Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

лирика,проза

+3667 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Наталья Колмогорова
Предлагаю к прослушиванию
Друзья! Предлагаю к прослушиванию несколько песен, написанных на мои стихи.

Композитор и исполнитель - Андрей Кравцов, Германия.

Песня "Друзья мои уходят налегке" - http://www.samarabard.ru/internet-konkurs/3256-kravcov-andrey-druzya-moi-uhodyat

Песня "Новогодье" - http://www.samarabard.ru/internet-konkurs/3691-duet-trofimova-kravcov-novogode

Песня "Последний дилижанс" - https://www.realmusic.ru/songs/1598450

Буду благодарна за мнение - какой вариант понравился более остальных?
Масленица
Лишь солнце поднимется выше,
Ручьями дорога расквасится,
Весна на снегу распишется:
- Здравствуй, Масленица!

Отведай лепёшек с нами,
Конфет разноцветных горошины;
А тройки твои – с бубенцами,
А солнце твоё – скоморошиной!

Петушки-леденцы на палочке,
Лапта, городки да салочки,
Качели и карусели,
Лыжи, коньки да санки,
Бублики и баранки,
Пряники мятные,
Зазывалы знатные,
Толкотня, беготня, сумятица…
Эх, гуляй, Масленица!

Открывай пошире роток,
Отведай горячий блинок –
С мёдом, с пылу да с жару,
Накорми без денег, задаром;
Щи да кашу лаптем хлебай,
Эх, гуляй, Масленица, гуляй!
……………………..
Гуляли неделю,
Пока не наскучило,
Вместе с другом Емелей
Сожгли твоё чучело;

Глядь – а солнце за гору катится,
Ночь заблестела от звёзд…
Прощевай, Масленица,
Завтра – Великий Пост.
Семечки для Насти или карантин
За окном шумит ветер.
Он машет мокрыми от дождя ветками сирени, словно только что выстиранным бельём.
Из окна больничной палаты видна только эта сирень и краешек ненастного неба.
Моя кровать стоит возле самой двери. На её железной «ноге», синей краской, нарисована цифра «восемь».
Эту цифру я не люблю – её трудно рисовать и поэтому восьмёрка часто получается кривобокой.
Я давно выучила все цифры и буквы, а считать умею долго-долго – до «ста»!
Мама говорит, что я – способный, во всех отношениях, ребёнок.
Даже болею я чаще, чем другие дети с нашего двора. Чем я только не переболела!
Однажды у меня случилась «свинка».
Мама, заглянув утром в спальню, воскликнула: «Ну вот, только этого нам не хватало! Теперь – «свинка»!
И побежала искать градусник.

Я взглянула в зеркало и увидела отражение девочки с опухшими щеками и толстой шеей.
- Не хочу быть свинкой!
Тогда я была маленькой и глупой и подумала, что превращаюсь в поросёнка.
Но мама меня вылечила и я осталась девочкой Машей…

- Ну-ка, тёзка, спускай колготы – будем делать укольчик! – говорит мне тётя в белом халате.
Все зовут её «Мариванна», и похожа она на любимую бабушку – такая же маленькая, толстая, но очень добрая.
Мариванна делает уколы не больно, - не то, что эта красивая высокая Люся!

В нашей палате восемь девочек.
Девочка с кровати номер «семь» часто плачет. Она новенькая и сильно боится уколов.
Остальные к уколам давно уже привыкли!
- Кровиночка моя! – заплакала бабушка, когда меня привезли в больницу.
А папка сказал: «Ну, хватит причитать, мама! Сейчас все болезни умеют лечить».
И вышел на улицу.
Я вцепилась одной рукой в бабушкину широкую юбку, а другой – в мамкину руку, но тётя врач меня кое-как отцепила и отвела в палату…
Вот возьму и умру, тогда будут знать, как издеваться над детьми!

В больнице тихо и скучно.
Иногда мы с девочками рисуем. Я всегда слюнявлю кончик карандаша, а девочки говорят, что так карандаши быстро портятся.
А я говорю, что так получается красивее, и поэтому мы спорим.
Возле каждой кровати, и моей тоже, стоит зелёный железный горшок.
На каждом горшке нарисована такая же цифра, как и на кровати. Зачем это нужно – не ясно.
И так понятно, что в чужой горшок никто в туалет ходить не будет, даже самая маленькая девочка - Оля.
И кровать, и пододеяльник, и простынь - всё пропахло лекарствами.
Но с этим приходится мириться – здесь больница, а не детский сад.
Вот дома у нас всё красивое: на столе – скатерть с подсолнухами, на пододеяльнике - снегири и ягоды рябины, а на стене – ковёр с оленями.
А тут – серая простынь и такой же серый пододеяльник.
На простыни есть маленькие дырочки, а ещё – капельки крови. Это потому, что ватка иногда из трусиков выскальзывает и кровь выливается наружу.
Я даже боюсь, что однажды из меня вытечет вся кровь…

- Так-так, а глазки у нас повеселели, и желтизны меньше, - говорит на обходе тётя Главный Врач.
Она берёт меня длинными пальцами за подбородок и поворачивает лицом к свету.
Белый халат её, при каждом движении, скрипит также, как снег - под ногами.
Тётя осторожно оттягивает мне кожу возле глаз, заглядывает в рот.
- Я хочу домой, - говорю я врачу и роняю одну-единственную слезинку на её красивую руку.
- Маша, потерпи, карантина осталось - две недели!
Ну, кто такой этот «карантин», чтобы столько времени держать меня в больнице?!
У меня ничего не болит, только постоянно чувствуется усталость, а ночью сильно потею…

- Анализы подтвердились, у вашей девочки - болезнь Боткина, - сказал врач.
Мама прижала меня к себе.
- Ужас!.. Сколько продлится лечение, доктор?
- Карантин – не менее сорока дней. К сожалению, наше инфекционное отделение закрыто на ремонт, поэтому вам придётся везти девочку в соседний район. Вот направление…
- Как же так? – растерялась мама. – Это же далеко, и мы не сможем часто навещать дочь!
Врач в ответ поджала губы и пожала плечами…

Так я оказалась за тридевять земель от дома, родителей и бабушки.
Самое интересное развлечение в больнице – это встать на цыпочки и выглянуть в окно.
Вот вчера, например, на куст сирени прилетали два воробья.
А сегодня по подоконнику прополз настоящий муравей. И откуда он только здесь взялся, в больнице?!
Иногда, через всю палату, пробегает чёрный жирный таракан, и тогда мы с девочками визжим.
Нет, нам не страшно, просто хочется повизжать – кто громче?!
А ещё мы придумали такое занятие – прыгать на кроватях, когда никто не видит.
У всех кроватей – провисшая панцирная сетка, а сверху – тонкий полосатый матрас.
Однажды нянечка увидела, как мы дурачимся, и нас отругала:
- Кровати и так старые, а вы скачете, как стрекозы!
- Разве стрекозы скачут? – удивилась Наташка с кровати номер «пять».
- Скачут лягушки, - сказала я, и мы покатились со смеху.

Мы с Наташкой быстро подружились, потому что она - весёлая.
И ещё – смелая! Даже когда брали из пальца кровь, она не пикнула.
Я теперь знаю: больница – это место, где можно быстро познакомиться.
И, кажется, будто живёшь в одной квартире и все тебе - родня. Даже врач с нянечкой!

Ко всем в палате приходят, кроме меня.
Сначала, скрипя дверью, входит нянечка и, шелестя бумажным свёртком, кладёт его кому-нибудь на тумбочку.
Пока Наташа или Оля разворачивают пакет, остальные делают вид, что им вовсе не интересно - что лежит в пакете.
Я в этот момент залезаю под одеяло или отворачиваюсь к стенке.
Через пять минут, сложив руки лодочкой, чья-то мама или папа заглядывают в окно.
- Мама, - кричит через стекло Наташка, - принеси мне ирисок!
- Мне врач сказала – ты плохо кушала кашу. Вот будешь кушать кашу – куплю ирисок!
- Ну ма-аа, - канючит Наташка и, оттопырив нижнюю губу, демонстративно отворачивается.
- Хорошо, завтра принесу ирисок, - обещает Наташкина мама.
- Маська, хочешь петусёк? – шепеляво спрашивает Оля и кладёт мне на пододеяльник петушка на палочке.
Ах, как же я люблю петушки!
Я глотаю слюни и равнодушно говорю:
- Не люблю петушки…
Оля нисколько не обижается и уходит в свою кровать грызть петушок…

- Ну, что моя хорошая, - говорит тётя Главный врач, - завтра мы тебя выписываем.
- Ура! – Наташка не может скрыть своей радости.
Я смотрю на Наташку и по глазам вижу - она уже дома, с мамой и папой.
Слёзы предательски текут по моим щекам. Я закрываюсь подушкой, чтобы не слышать, как Наташка собирает в пакет свои вещи.

- Машка, ты приедешь ко мне в гости?
Наташка садится на краешек кровати и смотрит на меня серыми серьёзными глазами.
Я молчу.
- Обязательно приезжай! У меня дома живёт морская свинка!
- Морская свинка? – я убираю подушку от лица.
Что за новости? Разве бывают свинки «морскими»?
И живо представляю весёлую хрюшку, в полосатой тельняшке и с биноклем в лапах.
- Она классная, вот увидишь! Шёрстка мягкая, как пух, - продолжает Наташка.
Таких свиней - покрытых шерстью и в тельняшке - я точно не видела. Даже в мультфильме!

На следующее утро пришла нянечка и стала менять постель на Наташкиной кровати.
В воздух поднялось лёгкое облачко пыли.
- Выписали подружку?.. Ничего, девочки, и вы скоро домой поедете, к мамке с папкой.
Нянечка ушла, и в палате стало совсем грустно.
Я взглянула в окно: сегодня ветер стих и дождя уже не было видно.
Сквозь тучи кое-где просвечивало голубое, чистое небо.
Я лежала и смотрела в окно, когда вдруг стукнула дверь и в палату, шурша пакетом, снова вошла нянечка.
Она положила пакет на мою тумбочку и тихо вышла.
Что такое? Не может быть!.. Это - мне?!
Я осторожно развернула пакет – он был до верха наполнен семечками!
И не просто семечками, а семечками без кожуры!
Только мои родители и бабушка знали про то, что больше всего на свете - больше ирисок и петушков - я люблю семечки!
И тут же кто-то осторожно забарабанил по стеклу.
Я повернулась к окну – сложив руки лодочкой и вглядываясь в сумрак палаты, стоял мой папка!

- Папка! - Закричала я и бросилась к окну.
Он приложил свои большие ладони к стеклу с той стороны, а я – со стороны палаты.
Так мы и стояли, ладошка к ладошке, глядя друг на друга и улыбаясь, по разные стороны окна.
- Машка, ты как – не плачешь?
Я помотала головой и сильно зажмурилась, чтобы не заплакать.
- Потерпи немножко, чуть-чуть осталось!
- А как ты приехал? – закричала я.
- На попутках!.. Мамка и бабушка тебе привет передавали… А Бимка – целых два привета!
- Ты мне семечки принёс!
- Эх, Машка, как же долго я их грыз!
- Целыми днями, да?
- С утра до ночи, Машка!… Там ещё петушок и яблоко…

Когда папка ушёл, я спрятала кулёк под подушку, как самое большое богатство.
Ни с кем делиться не буду!
Мне было жалко не семечки, а было жалко папку.
Я представила, как он, придя с работы, не раздеваясь и не ужиная, садится за стол и всё грызёт и грызёт для меня семечки…
Ночью, когда все уснули, я достала горсточку и тихо, чтобы никто не слышал, немного съела.
А потом крепко уснула…
Утром, держа за руку незнакомую девочку, в палату вошла тётя Главный Врач.
- Девочки, принимайте подружку по несчастью!
Незнакомую девочку положили на Наташкину кровать.
Девочка была испуганной, и было заметно, что она недавно плакала.

Главный врач ушла, и в палате снова наступила тишина.
- Как тебя зовут? – спросила маленькая Оля у незнакомки.
Но девочка промолчала и только тихо всхлипнула в ответ.
- У тебя тоже болезнь Боткина? – спросила я девочку.
Кто такой «Боткин» - никто из нас не знал.
Девочка молча кивнула.
Я засунула руку под подушку и нащупала там кулёк с семечками.
- Хочешь?
Я насыпала ей в ладошку лакомство.
- Меня зовут Настя, - еле слышно сказала девочка.
- Ты поправишься, Настя... Девочки, и вы - угощайтесь!
Кулёк с семечками быстро закончился, но мне было совсем не жалко.
А ровно через день меня выписали.
Приключения Головастика
-1-
Вот и речка, вот и пруд,
Берег глиняный высокий,
А вдоль берега растут
Ива с острою осокой.

Кто там плещется в воде?
Не пескарь и не лягушка,
В тёплой ласковой среде -
То ли рыбка, то ль зверушка;

Видно хвост и видно жабры -
Чёрный, маленький, но храбрый!

На него, из вод стоячих,
Смотрит весь честной народ:
- Голова - почти как мячик,
И большой, с присоской, рот!

Водомерка, стрекоза – всяк над ним смеётся,
Называя за глаза «маленьким уродцем»;

И пятнистые тритоны –
Очень важные персоны,
Не секрет ни для кого,
Смотрят косо на него;

Даже маленькие рыбки,
Не играют, не галдят -
Без приятельской улыбки
Пучеглазые, глядят.

Комары да комарихи
Ноют-воют тихо-тихо
Над поверхностью пруда:
- Мы такого чуда-юда
Не видали никогда!

-2-
Испугавшись, Головастик,
Быстро скрылся под водой,
И сказал печально: - Здрасьте!..
Кто ж я всё-таки такой?
Где же мама, где – отец,
Подскажите, наконец!

Тишина в ответ…
Но вдруг
Водяной приплыл Паук;
Жил в пруду он много лет,
Повидал он всяких бед:
Цапель –
Клюв почти что в руку,
А ещё – большую Щуку!

- Не печалься, - говорит Паучок,
Под кувшинкой спать ложись на бочок;
Видишь, ночь опустилась к земле -
Всё случится само по себе…

-3-
Пролетело время споро,
Солнце встало из-за бора;
Вот на иву села птица –
Любопытная синица;

А над мелкой ряскою - мотыльки да с пляскою,
На кувшинки пялятся, крыльями бахвалятся!

А вдали гуляет цапля…
До отчаянья -
Лишь капля!

-4-
Тихо он сидит, без звука,
Вдруг глядит: большая Щука,
Приоткрыв зубастый рот,
Из глубин пруда плывёт.

- Ой, пропал я, вот беда,
Все скорей, скорей сюда!..

А вокруг тишина, будто тина -
Вот такая в пруду чертовщина.


-5-
Пожалела Черепаха беднягу:
- Залезай скорей ко мне, под корягу,
Там тепло,
Как на мягкой перине,
Столько вкусных червячков
В мутной тине….

Головастик сказал: - Черепаха!
У меня нет и чуточки страха,
Обыщу каждый кустик в пруду,
Но семью непременно найду!
Разве могут без родителей - дети,
Неужели, я один на планете?..

-6-
Долго он, обессиленный, плыл,
Поднимая коричневый ил,
А потом за листок зацепился,
От недобрых и злых схоронился…

Что такое?..
Под чёрною кожей –
Ощущение сильного зуда
И понять Головастик не может:
Ну откуда, откуда, откуда! -
Вырастают вдруг милые лапки,
Изумрудной становится кожа,
И как весело, радостно, зябко,
И задорно, и боязно - тоже!

-7-
Над водой наклонилась девчушка:
-Ой, смотрите, какая лягушка -
Любопытный зелёный Глазастик,
А вчера был ещё Головастик!

И поёт вместе с ним хор зелёный,
Гармоничный, живой, лягушачий -
Папа, мама, родня – не иначе;
Быть с семьёй – это многое значит –
Для любой, даже маленькой Мушки
И, конечно, зелёной Лягушки.
Я не стану делать плач!
Я бросала в небо мяч –
Небо с радостью ловило;

И вращаясь, и кружась,
Мяч взлетал с огромной силой!

Я кричала небу: - Знай,
Поиграешь и отдай!

Но оно в ответ смеётся:
- Мячик был, а стало – Солнце!

Я не стану делать плач -
Небу тоже нужен мяч.
Огонь животворящий
Кузнец, раздуй же горн –
Сейчас ты Прометей,
Познавший суть и таинство огня;
В каскаде искр и всполохах теней
Как на ладони - магия твоя;
Гляжу на свет, впадая в лёгкий транс -
Чистилище огня сильнее нас!

Смотрю на то, как мечется огонь,
Беснуется и набирает силу,
Как плавится железо пластилином,
И по щекам бежит холодный пот,
И майка к телу всё сильнее льнёт…

Я вижу: клещи мощью челюстей
Сжимают плоть горящего металла -
Она в утробе горна млела ало;
И как со свистом движутся меха,
Калёный воздух подавая горну…
Тверда, как сталь, у кузнеца рука,
Но жар уже течёт лавиной к горлу;

И снова раздуваются меха!
Огонь клокочет яростно и страстно,
Как будто это - гребень петуха,
Он налит кровью, он – пурпурно-красный…
Смотрю и наслаждаюсь вновь –
В чистилище огня кипит Любовь!

Дробится звоном тело наковальни -
Ей гулко отвечает тишина,
И россыпь ослепительных ударов,
И мощных звуков – новая волна;
Под сводом кузни птицей бьётся эхо –
И кузнецу, и прочим на потеху;
На всю округу – молота трезвон,
Как будто в храме – колокольный звон!
Живым аккордом полнятся сердца…
И на лице угрюмом кузнеца,
Сквозь гарь и копоть,
Медленно и зыбко,
Вдруг проступает
Благостно улыбка…
Уже который день, и час, и год,
Он в кузне счастье,
Словно сталь,
Куёт.
Страх одиночества
По улице шли двое…
Чёрный пёс
Неясной тенью между ног метался,
А месяц сватал пару-тройку звёзд,
И в облака рогами упирался.
За ними вслед,
Считая каждый шаг,
Позёмка января
Змеёй вилась,
И снег с небес
Летел, не торопясь,
И снег летел,
Едва-едва
Роясь…

А двое шли,
И пёс трусил за ними;
Щетинились заборы часовыми,
Дома светились бельмами окон,
«Ежами» топорща свои антенны…
Так одиноки были во Вселенной
И эти двое,
Что брели с собакой,
И этот месяц –
Молодой,
Рогатый;
И в зыбкости хмельного января
Была, как остров,
Одинока я…
Но чья-то сиротливость может быть
Сильнее собственных
напастей и несчастий,
Ей в переулках,
На безлюдье, выть –
Тревожно,
Беспокойно,
По-собачьи…

Исчезнув в темноте ночного мрака,
Они ушли – те двое
И собака,
Сутуля плеч тяжёлую заботу,
И повинуясь дней круговороту.

Я шла впотьмах…
Нет, я уже бежала!
Скорей туда,
Где светится огонь;
И где герань;
И батарей – «гармонь»,
От тех троих подальше – наутёк!
И только ветер,
Словно бы щенок,
Бежал
За мной,
Скуля
У самых ног.
Зыбку маменька качала
Зыбку маменька качала:
- Спи, малютка, засыпай!
Мы на лодочке, с причала,
Поплывём в далёкий край.

В том краю далёком, чудном
Нимфы плещутся у ног;
И копытцем изумрудным
Бьёт не конь - Единорог!

Белоснежный, длинногривый,
Лучезарный, как заря,
И в глазах его красивых
Искры дивные горят!..

В эти сказочные дали
Он умчать тебя готов,
Там не ведомы печали,
Там нет стужи, холодов;

Там, в зелёной чаще леса
Соловей заводит трель,
А под сенью поднебесной –
Из подснежников постель.

Засыпай скорее, крошка,
Поскорее засыпай!
Видишь, лунная дорожка
Осветила неба край?

Зыбку маменька качала:
- Баю-баюшки-баю....
Вот бы жизнь начать сначала,
Чтобы вновь побыть в раю.
Царь природы
Я не страшусь, на пике моды,
Лишиться званья "царь природы",
Мне только б в некрологе века
Остаться просто человеком.
Улитка
На моей ладошке,
Растопырив рожки,
Важная Улитка
Села отдохнуть;
Ни одной минутки
За вторые сутки,
Не присела даже,
Чтоб осилить путь!

От гряды редиски -
Путь совсем не близкий,
И до грядки с луком –
Мой ребячий шаг,
Для Улитки это –
Целый километр,
Или даже больше,
В общем – не пустяк!

Как же это трудно –
Дом возить всё утро,
Или может, ночью -
Прямо на спине…
- Отдыхай, подружка! -
Я шепнул на ушко,
И в ответ Улитка
Улыбнулась мне.
Смотрит волком вьюга в окна
Смотрит волком вьюга в окна,
Рыщет-свищет у ворот,
А над крышей, в небе блёклом
Месяц сумрачный плывёт.

Вот из пасти этой волчьей
Рвётся страшный, грозный рык…
Бойся, путник, вьюги ночью,
Будь ты отрок иль старик –

Заметёт пути-дороги,
Не проехать, не пройти,
Без участия, подмоги
След пропавший – не найти!

Может, мне завыть белугой,
Может, с ней захохотать?..
Ни вожжами, ни подпругой
Норов злой не удержать!

Вдруг затихла, став послушной…
Утром глянь-ка из окна:
Оглушив молчаньем душу,
Наступила тишина.

Бесноватая подруга
Стала кроткой, как дитё…
Занесённая округа
Снова впала в забытьё.
Весёлый зайчишка
Раз, два, три, четыре,
Прыгал зайчик по квартире!

Очень шустрый, озорной,
В шубке яркой, золотой.

Вот он прыгнул на карниз,
А потом спустился вниз,

И на люстре покачался,
И по тумбочке промчался,

По кровати пробежал,
Сел на коврике – устал!

Заглянул потом в оконце
И на штору быстро влез…

Нужно зеркало и солнце,
Чтоб зайчишка не исчез!
Баба Каша
Святочные дни – особые, до Крещения - всего ничего, рукой подать.
Выстудил мороз январский избу деревенскую легко, играючи.
На стёклах оконных наледь в палец толщиной.
В сенцах вёдра с родниковой водой корочкой льда успели покрыться.
Половицы в доме скрипят-поскрипывают.
Дым печной поднимается к небу столбом и долго не тает.
Только рядом с печью воздух в доме сух и горяч. Печь старая, давно пора перекладывать - кирпич во многих местах осыпался.

Глаза мои отчего-то слезятся – видно, баба Клаша задвижку в печи закрыла слишком рано.
- Чего, голубки, притихли?.. В райцентре чего нового?
- Всё по- старому… Ба, глаза щиплет!
- Это я от нечисти всякой хоронюсь. Так меня бабка учила: на Святки все ходы-выходы на ночь в доме закрывать, иначе нечистая одолеет - и глазом не моргнёшь!
Баба Клаша вытирает краешком ситцевого платочка слезящиеся глаза.
Она глуховата на оба уха, но ещё при памяти и в здравом уме.
В избе давным-давно провели электричество, но баба Клаша, на всякий случай, держит под рукой керосиновую лампу. Говорит, привычка.

Мы с сестрой за глаза называем нашу бабушку не иначе, как «Бабой Кашей».
От бабы Каши, сколько себя помню, всегда вкусно пахнет – то блинами, то пирогами, то кашей из печи.
Наши родственники иногда спорят – кто заберёт бабу Кашу к себе жить.
Только бабуся упрямится: «Ни за что не променяю свою избу на квартиру с удобствами! Тут и помирать буду».
Вот и ходим мы с Танькой в деревню проведать бабушку. Благо дело – не далеко, всего-то 5 километров.
Ничего, мы привычные!..

Сквозь старенькую тюль в комнату заглядывает месяц.
Бабушка подпирает сухоньким кулачком подбородок, задумчиво глядит в тёмное заиндевелое окно:
- Деда Гришу, чай помните?
- Ну, ба… Конечно помним!
- Коли на дворе Святки, случай вам расскажу, взаправду всё было.
Танька тут же привалилась спиной к бревенчатой стене – приготовилась слушать.
Да, было в моей сестре что-то от бабы Клаши – такая же маленькая росточком, худенькая, но хваткая.
Я больше по отцовской линии пошла.
- Ну вот, значицца… В деревне нашей в ту пору народу много было - дворов двести, не меньше.
А я чего-то в девках засиделась… Вот и решили мы как-то с Прасковьей, подружкой, на Святки погадать. Помните рябую Прасковью? Возле колодца, наискось от нас жила. Она тоже в девках засиделась – рябых не больно-то парни жалуют.
- Ага, помним!
Мы с Танькой одновременно заулыбались – образ бабки Прасковьи начисто стёрся из нашей памяти.
- Пришла я как-то святочным вечерком к Параське – у ней баня попросторнее, чем наша была. Там и решили погадать… Всё, что надоть, приготовили: свечки, зеркало, гребень для волос. Бабы сказывали, обряд энтот - самый страшный, но зато самый верный! Надели на себя новые рубахи, только чтоб без пояса, и без пуговиц.

Татьяна пнула меня под столом ногой – дескать, запоминай обряд.
- Крестики нательные, конечно, сняли; косы распустили. Зеркала поставили друг против друга, чтобы коридор получился; свечки зажгли.
Татьяна подалась вперёд – так ей интересно стало.
- Параська говорит: «Давай, Клавдя, ты первая!»
- Первая, так первая. Стала я волосы гребнем причёсывать да приговаривать: «Суженый-ряженый, приди ко мне наряженный! Суженый-ряженый, приди ко мне наряженный».

Я заметила, как лёгкая тень промелькнула по лицу старушки. А, может, показалось?
Мельком взглянула в окно: месяц, будто подслушивая наш разговор, зацепился блестящим рогом за занавеску и не хотел уходить.
Баба Клаша повернула голову вправо и вверх – туда, где горела лампадка и мерцали лики святых.
Трижды перекрестилась:
- Вот греховницы мы с Прасковьей были, царствие ей небесное!
- Ба, а что дальше? Пришёл суженый?
- Погоди маленько, слушай… Глядела я глядела во все гляделки – нет ничего! Только свечка в зеркалах отражается много раз. А Параська рядом сидит – ни жива, ни мертва. Я уже замерзать стала – в бане-то холодно. Вдруг гляжу, а в зеркале будто движение какое случилось; будто в стоячую воду камешек кто-то бросил… Сама боюсь, а интересно, что дальше будет, моргнуть не смею…
Не успела бабка договорить, как в эту самую секунду с печи на пол что-то как-аак брякнется!..
Мы с Танькой одновременно вздрогнули.
Уф-фф! Это кошка бабкина, Василиска.
Василиска сердито сверкнула зелёными глазами, потёрлась у ног бабы Клаши и запрыгнула ей на колени.

Тут и месяц рогатый, наконец-то, решился и сдвинулся чуть правее.
- Ей-Богу, девоньки, Гришку я своего тады увидала, суженого своего.
Не верить бабушке мы никак не могли – врать баба Клаша не умела.
- Я бы умерла от страха! – воскликнула Танька. – Ты хорошо деда разглядела?
- Сначала вроде как в тумане было, а потом, когда поближе подошёл, я и разглядела: высокий, широкоплечий и чуб кудреватый.
Бабушка кивнула на портрет деда в застеклённой раме. Чуб у него и вправду лихо закручивался в непослушный чёрный локон.

В левом ухе у меня вдруг зазвенело – будто комар пролетел.
- Ба, не томи!
- Так вот… У меня холодный пот тогда по спине побежал, поплыло всё перед очами, я в обморок-то и бухнулась! А Прасковья со страху – и в дверь. От сквозняка, видать, свечки потухли… Пришла в себя, лежу на полу – простоволоса, испугана. Темно, холодно… Свят, свят, свят!
Танька вздрогнула всем телом, будто замёрзла:
- Ой, страшно!
Кошка Василиска вдруг зыркнула на меня глазищами, спрыгнула с бабкиных колен и удалилась в самый тёмный угол избы, слилась с темнотой.
Была Василиска от роду чёрной масти.

Я взглянула в окно – месяца как не бывало. Чертовщина какая-то!
- Ба, а когда ты Гришу своего встретила, удивилась наверно?
- Шибко удивилась… А кто мне Гришку в зеркале показал – знать не знаю и ведать не ведаю. Не дано нам, человекам, лишнего знать.
Баба Клаша помолчала, после вздохнула:
- Мужики завтра идут на реку – иордань во льду рубить.
- Ба, жди нас в гости на Крещение!
- Пёхом или как?
- Не-ее, папка машину наладил.
- Родители работают?
- Работают.
- И то ладно… Ну вот, голубы мои, вечерять пора и на боковую.

Бабушка загремела чугунками, доставая нехитрую снедь.
Танька подхватилась ей помогать. Мы с сестрой хоть и двойняшки, но совсем разные – она шустрая, а я нет.
Только взялись за ложки, бабуся глянула строго:
- Я к чему вам всё рассказала, голубы мои… Вам по двадцать годочков стукнуло, пора про женихов думать.
- Не-ее, ба, мы ещё погуляем! – засмеялась Танька.
- Глядите мне, гадать не вздумайте, особлИво как я! – бабушка погрозила пальцем.
- Хорошо, бабулечка, ни за что не будем!
- И то ладно…
Печь потихоньку остывала.
Стало слышно, как мороз вплотную подобрался к старенькому пятистенному дому, вымораживая бревенчатые стены.
Я поёжилась.
Бабушка, словно прочитав мои мысли, сказала:
- Часов в пять встану, печку истоплю, чтоб вам не мёрзнуть; блинов напеку.
Я кивнула в ответ.
Возле печки, источая тонкий запах свежего дерева, лежала небольшая поленница дров.
- На Крещение вёдро будет, - задумчиво проговорила баба Каша, глядя в окно. – Ну, и слава Богу.
Мы с Танькой одновременно зевнули и отправились на боковую.
Зал ожидания
Пути, маршруты, расстояния,
К мечтам ведущие мосты…
Мы словно в зале ожидания,
Среди вокзальной суеты;

А в этом зале ожидания –
То громкий смех, то горький плач,
И ставит грусть в момент отчаянья
На сердце бедное печать.

Здесь расставанья не минуемы,
Как дней бегущих – череда,
В край незабудок, в ночи лунные
Уносят милых поезда;

И крутят стрелки циферблатные
Который день, который час
Минуты счастья невозвратные,
Но очень важные для нас…

Какая всё-таки нелепица –
Уносят милых поезда!
И остаётся лишь надеяться –
Не навсегда.
Любить, прощая
Больней всего мы раним самых близких –
Случайно, ненароком, сгоряча;
И, хлопнув дверью чисто по-английски,
Уходим без прощения… Свеча

От сквозняка забьётся, будто птица,
Попавшая в тугую западню;
У близких наших беззащитны лица -
У нас в тот миг похожи на броню;

Им в холоде зимы не отогреться -
Уж если ранят, то наверняка…
О, сколько раз любимым прямо в сердце
Вонзала нож любимая рука!

Но, несмотря на это, мы готовы,
Сквозь боль обид и злую горечь фраз,
Прощать им снова, снова, снова… снова!
И убеждать себя: «В последний раз!»

Преодолев душевное тщедушье,
Прощать любимых, гордости назло,
Лишь только б семя злого равнодушья
На пепелище сором не взошло.
Кормилица
Мы с мужем приехали в деревню - знакомиться с его родителями.
Васина мама, выйдя на крыльцо и поставив руки в боки, как тряпичная барыня на самоваре, запричитала:
- Ой, Васенька! Чего не предупредил-то?.. Ты, гляжу, не один приехал!
Василий сгрёб меня в охапку, прижал крепко:
- Знакомься, мама – жена моя, Валентина.
«Гора», подпоясанная оборчатым передником, растопырив ручищи, двинулась на меня:
- Ну, здравствуй, сношенька!
И трижды, по обычаю, облобызала.
От Клавдии Петровны доносился яркий запах чеснока и свежего хлеба.
Свекровь стиснула меня в объятиях так, что я испугалась.
Голова моя оказалась между двух, хорошо взбитых «подушек» – свекровкиных грудей.
Она вдруг отстранила меня на минуту и, критически оглядев с головы до пят, спросила:
- Васька, где ты такую пигалицу нашёл?
Муж коротко хохотнул:
- Знамо где – в городе! В библиотеке… А батя дома?
- У соседки - с печкой возякается… Ну, проходьте в избу, да обувку сымайте – полы давеча помыла.
Разинув рты, на нас со двора глядели любопытные деревенские ребятишки.
- Санька, а ну сбегай до Спиридоновны. Скажи Василичу – сын с невестой приехал!
- Ща! – откликнулся мальчишка и рванул по улице.
Мы прошли в избу.
Василий снял с меня модное демисезонное пальто, купленное в уценённом магазине, повесил на вешалку подле печки.
А потом приложил к белёному боку её красные от холода ладони, прижался щекой:
- Кормилица ты моя! Тёплая ещё…
Тут же загремели чугуны и ухваты, застучали глиняные кувшины по столу, зазвенели гранёные стаканы и алюминиевые ложки...
Пока свекровь накрывала на стол, я с любопытством разглядывала деревенскую избу.
Вон, в переднем углу – образа; на окнах - белые, в цветочек занавесочки; на полу и табуретах – самотканые коврики. Рядом с печкой, отвернув от нас морду, дремлет рыжий кот или кошка…
- Расписались на прошлой неделе, - как будто издалека донёсся до меня голос Василия.
Я удивилась: как быстро на столе появились всякие яства!
В центре стола, на широком блюде, красовался холодец. В соседстве с ним - разносолы: квашеная капуста, помидоры; топлёное молоко из печки, покрытое аппетитной коричневой корочкой; пирог с рублёным яйцом и луком…
Мама дорогая, как же захотелось есть!
- Мамка, ну будет уже! Тут на неделю наготовлено, - промямлил Васька, откусывая большой ломоть домашнего хлеба.
Свекровь бухнула рядом с холодцом запотевшую стеклянную «четверть» и, довольная, вытерла руки о фартук:
- Ну вот, теперича всё!
Так я и познакомилась с Васиной мамой.
Мать и сын были похожи, как две капли воды – оба чернявые, с румянцем во всю щёку. Только Васенька мой был тихий да покладистый, а свекруха, как гроза летняя – внезапная да громкая.
Думаю, не один строптивый конь был взят ею под уздцы, не одна горящая изба спасена…
В сенцах громко хлопнула дверь.
В кухню, пропуская перед собой клубы холодного воздуха, вошёл небольшого роста мужичок.
«Мужичок с ноготок» радостно всплеснул руками:
- Вот дела, ядрёна вошь!
Не снимая пропахшую дымом и перепачканную сажей фуфайку, приобнял сына.
- Здорово , батя!
- Руки мой, опосля здоровкайся! – приказала свекровь.
Мужичок взял меня за руку:
- Здравствуйте, барышня!
У свёкра оказались весёлые, с хитринкой, голубые глаза, редкая рыжая бородка и такие же рыжие, с медным отливом, кучерявые волосы.
- Мать, налей-ка и мне щей! – гремя рукомойником, сказал Василь Василич.
Мы подняли стаканы:
- За вас, дорогие!
После выпитого и съеденного я вдруг осмелела:
- Василь Василич, а почему у вас в роду все «Василии»?
- Всё просто, Валюша! И дед мой, и отец, и я – все мы печники в нескольких поколениях.
Только Васька вот, - кивнул он на сына, - токарем решил стать.
- Токари, батя, тоже стране нужны!
- Василь Василич, а печку трудно класть?
- Это, девонька, целое искусство!- свёкор поднял вверх указательный палец. - Чтоб красиво, чтоб не дымила и чтобы пироги вкусные пекла. Ты не гляди, что я хлипкий такой! Мы, рыжие, народ выносливый, солнышком целованный!
- Василич у меня – на все руки мастер! – подала голос свекровь.
- Батя, расскажи чего-нибудь, а мы послухаем.
Свёкор вздохнул, погладил бородёнку, взглянул лукаво:
- Ну, коли охота, тогда слухайте! Байка первая…
Поехали мы однажды в июле на сенокос. «Красуля» у нас тогда была, помнишь, мать? Не корова, а центнер молока на ходулях. Поехали на луга цельным гуртом – бабы, мужики, и мы с Клавдией.
Солнце из-за бора ещё не поднялось, а мы уж косили во всю ивановскую: вжик-вжик, вжик-вжик…
Жара в тот день стояла несусветная, оводы жалили, как оголтелые!
А в том годе, как помню, кабанов в лесу развелось – видимо-невидимо!
Вот, значит, время - обед, а с нас уже семь потов сошло, не меньше. Косили-то не первый день, уставшие все на нет…
- Эх, дурень, нашёл чего вспоминать!.. Валентине и не интересно вовсе.
- Интересно, очень даже интересно!
- Так вот, гляжу я на людей и думку думаю: надо народ как-то расшевелить, вот и решил шуткануть. Может, от жары такая мысля в голову взбрендила, не знаю…
Бросаю, значит, я свою косу, бегу во всю прыть и ору: «Э-ге-гей! Спасайся, кто может! Кабаны!»
И со всего разбегу - на дерево. Смотрю, народ тоже побросал косы и грабли, и тоже по деревьям полез…
- А-ха-ха!А что потом?
- Потом меня мужики да бабы чуть граблями не отходили! Но что интересно, работа шибче пошла.

Свекровка не выдержала и дала мужу затрещину:
- Вот охламон рыжий!
- Бать, ты лучше про настоящих кабанов расскажи.
- Можно и про настоящих. А дело, значит, было так…
Мы с Клавдией тогда молодые были и Ваську ещё даже не планировали.
Я в то время заядлым охотником был, а вот после этого случая напрочь охоту забросил.
В тот день, помню, снежок выпал, я и говорю Клавке: «На охоту пойду».
«Иди», - говорит.
Взял я ружьишко и пошёл… Плутал, плутал по лесу – нет ничего. Тут и смеркаться начало. Я уж и домой засобирался. Вдруг слышу – кабаны близёхонько. Я поближе их подпустил да и выстрелил.
Думал, попал, ан, нет – промазал. И тут на меня секач ка-аак попрёт! Я – бежать, и как на дерево влез – сам не помню.
- Чай, от страху чуть не помер! – вставила словечко свекровь.
- Не перебивай!.. Так вот, залез я на дерево – ни жив, ни мёртв. Ну, думаю, сейчас кабаны уйдут, а я домой рвану. Ага, как бы не так! Секач начал землю под деревом рыть, а когда понял, что бесполезно, залёг под деревом, и всё кабанье стадо – вместе с ним.
- Ого! – у меня округлились глаза. – И как же вы потом?
- Вот так, Валюша! Почти всю ночь и просидел, в обнимку с деревом. Хорошо, мороз не сильный был, а то бы окочурился совсем.
- А я-то Васеньку тогда потеряла, все глаза проглядела! Чуть утро завиделось, собрала мужиков и пошла искать.
Аукали, аукали – кое-как нашли. На горбу этого охламона тащила километр, пока у него ступор не прошёл.
- Ты ж у меня не баба, а кровь с молоком!
- Да иди ты, окаянный!.. Валя, может чайку? С матрёшкой и зверобоем, и медок свой есть, домашний.
- Можно и чайку, спасибо.
Клавдия Петровна разлила по кружкам душистый чай.
- Вась, ты ещё расскажи, как мою сестру вылечил.
Свёкор чуть не поперхнулся горячим чаем, рассмеялся:
- Тут как-то сестра Клавкина присылает телеграмму: встречайте, мол, еду в гости. Мы, знамо дело, обрадовались, встретили - чин-чином… Гостит, значит, Татьяна, у нас и как-то за обедом жалуется: ноги, говорит, совсем не ходют, болят, говорит ноги.
- Что такое? - спрашиваем.
- Не знаю, говорит. В больницу надобно сходить, да никак не соберусь.
- А пчёлами не пробовала лечиться? – спрашиваем Татьяну.
- Где я вам в городе пчёл-то найду?
- Айда, Таня, со мной, к улейкам – я тебя мигом вылечу!
- Айболит ещё тот! – засмеялась свекровь.
- И вот, значит, подошли мы к ульям. Говорю свояченице: задирай платье повыше… Ну, не так чтоб шибко - повыше колена… В общем, на каждую ногу посадил я по пчелиной особи.
Татьяна ишшо спасибо мне тогда сказала, а через полчаса матом отборным крыла, на чём свет стоит! Оказалось, аллергия у неё на пчелиный яд, ноги как култышки стали – ходить совсем не могёт!
- Я и говорю – доктор Айболит…
- Откуда ж я знал про аллергию! И ты не знала, и я не ведал… Ты, Валя, медок-то кушай, кушай. Аллергии, чай, у тебя нету?
- Нет, Василь Василич!
- Ну, и слава Богу…
Мы допили чай.
За окном заметно стемнело, на меня накатила усталость.
Свекровь задёрнула занавески на окнах:
- Васенька, вам где постелить-то?
- Ма, можно на печке?.. Ты как, Валюха, согласная на печке спать?
- Ещё как согласна!
- Я мигом!.. Батька своими руками кормилицу нашу складывал, по кирпичику, - похвалилась свекровь.
Василь Василич глянул гордо.
А гордиться было чем - печь и согреет, и накормит, и семью вокруг себя соберёт.
Яркий огонь горит в ней, животворный!
Мы поблагодарили хозяйку и встали из-за стола. Муж, похлопав меня ниже спины, бережно подсадил на печку.
Из черноты, с полатей, на меня пахнуло настоянным за многие годы ароматом: закалённым в огне кирпичём, сушёными травами, овечьей шерстью, хлебным караваем.
Василий быстро уснул, а ко мне сон не шёл.
Да что же это такое?
Справа от меня кто-то громко дышал:
- Пых-пук, пых-пук…
- Домовой! Не иначе, домовой! Я читала…
И вспомнила детскую считалочку:
- Домовой, домовой, мы не водимся с тобой!
И только утром я узнала правду: никакой это был не домовой, а опара, которую свекровь поставила в тёплое место, да так про неё и забыла.
Не раз ещё мы наведаемся в гостеприимный дом Васиных родителей – послушать байки Василь Василича, погреться у печки, поесть домашнего хлеба. Но об этом как-нибудь в следующий раз!
Тлен
Ещё один день сотрётся, канет в небытие,
Скормлю его птицам или бездомной собаке,
Только бы ночь не стреляла в меня в упор,
Как солдаты – в живую мишень
Во время атаки.

Ещё один день выветрит сквозняком,
Примёрзнет к губам слетевшая с неба снежинка,
Стает луна, и туман над землёй – молоком,
И что-то за лесом падёт -
Возможно, луны половинка…

А рядом, у края кровати, на спинке скрипучего стула -
Сброшенные одежды, чаяния, надежды,
Шляпки, скандалы, слова, каждый из дней – зола,
В каждом из них дотла сгорели мои обстоятельства –
Радости, беды, предательства, похмельной бессонницы бред;
В окне тихой спальни, едва чуть забрезжит рассвет,
Ненастье задует фонарь и след заметёт на крылечке…
Всё отцветёт - герань на окне, и январь,
И день догорит
Парафиновой
Тоненькой
Свечкой.
Болтливые утки
Вот уже вторые сутки
У меня в гостях две утки:
- Кря-кря-кря!
- Кря-кря-кря! -
Не понять без словаря.

Удивительные утки
Не молчали ни минутки.

Я спросила ради шутки:
- Расскажите-ка мне, утки,
Что вы делали вчера?
- Мы ловили комара!
- С наслажденьем, поутру
Искупались мы в пруду,
- Кря-кря-кря,
- Кря-кря-кря,
Там ловили пескаря…

Летом столько развлечений,
столько разных впечатлений!

Фиолетовые дали,
Небо – цвета незабудки…
Мне про лето рассказали
Две болтливых белых утки.
Звезда
В холодной заводи небес
Дрожит Звезда –
Недосягаема,
Но так желанна взору!
Какою тайною она окружена,
Куда лежит ей путь,
В каких просторах?..
Откуда он возник – наш ветхий мир,
Весь этот странный, многоликий космос,
Где кружатся планеты, словно осы,
Там, где кипит отвар стихий - эфир?
Вместить не может скудное сознанье
Величины и духа мирозданья...

Ковшом медвежьим выгибая спину,
Созвездие, прищурившись, глядит;
Там, за чертой очерченного круга,
Мелькает ослепительный болид…
Мы со Звездой, наверно, заодно –
Она опять глядит в моё окно…

На дно небес - бездонного колодца
Как будто брошена невидимой рукой,
Блестящая и звонкая монета!
И свет её прозрачно-голубой,
Сквозь призму расстояний и эпох,
Дождём лазурным над Землёю льётся;
Нам снятся сны одни и те же с ней,
И Лунная звенит в ночи соната…
А мне бы вновь вернуться в Вифлеем,
По улочкам которого когда-то
Бродила я, плутала наугад,
Тысячелетье или два назад;
Где сад оливковый, и где густой елей
Душа на всю округу источала -
Оттуда все пути берут начало,
И все дороги возвращают к ней,
К моей Звезде…

Пусть освещая сёла и деревни,
Леса и горы, реки, города,
Пришельцем из другого измеренья
Горит в ночи
Желанная Звезда…
Поздравление Щенка с Новым годом
Я пока совсем щенок –
Уши, лапы, хвостик,
Но прийти сегодня смог
К вам на ёлку в гости.

Всем известно – я не вру,
Что по зодиаку,
Вот немного подрасту –
Превращусь в собаку!

Знают дети с малых лет,
Даже забияки –
Никого на свете нет
Преданней собаки!

Это – хвост, а это – нос,
Ушки – на макушке…
Слышу, едет Дед Мороз
По лесной опушке!

Он подарки всем везёт,
Дед Мороз-проказник…
Здравствуй, здравствуй, Новый год –
Самый лучший праздник!
Новогодье
Под Новый год – всегда одно и то же:
В саду – сугробы, снегири – с куста,
И снег летит предельно осторожно…
Я – сирота.

На Новый год на ёлках зреют шишки,
А мишура – в подарок для кота,
И на душе так тихо, даже слишком…
И мерзлота.

Лишь сдвинут стрелки ось земную вправо,
Двенадцать раз часы «бим-бом» пробьют,
Я пригублю шампанского отраву –
Дешёвый «брют».

На Новый год - всегда одно и то же:
Слегка наивна и слегка пьяна;
Ушедший год прошит и оверложен;
Я пью до дна…

Погаснут две свечи на канделябре,
И утро стукнет веточкой в окно,
Никто не говорил мне «крибле-крабле» -
Все заодно!

Ну, здравствуй, здравствуй, утро Новогодья!
Входи, садись к столу скорей - вот тут…
А в синем небе фейерверков - гроздья,
Гремит салют...

И странное присутствие кого-то -
То ль наважденье, то ли колдовство:
Вошли в мой дом не скука, не дремота,
А волшебство, а волшебство!
Кто голодный?
- Расскажи-ка мне, собачка,
Что ты ела на обед?
- На обед я съела пачку
Замечательных конфет!

- Я не верю, это враки –
Не едят конфет собаки,
Ни драже и не ириски,
А едят они сосиски!
А ещё они едят
Суп и кашу, говорят…

Отвечала мне собачка:
- Вот какая незадачка:
Ты ослышался немножко -
Ел конфеты друг Антошка,
Я ж сегодня на обед
Съела вкусных пять... котлет!
А Антошка, а Антошка,
Ел не кашу, не лепёшку -
Он сегодня съел в обед
Шоколадных семь конфет!

Дай-ка мне скорей ответ
И не понарошку -
Кто голодный, а кто - нет,
Я или Антошка?
Выбор
Вся жизнь проходит где-то между –
Дурацким «надо» и «хочу»…
И гаснет день, украв надежду,
И ночь подобна палачу.

Всё время выбираем между:
Сакральным «быть» или «не быть»…
На праздник – светлые одежды,
На траур – круглых чёток нить.

Бредём на ощупь, по привычке,
Тут потеряем – там найдём,
И дни сгорают, будто спички -
Пускай горят, пока живём!

Всегда плутаем возле «можно»
И аскетическим «нельзя»…
То слишком в жизни осторожны,
То рвёмся в бой, Судьбу дразня.

И так – всегда! Ежеминутно
Мы совершаем выбор свой…
Фатальность выбора? - Как будто!
И называется Судьбой.
Перезимуем
Взгляни в окно - тишайшая погода,
Искрит огнИвом розовый восход…
Вот из-за туч - как с золотом подвода -
Ярило долгожданное плывёт!

На дюны фиолетового снега
Как будто кто-то вылил киноварь;
Бледнеет на глазах и гаснет Вега,
Ночных небес – серебряный фонарь.

Из труб печных молочный дым струится,
Цепляется за кровли и плетень…
Уж скоро в недрах неба разгорится
Ещё один короткий зимний день…

Вот прилетела первая синичка,
На ветку клёна села за окном,
И вспыхнул на морозе, будто спичка,
Ажурный иней, сброшенный крылом.

Перезимуем!.. Зажигая свечки,
Встречая зорь алеющую явь,
Ладони подставляя к тёплой печке,
И тишину за плечи приобняв.

Облокотясь на белый подоконник,
Мы помолчим о главном – ты и я…
И капает на кухне рукомойник,
Не изменяя хода бытия.
Тускнеют зеркала
Зеркал обманутых не счесть –
И в горе, и в любви.
Взирают зорко: «Кто ты есть,
Стоящий визави?

Твоё приятное лицо
И твой наряд – хорош,
Но мы встречали подлецов
И в образе святош!»

Но иногда, на дне зеркал,
Вдруг вспыхнет чудный свет –
Тот человек, что здесь стоял,
Похож был на рассвет!

Нам кажется, что зеркала –
Бесстрастно-холодны,
Что наши помыслы, слова
Им будто не видны…

Не скроют истинных вещей
Наряд и макияж,
Осадок низменных страстей,
Скандальный эпатаж.

Вот потому-то зеркала,
Когда приходит час,
Тускнеют от избытка зла
И лицемерных фраз…

Наброшен полог. Тишина
Зеркальная стоит,
И только на небе луна
В зеркальный пруд глядит.
Где зарождается свет?
Реки начало берут
У подножия скал,
К морю неся изумрудно-прохладную воду…
Жаль, человечеству Бог ничего не сказал -
Где тот очаг
И откуда душа наша родом?

Бог ни одной не открыл из космических тайн!
Пусть мотыльками к Земле устремляются души…
Где же то место – невидимый глазу «Клондайк»?
Может быть, в райских,
Волшебных,
Божественных кущах?

И где зарождается свет?..
А большая звезда?
Откуда начало берёт нашей жизни дорога?
И семя,
И почка,
И птицы – в прекрасных садах…
Иллюзия жизни, фантазии вечного Бога?

Сколько вопросов - на стыке историй и вех!
Где этот дом,
И откуда мы родом,
Откуда?..
Легче песчинки душа устремляется вверх -
Туда, где на кухне
Осталась немытой посуда…
Музыка из детства
С утра сегодня подморозило,
На лужах появился лёд,
Тумана белое молозиво
Над нашей улицей плывёт.

Идут прохожие неспешные –
Кто по делам, кто без нужды,
В своих раздумьях – безутешные,
В своей угрюмости – важны.

А вдоль обочины, по лужицам,
Ломая первый хрупкий лёд,
Набравшись дерзости и мужества,
Девчонка рыжая идёт.

Пальто на ней демисезонное,
С помпоном – вязаный берет…
Первопроходцу царства сонного –
Примерно пять неполных лет.

Разносит эхо вдоль по улице
Ледышек хрусткий перезвон,
А рыжей девочкой любуется
Всего-то парочка ворон.

Вдали просвет на небе узенький,
Алеют проблески зари…
А я давно не слышал музыки,
Ребячьей радости – сродни!

Земля сегодня – будто платина,
Снежинок редкий хоровод…
Как ледокол – по морю Лаптевых,
Смешная девочка бредёт.
В поисках птицы Счастья
Руки – как будто веточки,
Тоненькие запястья…
Как беззащитны девочки
В поисках птицы Счастья!

Много истопчут тропок,
Много – по бездорожью…
Откуда приходит мОрок –
Счастье ввести подкожно?

В розовых нежных пальчиках –
Первая доза «счастья»!
Прыгает солнце мячиком,
Хочется рассмеяться…

А счастье летит толчками -
Птице открыта дверца!..
Но не говорите маме –
У мамы слабое сердце.

Невидимый круг очерчен -
Нет чужакам дороги…
В том месте, где пляшут черти,
Не говорят о Боге.

Оставьте её в покое,
Дайте же насладиться –
Почти поймала в ладони
Синего Счастья птицу…

О, Боже, как же ей плохо!
Мать – истеричка… слёзы…
Да ладно, не плачь, дурёха…
Вколите скорее дозу!

За всё приходит расплата -
Ангелы смотрят в окна…
Мама… Больница… Палата.
Птица в руках умолкла.

Руки – как будто веточки,
Худенькие запястья;
Вы берегите, девочки,
Душу – источник счастья.
Победоносный
О, боги! Ради ли забавы,
Раскинув кости на столе,
Решили: Александру славы
Дать больше,
Чем кому-то на Земле?!

Склонив к скрижалям солнечные лики,
Вы дали имя – «Александр Великий».
…………………………………………………………
- Что снится, Александр, тебе теперь,
Когда, на смертном почивая «троне»,
Ты отворяешь в царство мёртвых дверь
Не где-нибудь, а в славном Вавилоне?

В твою ли честь горел в Эфесе храм,
Воздвигнутый богине Артемиде?..
Полмира упадёт к твоим ногам,
Как матадор испанский - на корриде…

Царь македонский, в обществе гетер,
Великий и прекрасный Искандер!

Но что тебе на смертном одре снится?
Рабов твоих измученные лица,
Или Таис, которую ласкал,
А может, своенравный Буцефал?
А может, Диоген в лицо смеётся:
«Не стой, мой мальчик,
Между мной и солнцем»…

А может, мать твоя, Олимпиада,
Сваяла из тебя исчадье ада?
И, в умиленье голову склонив,
Твердила: «Как же ты честолюбив!»

Ты сеял смерть,
Держа в руке клинок,
Ты нёс её на Юг и на Восток,
С тобою шли на смерть твои дружины,
Оставив позади себя руины…

И Персия, и Азия – у ног,
И Сирия в мгновенье ока пала,
Кровь пропитала пыль чужих дорог –
Аналогов история не знала -
Чтоб человек, с талантом полководца,
Сумел на миг закрыть собою солнце…

В бреду горячем,
Тих и недвижим,
Тебе осталось только вспоминать:
- Идеей, словно демон, одержим -
Весь этот мир, пройдя, завоевать!

И всё же, несмотря на ухищренья –
Тебя ль забыть в скрижалях и в веках?
Твой образ вызывает восхищенье
В отважных и отчаянных мужах!

Кто ты, листавший главы «Илиады» -
Философ, параноик, полубог?
И на челе твоём, как символ славы –
Вечнозелёный лАвровый венок…

Цветёт пурпуром дикий олеандр,
И пахнет воздух, словно кровью, сладко…
Кто ты таков – Великий Александр?
Ещё одна и тайна, и загадка.
Общая тетрадь
Никогда больше в своей жизни она не напишет ни единой строчки в личном дневнике!
Первый и последний в жизни дневник Ленка бросит в жарко горящую глотку титана, в ванной комнате.
Сидя на корточках и глотая слёзы, она неотрывно будет смотреть на пламя, превращающее страницы в чёрные лоскуты, которые со временем рассыплются в прах…
Ленка перешла в шестой класс.
Внезапно, а может быть и нет, во время летних каникул её настигла та самая первая настоящая любовь! Ленкино лето превратилось в праздник…
Кто бы мог подумать – она, практически отличница, влюбилась в самого последнего двоечника, одноклассника хулигана Сашку!
Вихрастая сашкина голова, его неповторимая улыбка снились Ленке каждую летнюю ночь…

- Так, в школу мы тебя, слава богу, собрали, - подитожила ленкина мать. – Осталось только обувь купить.
Мать всегда разговаривала с ней строго, или не разговаривала вовсе, когда Ленка была в чём-то виновата.
Мать привыкла быть строгой, потому что работала в школе учителем.
- Можно, я возьму эту тетрадку себе?
И девочка, из кучи канцтоваров, купленных матерью к школе, выбрала и прижала к груди общую тетрадь в красном переплёте.
- Вообще-то я купила для себя, - мать на минуту задумалась. – Ну ладно, забирай, всё равно сочинения писать будете. В шестом классе задавать будут ой как много…

Ленка раскрыла новую тетрадь и на первой странице красивым каллиграфическим почерком вывела: «Дневник Елены А». Чуть мельче, внизу страницы, поставила дату – 13 августа 1970 года.
Она посидела несколько минут в задумчивости, захлопнула тетрадь и подумала:
- И почему эти тетради называются общими? Чтобы все читали, что ли? Нет уж..
Девочка спрятала тетрадь в письменный стол, завалив её учебниками.

- Ты почему посуду не помыла? У матери – педсовет, а ей – хоть бы что!.. Опять со своим Сашкой по улицам болталась?
Немытая посуда – ещё один предлог, чтобы провести незримую черту между двумя нечужими людьми.

Ленка помыла посуду, открыла заветную тетрадь и сделала ещё одну запись:
«Сегодня мы с Сашкой долго гуляли по улицам. А когда он проводил меня до дома, то хотел поцеловать. Но я сказала, что целоваться нельзя. Он спросил «почему»? Я сказала «потому что» и убежала домой. Сашка мне очень нравится!»
«Кошмар! Меня сегодня чуть не выгнали с урока. Историчка заметила, как Сашка передавал мне записку.
Нина Петровна прочитала записку и сказала: «Лена, ты думаешь совсем не о том. Если не исправишь отметки, придётся вызывать твою маму»…

- Почему в дневнике тройка по геометрии? – мать вопросительно посмотрела на дочь.
- Потому что я не понимаю геометрию…
- Совсем учёбу забросила, мать позоришь. Что люди скажут? Мать – учительница, а ребёнок учиться не хочет. Чтобы исправила - я проверю потом.

«Мамка ругается каждый день, что я её позорю. Вчера я пришла домой позже, чем обещала. Мы с Сашкой не заметили, как пролетело время! А когда заметили, он сказал: «Беги скорее, а то тебя мамка отругает». Я зашла тихонько, но мамка всё равно услышала. Она отлупила меня тапком и сказала: «Предупреждаю в последний раз, чтобы с Сашкой больше не дружила! Тоже мне – любовь… Лучше бы со Славиком дружила – он хотя бы учится хорошо». Всё равно буду с Сашкой дружить, потому что я его люблю».

- Папка, не бей меня, пожалуйста!
Ленка уворачивалась от ремня, которым размахивал подвыпивший отец.
- Мать говорит, ты по углам с Сашкой обжимаешься… Может, внуков нам скоро в подоле принесёшь?!.. Вот я тебя сейчас уму-разуму научу…
- Папка, не бей! Сашка хороший! Мы с ним даже и не целовались ни разу!
Ленка кое-как вырвалась от отца, закрылась в ванной комнате и долго плакала навзрыд:
- Как он мог так подумать, мой папка?

«Каждый раз Сашка мне что-то дарит. Я знаю, что они живут бедно, и откуда только деньги берёт?
Вчера принёс конфеты, а сегодня – блокнотик, розовый, красивый. Мы каждый день катаемся с ним на велосипеде. Все говорят, что наступило «бабье лето». На улице солнечно и тепло. Когда Сашка меня подсаживал на велик, то как будто нечаянно дотронулся до груди. Я сказала, что если ещё раз так сделает, то дружить я с ним больше не буду. Тогда он испугался и сказал: «Правда-правда, случайно получилось»… Я Сашке не стала говорить про то, как папка отхлестал меня ремнём - стыдно».

«Сегодня классная погода! И мы со Светкой пошли ко мне домой. У меня есть проигрыватель, а у Светки пока нет. Я поставила новую пластинку, и мы дурачились под песни группы «Песняры».
Мы со Светкой орали на весь дом: «Где же моя черноглазая, где? В Вологде-где-где, в Вологде-где-где!» Сначала было весело, а когда сели пить чай, то Светка призналась, что Сашка ей тоже сильно нравится, и уже с первого класса. И что она мне даже немного завидует… Вот что мне теперь делать?! Светка – моя подружка, а Сашку я люблю».

- Дочка, прости меня! - сказал отец, пряча глаза, через три дня после случившегося. – Лишнего выпил…Бывает!
Отец протянул руку, чтобы погладить дочь по голове, но Ленка ловко увернулась – обида до сих пор не улеглась.
- Хоть ты повлияй как-то на дочь! Меня-то она давно ни во что не ставит, - мать стояла перед отцом, уперев руки в боки.
Отец отвёл взгляд:
- Не буду я больше вмешиваться. Хватит - вмешался уже один раз…
И отец, хлопнув дверью, вышел из комнаты.

«У меня всё плохо! Со Светкой мы теперь не дружим, потому что она строит Сашке глазки. А ещё я видела, как она передавала ему записки. Сашка смеётся, когда Светка что-то рассказывает ему на перемене. Я чувствую себя полной дурой! Мне кажется, он влюблён в Светку. Если позовёт на улицу, я не пойду. А Светка – предательница, Светка – дрянь!»

«Сегодня приходила Светкина мама и, не проходя в дом, прямо на пороге, сказала моей мамке:
- Ваша дочка порвала моей Светочке фартук!.. Разве так можно – из-за мальчика?
А потом добавила «а ещё учительница называется», и, хлопнув дверью, ушла».
«Я наказана. Мамка долго ругалась на меня и сказала, что на улицу гулять отпускать не будет.
Я закрылась в своей комнате и слышала, как Сашка бросает в окно камешки, чтобы я выглянула. Но я не выглянула, я легла в кровать и закрылась одеялом с головой, чтобы не слышать, как он бросает камешки».

«На уроке немецкого языка Сашка прислал мне записку: «Я люблю только тебя, а Светку – нет! Она сама ко мне пристаёт. Давай после уроков встретимся на нашем месте?»
Я написала «давай». И так мы с Сашкой помирились!»

- Ах, ты дрянь! Поцелуи в голове? Любовь, значит?.. А ну, быстро сжечь эту гадость!
Мать швырнула Ленке в лицо тетрадь в красной обложке.
«Вот почему тетрадь называется «общей» - вспомнила Ленка. – Нашла всё-таки!»

И вот теперь Ленка сидела в ванной комнате, перед титаном, заранее растопленном матерью.
В чёрном чугунном нутре его горело самое большое ленкино сокровище – её дневник.
Девочка захлопнула дверцу титана, умылась ледяной водой из-под крана и, глубоко вздохнув, пошла в свою комнату.
Сидя за письменным столом, она поняла про свою жизнь всё: что доверять нельзя даже – даже! – дневнику.

На следующий день Сашка, внимательно посмотрев Ленке в глаза, удивлённо спросит:
- Лен, ты чё, а?.. Что-то случилось?
- Отстань, - скажет Ленка и нарочито бодро зашагает по длинному тёмному школьному коридору.