и твёрже.
Закадычного друга он теперь называл не иначе, как «Вано», на что Иван Сидоров сначала обижался, но потом привык. Иван по достоинству оценил подарок из далёкого южного города. Прищёлкивая языком от восхищения, проводил по лезвию ножа пальцем, проверяя его остроту.
- Вот бы мне такой! – вздыхал Иван и с размаху бросал нож во влажную землю.
- Ты осторожнее! Это всё-таки оружие, - беспокоился Герка. – Мало ли что… Срикошетит – и в ногу может попасть. Смотри, как надо…
И Герка с гордостью демонстрировал приёмы владения ножом…

- Герка, бегом домой! – крикнула из окна мамка и, активно жестикулируя, дала понять, что промедление смерти подобно.
Герка убрал нож в чехол и, недоумевая (к чему такая срочность?) быстрым шагом вошёл в подъезд.
- Сынок, тебе почтовый перевод… Странно… Может, ошиблись адресом? Фамилия твоя, имя – твоё… Ничего не понимаю!
Георгий развернул бланк телеграммы, близоруко прищурился… В строке «сумма» было напечатано - «пятьдесят рублей, ноль-ноль копеек». А чуть ниже, в строке « от кого», добавлено – «Диди мадлоба, мэгобари! Вано Циклаури».
- Всё правильно, мам, - улыбнулся Георгий. – Никакой ошибки… Ты не знаешь, как переводится «Диди мадлоба, мэгобари»?
- Не знаю, сынок.
- Надо завтра в школе у Рубена спросить, может, он знает.
- Руки мой и садись обедать…
- Сейчас…
Герка прошёл в свою комнату, убрал нож в ящик письменного стола, открыл форточку и крикнул:
- Ваня, поднимайся к нам, чего-то покажу!

Герка быстро пробежал взглядом по письменному столу: среди тетрадей, атласов по географии и книг по литературе лежала сама любимая книга – «Военная энциклопедия».
Герка сделал закладку на 247 странице, закрыл обложку… Он точно знал, кем станет, когда закончит школу – военный корреспондент нужен стране не меньше, чем тот, кто управляет военным самолётом или держит в руках штурвал корабля.
А ещё Герка твёрдо решил: изучить несколько иностранных языков. И начнёт он, пожалуй, с грузинского, чтобы знать наверняка: «диди мадлоба, мэгобари» означает – «спасибо, друг»!
- Надо будет завтра заглянуть в книжный магазин, - подумал Герка и пошёл открывать другу дверь.
Не дай себе ожесточиться
За часом – час, за годом – год
Летит мгновений вереница,
Но ты, среди лихих невзгод,
Не дай душе ожесточиться!

Когда не виден в речке брод,
И вьюга воет, как волчица,
Среди печалей и невзгод,
Не дай душе ожесточиться!

Уже взвела рука курок,
И месть глядит в твои глазницы…
Ты вспомни клятвенный зарок:
«Не дать душе ожесточиться!»

Лик обративши к небесам,
Поверь в Всевышнего десницу…
Оставь озлобленность врагам -
Не дай себе ожесточиться!

О, как жесток тореадор,
Быка разящий в день корриды!
Не будь на наказанье скор –
Умей прощать в душе обиды.

Пусть жизнь вертится колесом,
А время всё быстрее мчится…
Есть непростое ремесло –
Не дать себе ожесточиться.
Если б я была солдаткой
Если б я была солдаткой,
Как бы дролю я ждала!
Если семеро - по лавкам,
Если пусты закрома.

Бабы, девки в крик да голос:
- Ой, родимые, война!
Не налился в поле колос
И тоскует борона…

Есть в колхозе лошадь-кляча,
Мужиков - на пересчёт.
Бабы с горечью судачат:
- Где проклятый этот фронт?..

А в Сельпо вчера сказали:
- Бабы, хлеба завезли!..
Снова, черти, опоздали –
Напекли уж с лебеды.

А хромой почтарь Степаныч,
Обходя дворы села,
Как всегда под шапкой прячет
С горя пьяные глаза...

Если б я была солдаткой,
Как бы милого ждала!
Слезы горькие - украдкой,
Невесёлые глаза...

Вон, у младшего, Ивана,
Не`ча зимнего надеть…
Бейте, хлопцы, басурмана,
Чтоб ему в аду гореть!

Ах ты, ирод окаянный,
Фриц-паскуда, супостат!
Чтобы сдох ты, как собака,
Чтобы помнил Сталинград!..

Кабы я была солдаткой,
То наказ мой был таков:
- Бейте фрицев без оглядки
За Россию, отчий кров!

Кабы я была солдаткой,
Я б на дню по десять раз
В нашей горенке с лампадкой
Всё молилася на Спас…

Ой, как лихо быть солдаткой,
Ой, как трудно быть вдовой!..
Мир земной, как мостик шаткий,
Вновь качнулся под ногой.
Пилот Гордеев
«Ах, Елизавета,
Бирюзовый свет!
Шлю из лазарета
Я тебе привет.

Твой кисет расшитый
У груди храню…
Был я мессершмиттом
Сбит в шальном бою.

Заживо горели,
Падая с высот,
Мой пилот Гордеев,
Я и самолёт.

В небе отразился
Наш кровавый след…
Надо мной склонился
Незнакомый дед:

- Господи, помилуй!
Кажется, живой…
Потерпи, служивый,
Потерпи, родной…

- Где пилот Гордеев?
- Ты прости, сынок…
- Дед, спаси скорее!
- С ним теперя Бог…

Старый дед с усами,
Гитлера кляня,
Положил на сани
Одного меня…

В том краю, где рдеют
Маки каждый год,
Мой пилот Гордеев
Тушит самолёт…

- До свиданья, Лиза,
Слышишь, не скучай!
Час победы близок,
Близок месяц май.

Я вернусь с победой,
Слышишь, я вернусь!
За тебя да деда
Крепко помолюсь»…

Аккуратный почерк,
Буквы – как в строю…
Был мой прадед лётчик.
Он погиб в бою.
Золотой олешек
В том краю, где сосны, ели
Дух таёжный держат в лапах,
Где сиреневые тени
Выстилают шёлком мох,
Осторожные олени,
Благородные олени,
Ловят чуткими ноздрями
Ветерка короткий вздох.

Где-то рядом бродит эхо,
Между сопок, по опушкам,
И молочные туманы
Льнут доверчиво к ногам;
Позолотою по меху
Растеклось лучами солнце,
И горохом конопушки
Разбежались по бокам…

Зазвенела близко птица,
Будто кто-то на свирели
Заиграл легко и ясно
В этот ранний летний час…
У тайги – глаза оленьи,
Беззащитны и прекрасны,
Мне б смотреть – не насмотреться,
В глубину оленьих глаз!

Говорливая сорока
Затрещала не напрасно:
Где-то рядом бродит хищник –
Страшный зверь на двух ногах.
Золотой олень, спасайся!
Оставаться здесь опасно,
Уноси подальше в чащу
Полыхнувший в сердце страх.

Уводи с собою в кущи
Трёх телят и рыжих самок,
Продираясь сквозь орешник,
Комариный угол – гать…
Золотой ты мой олешек,
Озорной ты мой олешек!
Ты лети быстрее птицы,
Чтобы пуле – не догнать…

По пятам пусть ветер мчится,
Расплетают травы косы,
А на небе ясном солнце -
Словно бусина-янтарь!
След изящного копытца…
Ты летишь быстрей зарницы,
Позади – горячий всполох,
Впереди – простор и даль.
Театрал
А мне однажды друг сказал,
Что он – заядлый театрал,
Знаток премьер, актрис, реприз,
Любитель покричать «на бис!»

Товарищ мой (скажу всерьёз)
Гурман - до кончиков волос!
Жакет, парик, на шее – бант,
И напомажен, будто франт.

Да, старомоден… Ну и пусть!
Он знает пьесы наизусть.
Любовь к театру без прикрас -
Он видел «Чайку» тридцать раз!

Спросил я друга: «Что за блажь
Смотреть в седьмой раз «Бумбараш?»
А друг ответил: «Ну и что ж?
Спектакль больно уж хорош!»

Мой друг и сам, в горниле дней,
Примерил тысячи ролей:
Без оправданий и резону
Душил бедняжку Дездемону;

Насмешлив был, как Фигаро,
Влюблён - как жалостный Пьеро…
Коварен был, как кардинал,
И вместе с Макбет умирал…

Мой друг живёт с эпохой в ногу -
Ему завидую немного!
Не только с Музой или Лирой –
Мой друг знаком с ведущей Примой.

Суфлёр и сторож, дед Макей,
Знакомы с ним накоротке,
А с режиссёром пиво «Крафт»
Он пил на днях на брудершафт…

Мой друг не беден, не богат,
Ни разу не был он женат -
Не потерпела бы измены
Жена в объятьях Мельпомены!..

А сцена – ад! Кипит, бурлит…
Тут всё, как в жизни – ракурс, вид;
Добро и зло, любовь и склоки,
И добродетель, и пороки…

Экстаз, чистилище и грязь,
Времён таинственная связь,
Актёры, слава, шик и блеск,
Фантасмагория, гротеск!

Здесь бархат кресел и буфет;
Антона Чехова портрет;
Софиты, занавес, интрига,
И судеб многоликих – книга.

Здесь в бутафорию рядят,
Но фальш актёрам – не простят!
Тут всё как в жизни – люди, краски,
Таланты, бездари и маски…

Театр - чудо и искус,
Театр - божественен на вкус!
Он – зеркало… Ах, Боже мой,
Он отражает нас с тобой!

Я знаю, беспредметны споры:
«Весь мир – театр, мы – актёры»…
Лишь тот, кто жизни смысл познал,
Тот – настоящий театрал!

Театр – славная обитель,
Где ты – актёр и даже зритель,
Но как на сцене не кружись,
Пусть благосклонна будет жизнь!
Манто из леопарда
Горячее дыхание тайги;
Зрачок луны в загривок метко светит…
Беззвучны барса лёгкие шаги
До логова, где ждут котята-дети.

За самкой по пятам крадётся тень,
А в лунном свете все деревья – рдяны…
Повсюду мнятся сети и капканы,
И мать не помнит, уж который день
Её соски пусты, как русла рек…
Они клеймом ей выжигают тело!
О, как жесток бывает человек,
На мир смотрящий сквозь глазок прицела!

От пули браконьерской сгинул брат,
И лучший друг, с красивым рыжим мехом,
Но честь имеет каждый леопард –
Не причинять увечий человеку!..

Вдруг небо рассекая пополам,
Мелькнула рыжехвостая зарница,
И ветер крону кедра раскачал,
Завыл, как исступлённая волчица…

Гроза неотвратима, будто рок!
Как выстрел из винтовки браконьера,
У смерти – чёрный и пустой зрачок,
И холод пуль, и в беззаконье – вера…

А ночь рвёт сердце больно, на куски!
Гроза прошла вдоль леса стороною…
Котята мнут обвисшие соски,
И стынет тишина над головою.

И в этот час, когда все звёзды спят,
Оближет самка шестерых котят:
- Скорее подрастайте, малыши,
Я уведу вас в голубые дали!
Где нет дорог и гулких магистралей,
И там, в недосягаемой глуши,
Среди снегов и потаённых стёжек,
Вы превратитесь в настоящих кошек!

Ваш мех на солнце светится легко,
В розетках чёрных – нежен и атласен!
Я уведу вас в край, где так прекрасен
И берег Иман, и вершина Ко…

Уснули дети. Спят тревожным сном…
А где-то рядом бродят стынь и холод,
Не спится самке… Рядышком, кольцом
Свернулся и урчит зловещий Голод.

А где-то в городе, в тиши и благодати,
Спит добрый человек в своей кровати,
И видит сон: прелестна, как наяда,
Супруга в новом элегантном платье -
Эффектна, ослепительна, нарядна!
А на плечах пленительно-прекрасных
Красуется манто из леопарда…
Фантазёры
Жили-были у бабуси:
Кот по кличке «Муси-Пуси»,
Добрый Пёс по кличке «Кусь»
И один весёлый Гусь.

Пёс - ни лаял, ни кусал,
Гусь задорно гоготал,
А бабуся, без утайки,
Им рассказывала байки:

- Во саду ли, в огороде
Выросла малина,
На обед я вам сварила
Суп из пластилина!

Как по морю-окияну
Плавают лебёдки,
Я на ужин вам сварила
Кашу из селёдки!

Как по небу на авто
Ехала корова,
В красной шляпе и пальто,
Ну, а что такого?

Вышло солнце из-за туч,
Встало на ходули…
Говорили, будет дождь,
Видно, обманули!

На поляне вырос дуб –
Красный, как морковка,
Чтоб спилить его, нужна
Сила и сноровка!

Облака опять с утра
Утопились в речке,
И гуляют по воде,
Будто бы овечки!

Как по крыше, словно мяч,
Прыгает лягушка…
Не приврала ни словца
Милая старушка!

В небе звёздочки зажглись
Яркие, как бусы,
А мечтать боятся, знай,
В жизни только трусы!

Закрываются глаза,
Спать пора бабусе:
Засыпает с нею Кот,
Добрый Муси-Пуси,
Чутко спит собака Кусь,
А на печке дремлет Гусь…

Им сейчас, наверно, снится,
Или сказочная птица,
Или лес, моря и горы…
Вот какие фантазёры!
Т-шшш…
Семейка Спагетти
Жили да были на свете Спагетти,
И были у них очень странные дети!
Все дети – как дети, все дети – как дети,
Но очень уж странные дети вот эти:
Если на вилку усядутся с ложкой,
Свесят немедленно тонкие ножки!

Папе и маме за деток неловко:
- Вот дети как дети – у Гречки с Перловкой,
Куда вы спешите, торопитесь, дети?
Дочурка Сиси и сынок Капулетти?
- Ах, мама! Ах, папа! Вы только заметьте –
Не могут быть все одинаковы дети!
Ведь столько всего интересного в мире,
А мы засиделись в каком-то гарнире…

Тут оба сбежали с насиженной ложки,
Чтоб рядом брести по ковровой дорожке…
И если вы встретите эти Спагетти,
Вы их обязательно в доме приветьте!
Вы их обогрейте, вы их накормите,
Вы их обязательно в дом пригласите!
Ведь если б не дети (куда уж без них!)
Тогда б не родился вот этот вот стих.
Обет молчания
Лето в разгаре.
Створки окна, будто створки большой раковины, слегка приоткрыты. Пара мух, занесённая вместе с горячим воздухом в избу, надоедливо жужжит над Шуркиным ухом.
Прямо над её головой, на белёной известью стене – отрывной календарь. Шурка двигает тяжёлый табурет поближе к стене и, забравшись на истёртую до зеркального блеска поверхность, забирается на него с большой осторожностью. Упадёшь – несдобровать!
Стараясь не сорвать с гвоздя выпотрошенный наполовину ежедневник, Шурка слюнявит палец и отрывает жёлтый полупрозрачный листок; вновь садится к столу и разглаживает лист бумаги так бережно, словно это - фантик от конфеты.
Шуркин пальчик бежит от цифры к цифре, от буквы – к букве, губы бесшумно шевелятся: «Пять… ав-гус-та… один… девять… шесть…один».

Звук ржавой калитки заставляет Шурку оглянуться и взглянуть в окно: бабка Ульяна, тяжело ступая отёкшими ногами, неспешно несёт дородное тело к невысокому крылечку, выскобленному мамкой до цвета обглоданной кости. Шурка заранее знает весь ритуал наизусть: сейчас бабка будет шаркать подошвами калош о половик в сенцах, неспеша снимет обувь, и осторожно, боясь поскользнуться на крашеных до зеркального блеска досках, пройдёт в избу, пригнувшись так, чтобы не удариться о низкую притолоку.
Бабка взглянет на сидящую за столом Шурку строго и печально, затянет и без того тугой узел платка под тяжёлым подбородком, перекрестится на образа и, не размыкая рта, полезет на печь.
Шурка, едва себя сдержит, чтобы не кинуться к бабке Ульяне и уткнуться носом в её мягкий живот, прижаться щекой к бархату цигейкового полушубка.
Шурка не понимает, отчего бабка Ульяна, всегда с нею ласковая и добрая, в такие мрачные дни не похожа на самоё себя.

- Ведьма! - крикнула на днях конопатая подружка Валька и для убедительности скорчила страшную рожу.
- Кто? – не поняла вначале Шурка.
- Бабка твоя, Ульяна - колдунья.
- Почём знаешь?
- Все говорят.
- Врёшь! – возмутилась Шурка и дала Вальке затрещину.
Валька размазала по лицу быстро набежавшие слёзы и убежала жаловаться мамке.
Рука у Шурки, как у бабы Ульяны – тяжёлая; такая же широкая тяжёлая кость, жёсткий смоляной волос, смуглая кожа и низкий, с хрипотцой, голос.
Шурка знает наверняка, что с бабой Улей они – будто два яблока с одного дерева, будто два волоса – с одной головы. И дело тут не только во внешнем сродстве: что-то тайное, идущее из самого нутра, не поддающееся описанию, роднит её с бабкой.

- Девку, ить, не себе рОдила, а свекрухе, - услышала ненароком Шурка от тётки, что приходила к ним дважды в неделю за козьим молоком.
- Разве в том дело – на кого похожа? – искренне удивилась Шуркина мамка. – Дал бы Господь счастья да здоровья... А кровь ихняя, Егоровская, сильнее нашенской, вот и победила.
Соседка покачала головой и, пробурчав «благодарствую за молочко», хлопнула калиткой.

Отца Шуркиного сельчане боялись не меньше, чем бабку Ульяну, и называли уважительно – «председатель».
Что означает это слово, Шурка не знала, но ей было приятно, когда сельские мужики, стягивая с головы картузы и фуражки, издалече кричали:
- ЗдорОво, председатель!
А встречные тётки всё время чего-то выпытывали и выспрашивали:
- Председатель, фураж когда подвезут?
- Пётр Егорыч, делянку под дрова определи, а то осень на носу.
В такие минуты Шурка гордилась отцом! Ходил батька стремительно, крупным шагом, размахивая руками; говорил громко, отрывисто, будто команды раздавал. И никого не боялся! Только вот с бабкой Ульяной у отца сложились странные отношения.
- Мама, вы меня позорите на весь колхоз, на всю «ивановскую»!
Брови у отца сходились к переносице, а возле губ появлялись глубокие складки.
- ЛюдЯм, Петруша, помогать не грех! Грех языками понапраслину трепать.
- Новую жизнь строим, мама. Коммунизм! А вы всё по-старинке, колдовством да молитвами.
- Не святотатствуй, охальник! Крещёный, Бога-то побойся…
Шурка не раз видела, как скрещивались, точно шпаги, две пары чёрных глаз – отца и бабки Ульяны. Чаще всего сдавался отец: хлопая в сердцах дверью, бежал из избы вон…

Шурка достала из комода карандаши, потрёпанную на изгибе тетрадь, задумалась на минуту, и, помусолив во рту «химический» карандаш нарисовала первый цветок. На тонюсеньком стебле одновременно распустились и синие, и красные цветы…
- Запоминай, Ляксандра! Это – медуница. Бронхи лечит и кровь обновляет.
- А эта травка как называется?
- «Кукушкины слёзки», или трясУнка, скоро цвесть будет.
- Кукушка-то зачем плачет, бабуль?
- Оттого кукует-плачет, Сашенька, что мать её прокляла, а пошто прокляла – я запамятовала… Всякая живность, Шура, плакать умеет, тока человечьему глазу того видеть не всегда дано… Ветку у древа сломай – и то заплачет; цветок сломай – пропадёт.
- Отчего ж ты цветы и травку рвёшь?
- Погоди, Шурка, подрастёшь маленько – всё тебе обскажу, всему научу. Всему - своё время… Ты пока названия-то запоминай - пригодится… Вон тот, у дороги, пыльный да неказистый, «подорожник» называется. Сила в нём большая, от многих хворей помогает: рану затянет, от кашля вылечит. А коли пчела укусила – помять надобно в руке да к месту укуса приложить, боль и утихнет…

Шурка слышит, как ворочается на печи бабка Ульяна, вздыхает тяжко. Шурка знает, что целых три дня придётся ей играть с бабушкой в «молчанку», и даже родителям не велено со старухой разговоры водить. Оттого, чтоб в числах не путаться, отрывает Шурка в такую пору от календаря листы, потому что каждый день у Шурки – на счету…

Однажды, когда Шурочка была маленькой, бабка Ульяна взяла её с собой в гости.
- Ты посиди, детонька, поиграйся. А я – скоро… На-ко вот тебе куклёнка.
Бабка посадила Шурочку на высокую перину, дала ей в руки голого пупса и цветные тряпочки, а сама вышла с хозяйкой в другую комнату. Шурка поигралась немножко с пупсом, надоело… Кое-как слезла с перины и заглянула в плохо прикрытую дверь… Тётенька, бледная, как мамкин халат для дойки, сидела на стуле посреди горницы, а бабка Уля брызгала на неё водицей и приговаривала:
- Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа, аминь!

А ещё Шурка помнит, как однажды мамка, тихая и рассудительная, поругалась с соседкой из-за бабки Ульяны.
- Отчепись ты, КлавдЯ! Тёмная твоя душа… Знахарка моя свекруха, слышь али нет? Знахарка, а не ведьма!
- Позвоню завтра, куда следвает! – трясла кулаком Клавдя.
- Тебе-то что за дело? Что за печаль? Мы тебе не мешаем, и ты нас – не тронь!
- Ишшо председателева жена называется!.. Ходют к вам всякие, всю траву околь дома вытоптали.
- Обожди, Клавдя, не приспичило ещё тебе! Худо станет – прибежишь как миленькая.
- Ага, щас! Кады рак на горе свистнет, тады может и прибегу!
Только Клавдя пришла намного раньше, не дожидаясь посвиста рачьего… Она долго толклась перед калиткой, а после, заискивающе глядя бабке Ульяне в глаза, как заевшая грампластинка, повторяла:
- Ульяна Пантелеймоновна, вылечи Христа ради! Вылечи Христа ради, Ульяна Пантелеймоновна…

Шурка отложила карандаш, влезла на табурет и оторвала от календаря ещё два тонюсеньких листочка, с цифрами «6» и «7». Шурка знала, что отец будет ругаться, дак и ладно! Так вернее, так – наверняка со счёта не собьётся.
Шурка разложила на столе листочки, горько вздохнула – три дня тишины! Конечно, родители будут с ней, Шуркой, разговоры говорить, мамка книжку почитает, только вот в Шуркиной душе всё равно наступает звенящая тишина…
- Мам, а почему бабушка такая?
- Какая - «такая»?
Шурка не могла подобрать подходящего слова.
- Ну, такая… Она болеет?
- Можно и так сказать… Чужие болячки на себя принимает, оттого Боженька уста бабке Ульяне и прикрывает, чтоб зараза на других не перекинулась, да чтобы силы новой набраться.
- А Валька бабу Ульяну «ведьмой» назвала.
- Глупая твоя Валька. Маленькая ещё, не понимает… Таких, как твоя баба Уля – одна на миллион.
- Одна на миллион?
Глаза у Шурки округлились – до миллиона она считать не умела, только до двухсот, но догадалась, что миллион – это как звёзд в небе. Не сосчитать!

Шурка услышала, как застонала во сне бабушка. Она сгребла карандаши в коробку, сложила стопкой календарные листы и сунула в ящик комода.
Ступая на цыпочках по скрипучему полу, чтоб не разбудить бабушку, тихо вышла в сенцы. Немного подумала и решительно толкнула дверь чулана. Шурка знает: бабушка не любит, когда сюда наведываются без её ведома. Шурка потянула носом – до неё отчётливо донёсся аромат сушёных трав, кореньев; запах чего-то тайного и неизведанного.
Шурка огляделась: над головой, аккуратными рядами свисали холщевые мешочки с целебными травами; на доске, прибитой вдоль стены, хранились банки со снадобьем – малые и большие, стекла тёмного и стекла светлого.
Сквозь маленькое мутное оконце чулана едва-едва проникал дневной свет…
Опасаясь мышей и внимательно глядя под ноги, Шурка двинулась вдоль стены, ощущая, как лёгкое чувство опасности и запрета покрывает тело мелкими мурашками.
В самом углу, прикрытый мешковиной, стоял бабушкин сундук.
Шурка откинула крышку и залюбовалась… Кусок новой дерюги, пахнущей почему-то сеновалом; отрез кумача; вязаная ажурная скатерть; пачка писем, истлевших от времени; подшивка старых газет, перетянутых бечевой… Но Шурка искала не это!
На дне, в самом углу сундука – заветная железная коробка из-под конфет. Шурка прочла: «Кон-ди-терс-ка-я фаб-ри-ка А. Пылинынъ». Здесь, среди поломанных брошей, старых, остановивших свой бег, часов, пуговиц, булавок и прочей мелочи хранилась необыкновенная безделица – медальон!
Шурка взяла медальон в руки – холод металла мгновенно обжёг её пальцы. Шурка нажала заветную кнопочку сбоку крышки, и медальон в который раз явил ей свою страшную тайну - небольшую прядь чёрных, как смоль, волос и маленькую чёрно-белую фотографию.
Шурка видела содержимое медальона много раз, но каждый раз открывала его с замиранием сердца…
Она поднесла фотографию к глазам и всмотрелась: молодая женщина в белом платье с рюшами держала на руках маленькую черноволосую девочку, которая как две капли воды, была похожа на Шурку!
Шурке на миг показалось, что это она сама сидит на руках у незнакомой барышни. Шурку почему-то пробил холодный озноб…

В тёмном углу чулана вдруг послышался шорох, и Шурка, с грохотом захлопнув крышку сундука, поднимая застоявшуюся пыль и пугая густую тишину, бросилась в ужасе прочь!
У калитки, нос к носу, она вдруг столкнулась с незнакомым дяденькой: тёмный костюм… грязные ботинки… на цыплячьей шее - круглая, желтушного цвета лысая голова.
Тут же, у соседнего столба, печально понурясь, стояла каурая кобыла.
- Тут ли живёт Ульяна Пантелеймоновна Егорова?
- Тута, - сердито ответила Шурка. – Только бабушка болеет, приходите потом.
- Когда – потом?
Дядька вытер рукавом обильный пот, бегущий по лицу, и шумно сглотнул слюну.
Шурка нахмурила брови, что-то подсчитывая в уме.
- Осьмого августа приходите.
- А сегодня никак нельзя? Издалека я приехал, по большой надобности.
- А раньше – никак! – Не сказала – выплюнула Шурка и, добавив «ходют тут всякие», не оглядываясь, рванула за околицу...

Шурка бежала, как оголтелая! Туда, где камышиное войско, высоко задрав коричневые головы, сторожит покой реки… Туда, где духмяные травы щекочут ноги, а высоко над головой, разрезая небесную хлябь крылами, носятся белогрудые ласточки…
Шурка никому не скажет ни про кулон, ни про его содержимое… Даже закадычной подружке - вредной Вальке!
Потому что она, Шурка, как две капли воды, похожа на свою бабушку. А ещё потому, что зреет в Шуркином сердце невиданная сила, наливается, словно колос – зерном, словно яблоко – соком, словно трава – пряным духом!
Но самое главное, потому, что Шурка, как и бабка Ульяна, умеет хранить обет молчания.
Про то и в писании от Матфея сказано: «Не то, что входит в уста, оскверняет человека, но то, что выходит из уст, оскверняет его».
2019
Кофе для Софьи
Утро вскипает, как в турке кофе,
Солнце играет в нэцкэ,
Крепкий напиток для милой Софьи,
Сваренный по-турецки.
Сон отцветает… Напиток горчит -
Софья пьёт кофе без сахара…
Солнце смеётся! У Софьи вид –
Как у японской сакуры.
Я для любимой сегодня – гуру,
Я для любимой – лама…
Если война – я без Софьи умру,
Жизнь без любимой – драма.
Софья делает первый глоток,
Кофе – крепче бальзама…
Запад горит и пылает Восток,
Дышит огнём Фудзияма.
Всякое было меж Софьей и мной –
Вкус у измены сладок!
После грозы, что прошла стороной,
В чашке остался осадок.
Если окрасится красным песок,
Скатится мир к катастрофе,
Кто ранним утром найдёт предлог -
Сварит любимой кофе?
Раннее утро, домашний уют,
Софья и солнце в квартире…
День начинается с этих минут
И продолжается в мире.
Живая водица
В деревне – утро… Благодатный миг!
А я – природы малая частица…
Под горкой, у ракиты, бьёт родник,
Иду туда – к блаженству причаститься.

Вдруг вёдер скрип в звенящей тишине
Затеял с петухами перекличку!
Пищит комар, и вьётся в вышине
Пичуга – желтогрудая синичка.

Застыли в дрёме чуткие дома,
Ещё не слышно сонных криков стада,
В молочной дымке тонет урема,
И вьётся повилика по оградам.

Сплетают травы радужную скань,
Босые ступни увлажнив росою…
Я ощущаю, как условна грань
Меж человеком, небом и землёю!

Черпну в пригоршню ледяной воды,
Вспугну невольно в речке отраженье…
В краю отцов оставлю я следы,
Я этих мест заветных продолженье:

Полей, лугов, где белый, словно лунь
Растёт ковыль, и скачут кобылицы…
А мне навстречу шлёпает июль,
Чтоб из ведра отпить живой водицы.
Зоркое сердце
Искала, теряла и вновь находила…
А сколько находок быльём поросло!
Но в жизни всегда я с удвоенной силой
Искала духовное в людях родство.

Искала повсюду: на море, на суше,
На южных широтах и там, где зима,
И если встречала подобную душу,
То счастлива этим надолго была!

Её узнавала легко, без ошибки -
По солнечным бликам в весёлых глазах,
Как будто качались в одной с нею зыбке,
И вместе сгорали в осенних кострах.

Во взгляде её нахожу одобренье;
Цвет кожи – не важен, не важен и чин…
Душа замирает в ответном движенье,
Без видимых «вдруг» и особых причин.

Из тех же молекул и атомов будто,
Из тех же галактик и тех же орбит…
Мне с нею светло даже пасмурным утром,
И холод – не страшен, и яд – не горчит.

Духовная связь – гармоничное скерцо,
Как редко я слышу дыханье твоё!
Но зорко лишь сердце,
Но зорко лишь сердце,
Но зорко лишь сердце
Моё.
Памяти взгляд
Каждый прожитый день
Оставляет на сердце зарубки,
Каждый друг или недруг
Оставляет на сердце печать!
А у Памяти взгляд –
Голубей, чем цветок незабудки,
И привычка неправым
И правым ошибки прощать.

Жизнь – короткий роман!
А слова – то правдивы, то лживы,
Жаль, что рукопись эту
Не исправить, не скомкать, не сжечь…
Наша Память – родник,
И пока мы с тобой ещё живы
Не иссякнет его
Говорливая тихая речь.

Память – преданный друг!
Мы едины, как звёзды и небо…
Не изгнать, не отречься,
Не солгать ни умом, ни душой,
Мне без Памяти жить –
Неприглядно, безумно, нелепо!
Все, которых люблю,
Навсегда и повсюду - со мной.

Жаль, изменит – легко!
С выраженьем лица проститутки,
Устыжусь её взора,
Как измены – чудак-однолюб…
А у Памяти взгляд –
Голубей, чем цветок незабудки,
Жар холодных объятий
И шёпот изменчивых губ.
Которых нет
А я всё чаще вспоминаю
всех тех, кого со мною нет,
с кем шла по берегу след-в-след
и в воду камешки бросала…
Кричало небо у причала
по отплывавшим кораблям,
и горизонта синий шрам
делил единое на части -
на "до" и "после",
"здесь" и "там",
а мне, бегущей по волнам,
приснилось счастье:
все те, кого со мною нет,
но чьи следы в песках прибрежных
прибой неистовый не смыл,
плывут в каноэ золотом,
и так светло, как будто днём!
А по-над морем - синий свет...
Мне машут те,
которых нет.
Нянюшкины сказки
- Ах, нянюшка, не спится что-то мне,
Утешила б меня какою сказкой…

- Послушай, Сашенька, рассказ о Петушке,
Царе Додоне, деве Шамаханской.

- Готов тебя я слушать до утра,
Пока горит ещё в лампадке масло,
Пока лютует за окном пурга,
Пока свеча в потёмках не погасла…

Слыхала, чай,
Как давеча к кормушке
Из лесу прилетали снегири?

- Слыхала, Саша…
Дивная пичужка,
А грудка – будто проблески зари!

- Ах, нянюшка, с утра возьмём салазки,
Поедем, покатаемся с тобой!

- Поедем… А пока послушай сказку,
Да очи измождённые прикрой:

«Давным-давно, у синей кромки моря,
Жил-был старик с проклятою старухой,
Познал он с ней немало в жизни горя,
Ведь жадный нрав – несчастие для духа»…

- Ах, нянюшка, какое это диво –
Твои преданья, сказки, небылицы!..

- Спи, дитятко! Ночь к юным - терпелива,
А эдак-то филонить - не годится…

Горит свеча, стекает воск слезою,
Бушует непогода за оконцем,
И кружится звенящей стрекозою
В руках у няни чудо-веретёнце.

Скользит меж пальцев тоненькая нить,
Колышутся испуганные тени…
Эпохи, времена соединить
Сумеет он – великий русский гений!

- Скажи-ка, няня, свет моих очей, -
Зевая, Саша у старушки спросит. –
А правда ли, что в сказке Чародей
Колпак и звёздный плащ, и ферязь носит?

А правда ль, что живёт на дубе Кот -
Знаток поверий, малый - со смекалкой?
И белочка орешки всё грызёт,
И плещется в морских волнах Русалка?

Ах, нянюшка, рассвета близок час!
Уж скоро утро стукнет к нам в оконце…

Над Русью, как волшебный вещий глаз,
Вставало ослепительное Солнце.

• Ферязь – мужская старинная одежда с длинными рукавами.
Анорексия любви
Я у себя – одна! Не верите? Честное слово!
Впервые я проверила на прочность данную аксиому (теорему без доказательств) в тот день, когда от меня ушёл муж.
Он забрал с собой не только третью часть нажитого за пять лет брака имущества, но и мою составляющую, моё естество, мою душу, мою природную сущность. Забрал всё, без остатка, со всеми недостатками и достоинствами.
Перед тем, как окончательно уйти к любовнице, муж сделал самый верный и «правильный» вывод, что я – самое пустоголовое, самое бесхребетное и скушное существо с коровьими глазами; такое же тупое, как носок валенка.
И вот теперь, после развода я осталась практически ни с чем… Нет, крыша над однокомнатным семейным очагом имелась, было из чего поесть, на чём – спать, что надеть, но вот меня в этом мире больше не существовало! Остался один «пшик» от той красивой и весёлой молодой женщины, которая пять лет назад вышла замуж по великой любви за самого удивительного, самого-самого, единственного в своём роде мужчину.
Этот уникум, вместе с поделенным скарбом и ключами от машины унёс мою душу, и жизнь для меня закончилась. Можно было справлять юбилей, а точнее говоря – поминки по безвременно ушедшей Любви и загубленной молодости, а также по доверию ко всем мужчинам на свете.

Я шлялась по квартире непричёсанной, неприкаянной, в полинявшей рубашке и старых мужниных трико. Эти составляющие гардероба мой милый оставил со словами: «Отдай дворнику Петровичу или выкинь, а то у меня в чемодан не влазит».
С мазохистским наслаждением я вдыхала запах нестиранных вещей «бывшего», и этот аромат был для меня в тысячу раз приятнее аромата «Коко Шанель №5».
Ночью, обессиленная от сакраментального вопроса «кто виноват и что делать?», я горько рыдала в рубашку бывшего супруга…
После пары месяцев такой жизни я похудела до состояния анорексички, подурнела до неузнаваемости и сделала единственно «правильный» вывод – муж прав!
Я – никто, ноль без палочки, бесхребетная амёба, тупая овца и курица неизвестной породы.

Иногда трёхлетнему сынишке ненадолго удавалось отвлечь меня от тяжёлых мыслей о прыжке с крыши дома, но по ночам я с удвоенной силой впадала в депрессию...
В той, счастливой, замужней жизни, у меня были подруги, по крайней мере, мне так казалось. С Иркой и Наташкой мы ходили в кафе, вместе отмечали праздники, делились секретами.
Ирка работала в нефтяной компании и получала такую зарплату, что завидовала сама себе. А Наташка… Наташка имела свой салон красоты, и на этом, собственно, можно поставить точку – и так всё понятно.
После того, как супруг хлопнул дверью так, что на пол посыпалась штукатурка, покрыв пол в прихожей белой мучнистой взвесью, я поняла, что в душе, среди пустоты и вакуума, всё же есть одна десятая часть Ирки и одна десятая часть Наташки. Но Иркина десятая часть улетучилась быстрее, чем газ – из бутылки «Аква минерале». Ирка, в свете последних событий, побывала у меня дважды, и дала два дельных совета: первое – заняться сыном, второе – найти нового мужика.

Первый совет отпал сам собой, потому что сынишку забрала моя мама, сказав, что я не совсем адекватна и вернёт внука только тогда, когда я «переболею разводом».
А по поводу мужчины… Ну уж нет! У меня на них теперь стойкая аллергия, и вообще - настоящие чувства доводам разума не подвластны!
А ещё Ирка сообщила, что буквально на днях улетает во Вьетнам, так что, извини… Оказалось, Вьетнам не так уж и близко - на расстоянии примерно десяти световых лет от Земли, поэтому Ирку я больше не видела. Возможно, заблудилась где-то между Кассиопеей и Созвездием Льва, а может, осталась во Вьетнаме – бурить новую нефтяную скважину.

Другая десятая часть в лице подруги Наташки вращалась со мной на одной орбите чуть дольше Ирки. Наташка буквально силком затащила меня в свой салон красоты, покрасила, стильно постригла, в общем, сваяла из меня то, от чего я шарахалась несколько дней, не узнавая своё отражение в зеркале. Там, в зеркале, появлялась вовсе не я, а какая-то разбитная, вульгарная девица с выбритым виском с одной стороны и рваными чёрными прядями – с другой. Брови Наташка мне покрасила так щедро, как будто я – самурай, готовый сейчас же совершить обряд харакири. А ещё Наташка посоветовала мне купить лабутены и джинсы с рваными коленками, но я разозлилась и послала Наташку очень далеко. Наташка из этого «далека» почему-то не вернулась, видимо, на лабутенах по нашим разбитым дорогам добираться довольно проблематично…

Когда все способы были исчерпаны (как то: советы мамы и подруг, снотворное и музыка, просмотр мелодрам и медитация) я пошла на крайние меры! В соседнем супермаркете купила бутылку хорошего коньяка и впервые в жизни зарядила организм спиртным «под завязку».
Утром в каждом моём глазу было минимум по пять звёзд, а выхлоп изо рта убил наповал муху, притулившуюся к оконной раме, а унитаз (ужас!) не успевал накачивать в сливной бачок воду в ответ на позывы моего желудка.
Мне не оставалось ничего другого, как подняться на крышу нашей семиэтажки…
Вялой дрожащей рукой я нажала кнопку вызова лифта, а потом этой же дрожащей рукой сбила замок с двери на чердак. Вспугнув стайку голубей, я на четвереньках, обдирая колени, подползла к краю бордюра… О, боже!
Я глянула вниз: голова закружилась, меня затошнило с новой силой. Почему-то в голову пришла дурацкая мысль: «Где тут знакомый Карлсон, который живёт на крыше?» Знакомый, разумеется, не лично, а благодаря книге Астрид Линдгрен…
Ветер трепал пряди моих чёрных волос, холодил выбритый висок… Вообще-то я от природы – практически блондинка. Милые ямочки на щеках, небольшая, но красивая грудь, рост – метр пятьдесят в прыжке. А вот глаза – да! – глаза действительно коровьи. Беззащитные, карие, с длинными, загибающимися вверх, ресницами…

Вчера, чисто случайно, встретила своего бывшего с новой пассией. Он – словно гангстер из плохого американского фильма – в кожанке, джинсах и ботинках с металлическими шпорами. Она - кукла Барби, тонконогая, с пергидрольными волосами, достающими почти до «пятой точки», с накачанными губами и пучком перьев в обоих ушах – то ли клипсы, то ли серьги. Я вспомнила, как при виде «сладкой парочки», меня откинуло назад, и какой-то сердобольный дяденька, оказавшийся поблизости, обеспокоенно спросил:
- Девушка, вам плохо?..

- Девушка, вам плохо? – вновь спросил тот же дяденька. Или это – совсем другой мужчина?
Я разлепила глаза и попыталась сфокусировать зрение – надо мной низко наклонясь, стоял дворник Петрович. В его седой бородке я разглядела сухую травинку. От Петровича пахло выхлопными газами улицы и дешёвыми сигаретами.
- А я смотрю – девчонка на крыше. Думал, мерещется… Ты что удумала?
Петрович укутал меня, словно ребёнка, в свой старый поношенный пиджак, а потом неуклюже погладил по волосам. Я расплакалась так, как будто наступил Апокалипсис. Навзрыд…
- Ну, вот и хорошо, - сказал Петрович. – Вот и славно.
Я улыбнулась сквозь слёзы:
- Вы похожи на Карлсона.
Петрович, конечно, удивился, но деликатно промолчал.
Был он худым, сутулым, с яркими васильковыми глазами на загорелом лице и ранней проседью в чёрных волосах.
Петрович оказался «настоящим полковником»: он побывал в горячих точках страны, вернулся домой, развёлся с женой по причине адюльтера со стороны супруги, оставил ей и дочери квартиру, и, чтобы получить новое жильё, устроился дворником.
Петрович сказал, что чёрный цвет меня старит, что «были б кости, а мясо нарастёт», что сынишка очень похож на меня, а ещё – что глаза у меня очень красивые – коровьи.

Прошло временя, и мы с Петровичем подружились. Он ни разу не вспомнил про случай на крыше, а я – тем более. Оказалось, нас с Петровичем объединяет одна любовь на двоих - любовь… к мультфильмам! Нашим, отечественным, добрым и наивным мультикам! Мы втроём – я, Петрович и сынишка – пересмотрели заново «про попугая Кешу», «мальчика по имени Маугли», «крокодила Гену и Чебурашку», и конечно – «про Карлсона».
А когда Петрович узнал, что я пишу стихи, то командным голосом потребовал:
- А ну-ка, прочти что-нибудь…
Я прочла Петровичу стихотворение «Две фарфоровые чашки»:

С тобой у нас вечерний разговор…
Ты любишь чай с малиновым вареньем;
Как сиротлив в закатном свете двор –
Как будто мир со дня его творенья!

Ты пьёшь из блюдца, а на блюдце – скол,
И чайный аромат, как осень, терпкий,
Роняет сад на колченогий стол
С глухим ударом спелые ранетки.


Похолодало… Кончен разговор…
У павших яблок – запах зрелой бражки,
А на столе, забвению в укор,
Остались две фарфоровые чашки.

Он немного помолчал, потом попросил «давай ещё»… потом – «ещё»…
Я читала Петровичу стихи, а он слушал и задумчиво кивал головой…
- Слушай, ты – талантище! Не бросай, слышишь? Пиши!
А, уходя, добавил:
- Я намного старше тебя… Не обещаю тебя рассмешить, но могу поплакать вместе с тобой.
Я сказала, что такое мне предлагают впервые и обещала подумать…

Сынишку я забрала домой.
- Мам, а почему ты дядю Сашу называешь Карлсоном?
Я пожала плечами:
- Так сложилось исторически.
Что будет дальше – не знаю и загадывать не хочу. Даже если «Карлсон» не состоится в моей жизни, то я переживу это, потому что я научилась быть самодостаточной и сильной. Потому что жизненная ситуация и участие Петровича в моей жизни помогли мне понять самоё себя, заглянуть в самую суть. Благодаря Петровичу я научилась писать стихи намного лучше. Он – мой критик, мой благодарный слушатель, моё вдохновение. Я верю Петровичу, потому что у него – отменный вкус! Он говорит, что никогда раньше не встречал никого красивее меня.
Мои светло-русые волосы, наконец, отросли, я набрала в весе и теперь не напоминаю «скелет с подиума». И – самое главное!.. Встречаясь со своим отражением в зеркале, я нравлюсь себе, верю в себя, люблю себя! Потому что я поняла простую вещь: муж может бросить, ребёнок когда-нибудь вырастет и покинет отчий дом, подруги и коллеги поменяют интересы и отойдут в сторону…
Я поняла, что главный человек в моей жизни – это я!
Я поняла простую истину: не нужно делать себя рабой другого человека, сливаться с ним окончательно, потому что если этот человек уйдёт, то станет невыносимо больно. Быть самодостаточным – вот что важно! И я усвоила эту святую правду, как «дважды два - четыре». Теперь я точно знаю, что никогда не брошу самого близкого человека – себя самоё. Потому что если я брошу себя, то у меня никого на белом свете не останется…
Потому что я у себя – одна!
Кто-то звонит в дверь…
На пороге – Петрович, с букетом ромашек:
- Слушай, я тут подумал…
- Я согласна, Саша!
Точка отсчёта
Если тебя не будет, если не станет меня,
На Земле – не убудет, не иссохнут моря.

Ничего не изменится под шатром облаков:
Колесить будут мельницы и стрелки часов…

Точка отсчёта, и миг невозврата,
Путь от Востока и до Заката.

Но всё – для чего-то, но всё – не случайно.
Точка отсчёта… Жизнь – это тайна!

Радость творенья духа – в телесном!
Жизнь – уравненье с одним неизвестным…

Вновь за окном воробьи:
«Чвить» да «чвить»!
Только одно
В жизни дано –
ЖИТЬ!