Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

лирика,проза

+4151 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Наталья Колмогорова
Поздравление от Свинки с Новым годом


Я – забавная зверушка,
До чего же хороша!
Хвостик, розовое брюшко,
И весёлая душа!

Восхитительная Хрюша,
Любо-дорого смотреть:
Юбка модная из плюша,
Туфли - просто обалдеть!

И пускай кружат снежинки,
И пускай метель метёт,
Поздравление от Свинки
Я дарю вам в Новый год:

Чтобы жили вы без злобы,
Не грустили никогда,
Чтобы были все здоровы
И сегодня, и всегда!

И не ссорьтесь понапрасну,
И миритесь – насовсем!..
В этот праздник – светлый, ясный
Я желаю всем-всем-всем!
В Австрию!
В АВСТРИЮ!

Вот уеду завтра в Австрию
И останусь навсегда!
Там условия прекрасные -
Горы, реки, города.

Там корове фиолетовой
Снятся Альпы в летний день,
Там австриец в шляпе фетровой
Пьёт любимый горький эль.

Научусь я жить безбедственно,
Научусь, как фрау, жить!
И легко и непосредственно
По-немецки говорить.

Золотая крыша Инсбрука
Будет мне слепить глаза,
А ночами, хоть и изредка,
Станет сниться Бирюса...

Я по улице Терезии
Не спеша, пешком пройдусь,
Голова - трезвее трезвого,
В голове - всё та же Русь!

Вот уеду завтра в Австрию -
На Европу посмотреть...
Там бы жить себе да здравствовать,
Но в России - умереть...

В ГОРАХ

Альпы спят. В ежовых рукавицах
ели держат белые снега...
Мне б на этот день облокотиться,
мне б запомнить горы навсегда;

чтоб смотреть, как с высоченной кручи,
рыхлым телом сотрясая склон,
снежная лавина сходит тучей,
к небу вознося угрюмый стон;

чтобы воздух, вспоенный сосною,
пить глотками, обжигая рот
или под отвесною скалою
разглядеть, как "эрика" цветёт;

подсмотреть, как стайками олени
к озеру на водопой спешат...
Мы с тобой на фото не стареем -
здесь, в горах, часы идут назад.


В ПРЕДМЕСТЬЯХ ВЕНЫ

До колик – в пальцах,
До боли – в венах,
Мне розы снятся
В предместьях Вены;

И ночь не скроет
Душевной муки –
Шипы до крови
Мне ранят руки;

И брызжут слёзы,
Цветам во благо,
Питая розы
Солёной влагой…

А здесь, в России,
Скрипят морозы
И синий иней
Укрыл берёзы;

И пахнет утро
Дымком и сеном…
А мне как будто
Приснилась Вена:

Её пейзажи
В прованском стиле...
А снег лебяжий
У нас, в России.
Капли звёздного дождя
Звёздный коврик у дверей. Лунный свет.
Позабытый на гвозде макинтош.
На паркете звёздной лужицы – след…
Сыплет небо над Землёй звёздный дождь!

Не спасает от него даже зонт,
Просто тихо по дороге бредёшь...
Звездопадный бродит рядышком фронт,
Поспевает в поле звёздная рожь.

Капли звёзд – как изумруды в траве!
Звёздный ливень над планетой звенит…
Так стрела поёт в тугой тетиве,
Так звучит сердцебиенье Земли.

Мир давно промок от счастья насквозь!
Небеса на Землю льют звёздный взвар,
И земная всё же вертится ось,
А на ней игрушкой ёлочной – шар…

Говорят, что мир не нов под луной:
Речка, поле… и поёт в роще дрозд,
Но сегодня мир вокруг – золотой,
Над Землёй пролился ливень из звёзд!
Читальные храмы
В безумии лет и потерь,
Переменчивой славы,
За пыльной завесой портьер
Пустуют читальные залы.
Бегущих за окнами дней
Мелькают весёлые лица,
Но те, кто прославил страницы,
Скучают под шёпот теней...

Здесь кресел скрипучие речи
(Ну сколько им можно брюзжать?)
Здесь вешалок хрупкие плечи
Никто не спешит приобнять,
Тут древний, как мир, фолиант
Давно не листал посетитель,
Лишь время святую обитель
Хранит, как могучий Атлант...

Здесь бархат настольного света,
Потёкших свечей парафин,
Тут сборники юного Фета,
И тень потускневших картин...

Под шелест классической драмы
Пустуют читальные храмы.
Русский стиль
Неповторим и узнаваем стиль,
В нём прошлое и будущее наше:
«Живой воды» прозрачная бутыль,
Из печки – щи… да хлеб… да простокваша.

Живи, хоть век, в деревне всё – как встарь!
Я, чай, не ангел, чтоб стоять в сторонке:
Гармонь да песни… солнца киноварь…
И для души – сто граммов самогонки!
Завтра
Звёзды на небе – как бусины ярки,
Можно надеть их на нить…
Вчера получать я любила подарки,
Сегодня люблю их дарить.

Месяц застыл у родного причала,
Вскоре отчалит «ладья»…
Когда-то я мир переделать мечтала,
Теперь начинаю с себя.

Вчера и сегодня… Кажется – малость!
ПрОпасть, однако, видна:
Утехам с друзьями вчера предавалась,
Теперь я всё чаще – одна.

Всему – своё время: кофе на завтрак,
Дождь, снегопад иль жара…
Бьёт рикошетом в бесценное «завтра»
Хлёсткое наше «вчера».
Волшебница страны прекрасной Оз
Присела ночь на краешек кровати,
Рукою провела по волосам…
Нет, это мама в стареньком халате,
С любимой сказкой «Заяц и Лиса»!

- Не спишь, сынок? – устало спросит мама,
И я поспешно прошепчу «нет- нет»!
Она поправит угол одеяла,
И улыбнётся ласково в ответ.

- Ну, слушай, сын: «Однажды жили-были…»
Читает мама - я вздохнуть боюсь…
Когда б теперь меня не разбудили,
Я эту сказку вспомню наизусть!

Ещё я помню: мама ночью шила;
Стучал челнок, бежала прытко нить…
Минут счастливых, под названьем «чтиво»,
Никто не мог нам с мамой запретить!

А небо за окном меняло краски –
То звёздным было, то наоборот;
Я мамины готов был слушать сказки
Хоть целый день, хоть даже целый год!

Ах, эта сказка – в шелесте страницы…
Ах, эта сказка – в маминых словах…
Махнёт крылом неведомой Жар-Птицы
И растворится где-то в небесах.

Давно нет мамы… Я – седой и умный;
Читаю книги внучке перед сном:
Про Маугли и медвежонка Умку,
Про Чипполино, и про Кошкин Дом.

И в тот момент, когда читаю внучке,
Когда смотрю в счастливые глаза,
Я становлюсь, поверьте, много лучше,
И память возвращается назад:

Туда, где я, совсем ещё мальчишка,
С восторгом жду, когда под шелест звёзд,
Войдёт та Фея, с книгою под мышкой,
Волшебница страны прекрасной Оз…
Белая ладья
Еду не к тебе, не от тебя...
Тянутся серебряные нити
Проводов, а рельсы острой спицей
Штопают платформы сентября;

Прибываю вовремя, в упор,
Верю расстояньям, датам, слухам;
На состав, ползущий с полным брюхом
Вдоль перрона, смотрит светофор;

К чёрным шпалам льнёт осенний лист,
Сталь скулит под натиском рессоры,
За стеклом - сентябрь, а с ним не спорит
Даже осторожный машинист...

Еду не к тебе, не от тебя,
Просто так, наверное, случилось...
Осень в расписании, а снилась
В синем море белая ладья.
В стенах лабиринта
В стенах лабиринта блуждает душа,
И время исчезло, истёрлось, поблёкло…
Как зыбок твой мир, и часы не спешат,
И сны, будто птицы, всё бьются о стёкла.
Палата, игла… И обратный отсчёт!
И явь раздробилась на сотни фрагментов,
Сегодня ты – кто? Дон Жуан, Дон Кихот?
А завтра, быть может, Малевич и Све`рдлов?
Безумие вороном темя клюёт,
Чеширским котом улыбается месяц,
И мысли, и чувства от страха – вразброд,
Наверно, их более разум не вместит!..
Звенит колокольчиком смех в тишине
И дрожь отпускает железную хватку:
Вот - солнце, вот - небо, и звон – в вышине,
И ты, улыбаясь, идёшь на зарядку…
На завтрак – какао и свежий творог,
Кусочек батона и всмятку яичко,
И лечащий врач, твой спаситель и Бог,
А рядом, как ангел, порхает сестричка…
Как хрупок твой мир из фантазий и грёз,
Как будто невеста в фате подвенечной!
Но самое хрупкое, если всерьёз,
Конечно, душа! И душа – человечья.
Рябины вкус
Спешит рябина вызреть в холоде,
В промозглый сумрак ноября,
Дубы уже стряхнули жёлуди,
И остью вздыбилась стерня.

Судьбы насмешливой решение,
Издёвка неба иль земли?
Вершит своё предназначение
На близких подступах зимы.

Горят плоды её рубиновым,
Видна она издалека,
И манит в чащу свет рябиновый,
Как будто пламя маяка.

Рябину жаль! В угрюмой чаще
Взросла, примерив нити бус…
Так и в любви - дана на счастье,
Но почему-то горек вкус.
Адьё, дорогая Шурочка!
Я выхожу из себя по субботам
Так, что сыплется штукатурка,
А за мной, в старомодных ботах,
Бежит неотвязно Шурка…

Приданое Шурки –
Перина, сундук и подушки,
Коса и улыбка простушки,
Но есть у Шурки бесценное качество –
Всю жизнь мне прощать чудачества…

Я снова бегу от Шурки
Туда, на Большой Каретный
(Я молод и с виду приметный),
Туда, где стройненькие модистки
В отношениях с модою близких –
Обожают разные тряпки,
Носят муфты и шляпки,
Вот это, скажу я вам, женщины!..
А Шурка моя – деревенщина,
Путает Греко с Дали
И варит мне кисели…

Пойду-ка, куплю монпасьЁ,
Что б быть, как приличный мсьЁ,
Адьё, дорогая, адьё!..

Я выхожу из себя по субботам,
Накинув на плечи тужурку
И прихватив портмоне,
Прощай, дорогая Шурка,
Не плачься по мне…

А на Большом Каретном –
Барышни, брички, жаргон,
Курсистки,
Модистки
И прочие одалиски,
И я, словно вакх, влюблён
(ах, как надоела Шурка
И Шуркин куриный бульон!)

Но в воскресение вечером
Вновь возвращаюсь я к Шурочке
(всё мне прощает, дурочка!)
Ах, если бы не суббота…
Шурочка всхлипнет:
- Двери прикрой,
Не стой остолопом! –
И чистит до блеска боты…

Я выхожу из себя по субботам
Всё реже и реже,
Как старый осёл – на манеже;
Теперь мы с любимою Шурочкой –
Словно петух да курочка,
Будто бы пара бот,
Она - левый, я – правый,
Или наоборот?..

Я выхожу из себя по субботам
Тихо и деликатно
И всегда возвращаюсь обратно,
Ах, если б не главное Шуркино качество,
Свели б меня в гроб дурачества.
Источник: http://www.myjulia.ru/post/788513/
Знаковое событие!


У меня - знаковое событие, друзья!
Пришли книги, изданные в Ridero.
Книга под названием "Когда ты был Богом", в прозе, объёмом 250 страниц.
Отличное качество, ламинированная обложка, приятная цена!
Радость переполняет сердце. Ура!
Что поднимает меня по утрам?
РАдуюсь каждому мигу – уРА!
РАдуюсь миру – он полон добРА,
Будто огниво – ярила искРА,
РАди любимых встаю по утРАм.
Солнечный бог, удивительный РА,
Он тоже поднимет с кровати с утРА!
А всё потому, что душа моя – хРАм,
Она-то и будит меня по утРАм!
Было б лето круглосуточным
Было б лето круглосуточным,
Как бы было хорошо!
Я б тогда, с лицом веснусчатым,
Загорала нагишом.

Я б тогда, с утра до вечера,
Возлежала на пляжу,
Всё равно ведь делать нечего –
Это ясно и ежу!

Было б лето трудоголиком,
Без отлучки на обед,
Продавало б соки с тоником,
Мармеладки и щербет…

Я б избавилась от комплексов,
Зимней спячке – не бывать!
Про меня б в журнале комиксов
Написали: «Так держать!»

Лето… солнце… опьянение!
Каждый день – на пересчёт…
Вдруг читаю объявление:
«Я закрылось на учёт».
Патефон
В саду, где яблоки поспели,
Играл осенний патефон,
А мы с тобой – осиротели,
Под стук дождя и шелест крон.

Кружится старая пластинка,
И догорают сентябри,
И вот уже холодной льдинкой
Мелькают зимы впереди…

Не счесть напастей и печалей
А счастье было - вопреки,
И мы Судьбу с тобой сличали
По тонким линиям руки.

Нам пел апрель, и пели ветры,
Мы понимали их без слов,
Теперь мы оба – в стиле ретро,
Поём им песни про любовь.

Поём, с метелями - в обнимку,
Где хриплым ветром – старый джаз,
И крутит жизнь свою пластинку
В который раз, в который раз…
Розовый снег
Вовка не верит в деда Мороза, и на то есть серьёзные причины.
Вовка сильно сомневается, что старик с бородой из ваты и носом из папье-маше придёт однажды к нему в барак и подарит настоящий железный самосвал.
Такой самосвал Вовка видел за мутным стеклом Универмага. Самосвал был зелёным, с большими колёсами и номерным знаком на бампере - «6 -7 - 5». Вовка знал все цифры от ноля до девяти, но больше всего любил цифру «пять». А всё потому, что Вовке недавно исполнилось пять лет, и на торте, который испекла мама, было ровно пять свечек.

- Вам уже стукнуло пять лет? – спросила парикмахерша тётя Люба.
- На прошлой неделе, - отвечала Вовкина мама.
- И моему оболтусу - пять, - отвечала тётя Люба и накрывала Вовкины плечи белой хрустящей простынёй.
Тётя Люба наклонялась к Вовке так низко, что он чувствовал запах её подмышек и одеколона, смешавшегося с запахом аммиака.
- Как обычно? – спрашивала тётя Люба и стригла Вовку почти наголо, оставляя небольшой чубчик. Чубчик был похож на одёжную щётку, которой мама чистила пальто.
Вот потому Вовка не любит стричься и не верит в деда Мороза с ватной бородой.

Взобравшись на табурет, Вовка пытается угадать, кто вернётся домой раньше – мама или отец?
Новогодний подарок, полученный в детском саду, Вовка съел почти весь. Подарок оказался вкусным: несколько ирисок, батончики, гусиные лапки, мандарины… Конфеты «драже» Вовка не любил, поэтому жёлтые горошки нетронутой яркой россыпью лежали на белой, в мелкий цветочек, льняной скатерти. А один жёлтый кругляш закатился куда-то под диван…

- Радио-няня, радио-няня, есть такая передача, - радиоприёмник, висящий над Вовкиной головой, был единственным другом в моменты его одиночества.
Вовка очень любил радио! Он мог часами, лёжа в постели или качаясь на табурете, слушать приятный голос диктора, когда его из-за болезни не пускали в детский сад.
Тогда Вовка доставал коробку цветных карандашей, тетрадь и, взобравшись на высокий табурет, садился к окну рисовать.
- Здравствуй, мой маленький друг, - обращалось радио к Вовке. – Садись поудобнее, я расскажу тебе новую сказку.
И Вовка рисовал то, о чём рассказывал диктор: заюшкину избушку, Колобка, Чебурашку.

- Ваш сын рисует лучше других, - хвалила Вовку воспитательница.
Мама улыбалась:
- Не знаю, в кого он такой художник! Мы с мужем и карандаш в руках держать не умеем.
И только Вовка знал, откуда у него такие способности – нужно уметь слушать…

Взобравшись на подоконник, Вовка всматривается в заиндевелое окно.
Сугробы, словно белое море, плещутся за окном Вовкиного дома.
Первые фонари, будто жёлтые горошки, яркими пятнами обозначились в ранних зимних сумерках.
Вовка дышит на покрытое инеем стекло, прикладывает тёплую ладошку, но оно вновь затягивается влажной плёнкой.
Рядом, в углу комнаты, дышит ароматом небольшая, чуть выше Вовки ростом, пушистая ель.
- Ты с ума сошёл! – воскликнула мама, когда отец, оставляя на крашеном полу барака мокрые следы валенок, занёс в комнату припорошенное снегом деревце.
- А если бы тебя поймали? Знаешь, какой сейчас штраф за спиленную ель?
- Сама знаешь - долги… Вот и решил сэкономить, - пробурчал отец.

Вовка с удивлением наблюдал, как преображается лесная гостья, как оттаивают её пушистые лапы, как отчётливый еловый аромат плывёт по комнате, а по полу растекается прозрачная лужица.
- Что ж, неси крестовину, - вздохнула мама.
Отец, поведя широкими плечами и пригнув голову, чтобы не удариться о притолоку, послушно шагнул в сени, впустив небольшое облачко морозного воздуха.
Ёлку решили поставить между этажеркой и тумбочкой с телевизором…

Вовка доставал из коробки игрушки и осторожно, стараясь не разбить, подавал маме: вот фигуристка, вырезанная из картона и застывшая в изящном прыжке, а это - стеклянная звезда, а ещё - золотая шишка, зайчишка с морковкой…
Каждую игрушку Вовка рассматривал так тщательно, будто видел впервые.
Так, в общем-то, и было: то, что случилось год назад, кажется теперь далёким сном.
- Вовка, ты уснул, что ли? – торопит мама.
А Вовка не может объяснить, как трудно выпустить из рук ёлочную игрушку - такую яркую, необычную!

- Раскладывай-ка лучше снежок, - мама протянула Вовке рулон ваты.
Вовка отщипнул щедрый кус и аккуратно положил на еловую ветвь.
- Куда столько кладёшь? Клади понемногу.
Но Вовке казалось, что чем больше «снега», тем для ёлочки лучше.

И лишь один персонаж не принимал участия в праздничной суете – дед Мороз. Он скромно стоял в сторонке, дожидаясь своей участи.
Ватная, пропитанная клеем, шуба его помялась и потемнела от времени, кончик курносого носа облупился, а снежинки, ажурной вязью рассыпанные по подолу шубы, побледнели.
Вовка достал из ящика стола проявляющийся химический карандаш, наслюнявил синий кончик и аккуратно прорисовал каждую снежинку.
- Это ты хорошо придумал, - похвалила мама.
- Мам, а дед Мороз на утренник приходил настоящий?
- Конечно настоящий.
- А почему у него голос – как у Веры Павловны и нос - неправдашний?
- Откуда я знаю… Подай-ка лучше вон тот красный шар.
Вовка догадался, что маме, как и любому из взрослых, известна истина, но она почему-то хитрит. Мама прекрасно знает, отчего у деда Мороза голос Веры Павловны; почему снег иногда хрустит под ногами, а иногда – нет, и как у деда Мороза на окне получаются такие красивые узоры, а у Вовки, как ни старайся - нет?
Вовка не понимает, почему взрослые, зная ответы на многие вопросы, скрывают правду или прикрываются словами «не знаю» или «отстань»?
Вовка почти никогда не врёт.
Однажды он разбил мамин бокал и на вопрос «кто это сделал?» ответил правду. Мама ругалась.
А когда Вовка исцарапал ножиком диван, пришлось свалить на кота, и коту от мамы влетело. Вовке кота было жалко – пострадал ни за что…

- Московское время – девятнадцать часов, - чеканным голосом сообщил диктор.
Вовка отсчитывает количество сигналов и понимает, что Универмаг ещё открыт. Он соскакивает с табурета так быстро, что табурет, покачнувшись, с грохотом падает на пол.
Вовка быстро натягивает коричневый цигейковый полушубок, под цвет полушубка – шапку, с пришитой к ней резинкой. Резинку он перехлёстывает крест-на-крест под подбородком, а потом поднимает на шапку – так учила мама.
Валенки у Вовки тоже старые, но аккуратные. Отец, ловко орудуя шилом и суровой нитью, смазанной гудроном, прошил обувь так тщательно, стежок к стежку, что комар носу не подточит!
Вовка накинул на входную дверь щеколду, повесил замок, дважды повернул ключ и спрятал его под старое опрокинутое ведро…

Вовка стоял возле витрины Универмага и не мог оторвать восхищённых глаз!
Из-за стекла витрины, чистого и блестящего, на Вовку таращились голубоглазые куклы. Заводной медведь, склонив лохматую голову набок и держа в лапах гармошку, будто спрашивал у Вовки: «Барыню» сыграть или «Калинку»? Рядом, будто живая, сидела белочка, зажав в лапках золотой орешек. Миниатюрная искусственная ёлочка стояла в самом центре композиции. Новогодние бумажные флажки, очертив в воздухе полукруг, тянулись яркой лентой от одной стены к другой. Акробат с красным носом и круглыми смеющимися глазами, словно говорил Вовке:
- Поверни ключик на моей спине, и увидишь, как здорово я могу кувыркаться!
В витрине было всё, кроме того, ради чего Вовка пришёл – здесь не было самосвала.

Вовка вдруг почувствовал, как замёрзли пальцы на руках – варежки он второпях оставил дома.
Хлопнула дверь магазина, и Вовка увидел, как последние довольные покупатели торопливо сбегают с крыльца, растворяясь в темноте морозной ночи.
Дверь магазина вновь отворилась, пропуская на свежий воздух крупную женщину с увесистой сумкой.
Женщина на ходу надевала на руку варежку, и что-то знакомое было в её фигуре, наклоне головы… Да это же Вера Павловна, Вовкина воспитательница!
Вера Павловна надела варежку и увидела Вовку:
- Вова, здравствуй… Что ты здесь делаешь? Ты один?
- Гу-гу-ляю, - стуча зубами, ответил Вовка.
- Пойдём-ка, дружок, домой! Я тебя провожу, - Вера Павловна заглянула в Вовкино расстроенное лицо, решительно взяла за руку.
- Что случилось, малыш?
И спросила она об этом так ласково, так участливо, что у Вовки сами собой побежали слёзы. Никогда прежде не слышал он от Веры Павловны такого доброго голоса!
- Ну, говори же скорее, а то мы скоро в сосульки превратимся!
- В-вв-ера П-пп-аа-вв-ловна, - заикаясь, сказал Вовка. – Это в-в-вы на утреннике были д-д-ед-ом Морозом?
Вера Павловна неопределённо махнула рукой, будто собиралась стряхнуть с Вовкиной шапки несуществующие снежинки, грустно сказала:
- Я, Вовка, я… Понимаешь, дед Мороз заболел и попросил его заменить.
- А я в-в-вас с-с-сразу уз-з-нал!
Вера Павловна внимательно оглядела Вовку с ног до головы: старенький полушубок, латаные штаны, подшитые валенки… Она вдруг развернула Вовку в обратную сторону и подтолкнула к дверям магазина:
- А ну-ка, пойдём со мной. Я кое-что забыла купить… Кажется соль…

Вовка остался истуканом стоять в фойе магазина, а Вера Павловна быстрым шагом устремилась вперёд.
Вовка вдруг ощутил запах гирлянд, света, праздника… запах Нового года!
Гулкую тишину Универмага нарушала лишь уборщица, звонко брякая дужкой алюминиевого ведра.
Молодой высокий дядька, играя связкой ключей, внимательно поглядел в Вовкину сторону и, кажется, подмигнул.
- Дядя Стёпа, - глядя на него, вспомнил Вовка героя из книги Михалкова.
Вера Павловна скорым шагом подошла к «дяде Стёпе» и что-то негромко сказала. Дяденька вновь глянул на Вовку, отрицательно покачал головой и, взяв Веру Павловну под локоть, повёл в отдел игрушек.
- Гражданочка, мы закрылись! Взгляните на часы, - донёсся до Вовки раздражённый голос.
Он увидел, как молодая продавщица капризно изогнула бровь и скривила губы.
- Я всё понимаю, - понизив голос, Вера Павловна что-то горячо зашептала продавщице на ухо. – Ну, будьте же вы человеком!

Вовка задрал голову вверх и обомлел: прямо на него, с высокого потолка, летел снегопад! Кусочки ваты, соединённые нитями, свешивались с потолка множеством гирлянд, слегка колыхаясь и создавая ощущение летящего снега. Вовку так поразило зрелище, что он вздрогнул от неожиданности, когда Вера Павловна взяла его за тёплую ладонь:
- Пойдём домой…

Вовке было жарко, он почти бежал по вытоптанной в сугробах узкой тропинке – «хрум-хрум-хрум», и слышал, как быстро скрипит позади него снег под сапогами Веры Павловны – «ух-ах», «ух-ах», «ух-ах»…
Вовка издалека увидел, что в окнах его комнаты горит свет. А ещё Вовка заметил, что тюль на всех окнах сдвинута так, будто кто-то смотрел на улицу, а тюль задёрнуть забыл.
И тут Вовка увидел, как из-за угла барака, в распахнутом пальто, рассекая морозный воздух, словно птица – крылами, навстречу бежит мама.
- Господи, нашёлся!
Мама опустилась перед Вовкой на колени, обняла, прижала крепко-крепко…

- Всё в порядке, - сказала Вера Павловна и поправила на голове пуховую шаль.
- Вот отец тебе всыплет! – сердито сказала мама.
- Бить детей – не педагогично, - строго сказала Вера Павловна.
- Вера Павловна, может быть, зайдёте в гости?
- Спасибо… Как-нибудь в следующий раз… А ты, Вовка, родителей больше не огорчай, слышишь?
- Слышу, - тихо ответил мальчик…

Вовка медленно размешивал ложкой сахар в стакане с чаем, не смея поднять на отца глаза.
- Как ты нас напугал! – в который раз, с горечью повторяла мама.
- А где вы так долго были? Я вас ждал-ждал, - дрожащим голосом отвечал Вовка.
- Допивай чай – и спать. Ещё одна подобная выходка – и ремня точно получишь!
Вовка медленно слез с табурета…
И в эту минуту кто-то громко постучал в дверь.

Отец накинул фуфайку, вышел в сени, но вскоре вернулся с большой картонной коробкой.
- Что это? – удивилась мама.
- Не поверишь! Открываю дверь, а на крыльце стоит вот это.
- Это мне! – сразу догадался Вовка. - Это дед Мороз приходил! Настоящий!
Вовка открыл коробку: внутри, сверкая новизной, стоял тот самый самосвал. Хотя, нет, номерной знак всё-таки был другим. Но разве это так важно?..

Утром, когда родители ещё спали, Вовка достал коробку карандашей, вырвал из тетради чистый лист.
В центре листа он нарисовал ёлку, слева от неё – деда Мороза, а справа – себя.
Внизу печатными буквами Вовка приписал:
«ПАСИБА ДЕТ МАРОС! Я БУДУ СЛУШАЦА МАМУ И ПАПУ».
Вовка сложил тетрадный лист пополам и положил под ёлку; погладил самосвал по блестящему кузову; залез на табурет, раздвинул шторы и выглянул на улицу…
За окном, искрясь и блистая в лучах восходящего солнца, неторопливо кружился розовый-розовый снег.
Потеря
По тротуарам бродят не тени -
дни и недели, воскресные сны;
были не теми, были не с теми,
с кем бы хотели дожить до весны.

Вьюги, метели...Мы стали злее,
мы стали чаще смотреть на часы,
в чаще событий, кратких соитий,
кажется, всё это были не мы.

Как сердолико, как сердобольно
смотрит с небес отраженье луны.
Листья желтеют...Нас не жалеет
время, когда мы не влюблены.
Грязнуля
Наша кисуля –
Такая грязнуля,
Лапки не моет,
Домой возвратясь,
На лапах кисули –
Ужасная грязь!
Повсюду в квартире
Её отпечатки -
На кухне, в прихожей
Кисулины лапки…
А ну-ка, помоем
И хвостик, и уши,
И лапки помоем
Кисуле мы в душе,
И вот перед нами
Не кошка-грязнуля,
А самая лучшая
В мире чистюля!
На перекрёстках Питера
На перекрёстках Питера
Ветер гуляет невский,
Выше заглавной литеры
Шпилем – Адмиралтейство.

Лето, зима ли – замятью,
Осень ли в окна бьёт,
Я в манускрипты памяти
Имя вписал твоё.

Улиц старинных тайнопись,
Неба чугунный сплав…
Судьбы и годы плавились,
Пылью дорожной став.

Здесь, надрывая жилы,
Держат атланты груз…
Город недюжей силы,
Город сирен и муз.

Город теней и света,
Звёзд над Невою – горсть,
Белых ночей – манжеты,
Я здесь - случайный гость…
Купила баба танк. Голосуем!
Всех неравнодушных приглашаем принять участие в интернет-голосовании.
Проект посвящён Шаповаловой Елене Григорьевне, уроженке клявлинского района, купившей во время ВОВ на личные средства танк.
Подвиг простой деревенской женщины имеет полное право быть увековеченным в виде стелы или памятника на земле Клявлинской.
Нам необходимо собрать не менее ста голосов, чтобы жюри рассмотрело заявку.
Условия конкурса - http://xn--d1aboea9agg6f.xn--p1ai/o-konkurse/
Конкурсный материал, произвольная форма - http://xn--d1aboea9agg6f.xn--p1ai/kupila-baba-tank-istorija-nagrady/
Регистрация на сайте ОБЯЗАТЕЛЬНА!
Москва - Клявлино

Друзья, хочу поделиться радостью - я стала лауреатом престижной премии "Золотое перо Руси"!
Сегодня вернулась из Москвы, радости моей нет предела!

Награду вручали: академик РАН Светлана Савицкая и ведущий программы "В мире животных" Николай Дроздов.

До сих пор не верится!
Сверхважная задача для форточки
Из моей жизни куда-то вдруг ушло тепло… испарилось, исчезло.
Так бывает: открыл форточку, комнату проветрить, а закрыть - забыл.
И тепло ушло, выстудило дом. И вроде бы всё на своих местах – и телевизор, и шкаф, и портрет в рамочке, а находиться в квартире неприятно.
Сначала сбежал кот, потом пёс…
И вот ты бредёшь по улице, в наспех накинутом пальто и думаешь: какая всё-таки жена зараза - форточку не прикрыла… или это фурия-тёща забыла?.. или сын-балбес? А у тебя, между прочим, слабое горло, и спина – в обнимку с радикулитом, и колени скрипят при ходьбе…
Ты идёшь и мёрзнешь, и ловишь мысль: а не пойти ли к Ивановым? Уж они-то не дадут замёрзнуть.

Ивановы стоят на пороге, улыбаются, предлагают тапочки. Ты греешь ладони о чашку горячего чая, а по ногам тянет невыносимой промозглостью…
И вроде бы и чай горячий, и вроде бы Ивановы улыбаются, а по ногам течёт холод, поднимаясь выше - до колен, до поясницы, до грудины…
- Первый этаж, холодно, - как бы извиняясь, говорят Ивановы.
- Ага, - понимающе киваешь ты, надеваешь пальто и выбегаешь на улицу.
Снова ныряешь в водоворот прохожих, унимая дрожь, теша себя надеждой – оказаться в эпицентре тепла.
И вдруг вспоминаешь про Петровых… ну конечно! Петровы – друзья детства, пуд соли вместе и всё такое прочее…

Ты звонишь Петровым, дуя на озябшие пальцы, и дверь мгновенно отворяется, будто Петровы только тебя и ждали.
- А-аа, это ты, - разочарованно говорит хозяин квартиры. – Извини, друг – обстоятельства. Отопление прорвало. Мы думали – сантехник пришёл. Давай в следующий раз, окей?
Дурацкое слово - «окей»!.. Как будто нельзя было сказать - «хорошо».
Ты ещё больше втягиваешь голову в плечи, мямлишь «всё нормально, старик, всё нормально», и бежишь по лестнице – в холод февраля (или марта, или сентября) повыше поднимая воротник.
Стоя на сквозняке очередного перекрёстка, ты вспоминаешь про Сидоровых, и включаешь зелёный свет надежды и самую высокую скорость, на которую способен.

Не дойдя буквально несколько шагов до подъезда Сидоровых, ты видишь странную картину…
Глава семейства Сидоров, на чём свет ругая «этих паршивцев, этих негодяев, эту поганую молодёжь, которая то ли кирпичом, то ли мячом вдребезги разбила окно спальни», меняет стекло в раме. И хруст битых осколков под его ногами – словно хруст разбившихся надежд...
Ты понимаешь: в квартире Сидоровых – не отогреться, и нужно уйти так, чтобы бывший коллега тебя не заметил.
Ты скукоживаешься, как первый блин – на сковородке, как осенний лист – от первого мороза, засовывая заледеневшие ладони вглубь карманов, и прибавляешь шаг.
Ты идёшь неведомо куда… вернее, это ты думаешь, что неведомо куда, а ноги сами несут тебя домой.
И пока ты идёшь обратно – посиневший до дрожи, тебе открывается истина, и ты, наконец, понимаешь, почему дома холодно и неуютно...

Ты вспоминаешь, что давно не гладил кота, не чесал за ухом любимого пса, не покупал жене вкусные пироженки (а жена очень любит эти самые пироженки!)
Ты давно не кормил рыбок, и теперь они разноцветными стёклышками вмёрзли в ледяную воду аквариума.
Ты возвращаешься в свою квартиру, закрываешь форточку и на всякий случай защёлкиваешь на шпингалет.
Ты ставишь на плиту чайник, разжигаешь камин… ну, хорошо – камина нет… тогда разжигаешь печь… и её нет? Ну, хорошо… Ты просто накрываешь на стол и ждёшь возвращения тех, кто ушёл из дома.
Ты жаришь картошку и котлеты – то, что любит твоя семья. Ты варишь компот – для сына, кисель – для тёщи. Для жены из серванта достаёшь фужер…

Первым возвращается кот – он противно орёт за дверью. Ему вторит пёс, коротко и протяжно подвывая.
Ты идёшь открывать дверь… Ну, бременские музыканты, ей-богу!
Сын:
- Па-аа, чем так вкусненько пахнет?.. О, моя любимая жареная картошечка!
Жена:
- Впервые вижу тебя в фартуке… Войти-то можно?
Тёща:
- А меня выписали из больницы… О, мои любимые котлетки!

И вы садитесь ужинать.
И в доме снова пахнет теплом.
И рыбки плещутся в аквариуме – всё-таки оттаяли «разноцветные стёклышки»!
И когда тёща подозрительно спрашивает «ты что, выпил сегодня?», ты не орёшь как раньше «мама, какое ваше собачье дело?», а делаешь лицо таким… с хитринкой:
- Да, есть немного, что-то я сегодня окончательно замёрз…
И сын:
- Ба, да ладно тебе придираться!.. Пап, дай ещё добавки.
И жена, глядя в твоё румяное лицо:
- Как всё-таки мы хорошо живём, правда?! Не то, что Ивановы, Петровы или Сидоровы.

И кот кивает усатой мордой, и пёс лыбится во всю собачью пасть.
И все мгновенно забывают, что буквально несколько часов назад в доме, пользуясь временной пропиской, проживал холод: рыбки обижались на кота за плотоядное к ним внимание; пёс – на сына, потому что тот не пошёл с ним гулять; тёща – на жену за то, что…
В общем, всем было холодно, и никто не догадался вовремя прикрыть форточку.
А форточка смотрела на сидящих вокруг стола и думала:
- Какая всё-таки сверхважная задача у каждой форточки – регулировать в доме семейную атмосфэру!
Именно так и подумала «атмосфэру», а не «атмосферу».
И, ощущая всю значимость ситуации, форточка глубоко вздохнула, впуская в комнату тонкую струю свежего воздуха.
В Керчи
Пламя зажги поминальной свечи –
Пусть оно ярче светит,
Во время теракта погибли в Керчи
Ни в чём не повинные дети…
На душу надеть бы бронежилет -
Предела цинизму нет.
Граффити осеннего бульвара
Ночь ставит ловушки;
Месяц нож вонзает в ребро.
Звёзды – на небе мушки,
Мельтешат,
Легки и послушны,
Исполняя на бис «болеро»…

Я сегодня не трезв и не пьян,
И любого из вас - смелее!
С неба пялится Кассиопея,
Жёлтый лист
Исполняет
Канкан…

Я – задира,
Транжира,
Я – хлюст!
Мне как будто бы мало экзотики…
Я – почти Ренуар Огюст,
Нарисую дожди и зонтики,
А ещё –
На домах граффи`ти,
Ну же,
Смелей,
Зацените! -
Фараона и
Нефертити…

Скажут люди:
Сошёл с ума,
Словно Винсент Ван Гог –
Потому что белый туман,
Как кошка вьётся у ног…

А, вы говорите - осень!
А, вы говорите - холодно!
И хочется спать до обеда,
В горячих объятиях пледа,
Пока горит Андромеда,
Словно большой канделябр…

Улица.
Ночь.
Ноябрь…
Живи с Богом
Море срыгивало остатки водорослей, поднятых с глубины; плевалось пеной; гудело всем своим глубоководным чревом; сливалось воедино с чёрными тучами, извергающими гром и молнии.
Ему, морю, было всё равно, что мы вымокли до нитки и до ближайшего населённого пункта минимум пять километров.
Наше путешествие вдоль прибрежной полосы – чистой воды авантюра, но в нас ещё теплилась надежда – выбраться из неё живыми…
Шторм застал нас врасплох у подножия горы с говорящим названием «Медвежья».
Шквалистый ветер и сильный дождь едва не смыли нас в пучину рассвирепевшей стихии.
Казалось, не море рвёт и мечет, а сам Медведь-батюшка - собственной персоной!
Цепляясь за редкие кустарники и расцарапывая руки в кровь, мы упрямо шли вперёд, надеясь только на чудо.
И кто-то, вняв нашим мольбам, это чудо совершил…

Женька, идущий впереди нашей группы, внезапно пропал, будто растворился в потоках холодного дождя.
- Скорее-ее, сюда-аа! - ветер тут же отнёс Женькин призыв и утопил в накатившей свирепой волне.
В тот же миг сверху громыхнуло так, словно Медведь, прежде чем поглотить нас, издал последний упреждающий рык.
В чреве горы, вслед за Женькой, внезапно исчезла Танька.
Мы с Сашкой замыкали процессию.

Мой кроссовок вдруг соскользнул с камня, и я полетела вниз.
-Аа-аа! – Крик оборвался на высокой ноте. Я почувствовала, что зависла между небом и землёй, между морем и каменной твердью.
Видавший виды рюкзак, доставшийся в наследство от брата, издал подозрительный треск, давая понять, что надолго его не хватит.
Я неумолимо съезжала вниз, увлекая за собой камни…
- Боже, как глупо! – пронеслось в голове.
Стараясь не смотреть в кипящее чёртово варево, я попыталась зацепиться за большой валун, и мне это, хотя и с большим трудом, удалось.
- Наташка, руку давай! – прокричал в лицо искривившийся от испуга Сашкин рот.
Он схватил меня за холодную, как у лягушки, ладонь и потащил вверх.
Спустя несколько минут чернота грота поглотила и нас с Сашкой…
Кто-то, и правда, очень щедрый сохранил мне жизнь!

- З-зздесь темно, как в ноз-зздре у негра, - заикаясь сказала Танька. – Зз-ззажгите кто-нибудь огонь.
Язычок пламени зажжённой спички, слабый и колеблющийся, выхватил из темноты бледное лицо Саньки – он первым отыскал коробок в кармане рюкзака.
- Найдите что-нибудь сухое, чтобы можно было поджечь.
- У меня есть кусок ваты. Сгодится?
- Давай!

В девятнадцать лет, отправляясь в первую, на моей памяти, экспедицию, не очень-то беспокоишься о таких мелочах, как запасная пара тёплых носок, аптечка или лишний коробок спичек. В принципе, вообще мало о чём беспокоишься…
- Я сейчас фонарик включу, - Женька, помедлив, щёлкнул выключателем, и тонкий луч света разрезал темноту пещеры, точно скальпель хирурга – свежую плоть.
- Ничего себе! Смотрите, – Женька провёл лучом по своду, прочертил зигзаги на стенах пещеры, спустился вниз.
Нет, сегодня судьба явно нам благоволила!
На полу грота мы увидели следы потухшего костра; чуть поодаль – небольшую поленницу сухих веток, словно специально приготовленных для таких горе-путешественников, как мы.

- Ребят, а змеи здесь есть? – Танька от природы была страшной трусихой.
Санька заботливо убрал с её лба прилипшую прядь волос, приобнял:
- Не бойся, все змеи давно попрятались от страха!
Сашка старался придать своему голосу больше бодрости, но у него плохо получалось.
Женька тем временем разжёг небольшой костёр.
Белый едкий дым приподнялся над каменистым полом пещеры, а потом, точно змея, извиваясь тонким жгутом, пополз к выходу.
- Дрова будем экономить, - сказал Женька. – До утра ещё – как пешком до Китая, и сколько будет бушевать шторм – не известно.
Женька - самый рослый в нашей компании, и самый немногословный.
Именно он придумал наше путешествие и прикинул на карте предполагаемый маршрут.
Мы познакомились с ним при странных обстоятельствах…
Однажды я неосторожно заплыла за буйки и стала тонуть, а Женька меня спас.
Он хорошо плавает, не хуже четырёхкратного олимпийского чемпиона Владимира Сальникова.

- Девчонки, снимайте мокрую одежду - так быстрее согреетесь.
Дважды повторять для нас с Танькой не имело смысла – мы давно стучали зубами от холода.
Быстро стянули с себя мокрые джинсы и футболки, присели ближе к костру.
Страх и растерянность понемногу отступали, на смену им пришли чувство усталости и даже некоторой защищённости.
- Прямо как неандертальцы! – сказал повеселевший Сашка и протянул руки к огню.
- Представляю, если бы в этой пещере жил саблезубый тигр, - Танька поёжилась. – От нас и косточек не осталось бы.
- А я сегодня чуть не погибла, - я похлопала рюкзак по мокрому боку. – Если бы не Сашка…
- Наташ, ты обещала быть осторожней, - в голосе Женьки прозвучал упрёк. – Опять чуть не утонула!
-Нога соскользнула… Я постараюсь, Жень.
Наступила неприятная пауза.

- Кажется, стихия пошла на убыль.
Мы прислушались – снаружи действительно стало тише.
- Нам всем сегодня здоровски повезло, - тихо сказал Женька и подбросил веточку в костёр.
- Да уж… И эта пещера… и дрова, - добавила Танька. Она пропускала сквозь пальцы пряди волос и энергично ими трясла – сушила.
- Кого за это благодарить? Как вы думаете?
- Спасителя, конечно. Бога благодарить.
- Ты веришь в Бога?
- Верю, - просто сказала Танька.
И повернула к огню красивое смуглое лицо.
- А ты, Наташка?
- Не знаю, Бог это, или Провидение, или Судьба… Мне кажется, существует что-то, для разума человеческого непостижимое… Скажем так: я скорее верю, чем не верю.
- Жень, а ты чего молчишь? Вот ты лично - веришь?– не унимался Сашка.
- Я реалист… Хотя, в общем, не знаю. Скорее, да, чем нет.
- И Бог, и параллельные миры существуют, - уверенно сказала Татьяна.
- Ты так говоришь, как будто сама там побывала.
- Не хочу об этом вспоминать, - полушёпотом сказала Татьяна.
- Инте-ее- ре-ее-сно-оо, - нараспев протянул Сашка. – Я о чём-то не знаю? Ну-ка, рассказывай! Тем более ситуация – подходящая.
- Да вы всё равно не поверите.
- Отчего же не поверим? Лгуньей тебя здесь никто не считает, между прочим.

Татьяна перестала сушить тёмные, вьющиеся от природы, волосы, приобняла себя за плечи, помолчала, глядя на огонь.
- Ну, ладно, расскажу, так и быть… Два года тому назад, 4 ноября, умерла моя любимая бабушка - Татьяна. Да-да, меня при рождении назвали в её честь. Может быть, поэтому бабуля любила меня больше остальных внуков…
Когда позвонили и сказали, что бабушки не стало, мы с мамой быстро собрались и поехали в деревню, где жила баба Таня.
Знакомая по телефону сообщила, что бабушка скоропостижно скончалась в больнице…
Пока добирались до деревни, мама все четыре часа проплакала. А я вошла в какой-то ступор – хоть бы слезинку проронила!
Бабушкин дом, где прошло моё детство, встретил нас пугающей тишиной.
Неужели бабушки больше нет в живых, и дом осиротел?
Я знала в её доме каждый уголок, каждый гвоздик, каждую скрипучую половицу!..

Татьяна провела по лицу рукой, словно прогоняя нахлынувшие горькие воспоминания.
Женя неторопливо поворошил тонкой веточкой костёр, поднимая вверх золотистый сноп искр.
Сашка нетерпеливо кашлянул:
- Ну – и?..
- Ну вот, вошли мы с мамкой в сенцы, потом в - избу. Справа, как заходишь – старенькая печка, на железных кругляшах – чугуны и кастрюльки, в углу – ухват … А ещё – неповторимый бабушкин запах, как будто она на минуточку вышла и вот-вот вернётся.
Рядом с печкой – старый рукомойник, с него ещё вода чуть-чуть подкапывает. А раковина под ним такая допотопная – ужас! Сколько мама предлагала: давай, говорит, и новый рукомойник, и раковину новую купим – бесполезно. Бабушка упёрлась – ни в какую! Память, говорит, о Лёшке, о муже - это он покупал да своими руками прилаживал.
Деда Лёша давно помер, и бабушка осталась в доме совсем одна.
В избе, конечно, не богато, но всегда чистенько. На кухонном столе – чайник заварной, пиала с мёдом. На окнах – занавесочки цветастые.

- Дочка, распакуй сумки, и продукты сложи в холодильник. Я сбегаю до больницы, а после – к подружке, к тёте Маше – скажу, чтоб читальщиц собирала.
- Мам, а можно я с тобой?
- Чего ты боишься, глупенькая? Ничего с тобой не случится. Ты же знаешь, как бабушка тебя любила… Я – быстро!
И тут мама, которая никогда не молилась (а может и молилась, только я не видела) вдруг обратила к иконостасу лицо, перекрестилась и прошептала:
- Царствие небесное рабе божьей новопреставленной Татьяне.
Потом мама что-то судорожно искала в бабушкином шкафу, доставала из сундука какие-то бумаги.
- Включи телевизор, - сказала она перед уходом и выбежала в ранние ноябрьские сумерки…

Татьяна снова замолчала.
- Представляю, как было страшно, - Сашка дотронулся до плеча девушки, но Татьяна сбросила Сашкину руку и отодвинулась.
Мне стало жаль подругу:
- Тань, если не хочешь – дальше не рассказывай.
- Да ладно, всё нормально… В общем, включила я свет во всех комнатах, попыталась включить телевизор – не работает. Как бабушка без телевизора жила? Не представляю… А может быть, телевизор сломался именно сегодня?
За окном стремительно темнело… Я разобрала сумки, продукты засунула в старенький холодильник, который мне едва доставал до плеча.
В нетопленной избе было довольно прохладно, сыро и неприятно.
Поэтому я отыскала в бабушкином шкафу шерстяные носки, тёплую кофту (тоже бабушкой пахла!) и шаль. Всё это на себя напялила и немного погодя почувствовала, что стала согреваться.
И тут на меня накатила такая усталость – не передать! Не заметила, как провалилась в сон тут же, за кухонным столом, уронив голову на руки…

В углу грота вдруг послышался шорох.
- Ой, кто это? – вздрогнула Татьяна.
- Женька, посвети фонариком, страшно! – я почувствовала, как неприятный холодок пробежал где-то между лопаток, мурашками покрылась спина.
Женька щёлкнул фонариком и направил луч света в темноту. Там никого не было.
- Может, это летучая мышь?
- Или змея?
- Девчонки, не паникуйте!
- Слушай, Жень, а у тебя портвейн, случайно, не остался?
- Кажется, есть немного.
- Давай сюда!

Танька отхлебнула первая, пошуршала конфетным фантиком. Глаза её, серые от природы, потемнели, будто небо – перед грозой.
- Дальше рассказывать или как? – спросила Танька изменившимся голосом.
- Конечно, рассказывать!

- Ну вот… Сколько проспала – не знаю, только проснулась сразу и вдруг, от резкого звука, будто кто-то в колокол ударил. У меня от неожиданности аж в ушах зазвенело! Что это?
Я медленно повернула голову в сторону раковины: отзвук - протяжный, стонущий – шёл именно оттуда. Значит, не послышалось и не приснилось.
Сначала подумала: ложка или вилка упала, или кастрюлька свалилась. Но нет – ничего такого не было. Раковина была совершенно пуста…
Я от страха сцепила челюсти так, что зубы скрипнули. Ноги стали ватными, дыхание сбилось.
- Бабулечка, миленькая, - взмолилась я. – Не пугай, пожалуйста, мне и так страшно!
- Сейчас вернётся мама, - уговаривала я себя. – Мне всё это приснилось, в доме, кроме меня, никого нет… Интересно, а который час?
Я взглянула на старенькие ходики с гирьками – они стояли.
Задеревеневшими пальцами я ухватила край занавески и откинула её в сторону… О боже! А там… там…

Татьяна задышала прерывисто - так обычно бывает после быстрого бега.
- Танюш, - ты не волнуйся… Так что там было-то?
- Я увидела, что за окном стоит покойная бабушка.
- Ужас!
- Представляете, нас разделяло всего-навсего тонкое стекло!.. Широко раскрытыми глазами я смотрела на бабушку: она приложила ладонь правой руки ко лбу, точно козырёк, и пристально всматривалась внутрь комнаты. И хотя наши глаза были почти вровень (я – сидела, а она, сгорбившись, стояла) но смотрела бабушка как-то странно, как будто сквозь меня… Как будто я для неё была невидима!
- Офигеть! – вырвалось у меня непроизвольно. – Я б умерла от страха.
- И знаете, что странно? Я почему-то совсем не испугалась. Даже наоборот – как будто успокоилась. Я аккуратно задёрнула занавесочку, взглянула на образа и перекрестилась, как это сделала мама.
Знаете, мне стало так уютно, словно любимая бабушка – жива.
- А что потом, Тань? – Сашка потёр ладони друг о друга, будто замёрз.
- А потом – ничего… Вскоре пришла мама и ещё какие-то тётки. Похороны я тоже помню очень смутно, видимо, душа не хотела примириться с потерей и отказывалась воспринимать происходящее…
С этого дня я стала плохо спать, а если засыпала, то мне снились кошмары.
И лишь спустя много дней вдруг приснилась баба Таня – нарядная и весёлая.
- Прощай, ненаглядная Танечка! Внученька любимая моя… Живи с Богом!
Проснувшись, я впервые за долгое время я заплакала по бабушке. Я выплакала всё то горе, которое, как заноза, сидело внутри и не находило выхода. И стало на душе и светлее, и радостнее, и спокойнее. Оказалось, что сон этот приснился мне как раз на бабушкины Сороковины!
- А что такое – Сороковины?
- Саш, ну ты вообще… Ты что, никого из близких не хоронил?
- Нет.
- Ну и хорошо, что не пришлось… Сороковины – это поминки по усопшему в сороковой день по кончине, включая день смерти.
- М-да-аа, - Женька ковырнул палочкой тлеющий уголёк. – Вот так и мы: выгорим, как этот костёр, и останутся после нас только зола да угли… Почему-то, Тань, я тебе верю.
- Спасибо, Женя. Всё и правда так было, честно-честно!
- И что, бабушка тебе больше не снилась? – я стряхнула наваждение от Татьяниного рассказа.
- Нет, за два года так ни разу и не приснилась.
- Помянуть бы надо бабушку Таню, - Сашка вздохнул и полез в рюкзак.
- Нечем поминать – портвейн выпили раньше времени.
- «Эн Зэ», ребята - неприкосновенный запас! На самый крайний случай берёг.
Сашка хитровато улыбнулся и достал походную фляжку.
- Земля ей пухом…
Фляжка прошлась по кругу и вернулась к хозяину.
- Интересно, а что там, снаружи? Пойду-ка, гляну…
Женька поднялся с корточек и направился к выходу, подсвечивая себе фонариком.
Его чёрный силуэт ясно отпечатался на синем фоне чуть видимого внепещерного мира.

- Ух ты! Идите сюда.
Повинуясь призыву, мы дружно поднялись.
Женька чуть подвинулся, и нашим глазам предстало удивительное зрелище!
Тяжёлое, словно чаша с ртутью, море было спокойно и величаво. Небо почти очистилось от туч, и тонкий рожок месяца, робко и несмело, проглядывал сквозь белое рваное облако. Только одна, крупная и яркая звезда, словно маяк, виднелась чуть ниже и левее серебряного рожка.
- Красо-оо-та-аа, - выдохнул Сашка. – Полный штиль.

Где-то рядом со скалы сорвался вдруг камешек и упал в чёрную воду. Море поглотило его мгновенно…
- Скоро рассвет, - Татьяна показала на серую полоску, чуть прорезавшуюся на востоке, и впервые за весь вечер светло улыбнулась.
- Не-ее, ребята! Параллельные миры – существуют! Од-н-оо-зна-ч-н-оо! И там, в другом мире, все, кого мы любили… Нет, кого мы и сейчас любим, о ком помним - живы и здоровы! А твоя бабушка, Танюха, сейчас где-то там… Смотри!– воскликнул Сашка и тыкнул пальцем в яркую голубоватую звезду.
Сашке почему-то никто не ответил – каждый думал о чём-то своём.
Укол совести
Было больно… Ушло… Полегчало.
И пропало среди суеты...
Я из прошлого шью одеяло,
Подбирая из льна лоскуты.

Разноцветное поле квадрата,
И стежки – то ли вкривь, то ли вкось…
Каждый час, или день, или дата –
Пёстрой гладью лоскутной зажглось.

Одеяло моё, одеяло,
Чёрно-белая крепкая нить,
С Рождества до Ивана Купала -
Ничего невозможно забыть!

Прочной памяти – яркое лето,
И из детства – мозаики свет…
Всё плохое теряется где-то,
Забываясь за давностью лет.

Греет душу моё одеяло,
Как в Страстную неделю – свеча,
Лишь иглы заржавевшее жало
Больно ранит во время шитья.
Под знаком Скорпиона
Ты – не Авось, я – не Юнона,
Но всё уже предрешено,
И нам под лирой Скорпиона
Однажды встретиться дано.

Всему хорошему – начало,
Луч света в чёртовой глуши,
Любви отравленное жало
Коснулось холода души.

Пускай сойдутся наши тропы
И в нужный день, и в нужный час,
И не обманут гороскопы
И в этот раз, и в этот раз…

Глядит с небес на землю сонно
Подруга верная – заря…
Как ярки звёзды Скорпиона
На перекрёстках ноября!

Ведь ты – восьмое чудо света,
Быть может явь, быть может – сон…
Пусть круглый год, зимой и летом
Нам дарит счастье Скорпион!

Пусть на просторах небосклона
Горит жемчужиной звезда,
Ведь мы под знаком Скорпиона
С тобой остались навсегда.

И пусть твердят - «любовь не вечна»,
Но будет так, и только так:
Одну-единственную встречу
Подарит звёздный зодиак!

И если встретимся мы снова,
Через века, через года,
Пусть под эгидой Скорпиона
Горит заветная звезда.
Кедровые орешки
Телеграмму принесла мамина знакомая, пожилая, вечно уставшая почтальонка тётя Маруся.
Мама пригласила Марусю пройти в прихожую (не в дверях же стоять!), но Маруся отказалась, сухо сказав «распишитесь в получении» и протянула маме шариковую ручку.
Так и стояли они по обе стороны невысокого порога – по одну Татка с мамой, по другую – Маруся, в неизменной своей синей фуфайке, в синем драповом берете, с пухлой почтальонской сумкой на длинном ремне.
Лишь только захлопнулась за Марусей дверь, мама нетерпеливо развернула бланк телеграммы и, со словами «дядя Андрей умер», опустилась на полированную поверхность трельяжа.
Натка не любила слово «умер», потому что от него веяло искусственными бумажными цветами, зажжёнными свечами и странными непонятными песнями.
Однажды весной, когда на городском рынке только-только появились букеты ландышей, про Наткину бабушку мама сказала то же самое – «умерла».

Глубоко вздохнув, Татка принялась собирать с пола то, что ненароком смахнула мама: рассыпавшиеся помады, расчёски, шпильки…
- Завтра едем в Красноярск, - изменившимся голосом сказала мама и погладила Татку по упругим колечкам белых кудрявых волос.
Татка молча кивнула. И хотя было Татке всего пять лет, но она догадалась, что Красноярск – это очень далеко, может быть дальше, чем Хлебная площадь в её городе, до которой от Таткиного дома – целых восемь остановок на трамвае!

Коричневый чемодан с ободранной по краям краской был извлечён из чулана второй раз на Таткиной памяти: первый раз – это когда ездили к бабушке на похороны, и вот теперь – для поездки в незнакомый город.
Чемодан торжественно взгромоздился на круглом полированном столе, в центре комнаты, раззявив подбитый бархатной тканью красный «рот».
Напрасно Таткина мама давила всей тяжестью худенького тела на крышку чемодана и щёлкала замками!
Чемодан только фыркал, но закрываться не хотел.
Тогда Татка догадалась: она уселась сверху на неподатливую крышку и услышала долгожданный щелчок – чемодан захлопнул красную прожорливую пасть.
Татка никогда не ездила так далеко, чтобы аж до самого Красноярска!
Ей разрешалось гулять только во дворе дома и ни в коем случае не выходить на улицу. Но Татка мечтала выйти однажды за высокие кованые, в налепных узорчатых завитушках, ворота, самостоятельно, прогуляться до ближайшей кондитерской или булочной.
Но мама строго-настрого сказала «только попробуй!», и Татка рисковать не решалась…

Поезд покорил Таткино сердце с первого взгляда, с первого свистка локомотива, с первого клубочка выпущенного дыма!
Татке всегда казалось, что город, в котором она живёт – огромен, как Марс или Луна, но оказалось, что страна, в которой живёт Натка, под названием «СССР», ещё огромнее, ещё прекраснее!
За окном поезда, за считанные минуты, пролетали станции и города, реки и речушки, одинокие сторожки обходчиков, переезды и шлагбаумы, люди и машины.
Но больше всего Натку поразил лес, который появился за окном поезда на второй день путешествия.
- А вот и тайга, - задумчиво сказала мама, глядя в окно.
- Тайга? – переспросила Натка. Это слово ей было знакомо давно: так звали собаку из соседнего двора – добрую, коричневую, с чёрными подпалинами на спине.
Оказалось, «тайга» - это огромный непроходимый лес.

Мама сидела напротив Натки за раскладным столиком – строгая, и в то же время печальная.
На голове у мамы – ракушка из светлых вьющихся волос, утыканная, как ёжик - иголками, чёрными шпильками.
На маме – кофта с отложным вязаным воротничком, серая плиссированная юбка, туфли-лодочки.
- А дядя Андрей – твой брат? – Татка водит пальчиком по оконному стеклу.
- Брат.
- А почему он помер?
- Повзрослеешь – расскажу.
Татка недовольно щурится, но, не смотря ни на что, она благодарна случаю за то, что сидит сейчас в этом вагоне, пьёт чай, который всем желающим разносит проводница. Чай очень горячий, поэтому его сначала наливают в гранёный стакан, а потом стакан ставят в железный ажурный подстаканник.
А ещё Татке нравится, что мальчик, который едет в соседнем купе, улыбается ей, и что вагон слегка покачивается, убаюкивая и успокаивая, и что постельное бельё хотя и серого оттенка (не так, как у мамы), но приятно пахнет влагой и хозяйственным мылом.

Тайга!..
И эти горы, подступающие к железной дороге близко-близко, и этот тёмный туннель…
Стало вдруг темно и боязно, но Татка не подала виду, что испугалась.
- Мам, а как называется гора?
- Это Уральские горы.
- А море?
- Это не море, это – река Енисей.

Состав, спустя двое суток пути, громко отстукивает дробь по пролётам железнодорожного моста, басит громко и даже сердито:
- Ту-ту-уу!
Мама впервые за последние дни улыбается...

У Таткиной мамы хотя и не красивые, но приятные черты лица. Ей очень идёт улыбка, но мама улыбается редко – она работает учителем в начальных классах.
Татка видит огромные буквы за окном, покрашенные синей краской, и пытается прочесть слово по слогам, но успевает прочесть только начало – «Крас», потому что локомотив неумолимо тащит вагоны вперёд и вперёд…

- Хочешь шишку?
Сын дяди Андрея, Ванька, всего на два года старше Татки, а ведёт себя так, как будто – на целых пять.
Татка берёт протянутую кедровую шишку - довольно тяжёлая!
- Смотри, как надо орехи лущить.
Ваня забирает шишку обратно и достаёт из плотно сжатых коричневых «крылышек» небольшой орешек.
- Ты ела кедровые орехи?
- Нет, ни разу.
- Ешь, они полезные. А то ты совсем бледная, как поганка!
- Не обзывайся!
Татка слегка выпячивает нижнюю губу – обижается.

Ваня кажется ей слишком грубым и резким, она даже немного его побаивается, но всё-таки лучше общаться с Ваней, чем сидеть в комнате со взрослыми.
И Таткина мама, и Ванина - тётя Нюра - все ходят в чёрных платках третий день, и разговаривают тихо, а на детей почти не обращают внимания.
В доме до сих пор пахнет свежеструганным деревом, кислыми щами и блинами. Но больше всего Татку раздражает запах незнакомых людей, побывавших в доме в невероятном количестве.

Татка которую ночь не может нормально спать: сначала под ногами качался пол, как будто она всё ещё ехала в том самом поезде; потом Татку замучили комары.
Каким-то образом эти гнусные насекомые просачивались сквозь марлю, натянутую на форточку, и жалили нещадно!
Таткина белая кожа мгновенно покрылась зудящими красными точками.
Тётя Нюра натёрла Татку вонючей мазью, вздохнула:
- Аллергия…

Татка ковырнула из шишки очередной орешек… Как её понравился и этот аромат, и этот вкус – нежный, слегка маслянистый! От орешков чуть-чуть пахло жареными семечками.
- Завтра утром поедем в Кедровую Падь, - Ваня испытующе смотрит на Татку угольно-чёрными, слегка раскосыми глазами. Волосы у Вани – чуть светлее глаз; нос - широкий, короткий.
- А зачем?
- Мамка сказала, тайгу вам надо посмотреть. Кедровых орехов наберём, грибов.

Ваня очень похож на мать – такие же широкие скулы, смуглая кожа, низкий голос. И кость у Вани широкая, крепкая.
Таткина мама сказала, что Нюра, жена дяди Андрея – эвенкийка.
Тётя Нюра носит красивые мягкие тапочки – олочи, просторное платье, расшитое орнаментом, а густые чёрные волосы заплетает в косы и укладывает вокруг головы…

Татку вновь натёрли вонючей мазью, обули в Ванькины сапоги, на два размера больше.
- Не хочу в мальчишечьей одежде ходить, - заупрямилась Наташка. – Он только свитер надел, а я – как чучело огородное!
- Ваня привычный, а ты нет. Вон какая бледная да слабенькая.
- Татка и вправду часто болеет, - вздыхает мама.
И тётя Нюра, вдобавок ко всему, напялила на Таткину голову шапочку.
А шапочка ей понравилась - она оказалась очень мягкой, а по краю оторочена рыжим пушистым мехом.
- Друг дяди Андрея отвезёт нас к лесной сторожке, - сказала тётя Нюра. – Мы и орехи соберём, и грибы поищем. А после обеда нас привезут обратно…

Вначале ехали вдоль железной дороги, потом – по лесной, потом - вдоль ручья, потом опять по дороге, которая постепенно превращалась в едва заметную тропинку. Наконец, отыскали небольшую поляну, на которой стояла покосившаяся и потемневшая от времени сторожка.
Татка никогда бы не подумала, что деревья могут быть такими огромными, а лес – таким густым.
- Тёть Нюр, а это - тайга?
- Это, Наташенька, тайга. Нравится?
- Не знаю…
- Далеко от нас не уходите, тут зверья всякого много.
- И волки?
- И волки, и медведи… Ты, Ваня, за Наташей приглядывай, пока мы орехи собирать будем.
Тётя Нюра и Таткина мама достали из сторожки мешки, колотушку, похожую на огромный деревянный молоток.

Тётя Нюра размахнулась и, что есть силы, ударила по раскидистому кедру.
Татка от неожиданности зажмурила глаза… В траву полетели первые кедровые шишки. Где-то в глубине чащи на звук колотушки откликнулось эхо.
Рядом, в листве дерева, тревожно вскрикнула птичка.
Ваня поднял с земли упавшую шишку:
- Хочешь, чего-то покажу? Это близко.
Татка мгновение колебалась, но любопытство оказалось сильнее: раздвигая густую поросль кустарника, двинулась следом за Ваней.

Первые признаки осени уже наметились неяркими мазками: трава пожухла, лист кое-где пожелтел, лёгкая паутина трепетала на ветру, едва цепляясь за ветки.
Пахло прелой листвой, сыростью, грибами…
- Стой, не шевелись, - приказал Ваня. – Видишь дупло на дереве?
- Не вижу.
- Да вон же – гляди!
Татка сколько ни всматривалась – ничего разглядеть не могла. И вдруг – то ли показалось, то ли в самом деле промелькнула какая-то тень, будто кто-то зажёг фонарик и вновь выключил.
- Что это? – шёпотом спросила Татка.
- Белки. Видишь, орехи на зиму запасают?
- Ага, кажется вижу… Ваня, пойдём назад, а то нас заругают.
Невдалеке вновь послышался стук колотушки.
- Погоди, я сейчас…
- Ты куда? Я ухожу, - рассердилась Татка и быстро зашагала прочь.
Вдруг из-под ног - точно выстрел грянул - хлопнув крыльями, взлетела то ли птица, то ли незнакомое чудище.
Татке на миг показалось, что глаза чудовища горят огнём, а острые когти сейчас вопьются в Таткину кожу и расцарапают в кровь.
- Ма-ма-аа, - закричала Татка, шарахнулась в сторону, запуталась в высокой траве, споткнулась об упавшее дерево, вскочила и бросилась в чащу.
- Стой! – крикнул вдогонку Ваня, но девочка его не слышала.
Не разбирая дороги, она бежала напролом, словно зайчишка, почуявший лису…
Первой Татку обнаружила тётя Нюра: та стояла у небольшого болотца, едва не увязнув в его бурой, дурно пахнущей, воде.
Тётя Нюра схватила Татку, прижала к себе и, ревущую, потащила к сторожке…

Второй день Татка металась в бреду.
Её светлые кудряшки спутались, выпрямились и стали похожи на белую овечью шерсть.
Тётя Нюра отпаивала Татку какими-то травами, клала на пышущий жаром лоб влажную тряпочку, смазывала кедровым маслом виски, что-то шептала на эвенкийском.
Наткина мама, с красными слезящимися глазами, держала дочь за руку и в который раз спрашивала у Нюры:
- Может, всё-таки в больницу?
- Не надо в больницу. Это – сильный испуг, я вылечу.
И вновь что-то шептала на ушко. Татка, будто сквозь пелену, слышала Нюрин голос и видела, как огромная, в полнеба, чёрная птица наконец-то улетает прочь…

- У вас какой вагон? – в сотый раз спрашивает тётя Нюра.
- Шестнадцатый, - отвечает Таткина мама.
Мама держит Татку за руку, а Ваня идёт рядом, сам по себе, как вполне самостоятельный, взрослый человек.
На кожаном ремне его болтается жёлтый зуб.
- Это – папкин подарок, медвежий клык, - гордо говорит Ваня.

Вокзал гудит, словно пчелиный улей.
Татку ещё качает от слабости, ещё свежи на руках её комариные укусы, но горюет она не об этом. Татка переживает, что Ваня в этом году в гости к ней не приедет, потому что на днях идёт в первый класс.
- Спасибо, Нюра, - говорит Таткина мама.
- Это вам спасибо, что приехали, - отвечает Нюра и отворачивается.
Из её красивых, чуть раскосых глаз, катятся слёзы.
- Теперь вы к нам приезжайте, - говорит Таткина мама и целует Нюру в смуглую щёку. – И не горюйте, всё будет хорошо!..

- Татка, посмотри, кто там пришёл, - кричит мама из кухни.
Татка, не снимая цепочки, приоткрывает входную дверь и выглядывает в образовавшуюся щель – на площадке, в той же самой синей фуфайке, стоит почтальонка Маруся.
- Мамка дома? Извещение вам принесла. Получите, распишитесь…

Посылка оказалась довольно тяжёлой, с сургучной печатью на фанерном боку.
Таткиной маме пришлось повозиться, вытаскивая один за одним мелкие гвозди из фанерной крышки посылки.
Натка от нетерпения елозит на стуле и капризно тянет:
- Ма-ааам, ну скоро уже?
Наконец, мама справилась с задачей и извлекла из фанерного ящика холщёвый мешок.
Татка сразу ощутила тот незабываемый, неповторимый аромат!
И этот запах тайги, и валежника, и прелых листьев, и гнилого болотца, но главное – кедровых орешков!

- Татка, тут для тебя письмо…
И мама прочла Натке вслух:
«Здраствуй Наташа. У миня всё хорошо. Приижай в гости! Кушай арехи, будиш всигда здорова. Твой друг Ваня».
Татка резво соскочила со стула, убежала к себе в комнату, через минуту вернулась, пряча что-то за спиной.
- Давай отправим Ване подарок… Пожалуйста!– говорит Татка, заглядывая маме в глаза.
- Но ведь это – твоя любимая игрушка, - мама задумчиво качает головой.
Заводного медведя, по имени Михайло Потапыч, купили Татке на день рождения.
Был он внутри деревянным, а снаружи – бархатисто-коричневым.
На спине медведя, чуть выше хвоста, зияло небольшое отверстие для ключа.
Стоило повернуть ключ несколько раз, и мишка начинал танцевать, двигая головой и лапами в такт музыке, доносившейся откуда-то изнутри.
- Не пожалеешь? – с сомнением спросила мама.
- Нет, - твёрдо сказала Татка.
Спустя несколько дней, посылка отправилась в город Красноярск.
А Татка за эту зиму и весну ни разу не заболела!
Видимо, кедровые орешки имеют большую силу и умеют творить настоящие чудеса.
Когда ты был Богом
… И вот ты просыпаешься среди ночи, лежишь с закрытыми глазами, и у тебя странное чувство.
Его словами даже не описать. Это как будто поздней осенью: ты проснулся, а что-то не так.
И такой зуд во всём теле, такая маета в душе – не передать!
И ты подскакиваешь с кровати и бежишь к окну. И отдёргиваешь штору. И выглядываешь в окно.
А там… снег! То есть пока ты спал, снег тихо себе шёл, стараясь тебя не разбудить. Но ты его всё равно почувствовал – первый снег.
Вот и сейчас – ты лежишь с закрытыми глазами, но ощущение случившегося чуда – необыкновенное! И хочется вскочить и куда-то бежать сломя голову.
Или разбудить мужа… или жену… или брата… или сына… или бабушку… неважно!
И спросить:
- Ты чувствуешь - ЭТО?
А тебе ответят: ложись спать, ты совсем вообще сдурел?!
А ты спать не можешь – тебя переполняет ЭТО!
Воздух в комнате становится разреженным, как после грозы. И ты мучаешься и не можешь подобрать подходящее слово, но оно, слово, само тебя находит…
Счастье!
Ты ощущаешь такое удовлетворение – ужас!
Ты ощущаешь, как Земля, преодолевая огромное расстояние, летит вместе с тобой по космической орбите.
Потому что однажды кто-то, тебе неведомый, посадил тебя в этот корабль «Земля» и сказал: лети!
И ты летишь…
Вот, да – ощущение полёта.
Это и есть – счастье!
Примерно такое же ощущение было, когда ты стоял на вершине горы Ай-Петри, Карадаг или Джомолунгма. Или Пик Коммунизма. Не важно.
Или когда стоял на берегу моря, а волна бежала тебе навстречу, чтобы лизнуть стопы твоих ног.
Или когда ты пошёл за грибами, и вдруг начался дождь – мелкий, тёплый, грибной.
И дождик шуршит, и ты отчётливо слышишь, как под листьями шуршат грибы, потому что растут.
И как трава шуршит, потому что растёт. И листья на деревьях – тоже шуршат.
И ты сейчас лежишь в кровати и испытываешь одновременно все ЭТИ состояния!
И тебе глубоко фиолетово, какой на дворе век, какая сейчас правящая партия, и кто – президент.
Потому что ты – вне времени, вне пространства.
Окажись ты сейчас в какой-нибудь глухой и нищей деревне племени масаи – ты будешь чувствовать себя как дома.
Или в чуме кочующего племени алеутов… то же самое. Ты – дома!
И ты боишься заснуть и проснуться, потому что ЭТО состояние уйдёт безвозвратно.
Именно сейчас ты, наконец, понимаешь: человек рождён именно для ЭТОГО состояния.
А не для того, чтобы проснуться, почистить зубы, пожарить яичницу с беконом, взять в руки нож, копьё, автомат и выйти на улицу.
У всех нас, и у меня тоже – амнезия. Поголовно.
Потому что мы забыли, почему и зачем находимся здесь и сейчас.
Мы пьём кофе, жарим яичницу и целенаправленно убиваем в себе и в других ЭТО состояние. И то, и другое – страшно.
Но сейчас ты лежишь с закрытыми глазами и знаешь наверняка: если существует Бог (Кришна, Аллах, Иисус, Будда) они всегда, понимаешь – всегда! – чувствуют примерно то же самое…
Восторг! Они чувствуют восторг!
И так хочется обнять того, кто храпит за стенкой, написать музыку, нарисовать картину, встретить новый рассвет…
А потом, когда рассвет войдёт в твою комнату, с разбега запрыгнуть в кровать, как в детстве, укрыться одеялом с головой, закрыть глаза…
И представить: вот и пришёл, наконец, первый снег…
И неважно, какое сейчас время года, какой месяц – май, август или декабрь. Потому что ЭТО – состояние души, потому что с ЭТИМ ничего поделать нельзя!
Проснувшись, ты пойдёшь жарить яичницу, нальёшь себе кофе, включишь телевизор.
А с экрана тебе скажут: доброе утро, страна!
И ты мысленно ответишь: доброе утро!
А потом диктор расскажет про то, что в Сирии бомбят, а в Челябинске на улице Ленина дом два обвалилась крыша и есть пострадавшие, а в Кемерово завалило породой двадцать шахтёров, а в Мухосранске отрок пятнадцати лет расстрелял в упор своего учителя и одноклассников.
Ты медленно допьёшь свой кофе, и у тебя, в принципе, появится только два варианта.
Первый вариант: ты закрываешь глаза и снова идёшь спать, потому что переваривать ЭТО – выше твоих сил.
И второй вариант: ты допиваешь кофе и идёшь спасать шахтёров из земельного плена, бедного отрока – из лап ненависти…
Ты бежишь в Челябинск спасать детей из-под завалов и попутно находишь потерявшегося пуделя Артемона из Тольятти, которого вторую неделю не может найти хозяин.
Но ты не можешь этого сделать, потому что ты – не Бог.
Потому что Богом ты был чуть раньше, ночью, когда выпал первый снег.
Ну, или как будто – выпал.
Только что.
Снег.
Монолог учителя
Когда придут ко мне ученики,
Я двери непременно им открою -
Так русло высыхающей реки
Наполнится вдруг вешнею водою;

Так солнце вдруг проглянет между туч,
И трудный день застынет в шумном беге…
Пойму я, что не зря был пройден путь
От Альфы до аккордовой Омеги.

Когда придут мои ученики,
Я вскипячу на кухне старый чайник.
И смех, и гвалт!.. Как будто бы с руки
Клюёт печенье стая резвых чаек.

Они придут – нескладны и смешны,
Успешные по жизни и не очень,
Но в каждом есть чуть-чуть моей души,
Моей любви – безмерной и бессрочной.

Я улыбнусь…Остынет в блюдцах чай –
Нам есть, что рассказать сейчас друг другу,
И на душе – как будто месяц май,
А не зима с её январской вьюгой.

Когда придут ко мне ученики?
Наверное, случится это вскоре,
Ведь лёгкие, как ветер, челноки
Однажды прибивает к пирсу морем.