Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

лирика,проза

+4620 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Наталья Колмогорова
Голос
Буквально через один космический период мы подлетали к Солнцу.
Внутренние часы показывали полночь от Рождества Христова.
Я взглянул в иллюминатор – та же кипящая магма, тот же крутящийся смерч солнечных излучений.
- Пристегнуть ремни. – Наш капитан, добившийся оглушительных результатов в сфере аэронавтики – совсем ещё юнец. По космическим часам планеты Аппа ему – всего девять с половиной временных периодов. Именно поэтому Дюк всегда выглядит несколько самоуверенно.
К полёту в соседнюю галактику, где звезда G2V, иначе говоря Солнце, ещё вращается вокруг своей оси, мы готовились ни много ни мало – 5 периодов! Сейчас Солнце не такое яркое, каким видели его наши далёкие предки – земляне. Да и планеты с таким названием давно не существует! Когда-то мы, потомки обитателей Земли, перебрались в Большое Магелланово Облако.
Оказалось, зелёно-голубая планета, изображённая на старых атласах, всё ещё вращается на своей орбите! Только теперь она напоминает безжизненный булыжник грязно-бурого цвета – ни растений, ни животных, ни атмосферы. Ничего…

- Готовность номер один, - капитан Дюк поднял вверх указательный палец.
Корабль сильно затрясло, видимо, магнитная буря проверяла нас на прочность. На мониторе вдруг появилась необычная голограмма.
- Что это? – глаза капитана запульсировали голубым. Это бывает всегда, когда перед ним встаёт сложная задача.
Мы со Вторым Помощником недоумённо переглянулись – символы и знаки переплелись в замысловатые, не поддающиеся объяснению, непрерывные линии. Я вздрогнул – в моих наушниках раздался щелчок, а затем вдруг неожиданно заиграла музыка. Я вздрогнул… Необыкновенные звуки вибрировали, волновали, трепетали, погружая меня в состояние транса. Я прикрыл глаза… Мне показалось, когда-то я слышал нечто подобное – в прошлой жизни, в прошлом своём воплощении.
Перед глазами замелькали странные, непривычные для нашей планеты пейзажи - горы в белоснежных шапках… большие растения, кожура которых имела белый, в чёрную полоску, цвет… зелёная растительность… голубой полог неба…

Сквозь удивительную, завораживающую музыку до моего сознания донеслись слова:
- Это – планета Земля. Колыбель человечества. Ваша малая родина.
Картинки, словно слайды на экране, быстро сменяли другу друга: вот на смену зелёной траве пришла выжженная пустыня, а вместо голубого неба появился чёрный смог из газов и копоти.
- Что происходит? – обратился я неведомо к Кому.
Но в ответ на вопрос мне показали ещё одну яркую картинку: летящее насекомое с полосатым брюшком, видимо, надышавшись ядовитых испарений, замертво упало на землю, задрыгало лапками.
- Это – медоносная пчела, - грустно сказал Голос. – Правда, симпатичная?
И чуть помедлив, добавил:
- Несколько периодов назад, именно с гибели пчёл, началась цепочка экологических катастроф на планете Земля.
Кажется, словосочетание «экологическая катастрофа» я встречал в одном из справочников по аэронавтике.

- Послушайте, - обратился я к Неизвестному, - мы, жители планеты Аппа, не виновны в том, что случилось. Это – дело рук землян!
Голос в ответ промолчал… А мне показали странное существо: шарообразная голова, две руки, две ноги, и полное отсутствие хвоста. Тело существа, в отличие от моего, лёгкого и полупрозрачного, состояло из уплотнённой тёмной материи.
- Это – твой далёкий предок, Homo sapiens, человек разумный, - грустно сказал Голос.
Музыка изменила плавное звучание - в голове задребезжало, заскрежетало, застучало…
- Зачем вы сюда явились? – устало спросил Голос.
- Мы хотим понять причину странного поведения Солнца. А ещё в наших планах – наблюдение за планетами Солнечной Системы.
Голос промолчал, а в моей голове наступила звенящая, в тысячу децибел, тишина. Музыка смолкла окончательно.

- Эй, Ты где? – не выдержав напряжения, крикнул я в пустоту. – Ты слышишь меня?.. Мы не отвечаем за то, что сотворили наши предки – земляне. Мы не в ответе за человека НЕ разумного! В процессе эволюции лично во мне не осталось ничего от того существа, которое когда-то обитало на земле.
- Разве? Совсем ничего? – в Голосе послышались нотки сарказма.
- Конечное нет! – горячо воскликнул я. – Посмотри Сам: мы – бескровны, мы – бесполы. Мы содержим нашу планету Аппа в чистоте… В конце концов, мы не питаемся себе подобными, как это делали земляне!
- Но кое-что общее у вас всё-таки осталось, - возразил Голос.
- Что же?
- Подумай сам.

Музыка внутри меня вновь завибрировала, задрожала вспышками неонового света. Снова замелькали яркие картинки: радуга над полем, пчела, вьющаяся над цветком, золотая рыбка, плескавшаяся в пруду…
- Прекрасно! – невольно воскликнул я.
И в тот же самый миг яркая картинка исчезла… Я увидел море, бьющееся о скалы, и тонны мусора, и рыб, плавающих кверху брюхом… Я увидел мёртвых пресмыкающихся, пожираемых червями… и обугленный лес… и низкое серое небо без проблесков света.
- Ужасно!
- Совершенно с тобой согласен, - Голос слегка дрогнул.
Я вознегодовал:
- Это – не человек разумный. Это - человек алчущий!
Тревожная неясная мысль билась в моих висках.
- Именно – Мысль! – поспешно согласиться Голос. – В ваших скрижалях сказано: и было вначале Слово… Я бы выразился иначе: вначале была Мысль! Ибо именно с неё, Мысли, всё берёт своё начало и имеет свой конец.
- Ну конечно! Как же я сразу не догадался! – Всё, наконец, встало на свои места. – Правильные мыслеобразы рождают всё хорошее, прекрасное. Грязные помыслы сеют хаос.
- Значит, ты догадался, что погубило землян?
- Да! Большинство землян знало, что Мысль – материальна. Но всю силу Мысли они осознали и оценили слишком поздно. Тогда, когда исправить ничего уже было нельзя… Забыл слово… Э-э-э…
- Эгрегор.
- Точно! Коллективное бессознательное.
- Всё верно… А теперь возвращайтесь домой, в этой Галактике делать вам больше нечего.
- Ты считаешь, ничего исправить нельзя?
Голос тактично промолчал, и вдруг задал встречный вопрос:
- Скажи, лично тебе чего не хватает для счастья?
Я задумался… Кажется, всё, к чему стремился, у меня есть - дом-капсула, работа в сфере аэронавтики, два преданных робота…
Я почувствовал, как в том месте, где у землянина когда-то находилось сердце, стало горячо. На задворках моего сознания появилась картинка: цветущая поляна и пчела, собирающая нектар с цветка. Увы! На планете Аппа таких полян нет, существует всего несколько оранжерей, где разводят цветы, и искусственно их опыляют.
- Мне пришлась по душе твоя Мысль, - я почувствовал скрытую улыбку в Голосе. – Не беспо…
Окончание фразы утонуло в зазвучавшей музыке. И была эта музыка так божественна, так прекрасна, словно шёпот ветра – в листве дерева; словно журчание ручья, бегущего с горы; словно шелест дождя в луговых травах... В душе наступило такое умиротворение, какого я не испытывал никогда! Я плыл по волнам наслаждения, как будто космолёт – по волнам солнечного ветра, как будто созвездие Рыб – по космической глади… Я захлебнулся от восторга! Я потерял ощущение пространства и времени…

- Очнись! – лицо Дюка выражало крайнюю степень недовольства вкупе с недоумением.
Я отогнал наваждение и взглянул в иллюминатор – за стеклом бушевало обжигающее солнечное пламя.
- Мы не можем продвинуться вперёд даже на одну световую единицу, - капитан выглядел явно сбитым с толку. – Начальство меня за это по голове не погладит, и премии лишит.
- Мы упёрлись в невидимую стену, - подтвердил Второй Помощник.
Монитор неожиданно булькнул и вспыхнул красным.

- Видите это? – Дюк ткнул длинным крючковатым пальцем в экран.
Я почему-то не удивился - с монитора на меня внимательно смотрело насекомое. Да-да! Полосатое брюшко, мохнатые лапки, два прозрачных крыла и чёрные блестящие глаза…
Моя Мысль выстроилась в правильную цепочку, приобрела определённый вес:
- Пчела. Цветок. Лес. Птица. Земля!

- Смотрите! – испуганно воскликнул Второй Помощник. – Какое странное насекомое.

- Это – пчела. – Я увидел в мониторе своё счастливое лицо. – Дюк! Пожалуй, нам рано ещё возвращаться. Настало время навести порядок здесь, в пределах этой Галактики.
- Ты считаешь это целесообразным? – иногда капитан Дюк соображал довольно туго.
- Да! Я считаю разумным обратиться к начальству с предложением.
- Каким же?
- Реставрировать планету Земля, возродить на ней жизнь.
- Ты сошёл с ума? На это понадобится огромное количество времени и колоссальные средства!
- Мысли позитивно, Дюк! С такими помощницами, - я поднёс к лицу палец с сидящей на нём пчелой, - это случится гораздо быстрее, чем ты думаешь.
Дюк неуверенно пожал плечами.
Пчела, словно почувствовав, что говорят о ней, издала дребезжащий звук (видимо, так они разговаривают) сорвалась с руки и, покачивая крылами, точно минисамолёт, подлетела к Дюку и уселась на плечо.
- Разворачиваем корабль. Направление – планета Земля!
- Есть, капитан! – весело откликнулся Второй Помощник и сделал плавный манёвр.
Развернув космолёт, мы двинулись к Земле.
- Спасибо, - сказал я в пустоту, хотя и знал наверняка, что абсолютной пустоты в космосе не бывает.
- Удачи-и-и-и…
В моём скафандре послышались помехи, и Голос окончательно замолчал.
Вместе с ним смолкла и музыка.
- Да, удача нам не помешает, - я вздохнул и прикрыл глаза. – Каждая Мысль также материальна, как капитан Дюк, пялящийся в монитор корабля… Каждая Мысль также материальна, как звезда G2V… Или как эти прекрасные насекомые... А это значит - у Земли есть будущее! И пока я, астронавт Зак, жив, я сделаю всё, что в моих силах.
У купели
В тёмную ночь Крещения
Гулко гудят провода…
Вот бы мои прегрешения
Смыла святая вода!

Чтоб не осталось пятнышка,
Ни в помыслах, ни в душе,
Чтоб в небе луна – оладушком,
И звонкий набат в вышине.

В белой рубахе исподней
В воду войти - не страшусь!
Вместе со мною сегодня –
Вся благоверная Русь.

Рядом – безусый мальчик,
Тут же – седой старик…
Вера – жива! И значит
Жив православья родник.

И – просветленье в лицах!
Шёпот и тихий смех…
Божьей живой водицы
Хватит с лихвой на всех.

Тайну и жизни, и смерти
Нам не узнать наперёд,
Просто душой поверьте
В силу крещенских вод.
Баба Каша
Святочные дни – особые, до Крещения - всего ничего, рукой подать.
Выстудил мороз январский избу деревенскую легко, играючи.
На стёклах оконных наледь в палец толщиной.
В сенцах вёдра с родниковой водой корочкой льда успели покрыться.
Половицы в доме скрипят-поскрипывают.
Дым печной поднимается к небу столбом и долго не тает.
Только рядом с печью воздух в доме сух и горяч. Печь старая, давно пора перекладывать - кирпич во многих местах осыпался.

Глаза мои отчего-то слезятся – видно, баба Клаша задвижку в печи закрыла слишком рано.
- Чего, голубки, притихли?.. В райцентре чего нового?
- Всё по- старому… Ба, глаза щиплет!
- Это я от нечисти всякой хоронюсь. Так меня бабка учила: на Святки все ходы-выходы на ночь в доме закрывать, иначе нечистая одолеет - и глазом не моргнёшь!
Баба Клаша вытирает краешком ситцевого платочка слезящиеся глаза.
Она глуховата на оба уха, но ещё при памяти и в здравом уме.
В избе давным-давно провели электричество, но баба Клаша, на всякий случай, держит под рукой керосиновую лампу. Говорит, привычка.

Мы с сестрой за глаза называем нашу бабушку не иначе, как «Бабой Кашей».
От бабы Каши, сколько себя помню, всегда вкусно пахнет – то блинами, то пирогами, то кашей из печи.
Наши родственники иногда спорят – кто заберёт бабу Кашу к себе жить.
Только бабуся упрямится: «Ни за что не променяю свою избу на квартиру с удобствами! Тут и помирать буду».
Вот и ходим мы с Танькой в деревню проведать бабушку. Благо дело – не далеко, всего-то 5 километров.
Ничего, мы привычные!..

Сквозь старенькую тюль в комнату заглядывает месяц.
Бабушка подпирает сухоньким кулачком подбородок, задумчиво глядит в тёмное заиндевелое окно:
- Деда Гришу, чай помните?
- Ну, ба… Конечно помним!
- Коли на дворе Святки, случай вам расскажу, взаправду всё было.
Танька тут же привалилась спиной к бревенчатой стене – приготовилась слушать.
Да, было в моей сестре что-то от бабы Клаши – такая же маленькая росточком, худенькая, но хваткая.
Я больше по отцовской линии пошла.
- Ну вот, значицца… В деревне нашей в ту пору народу много было - дворов двести, не меньше.
А я чего-то в девках засиделась… Вот и решили мы как-то с Прасковьей, подружкой, на Святки погадать. Помните рябую Прасковью? Возле колодца, наискось от нас жила. Она тоже в девках засиделась – рябых не больно-то парни жалуют.
- Ага, помним!
Мы с Танькой одновременно заулыбались – образ бабки Прасковьи начисто стёрся из нашей памяти.
- Пришла я как-то святочным вечерком к Параське – у ней баня попросторнее, чем наша была. Там и решили погадать… Всё, что надоть, приготовили: свечки, зеркало, гребень для волос. Бабы сказывали, обряд энтот - самый страшный, но зато самый верный! Надели на себя новые рубахи, только чтоб без пояса, и без пуговиц.

Татьяна пнула меня под столом ногой – дескать, запоминай обряд.
- Крестики нательные, конечно, сняли; косы распустили. Зеркала поставили друг против друга, чтобы коридор получился; свечки зажгли.
Татьяна подалась вперёд – так ей интересно стало.
- Параська говорит: «Давай, Клавдя, ты первая!»
- Первая, так первая. Стала я волосы гребнем причёсывать да приговаривать: «Суженый-ряженый, приди ко мне наряженный! Суженый-ряженый, приди ко мне наряженный».

Я заметила, как лёгкая тень промелькнула по лицу старушки. А, может, показалось?
Мельком взглянула в окно: месяц, будто подслушивая наш разговор, зацепился блестящим рогом за занавеску и не хотел уходить.
Баба Клаша повернула голову вправо и вверх – туда, где горела лампадка и мерцали лики святых.
Трижды перекрестилась:
- Вот греховницы мы с Прасковьей были, царствие ей небесное!
- Ба, а что дальше? Пришёл суженый?
- Погоди маленько, слушай… Глядела я глядела во все гляделки – нет ничего! Только свечка в зеркалах отражается много раз. А Параська рядом сидит – ни жива, ни мертва. Я уже замерзать стала – в бане-то холодно. Вдруг гляжу, а в зеркале будто движение какое случилось; будто в стоячую воду камешек кто-то бросил… Сама боюсь, а интересно, что дальше будет, моргнуть не смею…
Не успела бабка договорить, как в эту самую секунду с печи на пол что-то как-аак брякнется!..
Мы с Танькой одновременно вздрогнули.
Уф-фф! Это кошка бабкина, Василиска.
Василиска сердито сверкнула зелёными глазами, потёрлась у ног бабы Клаши и запрыгнула ей на колени.

Тут и месяц рогатый, наконец-то, решился и сдвинулся чуть правее.
- Ей-Богу, девоньки, Гришку я своего тады увидала, суженого своего.
Не верить бабушке мы никак не могли – врать баба Клаша не умела.
- Я бы умерла от страха! – воскликнула Танька. – Ты хорошо деда разглядела?
- Сначала вроде как в тумане было, а потом, когда поближе подошёл, я и разглядела: высокий, широкоплечий и чуб кудреватый.
Бабушка кивнула на портрет деда в застеклённой раме. Чуб у него и вправду лихо закручивался в непослушный чёрный локон.

В левом ухе у меня вдруг зазвенело – будто комар пролетел.
- Ба, не томи!
- Так вот… У меня холодный пот тогда по спине побежал, поплыло всё перед очами, я в обморок-то и бухнулась! А Прасковья со страху – и в дверь. От сквозняка, видать, свечки потухли… Пришла в себя, лежу на полу – простоволоса, испугана. Темно, холодно… Свят, свят, свят!
Танька вздрогнула всем телом, будто замёрзла:
- Ой, страшно!
Кошка Василиска вдруг зыркнула на меня глазищами, спрыгнула с бабкиных колен и удалилась в самый тёмный угол избы, слилась с темнотой.
Была Василиска от роду чёрной масти.

Я взглянула в окно – месяца как не бывало. Чертовщина какая-то!
- Ба, а когда ты Гришу своего встретила, удивилась наверно?
- Шибко удивилась… А кто мне Гришку в зеркале показал – знать не знаю и ведать не ведаю. Не дано нам, человекам, лишнего знать.
Баба Клаша помолчала, после вздохнула:
- Мужики завтра идут на реку – иордань во льду рубить.
- Ба, жди нас в гости на Крещение!
- Пёхом или как?
- Не-ее, папка машину наладил.
- Родители работают?
- Работают.
- И то ладно… Ну вот, голубы мои, вечерять пора и на боковую.

Бабушка загремела чугунками, доставая нехитрую снедь.
Танька подхватилась ей помогать. Мы с сестрой хоть и двойняшки, но совсем разные – она шустрая, а я нет.
Только взялись за ложки, бабуся глянула строго:
- Я к чему вам всё рассказала, голубы мои… Вам по двадцать годочков стукнуло, пора про женихов думать.
- Не-ее, ба, мы ещё погуляем! – засмеялась Танька.
- Глядите мне, гадать не вздумайте, особлИво как я! – бабушка погрозила пальцем.
- Хорошо, бабулечка, ни за что не будем!
- И то ладно…
Печь потихоньку остывала.
Стало слышно, как мороз вплотную подобрался к старенькому пятистенному дому, вымораживая бревенчатые стены.
Я поёжилась.
Бабушка, словно прочитав мои мысли, сказала:
- Часов в пять встану, печку истоплю, чтоб вам не мёрзнуть; блинов напеку.
Я кивнула в ответ.
Возле печки, источая тонкий запах свежего дерева, лежала небольшая поленница дров.
- На Крещение вёдро будет, - задумчиво проговорила баба Каша, глядя в окно. – Ну, и слава Богу.
Мы с Танькой одновременно зевнули и отправились на боковую.
Святки
За окном звёзды шепчутся,
Спят снега мёртвым сном…
На краю полумесяца
Чёрт уселся верхом.

Чешет чёрные пятки,
Машет длинным хвостом…
Долгожданные Святки –
На пороге моём!

Полуночные гости –
Дети света и тьмы,
И копыта, и когти,
И рогатые лбы.

Свет свечи – осторожен,
И в мерцанье зеркал
Отражаются рожи
И звериный оскал.

Свистопляска и ужас!
Свет в лампадке потух,
Но уже в зимней стуже
Трижды крикнул петух.

И послышался вроде
Колокольчиков звон…
Тьмы кромешной отродье
Дружно ринулось вон!

Лишь заря-заряница
Засияла с высот,
Глядь, повсюду копытца -
У крыльца, у ворот…

Кто играл со мной в прятки?
Я сказать не берусь!
Верю в чудо… и в Святки…
И в дремучую Русь.
Белое - красное
Гей, голытьба! Прочь гони супостата!
Некогда дома скучать…
От Перекопа и до Кронштадта
На каждом челе солдата -
Каинова печать.

Серые лица, бушлаты, шинели,
Бог на знамёнах – строг,
Левые-правые осатанели,
Режут Рассею ради идеи,
Как именинный пирог.

Вольная братия, русская братия,
Злобы горящий костёр!
Белая гвардия, красная гвардия…
Бравурной поступью к дому Ипатьева
Движется красный террор.

Втоптаны в грязь, на винтовке распяты
Отчизна, покой, благодать…
Под Омском, Самарой, Елисавет-градом
Над белым солдатом, над красным собратом
Рыдает История-Мать.

Алый кумач, белых стаек – манжеты,
Оружие – наизготовь!
Матросы, казаки, эсеры, кадеты,
Пушки, наганы и партбилеты…
Красная-белая кровь!

Век наступивший – каким-то он будет?
Виновны? Безвинны ль они?
Кто их осудит? Кто их рассудит?
История-Мать никогда не забудет
Ужас гражданской войны.

Новая эра встаёт над Отчизной,
Прошлых событий – стыжусь…
Заупокойную празднует тризну
По белому сыну, по красному сыну
Многострадальная Русь.

*Елисаветград – город Кировоград
Ещё раз о...
Слаще мёда - чужое счастье!
Был бы повод - найдётся фрак...
Я любила его и раньше,
И как правило - натощак.

Колотила посуду оземь,
Кляла тех, кто его ласкал,
Из ранеток варила осень
И писала, как Марк Шагал.

Выпивала свободный вечер,
Не снимая с руки кольца,
Мне хотелось, чтоб он при встрече
Не скрывал своего лица.

Он запах ночной орхидеи,
Что кроется в складке меж губ,
Вчера преподнёс как трофеи,
Соврав, что давно однолюб.

На белую простынь из лилий
Он сбросил поношенный фрак...
Его никогда не любили.
Никто. И нигде. И не так.
Святой Георгий
(русско-японская война)

Огонь и копоть… Едкий дым
Затмил багряный обруч солнца,
В атаку двинулись японцы,
И узкоглазый самурай,
Достав из ножен острый нож,
Обуглив рот, кричал «банзай!»

- Нет, просто так нас не возьмёшь!
А ну, робята, поднажми…
Сомкнуть ряды, держать ранжир!
Не запятнаем наш мундир,
Не посрамим Отчизны знамя -
Москва, ребятушки, за нами…

Свистит, безумствуя, шрапнель.
Смешались небо и земля,
И будто решето – шинель…
Помилуй, Господи, меня!
Лежу в дымящейся воронке –
Контужен, ранен, но живой!
И вижу вдруг над головой:
К нам всадник мчится на подмогу –
Святой Георгий на коне!
Знать, не судьба погибнуть мне
И отойти, покамест, к Богу.

Спаси, Георгий, сохрани!
Обрушь свой гнев на вражью силу,
Мы пядь земли не отдадим,
За Русь святую постоим,
А коль судьба - найдём могилу…

И вижу я: вонзил копьё
Святой Георгий в гущу схватки.
- За Бога, за царя, робятки!
И грянуло «ура-а!» окрест;
Взошло над полем брани солнце…
Как крысы, драпали японцы,
А в небе, будто божий перст,
Сиял Георгиевский Крест.

(война 1812 года)

Неужли мне всё это снится?
И снова пО небу зарницы
Кровавым маревом плывут…
Французы – чтоб им провалиться! -
В мундирах – жёлтые петлицы,
И кивера, и эполеты,
Султаны, бляхи, этишкеты -
На Русь невинную ползут!
- Да, братцы, силы на исходе.
- Что делать, Ваше Благородье?
- Братушки, стойте до конца!

От разорвавшихся снарядов
Вмиг заложило глотку, уши…
- Помилуй, Боже, наши души!
Враг близко –
Слева…
Справа…
Сзади…
Спаси, Георгий, Христа ради!

Лишь молвил, вижу, вражьей силе
Наперекор, один, как перст,
Священник наш, отец Василий,
Поднялся в рост, сжимая крест.
- Вставай, ребятушки, за мной!
В окопах прятаться негоже,
Святой Георгий нам поможет…
И по траве, от крови скользкой,
Отец Василий Васильковский
Повёл солдат на правый бой.

Не раз, от имени Святого
Он причащал в полку солдат,
В минуты боя рокового
И сам он был блажен и свят…
О, сколько их, одетых в рясы,
В армейских грубых сапогах,
Шли против вражеской проказы,
Поправ и тьму, и жуткий страх!

О, сколько их, сынов России,
На поле брани полегло!
Ты помнишь бой в Бородино?
А тех, кто пал при Измаиле?
А тех, кто в Порт-Артуре пал…
Кресты Георгия носили
Всяк – и солдат, и генерал!
Везде, на суше и на море,
Как символ доблести – «Егорий»!
Георгий Жуков и Будёный
Чапаев и отец Трофим…
И всякий на Руси крещёный –
С Георгием - непобедим!

(Отечественная война 1941-1945)

И вновь покой родной границы
Нарушен уж в который раз:
Горят аулы и станицы,
Горит вода, поля пшеницы,
И там, где Вермахта гиены
Ступили на родную твердь,
За ними вслед идут, бессменны,
Чума и кровь, и страх, и смерть…

А я в окопе, недвижим,
Лежу вторые сутки к ряду,
А подле подают снаряды,
Попасть в траншею норовя…
И вдруг я вижу круп коня!
Седло и сбрую золотую,
И красный плащ на седоке,
Копьё в уверенной руке,
Висков серебряную проседь…
Да, это он… Победоносец!
Святой Руси заступник зоркий,
Небесный ангел наш - Георгий!

И понял я – конец войне,
А тот, который на коне,
Одетый в серебро и в злато,
За Русь родимую – стеной!
А год был точно сорок пятый,
А месяц – май, а день – шестой…

Пусть Покровитель отчих мест,
Вздымает над Россией крест,
В любые дни и времена,
И пусть кресты и ордена,
Сквозь вехи, годы и преграды
Найдут героя своего!
Ведь помним мы и верим свято
В державу нашу и оплот,
Что подвиг каждого солдата
В народной памяти живёт,
Что со времён Екатерины
Мы орден со святым крестом
Чтим, будто мать с родным отцом,
И значит мы – непобедимы!
В Отчизну верую, горжусь…
Храни, Георгий, нашу Русь!

*Священник Василий Васильковский в 1813 г. получил высшую награду во время боя с французами, поднимая воинов в атаку
*ВОВ закончилась 6 мая 1945 года, в день памяти Святого Георгия, покровителя Московии и всея Руси.

Памяти свет
Ночь зашлась в истошном стоне,
Снова не усну…
Я в разбитом эшелоне -
Еду на войну.

Руки грею о буржуйку,
Стынет в жилах кровь,
Холод – страшный. Голод – жуткий!
И бомбёжка – вновь.

Я погибну под Смоленском…
Или под Ельцом?
Не видавший ласки женской,
Скошенный свинцом.

Безымянная могила,
Незнакомый лес…
Прах слезами окропило –
Дождь полил с небес.

Резеда и одуванчик,
Облетает цвет…
Сын Земли, безусый мальчик,
Восемнадцать лет.

Вместо хаты – склеп из глины,
Злая колыбель,
Осыпается калина
Кровью на постель.

А зимой – снега по пояс,
Летом – соловьи,
Я – родник. Я – хлебный колос.
Соль своей Земли!

Память – скорбь! И всё же кто-то
Обо мне взгрустнёт,
В день Родительской субботы
В тишине всплакнёт.

Память – боль! От этой боли
Хочется кричать…
Я в последнем эшелоне
Ехал воевать.

И оставшись там навечно,
Понял – смерти нет!
Если в сердце человечьем
Память – это свет.

Ёлочкины слёзки
(сказка для детей)
Новый Год приходит тогда, когда большая и малая стрелка на часах встречаются на цифре «12», а куранты громко кричат «бом-бом!»
Сегодня, в Новогоднюю ночь, мама уложила Федю спать и, пожелав «спокойной ночи», тихо прикрыла за собой дверь.
Федя всегда был послушным мальчиком, поэтому он закрыл глаза и уже решил крепко заснуть, и вдруг…
Вдруг Фёдор услышал, как рядом кто-то громко вздохнул:
- Ох-хо-хо-х!
Федя открыл один глаз, потом второй, а потом внимательно посмотрел по сторонам – в комнате никого не было. Абсолютно никого! Кроме нарядной Ёлочки…
- Ох-хо-хо-х! – снова вздохнула Ёлочка и сделала реверанс, то есть слегка поклонилась.
- Это ты вздыхаешь? – удивился Федя.
- А разве здесь есть кто-то ещё? – искренне удивилась Ёлочка.
- Действительно – никого… А почему ты вздыхаешь?
- Федя! – воскликнула Ёлочка и засверкала гирляндами огней, - сможешь ли ты помочь моим друзьям?
- Говори яснее, что случилось? Кого надо спасать?
- Понимаешь, в моём родном лесу случилось ужасное – там появился настоящий монстр!
- Ничего себе! – Федя сел в кровати и окончательно проснулся. – А что это за монстр?
- У чудовища – квадратная железная голова, огромная железная челюсть, руки-крюки, а короткие ножки – словно бы кочерёжки. И чудище это - Капкан Железный Зверь!
- Чем же он опасен?
- Капкан погубит всех зверей в лесу! – заплакала Ёлочка, и из глаз её потекли янтарные слёзки – смола.
- Тут не слёзы надо лить, а бежать в лес – спасать твоих друзей! – Федя соскочил с кровати. – Собирайся!
- Но… но я уже собрана!
- Хорошо. Но как же быть? Мама не разрешит мне пойти ночью в лес!
- А мы сбежим в окно! – Ёлочка от радости захлопала в зелёные ладоши.
- В таком случае, нам надо вернуться обратно, пока не взойдёт солнце. И пока не проснулись родители.
- Хорошо, Федя! Скорее! Нельзя медлить ни минуты!

Федя отыскал в платяном шкафу тёплые вещи, быстро оделся и открыл окно, впустив в комнату морозный воздух.
- За мной! – крикнул мальчик и выпрыгнул в окно, прямиком в снежный сугроб.
Хорошо, что Федя живёт на первом этаже!
- Я очень боюсь высоты, - стоя на подоконнике, крикнула Ёлочка.
- Все вы, девчонки, трусихи! Не бойся, прыгай, я тебя поймаю! – и Федя раскинул руки в стороны.
Ёлочка собралась с духом и прыгнула в объятия мальчика.

В городе стояла обыкновенная новогодняя ночь…
Прохожих и автомобилей на улицах не было, потому что в это время все горожане встречали Новый Год в своих квартирах.
На перекрёстке, возле Фединого дома, стоял одинокий Светофор. Он попеременно подмигивая то красным, то жёлтым, то зелёным глазом.
- Ой, кто этот высокий молодой господин? – удивилась Ёлочка. – Мы с ним похожи, правда? У меня тоже есть разноцветные огоньки!
- Ты что, никогда светофор не видела?
- Федя, в лесу нет светофоров! А зачем он здесь стоит?
- Здравствуйте, сударыня! – откликнулся Светофор, слегка поклонившись. – Я здесь для того, чтобы регулировать движение. Если горит зелёный – дорогу можно смело переходить. Если жёлтый – нужно приготовиться, а если красный – то нужно подождать, пока проедут автомобили.
- Ой, а я зажигаю огоньки все сразу! Мне кажется, так красивее, - смущённо сказала Ёлочка.
- Все девчонки – одинаковые! – воскликнул Федя. – Напялят на себя бусики, серёжки, браслеты и ходят - хвастаются.
- Позвольте полюбопытствовать, куда это вы отправляетесь в столь поздний час? – Светофор в ожидании ответа загорелся жёлтым.
- Мы идём спасать лесных жителей от Железного Капкана! – горячо воскликнул Федя.
- Вот как? – разволновался Светофор. – Позвольте, я пойду с вами, всё равно улица пустынна. Я сделан из железа, и мне не страшны железные чудовища!
- Хорошо! Только давайте поторопимся – нам нужно успеть до рассвета! – воскликнул Федя, и вся компания живо двинулась в путь.

Лесная чаща встретила друзей угрюмым молчанием.
- Какая пугающая тишина, - тихо сказал Федя. – А это что такое?
- Где? – спросила Ёлочка.
- Смотрите! Недавно здесь были люди.
- Как ты догадался? – спросил Светофор, склонив голову и всматриваясь в сугробы.
- Видите на опушке длинные полосы? Это – следы от лыж. А лыжи носит только человек.
- Странно, что же делал человек ночью в лесу?
- Может быть, катался на лыжах? - Ёлочка задумчиво зазвенела игрушками.
- А может, человек приходил для того, чтобы вместе с Железным Капканом захватить в лесу власть? – Федя вопросительно взглянул на товарищей.
Светофор и Ёлочкой ахнули от страшной догадки…

Где-то рядом морозливо хрустнул снег. Друзья вздрогнули: из тёмной чащи, прихрамывая на заднюю лапу вышел Страшный Волк.
- У-у-у, - завыл Волк, - у-у-бирайтесь отсюда подобру-у-у – поздорову-у-у!
- У-у-уважаемый Волк, - заикаясь, сказал Фёдор. – Позвольте нам самим решать, когда отсюда уйти. Вообще-то, мы здесь по делу.
- Простите, а кто повредил вам лапу? – с тревогой спросил Светофор.
- У-у-у, - завопил Волк, - в этом виновато чудовище!
- Железный Капкан? – хором спросили друзья.
- Железный Капкан, - шёпотом подтвердил Волк и оглянулся по сторонам. – Я еле ноги унёс! Все говорят, что этот Капкан - заодно со Злым Человеком.
- С человеком? – переспросил Федя. – Знаешь, мы здесь как раз для того, чтобы избавить лес от чудища.
- Ух, какие вы молодцы!
Волк улыбнулся сквозь зубы и завилял хвостом - совершенно, как домашняя собака.
- Бедняжка! – Ёлочка погладила Волка по голове еловой лапой. – Нам нужно успеть до рассвета. Если хочешь, подожди нас здесь. А это тебе подарок на Новый год!
И Ёлочка сняла со своей ветки самую большую, самую вкусную конфету.
- Спасибо, Ёлочка! – Волк развернул конфету и тут же проглотил.
- Извините, я всегда быстро ем, - виновато сказал Волк.
- Пищу надо тщательно прожёвывать! Иначе живот будет болеть, - строго сказал Федя. – Нам пора!

Друзья углубились в самую чащу, так и не решив, в какую сторону двигаться дальше.
- Нужно идти налево, - утверждал Светофор. – Там снега поменьше, я боюсь увязнуть в сугробе.
- Нужно идти направо! – твердила Ёлочка. – Мне кажется, чудище живёт именно там.
Друзья чуть было не поссорились, как вдруг откуда-то сверху услышали недовольное шипение.
- Т-ш-ш-ш! Чего раскричались на весь лес?
Друзья огляделись вокруг - никого!
Рядом – дуб высокий, в дубе – большое дупло.
- Там кто-то есть, - предположил Фёдор. – Ну-ка, Светофор, посвети.
Светофор включил жёлтый глаз и заглянул в дупло.
- Больна-а-а! Глаза режет! Выключи свет!
- Ты кто?
- Я – Ветродуй. Прилёг отдохнуть, а вы меня разбудили!

Разозлился Ветродуй, вылетел из дупла наружу, завертел, закружил, завыл в кронах деревьев.
- Успокойся, Ветродуй! – крикнул Фёдор.
Но ветер схватил первую подвернувшуюся снеговую Тучу и стал трясти её изо всех сил, на какие только был способен.
- Ты чего дерёшься? – обиделась Туча на Ветродуя. – Ах, так!
И посыпались из Тучкиного брюха хлопья снега, как будто из перины – пух. В мгновение ока всё завалило - и лыжню, и деревья, и кусты. А снег всё прибывал и прибывал!
- Хватит! – крикнул Фёдор.
Тогда Ветродуй сдёрнул с головы мальчика шапку – и был таков! И Туча улетела вслед за ветром…

- Видите, сколько снега намело, - грустно сказал Светофор, - мы можем здесь погибнуть.
Фёдор огляделся по сторонам, часто-часто захлопал ресницами, зашмыгал носом.
- Не отчаивайтесь, друзья! – воскликнула Ёлочка. – Я кое-что придумала.
И тут же на самой её макушке загорелась звезда!
- Ура-а! – обрадовались друзья.
И в то же мгновение над головой дружно замигали небесные звёзды.
- Как красиво! – восхищённо сказал Фёдор, глядя в ночное небо. – Я давно мечтал подержать в руках хотя бы одну звездочку!
Словно по мановению волшебной палочки, звёзды сорвались с неба и полетели вниз, к земле. Будто светлячки, они кружились в воздухе, освещая лес лиловым, серебристым и фиолетовым светом.
Федя подставил руку, и одна из них плавно опустилась в ладонь.
- А она тёплая!
- Мы знаем, зачем вы явились в лес, - пискнула Звёздочка. – И хотим вам помочь!
- Но как вы можете помочь? – воскликнула Ёлочка.
- В лесу слишком темно. Ступайте за нами!
- За нами! Скорей! – заверещали остальные звёздочки.
Звёзды полетели вперед, освещая дорогу, и тени деревьев расступались, освобождая друзьям путь.


Когда они добрались до берёзы, одиноко растущей на поляне, из-за тучи показалась Луна.
- Ай-я-яй! – зевнула Луна и погрозила пальцем. – Пока я спала, мои любимые звёздочки разбежались. Немедленно возвращайтесь домой!
- Нам пора! Пора! – заверещали звёзды и взмыли вверх.
Луна улыбнулась, помахала серебристой ладошкой и скрылась за лесом – досматривать сон.

На пути друзей вдруг оказались густые заросли орешника.
Фёдор приложил указательный палец к губам:
- Тс-с-с!
Он осторожно раздвинул кусты и замер на месте.
- Что там? – шёпотом спросила Ёлочка.
- Кто там? – шёпотом спросил Светофор.
Федя ничего не ответил и шагнул в неизвестность… Светофор пригнулся и шагнул за Федей. Ёлочка поправила на макушке звезду и нерешительно шагнула следом. Что же там такое?
На небольшой поляне, среди сугробов, стояли железные клетки. Много клеток! В каждой клетке был заточён какой-нибудь лесной зверёк – зайчишка, белочка, лисичка.
- Бедняжки вы мои! – воскликнула Ёлочка.
- Горемыки! – сказал Светофор.
Фёдор вздохнул, открыл все клетки и выпустил зверей на свободу. А потом взял в руки большую палку, какую только смог найти.
- Я чувствую, Железный Капкан совсем близко, - Фёдор, крепко сжал в руке оружие. – Слышите?

Рядом вдруг хрустнул валежник и, утопая в снегу, из леса появилось чудовище. Его огромная нижняя челюсть напоминала ковш экскаватора, железные ноги и руки, похожие на клешни рака, скрежетали при каждом движении. Квадратный череп вращался на железном стержне вокруг своей оси. На лбу чудовища сверкал злобой один-единственный глаз.
- Зачем явились в мой лес? – заскрипело зубами чудовище. – Убирайтесь вон!
Фёдор чуть не выронил палку из рук…

Железный Капкан ткнул пальцем в Светофор:
- Ты тоже сделан из железа, поэтому я тебя не трону, возвращайся домой.
- Нет, я не брошу своих друзей! – воскликнул Светофор и включил красный свет – свет опасности.
- Как хочешь, - злобно ухмыльнулся Капкан. – Тогда мальчишка погибнет первым!
Фёдор сложил из пальцев фигу и показал чудищу:
- А вот это ты видел, поганый Капкан? Не место тебе в этом лесу и на этой земле!
- Ах ты, паршивый мальчишка! Я перемолочу все твои кости, как спички, своими клыками! – чудище заскрежетало зубами, и разинуло железную пасть.
Федя не стал дожидаться, когда челюсти Капкана сомкнуться – он бросил в пасть палку, которую сжимал в руке.
Палка в зубах чудовища хрустнула и сломалась пополам.

- Ой! – воскликнула Ёлочка и осела в сугроб. Стеклянные игрушки, украшавшие её платье, стукнулись друг о друга, разбились и осыпались в снег.
- Берегись! – Светофор хотел преградить чудовищу путь, но вдруг провалился в сугроб и увяз почти по самую голову.
Федя отпрянул назад, но отступать было некуда. А если бы даже и было куда, он бы не оставил своих друзей в беде!
Чудовище прыгнуло навстречу мальчику и протянуло железную клешню, пытаясь его схватить. Федя в страхе зажмурил глаза…

И вдруг Ёлочка, собравшись с силами, сорвала со своего зелёного платья одну-единственную уцелевшую игрушку и, размахнувшись, бросила чудовищу в зубастый рот.
Золотой ёлочный шар попал в самую глотку Железного Капкана! Чудище закашлялось, задохнулось и, пошатываясь, замертво повалилось на снег.
- Молодец, Ёлочка! – крикнул Фёдор. – Если бы не ты, я мог бы погибнуть!
- Ах, - сказала Ёлочка. – Я нечаянно сломала веточку. Видишь, в этом месте выступила смола? А смола – это мои слёзки.
- Не плачь, - Фёдор поправил гирлянду на еловом платье. – Мы что-нибудь придумаем.
- К сожалению, новая веточка вместо сломанной не вырастет, - грустно сказала Ёлочка. – Но я пожертвовала ею ради тебя!

- Помогите-е! – послышался вдруг крик Светофора.
- Скорей! – крикнул Фёдор и бросился на помощь.
Светофор увяз в снегу – из сугроба виднелась только его макушка с красным глазом.
Попавшего в беду выручали всем миром – Светофор оказался слишком тяжёлым! Лесные жители – зайцы, белки, лисы – помогли вызволить бедолагу из снежного плена, пока Светофор твёрдо не встал на ноги.
Спасённые звери со слезами на глазах прощались с Федей, Ёлочкой и Светофором, долго махая пушистыми лапками им вслед…

Вскоре друзья благополучно выбрались из леса.
- Смотрите! – воскликнул Фёдор. – Скоро взойдёт солнце!
- Как хорошо, что мы успели! - воскликнул Светофор. – Мне пора возвращаться на свой пост. Если я вовремя не вернусь, может случиться авария.
- Смотрите! Свежая лыжня! – Тревожно воскликнула Ёлочка.
- Это вернулся Злой Человек, который водил дружбу с Железным Капканом, - Фёдор гневно сжал кулаки.
- Видите? – Светофор показал в сторону опушки. – Наш Серый Друг сидит на том же самом месте, где мы его оставили.
Друзья поспешили навстречу Волку…

Волк сидел на пне, подперев лапой лохматую голову. Рядом валялся разодранный в клочья лыжный ботинок и шерстяная варежка. Свежий след от лыж петлял между деревьев, а потом терялся у черты города.
- Что здесь случилось? – удивились друзья.
- Ничего страшного, - ответил Волк, вытаскивая из пасти застрявшую шерстяную нитку. – Та-а-к, попугал немножко кое-кого!
- Лыжник-то живой? – испугался Светофор.
- Живой! Знаете, как быстро он драпал в город? О-го-го!
- Так ему и надо! – воскликнула Ёлочка! – Не будет больше водиться с Капканами, и в лес больше не сунется.
-У-у-удивительно, как вы правы, Ёлочка! – улыбнулся во всю волчью пасть Серый Волк.

Но вот в небе заблистал первый луч солнца!
- Бежим! – крикнул Фёдор.
- Мы ещё встретимся! – Ёлочка послала Волку воздушный поцелуй и, приподняв полы зелёного платья, бросилась бежать.
- Если окажешься в городе, - сказал Светофор, - дорогу переходи только на «зелёный». Иначе быть беде!
- Обещаю, - Волк смахнул скупую волчью слезу…

- Феденька, просыпайся! – мама ласково дотронулась до сына. – С Новым годом, Федюша. С новым счастьем!
Фёдор сладко потянулся, открыл глаза.
- Под ёлочкой для тебя - подарок, - с улыбкой сказала мама.
И вдруг огорчённо всплеснула руками:
- Боже! Кто-то сломал у нашей лесной красавицы ветку! И игрушки разбил…
Федя вскочил с кровати - не может быть! Значит, это был не сон?
- Странно, окно приоткрыто, но я точно помню, что закрывала, - мама защёлкнула задвижку. – Может быть, это ветер открыл окно и Ёлочка пострадала?
- Не ветер, а настоящий Ветродуй!
- Что за Ветродуй? – мама округлила глаза. – Ладно, сынок, не расстраивайся! Сейчас позавтракаем и поменяем у Ёлочки наряд. В коробке ещё остались гирлянды и игрушки. Вот только…
Мама на минутку задумалась, потрогала пальчиком то место, где была сломана ветка. На её пальце осталась ароматная капля смолы – ёлочкины слёзки.
- Жалко, - вздохнула мама. – Веточку обратно уже не приделать, а новая вместо неё не вырастет.
- И мне жалко, - вздохнул Фёдор.
Он взобрался на подоконник и выглянул в окно.

Прохожих на улицах практически не было. Редкие автомобили нарушали сонную тишину январского утра. В воздухе плавно кружились редкие снежинки. Светофор оказался на своём привычном месте – у перекрёстка. Он весело подмигнул Фёдору зелёным глазом.
Фёдор приветливо помахал ему рукой, спрыгнул с подоконника и заглянул под ёлку – там стояла яркая коробка, сверху украшенная бантом.
Федя открыл подарок… Вот это да! Как же дедушка Мороз догадался, что хотел получить Федя на Новый Год?! Рыжая белка, серый волк, колючий ёжик, енот-полоскун – кого только здесь не было!
Федя поставил игрушки под Ёлочку:
- Пусть они здесь живут, хорошо?
- Хорошо, - улыбнулась мама. – Посмотри, там ещё книжка есть.
Федя достал книгу с яркими картинками - она называлась «Лес и его друзья».
И хотя Фёдор ещё не успел прочесть книгу, но он точно знает - кто лесу друг, а кто – враг.
А вы, ребята, об этом знаете?
Сватовство
Не испросив на то согласье,
Под оливье и антрекот,
Суля изменчивое счастье,
Меня сосватал Новый Год!

Помпезен, будто римский папа,
Нахален, словно Д`Артаньян,
Меня он беспардонно лапал,
Слегка смешон, конкретно пьян.

Он ярок был до неприличья,
Мой наречённый ухажёр,
Смешав «Мартини» со «Столичной»,
Он ахинею нёс и вздор.

Он ковырялся зубочисткой
В еловых шишках, как в зубах…
И говорил о чувствах чистых,
О новых планах и делах:

Что целый год мы будем вместе,
Как Поликсена и Ахилл,
И мне, как названной невесте,
Кольцо с финифтью подарил…

Когда часы пробили утро
И стал яснее небосвод,
Он протрезвел слегка как будто –
Мой наречённый Новый Год.

Я присмотрелась: шуба с мехом
(То ль депутат, то ль скоморох?)
Не идеал… И я – не Пьеха…
А, впрочем, он не так уж плох!

Зачем посватался? Не знаю.
Нехай себе в избе живёт!
Смеюсь от счастья и рыдаю:
- Ну, здравствуй… Здравствуй, Новый год!
Чёт и нечет
- За последней партой сидят одни неудачники! Так говорит моя мама.
Круглая отличница и круглая дура Ксана Василенко поправила очки на длинном, с широкими ноздрями, носу.
Женька понял, в чей огород брошен камешек. Вернее, целый булыжник. Но связываться с Оксанкой не было ни малейшего желания – себе дороже.
Хитрые провокации со стороны старосты класса Женька раскусил давно: сначала Оксана спровоцирует скандал, а потом побежит жаловаться классному руководителю.
Кому из них Елена Антоновна поверит больше – безнадёжному троечнику Женьке Краско или отличнице Ксане Василенко? Задачка с одним известным…

Женька сидит у окна за последней партой, абсолютно не вслушиваясь в то, о чём говорит учитель… Одиночество для Женьки – давний приговор, вынесенный чуть ли не с первого класса. А причина проста: во-первых, в классе 21 человек, а это число, как известно, ровно пополам не делится. Пары Женьке не хватило, поэтому он сидит один.
Во-вторых, в отличие от большинства одноклассников, пялящихся в гаджеты, у него хорошее зрение, поэтому всё прекрасно видно и с последней парты.
Но есть ещё одна, причина из причин – у Женьки очень вспыльчивый характер. Непростой характер просматривается в его непослушных, редко видавших ножницы, чёрных волосах; в торчащих, как локаторы, ушах; в нервных, часто растянутых в улыбку, губах. И даже в голубых, широко распахнутых глазах, угадывается изменчивый, как весенняя погода, характер.

- Краско, чем это ты там занимаешься? – Елена Антоновна слегка меняет монотонную интонацию голоса на более разражённую.
Женька боится классного руководителя по банальной причине: Елена Антоновна много раз приходила к Женьке в гости, и причина её визитов была отнюдь не радостной – она приходила жаловаться.
- Ваш сын подрался с одноклассником… Ваш сын получил двойку… Ваш сын вертелся на уроке и переговаривался с учителем!
Как только за Еленой Антоновной закрывалась дверь, отец, дыша на Женьку старым перегаром, хватался за ремень, а мать, высохшая и постаревшая раньше времени, бросалась на защиту сына – «не тронь ребёнка»! Так они и жили…

- Нечётное число не делится на два без остатка, - сказала как-то математичка.
И оказалась удивительно права!
Но Женька попал в изоляцию не только из-за ряда вышеперечисленных причин. Существовала ещё одна, по которой Женьку втихаря презирал весь класс: у Женьки Краско до сих пор не было сотового телефона! У всех в классе был, а у Женьки – не было.
На большой перемене, выкроив момент, он клянчил у одноклассников:
- Юрка, дай смарфон поиграть.
- Ирка, можно твою «Нокию» взять?
Женьке почти никогда не отказывали. Из жалости.
Не удивительно, что в моделях телефонов, в их характеристиках Женька разбирался не хуже, чем менеджер салона «Сотовой Связи».
И только круглая и пустая внутри, как воздушный шарик, Ксанка Василенко никогда не доверяла ему свой «Samsung».

Но сегодня, наконец-то, свершилось!
Сегодня, тридцать первого октября, Женька Краско стал счастливым обладателем новенького телефона «Sony». Чёрный корпус, двойная камера, большой дисплей… Теперь Женька Краско ничем не хуже других!
- Та-а-ак, Краско, ещё одно замечание, и я попрошу тебя покинуть класс.
Похоже, Елена Антоновна рассердилась не на шутку.

Женька с трудом оторвался от экрана и, стараясь не встречаться взглядом с учителем, непонимающе уставился на школьную доску. Он испугался: а вдруг Елена Антоновна, увидев его счастливые глаза, скажет «не положено» и отберёт телефон!
Этот удивительный подарок Женьке сделал старший брат, вернувшийся домой после долгого отсутствия.
- Жека, дай покажу, как пользоваться телефоном, - снисходительно сказал Серёга, но Женька, вывернувшись из крепких объятий брата, со словами «я сам!», закрылся в комнате и не выходил оттуда часа два, пока мать не позвала ужинать…

Сегодня Женька пропустил первый по расписанию урок, и приезд брата здесь был совершенно ни при чём. Для опоздания нашлась более важная, не терпящая отлагательств, причина. И пока Елена Антоновна что-то увлечённо писала на доске, Женька вновь включил мобильник. Первые фотографии, сделанные на телефонную камеру буквально утром, вызывали в душе такую острую жалость, что Женька не сдержался и шмыгнул носом.
Трёх грязных котят (серого, рыжего и чёрного) он обнаружил по дороге в школу совершенно случайно. Возле водосточной трубы, по весне наполнявшейся грязными талыми водами, пугаясь шума автомобилей и многочисленных прохожих, метались три котёнка. Видимо, их выбросили рано утром или поздно вечером за ненадобностью.

Рыжик оказался самым шустрым!
Задрав тонкий дрожащий хвост, он взобрался Женьке на колени, доверчиво ткнулся мордочкой в тёплую ладонь. Второй беспризорник, серый, в белых «носочках», оказался самым трусливым. Он с опаской выглядывал из трубы, боясь приблизиться к Женьке хотя бы на шаг.
Третий котёнок (чернее, чем рюкзак) хотя и с некоторой опаской, всё-таки подошёл к Женьке на расстояние вытянутой руки…
Вот так незадача! Конечно, мама у Женьки жалостливая, одного котёнка разрешит приютить, но что делать с остальными?
Женька погладил Рыжика, достал из кармана телефон, любовно провёл рукой по корпусу, и, торопливо сделав несколько снимков, побежал в школу…

- Встань, Краско. Моё терпение лопнуло!
Женьку подбросило со стула, точно взрывной волной – над ним, будто грозовая туча, нависала Елена Антоновна.
- Во-от, значит, чем мы на уроках занимается! Так-так. - Учительница бесцеремонно вырвала из Женькиных рук телефон. Женька от неожиданности даже оцепенел.
Елена Антоновна смерила его таким взглядом, будто хотела испепелить на месте, обратив в груду жалких углей. Женька почему-то сразу стал ниже ростом. Он стоял, низко опустив голову и плечи, страшась посмотреть учителю в глаза.
- После уроков получишь свой телефон. Ясно?
- Отдайте! Там фотографии! Мне очень надо! – крикнул Женька вслед уходящему учителю.
- Я сказала – «после уроков», - отрезала Елена Антоновна.
И тут прозвенел звонок…
- Ну, ты как маленький, Краско, - Ксана Василенко брезгливо сморщила нос. - Знаешь ведь, что на уроках пользоваться телефоном запрещено.
- Да пошла ты! – зло крикнул Женька, и Ксана поспешно ретировалась.

Закинув рюкзак за спину, Женька понуро брёл в сторону дома.
Сначала он ждал Елену Антоновну у дверей учительской, потом искал в столовой, потом - в спортзале, но нигде её не нашёл. И вдруг, после всех мытарств, осознав весь трагизм ситуации, обозлился на себя за недогадливость… Ну, конечно! Елена Антоновна и не собиралась возвращать телефон! Она давно сидит у Женьки дома и выговаривает родителям, какого оболтуса они воспитали. Отец хмурит брови, мать вытирает слёзы, а Серёга говорит строго и печально - «Зря я подарил брату телефон. Зря!»

Женька окончательно расстроился…
Да что за день-то такой сегодня? 31 октября. Нечётное число! «И оно не делится на два без остатка», - сказала бы математичка.
А тут ещё эти котята…
Женька приблизился к трубе, теша себя надеждой, что зверёнышей кто-то забрал. Но зря! Котята будто только его, Женьку, и ждали! Первым из темноты водостока выскочил Рыжик, за ним – Черныш, даже Серый не стал осторожничать на этот раз.
- Кис-кис-кис, - поманил Женька, доставая надкушенную в школьной столовой котлету. Котлета оказалась слишком вкусной, поэтому Женька не удержался и откусил маленький кусочек.
Котята, жадно урча, смели котлету за одно мгновение, а после обнюхали Женькины руки и, заглянув в глаза – «а разве ничего больше нет»? – остались явно недовольны.
Женька взял на руки Черныша, и хотел было сунуть за пазуху, но спохватился – лапы у котёнка оказались грязными. Рыжик не стал дожидаться особого приглашения - вцепившись когтями в Женькины брюки, он ловко вскарабкался наверх.
- Куда же мне вас теперь… Ладно, залезайте.

Женька поймал Серого, схватил за шкирку и сунул к остальным котятам за пазуху.
- Мамка опять будет ругаться за грязную куртку, - вздохнул Женька.
Он поднял с земли рюкзак и вдруг ощутил невероятную радость: котята, пригревшись на груди, замурчали в унисон, выражая тем самым свою кошачью благодарность за спасение.

- Краско! – кто-то неожиданно тронул Женьку за рукав.
Он оглянулся…
Елена Антоновна выглядела и расстроенной, и несколько обескураженной одновременно. Былой строгости и надменности на её лице – как не бывало!
Женька взглянул учителю в глаза так, как не смотрел давным-давно – честно, искренне, открыто. Как на равного.
- Женя, ты, видимо, меня не дождался, - в голосе Елены Антоновны он впервые услышал тёплые нотки. – Извини! Меня срочно вызвали в РайОНО. Вот, возьми, пожалуйста, свой телефон.

Женька почувствовал, как Рыжик, пробивая дорогу к свету, карабкается вверх, туда, где не застёгнута верхняя пуговица куртки.
- Ой, какая прелесть! – рассмеялась Елена Антоновна, увидев усатую мордашку. А Женька вдруг заметил, что глаза у учительницы добрые, серые, лучистые.
- Сколько их у тебя?
- Три.
- А мне одного подаришь?
- А вам какого?
- А какие есть? – Елена Антоновна спросила об этом таким тоном, будто торговалась в магазине, покупая яблоки или шторы на кухню.

Она выбрала Серого, в белых носочках:
- Да это девочка! Красавица какая!
- А мне мамка не разрешает домой котят приносить. У нас уже есть кот Лопух.
- Как? Лопух? – Елена Антоновна снова рассмеялась
- Ага, - улыбнулся Женька. – Потому что у него уши большие, как лопухи. Ну, одного-то, Рыжика, разрешит. Никуда не денется!
- Думаю, разрешит, - Елена Антоновна задумалась. – Давай сделаем вот что...
Учительница мягко коснулась непослушных Женькиных волос, выбившихся из-под шапки.
- Держи котёнка, а я вас сфотографирую.
Женька прижал Черныша к щеке и смущённо улыбнулся.
- Женя, ты смотри не на меня, а вот сюда, в объектив, хорошо?
Но Женьке почему-то хотелось смотреть в красивые глаза Елены Антоновны, а не в маленькое отверстие телефона.
- Ну вот, замечательно! Теперь разошлём фотографии знакомым. Кто-нибудь да откликнется, - уверенно сказала она. – Кстати, запиши мой номер телефона.
- Давайте… Вы у меня в списке вторая, после Серёги.
- А кто такой Серёга?
- Старший брат, - гордо ответил Женька.
И чуть хвастливо добавил:
- Этот телефон подарил мне Серёга!

Вечер выдался спокойным - впервые за долгое время родители не скандалили.
Засыпая под громкое мурчание Рыжика, Женька услышал, как на тумбочке тренькнул телефон - сообщение пришло от Елены Антоновны.
«Женя, твой котёнок – в добрых руках. Убедись сам!»
С фотографии, прикреплённой к сообщению, Женьке улыбалась незнакомая девочка, чем-то похожая на Елену Антоновну. В руках девочки, словно понимая всю важность происходящего, сидел довольный Черныш.
Женька улыбнулся, свернулся калачиком и провалился в сон…

Завтра в школьной тетради Женя Краско напишет мелким неровным почерком: «Первое ноября. Классная работа».
Несмотря на то, что единица – число нечётное, он уверен – единица принесёт ему удачу. Потому что именно с неё, единицы, начинается отсчёт. А это значит – новая жизнь.
Не виноватый он, бабуль!
Лицо её я помню плохо.
Кричит бывало: - Не балуй!
Опять заноза?.. Вот дурёха!
А виноват соседский Лёха.

- Не виноватый он, бабуль!

- А кто ж тебя, такую кроху,
Сманил намедни со двора?
Гляжу, а энтот обормот
Уже маячит у ворот,
Тебя тягает на берёзу,
А ты споймала там занозу,
Упала оземь, точно куль…

- Не виноватый он, бабуль!

Лица не помню… Фартук. Юбка.
Шагов неторопливых звуки,
А взгляд – что в поле незабудки,
Но помню слишком хорошо
Я эти бабушкины руки.
- Вы днесь с Лексеем, до обеду,
Ныряли снова на чердак?
Чаво искали, оглоеды?
На лбу, гляжу, опять шишак…
И дался вам мой ридикюль?
Поймаю Лёху – выбью дурь!

- Не виноватый он, бабуль!

Лица почти не помню… Жаль!
Фуфайка. Клетчатая шаль.
Кричит, бывало, мне в окошко:
- Иди, поешь со мной малёха!
Какаву будешь? А окрошку?
Опять твой охламон – Алёха!
Когда ж закончится июль?

- Не виноватый он, бабуль!

Лицо её я помню плохо -
Седые волосы, очки.
Зато прекрасно помню Лёху –
Кровоподтёки, синяки…
Одно-единственное фото,
У времени на память – квота!
А в сердце раны – как от пуль…

- Не виновата я, бабуль!
Крысуля
Дни, как карты тасуя,
Гоним худшее прочь…
Вновь приходит Крысуля
В Новогоднюю ночь!

Я, слегка депрессуя,
Задаю ей вопрос:
- Ты скажи нам, Крысуля,
Отвечай-ка всерьёз:

Крыса в доме – к напасти?
Крыса в доме – к беде?
Смена правящей власти
Состоится ль и где?

Будет рублик стабилен
Или скатится вниз?
И случится ль в России
Непредвиденный криз?

Я сказала Крысуле:
- Нам беда – нипочём!
Если чё, мы Кисулю
На тебя уж найдём!..

В белой юбке из флиса,
Обещала взахлёб
Длиннохвостая Крыса:
- Всё по факту - тип-топ!

И с жеманством актрисы
Отвечала она:
- Поголовно все крысы –
Это кладезь ума.

Мы сошлись в компромиссе
(И не нам, и не вам)
Что хвостатые крысы –
Это воля и шарм!

Обняла я Крысулю:
- Проходи, коли так!
Но нечаянно в дулю
Мой сложился кулак.

Жаль, теперь не усну я:
Сводит в страхе живот:
В нашем доме Крысуля
Поселилась на год…
Заячий хлеб
Самолёты в небе похожи на гигантских рассерженных жуков.
Закрывать окна и уши бессмысленно – страшный гул всепроникающ и вездесущ. «Жуки» с воем проносятся над крышей Софочкиного дома и, оставляя в небе грязный след, исчезают за линией горизонта.
Привычный и уютный мир Софьи постепенно погружается в хаос: разбросанные вещи, игрушки, документы, деньги, продукты… На маминой кровати, разинув голодную пасть – коричневый кожаный чемодан. Мама наполняет чемодан вещами до половины… затем всё убирает… затем вновь складывает – и так по несколько раз.
При других обстоятельствах Соня охотно отправилась бы в дорогу, но мамино лицо… Такое лицо она видела впервые! Выражение отчаяния и растерянности пугали Софью не меньше, чем грозовое облако на горизонте.
Софья чувствует, что происходит нечто невероятное, и ей ужасно хочется плакать. Но плакать нельзя – мама расстроится ещё больше.
В этот раз мама почему-то не берёт с собой в дорогу ни любимые туфли, ни новое, под цвет глаз, красивое платье. А глаза у мамы необыкновенные – цвета незабудки!
Мама одевает Софью слишком тепло: двое рейтузов, тёплые штанишки, осеннее пальто. Поэтому Софья похожа на игрушечного Ваньку-Встаньку, чуть толкни - упадёт!

Кошка Чернушка доверчиво трётся о Сонины ботинки, перетянутые шнурочками, заискивающе заглядывает в глаза.
- Мам, мы Чернушку с собой возьмём?
- Чернушка останется дом охранять.
Соня пристально смотрит на маму – мама отводит взгляд.
Софья всё-таки приготовилась зареветь, но мама неожиданно сказала:
- А вот твоего любимого Прошку мы возьмём с собой!
Голубой плюшевый заяц, одиноко сидевший на подоконнике, с радостью перекочевал в Софочкины объятия.
В этот момент сытый чемодан, наконец, захлопнул свою коричневую пасть.
Мама бросила прощальный взгляд на царивший в комнате беспорядок, поманила за собой кошку Чернушку и слегка подтолкнула Софью к порогу:
- Пора!


У калитки их ожидала подвода…
Незнакомый дяденька, обросший седой щетиной, подсадил Софью в телегу, укрыл куском брезента и, натянув вожжи, зычно крикнул – «но-о, пошла!»
Кобыла только этого и ждала: тряхнув гривой, поплелась по грунтовой дороге, оставляя в бурой жиже нечёткие следы копыт.
Накрапывал мелкий дождь…
Тёмные тучи, пропитанные влагой, плыли так низко над землёй, что казалось, вот-вот заденут мокрыми своими животами столбы, тихо бредущие вдоль дороги.
- Мам, а кто Чернушку покормит?
- Баба Шура покормит.
Софья увидела, как по маминому лицу торопливо сбегают капли горько-солёного дождя…

Колёса телеги поскрипывали жалобно и монотонно; холодная сырость забиралась под одежду.
- Замёрзла? – беспокоилась мама.
Софья отрицательно мотала головой.
К радости Сони, вскоре к ним в телегу подсадили попутчиков – тётку в клетчатой шали и её дочку, девочку с весёлыми кудряшками, непослушно выбивавшимися из-под красного берета.
- Как зовут твоего зайца? – весело спросила девочка.
- Его зовут Прошка.
- Плошка? – переспросила девочка. Оказалось, она плохо выговаривает букву «р».
Софья рассмеялась, и девочка Даша – тоже.
Так они и подружились.
- А почему у Плошки вместо одного глаза – пуговица?
- Это мама пришила. Потому что один глазик потерялся.

Пейзаж вокруг постепенно менялся: вместо лесного массива всё чаще попадались поля с неубранным урожаем.
Софья почувствовала, как урчит в животе, как наполняется рот слюной при воспоминании о вкусной еде.
Мамины пирожки с яйцом и капустой съели в первую очередь, после них съели курицу, которую зажарила в печке Дашина мама. Наконец, обоз остановился у какого-то села, где мама смогла купить хлеб, молоко и десяток яиц…
Чем дальше уходил обоз от родного дома, тем чаще над головой кружили чёрные «жуки». Иногда, совсем близко, слышался их страшный свистящий гул, и Софье казалось, что кто-то невидимый вбивает в сырую землю огромные гвозди – «бум-бум-бум!» Впрочем, к этому гулу она привыкла так же, как к чёрному ящику приёмника, который ежедневно вещал в доме одно и то же – «внимание, говорит Москва!»

В те минуты, когда начиналась бомбёжка, Софья крепко зажмуривала глаза и крепко прижимала к груди зайца Прошку. И мама, как будто нечаянно, падала на Софью всей тяжестью своего исхудавшего тела. А Дашка, сжавшись в комочек, жарко дышала ей в лицо.
Обоз шёл и днём, и ночью…
Иногда их пускали на ночлег какие-то сердобольные люди, кормили вкусными щами и толчёной картошкой, отогревали на печи и снова провожали в дорогу.
- Господи, две недели в дороге! – сокрушалась Дашкина мама. – Когда же, наконец, приедем?
- Немного уже осталось, - отвечал возница.
За эти дни он почернел лицом, а седая щетина отросла и превратилась в небольшую белесую бородку.
- Как думаешь, Матвей Иваныч, война надолго?
- А бес его знает, - отвечал возница. – Может, на месяц, а может – на год.
Мама Софьи задумчиво кивала головой, тяжело вздыхала, а её незабудковый взгляд становился тусклым и неярким.

Близость большого населённого пункта ощущалась всё отчётливей. Всё чаще на пути попадались поваленные или вырванные с корнем деревья. Руины зданий зияли чёрными провалами окон. Прогремевший в голове обоза взрыв разворотил грунтовую дорогу, оставив после себя глубокую дымящуюся воронку.
Острый запах гари и чего-то ужасного ударил девочке в ноздри, тошнотой подкатил к горлу.
- Не смотри, - мама мягко прикрыла глаза Софьи тёплой своей ладонью.
Софья уткнулась носом в солому, вдыхая аромат того, что осталось далеко позади: вызревшего хлеба, земли, родного села.

- А я вся чешусь, - весело сообщила Дашка, запуская пальчики в свои светлые кудряшки.
Софья тоже чувствовала неладное: под её капором стоял невыносимый зуд, не дававший уснуть.
- Только вшей нам не хватало, - Дашина мама достала из сумки неприятно пахнущий кусок мыла. – Не зря говорят – «вши любят голодных».
- А вы запасливая, Антонина! – заметила Сонина мама.
- Я почти что врач, всю жизнь в ветлечебнице проработала… Как же давно это было! Да и было ли вообще, - горько добавила женщина.
- А я учителем в сельской школе работала. Учила детей грамматике и пунктуации.
- «Жи» и «ши» пиши с буквой «и»… Господи, кому теперь это нужно? Война…
Дашкина мама горько вздохнула и отвернулась.

Софью вывел из сна долгий протяжный гудок.
- Тпру-у! Стой, каурая, приехали.
Матвей Иваныч с трудом слез с телеги, сделал несколько неуверенных шагов, разминая затёкшие ноги.
- Мам, мы приехали? – Дашка приподняла брезент, выглянула наружу.
- Слава Богу, добрались, - Дашкина мама вытащила из кудрявой шевелюры дочери застрявшие там соломинки, поправила берет, отряхнула пальто.
- Матвей Иваныч, а как же вы? Куда теперь?
- До хаты, куды ж ещё. Там меня бабка Феня дожидается.
- А вдруг немцы в село придут?
- Не-е-е, не придут, Красная Армия не дозволит, - возница снял с головы шапку, поднял взгляд к небу. – А коли придут… Что ж, двум смертям не бывать, а одной – не миновать.

Мама Софьи проворно соскочила с повозки, порывисто обняла старика и, выудив из кармана пальто какой-то предмет, вложила в широкую, по-крестьянски сильную ладонь:
- Спасибо, Матвей Иваныч, за всё!
Дед вскинул удивлённый взгляд и поднёс подарок к выцветшим глазам: на ладони поблёскивала янтарная брошь.
- Зря ты, дочка, это придумала. На хлеб обменяешь али на сахар, когда нужда приспичит. У тебя вон – дитёнок малый.
Матвей Иваныч громко сглотнул, отвёл повлажневший взгляд.
- Берите-берите! Пусть на память останется! Эту брошку мне муж подарил, когда я Софочку родила… А деньги на продукты у меня есть, не переживайте.
- Ну, тогда спасибо… Возвертайтесь, как всё закончится. Привык я к вам, с кровью теперича от сердца отрываю, - с болезненным надрывом сказал старик.
Мама в одну руку взяла тяжёлый чемодан, в другую – холодную Софочкину ладошку и, не оглядываясь, устремилась вперёд. Софья, держа Прошку за правую переднюю лапу, старалась не отставать.
Даша с мамой двинулись следом…
Софочка оглянулась: каурая кобыла, истощавшая до неузнаваемости, стыла на осеннем ветру, понуро опустив голову. Матвей Иваныч стоял подле, одной рукой придерживая лошадь под уздцы, а другую подняв в крестном знамении…

На рельсах, выпуская клубы серо-голубого дыма, томился пассажирский состав. Людское море на перроне волновалось и гудело, точно морская пучина - в штормовую погоду.
Софье стало страшно: отстань она от мамы хоть на шаг, пропадёт в этой бездне, потеряется навсегда! И Софья ещё крепче вцепилась в мамину руку…
Небольшое здание рядом с вокзалом украшала вывеска «Эвакуационный пункт». Софья с мамой встали в хвост очереди, за ними примостились Дашка с мамой. Стоявшая впереди женщина в крепдешиновом платье и безрукавке явно с чужого плеча, бесцеремонно спросила:
- Куда, барышня, едете?
- В Куйбышев едем.
- А я – в Кинель, нам практически по пути. Хочу вам дать небольшой совет – не садитесь в закрытый пулитцеровский состав.
- Почему?
- Говорят, там судимых перевозят. Ограбят, или, хуже того, изнасилуют.
- Спасибо вам.
Софья не успела до конца прочесть надпись на плакате, как усатый дядька с воспалёнными красными глазами, проверив мамины документы, изрёк:
- Следующий поезд прибывает на второй путь.
И, наклонясь к Софье, подмигнул:
- А заяц едет с вами, мадемуазель?
Софья вдруг смутилась.
- Мам, я кушать хочу… и в туалет, - она нетерпеливо потянула мать за руку.
- Столовая и туалет – там, - дядька махнул рукой в сторону барака. – Ступайте, там вам всё объяснят.

На раздаче в столовой, худая и высокая, как «журавель» у колодца, тётка выложила перед ними два серых, пахнущих заплесневелой мукой, брикета:
- Триста грамм хлеба и суп.
Софья придвинула к себе тарелку с горячим бульоном (кажется, с вермишелью) надкусила кусочек серого хлеба, поморщилась. Немного подумала, сунула под нос Прошке:
- Ешь и не капризничай!
Заяц к хлебу не притронулся – видимо тот оказался совершенно не вкусным.
Краем глаза Софья увидела, как Дашка с мамой обедают за соседним столиком. Последние силы покинули её, и Софья, уронив голову на стол, уснула так легко и естественно, как будто в тёплой кровати родного дома…

Разбудил её истошный крик. Софья вздрогнула – рядом голосила толстая тётка в фуфайке, очень похожая на квашню:
- Ой, горе-е-е, горюшко-о-о! Дура криворука-а-я! Россомаха я-а-а! – причитала тётка, сидя на грязном полу столовой. У ног её разлилась небольшая белая лужица, из которой острыми прозрачными льдинками поблёскивали осколки стекла.
- Ну, что вы! Не убивайтесь так, - увещевала Сонина мама несчастную, собирая в ладонь осколки стекла. – Это молоко?
- Сли-и-вки-и! Для Сашеньки-и! Хворы-ый он!
Соня обернулась: мальчик с желтушным лицом, примерно такого же возраста, как Дашка, безучастно смотрел на происходящее. И только голосящая мать осознавала всю трагедию случившегося…
Софья опустилась рядом с мамой на корточки и опустила пальчик в молочно-грязную смесь.
- Не тронь, - строго сказала мама и легонько шлёпнула дочь по руке.

Перрон гудел, точно сотня ульев!
Ругань, плачь, гудки паровоза, металлический скрежет, крики, толкотня – всё слилось в непрерывный, дикий, угрожающий шум! Софье на миг показалось, что она попала в сельскую кузню - тот же смрад, запах разгорячённых тел, раскалённого железа… Запах войны. Запах горя. Запах страха.
Мама, расталкивая толпу локтями, пробивалась вперёд.
- Софья, держись крепче, не отставай!
- Дашка! Дашенька!
Софья искала в толпе знакомое лицо в обрамлении весёлых кудряшек и не находила.
Заяц Прошка пребывал в состоянии неописуемого ужаса, наверно, поэтому его глаза косили сильнее обычного.
Чьи-то сильные руки, оттесняя всех остальных, подняли Софью на подножку вагона, следом закинули кожаный чемодан. Мама, запутавшись в полах своего пальто, чуть не рухнула на пол грязного тамбура.
Софья бросила прощальный взгляд на толпу, беснующуюся на перроне, и вдруг поняла: Дашку она больше не увидит. Никогда!
Паровоз дал прощальный гудок, и поезд тронулся с места…

- Мам, а Куйбышев далеко?
- Далеко, дочка.
- А что мы будем там делать?
- Будем жить.
- Я не хочу в Куйбышев, я хочу обратно домой.
- Софья, - укоризненно сказала мама.
- Хорошо, мамочка, - тихо ответила Софья.
Мама прислонилась к обшарпанной стенке вагона и прикрыла глаза.
Голова её, на тонкой изящной шее, беспомощно, с поездом – в такт, закачалась из стороны в сторону, будто зажив собственной, независимой жизнью. Мамины губы, всегда такие яркие и по-девичьи пухлые, превратились в бледную скорбную полоску на исхудавшем лице.
Сон сморил не только маму: люди спали вповалку, положив под голову баулы, или уронив тяжёлую от горестных мыслей голову на плечо соседа.
Софья не знала, куда едет и зачем, лишь бы рядом всегда была мама и заяц Прошка!
Прошка за эти дни, из опрятного голубого зайца, превратился в серого невзрачного зверька. И всё-таки Прошка оказался большим молодцом! За всё время путешествия он ни разу не пожаловался на холодную сырую кровать в школьном классе, куда их с мамой поселили на несколько дней. Не жаловался на урчание в животе от чувства голода, непропечённого хлеба или невкусной еды. Не жаловался на грудных детей, постоянно плачущих и не дающих Софочке спать.
- Прошка, ты тоже не хочешь в Куйбышев?.. И я не хочу, - прошептала Софья и взглянула в окно… Позади – война. Впереди – незнакомый Куйбышев.
Софья вздохнула и, уронив голову на мягкие Прошкины лапы, забылась тревожным сном…

- Слава Богу, добрались! Пойдёмте, милые, со мной. Я тут неподалёку живу, - седовласая опрятная старушка обратилась к ним так, словно знала давным-давно. – Устали, небось? Намаялись?
Софья огляделась: толпа встречающих, привокзальные часы с застывшими стрелками, большая вывеска «Куйбышев»…
Старушка внимательно поглядела на Софью:
- Как зайчишку-то твоего зовут?
Но Софья ничего не ответила. Она спрятала зайца за спину, а сама спряталась за маму, и не потому, что стеснялась, а потому, что слишком устала, чтобы казаться приветливой.

Оказалось, старушку звали бабой Симой, и проживала она в небольшом деревянном двухэтажном доме, очень похожем на сказочный теремок - те же резные наличники, красивая мансарда, высокое крылечко с витыми перилами.
Никогда прежде Софья не видела столько красивых предметов, как в доме у бабы Симы! Кружевная вязаная скатерть, белые фарфоровые слоники (Софья насчитала целых двенадцать штук) фотографии и картины в позолоченных подрамниках.
На какое-то время Софья забыла и про зайца Прошку (он сиротливо сидел на диване, прислонив ушастую голову к маленькой атласной подушке). Софья забыла про пурпурное зарево на горизонте и смрадный запах, исходящий от убитой лошади. Забыла про столб дыма, достающий до самого неба… И даже забыла про папу!

Мирно тикали ходики в уютной комнате…
Вот, дребезжа колёсами, проехал трамвай. По асфальту, будто дождь - по железной крыше, весело простучали женские каблучки. И ничего в Софьином мире более не было, кроме этой тишины, домашнего уюта, шёпота ранних осенних сумерек и осторожного постукивания первых капель дождя по оконному стеклу.
Сон накатил тёплой волной, лёгким дурманом окутал сознание.
И в этой странной мгле и странном тумане откуда-то вдруг появилась незнакомая тётка. Она протягивала Софочкиной маме стеклянную бутыль, до краёв наполненную алой жидкостью.
- Это - сливки для вашей Сонечки! – улыбаясь, сказала тётка.
Мама с благодарной улыбкой приняла подарок, но бутыль вдруг выскользнула из слабых рук и разбилась вдребезги. Вместо сливок по полу растеклась красная густая жижа…
Мама истошно закричала, и дикий ужас исказил её красивое лицо.
Вдруг Сонечка увидела, как на мамин крик, раскинув в стороны руки, бежит отец. Он выглядел точно так же, как в тот самый последний день – зелёная гимнастёрка, кирзовые сапоги, высокая фуражка с красной звездой.
Софочка бросилась отцу навстречу, но, споткнувшись о невидимую преграду, замерла на месте от страха: один глаз у отца оказался карим, с длинными пушистыми ресницами, а вместо второго глаза на лице его болталась плохо пришитая пуговица.
Софья закричала и... проснулась. Или не проснулась?
Она лежала в кровати тихо, боясь пошевелиться… Пусть мама думает, что Софья спит.
А Софья, кажется, и правда спала – крепко, глубоко, туго смежив веки. И ей казалось, что когда она проснётся, то ничего уже не будет: ни умирающих от голода детей; ни замерзающих на улицах Ленинграда стариков; ни ночных артобстрелов обстрелов и налётов мессершмиттов, не будет газовых камер и Бабьего Яра. А будут только близкие и дорогие люди, родной дом и заяц Прошка. И на его весёлой заячьей мордашке, вместо пришитой пуговицы, словно по мановению волшебной палочки, появится прежний глаз-бусина… А отец, неожиданно протопав тяжёлыми кирзовыми сапогами по скрипучим половицам, крикнет – «вот я и вернулся!»

Софья осторожно, чтобы не разбудить маму, сползла с кровати, прошлёпала в комнату, где спал Прошка и, взяв его на руки, вернулась обратно. Она осторожно достала из-под подушки кусок белой булки, припрятанной за ужином, откусила кусочек и поднесла к заячьему носу. Хлеб оказался удивительно вкусным, сладким и совсем не горьким. Совсем не похожим на тот, который из Ленинграда.
- Кушай, Проша! Это – заячий хлеб. Правда, – шепнула Софья, обняла зайца и провалилась в сон.
В Куйбышеве стояла холодная осень сорок первого года.
Птица Феникс
Когда в тиши холодных утр
Луна спешит к заре на нерест,
А с неба льётся перламутр -
Я возрождаюсь птицей Феникс.

Ночь канет в свете фонарей,
Золой осыпятся мгновенья…
А я взлечу под купол дней,
Горя на солнце опереньем!

Росы медовой аромат
Испью, и не смогу напиться…
Мне часто дети вслед кричат:
- Глядите-ка, летит Жар-Птица!

Я облечу весь шар Земной,
От Подмосковья до Аляски,
И чтобы свет мой золотой
Помог поверить людям в сказки;

Но в тех, кто скуп и чёрств душой,
Не стану принимать участья,
Мне предназначено Судьбой –
Лелеять в людях чувство счастья!

Я – кротость, чистота и свет,
Желаний тайных исполненье,
Во мне художник и поэт
Найдут и пыл, и вдохновенье.

Я – исцеленье для слепых,
Луч света в царстве тьмы и смрада,
Я – факел в ужасах ночных,
Я – для души святой отрада!

Но смерть предчувствуя свою,
Совью гнездо, как должно птице,
И вместе с ним дотла сгорю,
Чтоб вновь из пепла возродиться…

И вновь заря – над грудой туч,
И вновь цветёт на сопках вереск…
А смерти – нет! Есть солнца луч
И птица Феникс.

***
Феникс - олицетворение чистоты и возрождения. Предчувствуя смерть, вьёт гнездо и сгорает вместе с ним, оставив после себя единственного птенца. Двух птиц Фениксов на Земле не бывает.
Молитва Роду
Храни меня, мой Род… Храни!
В часы ненастья и тревоги,
Наполни светом дни мои,
И в созерцанье, и в дороге,
И даже в солнечные дни
Храни меня, мой Род,
Храни!

Невиданная мощь корней
Пускай питает сердце силой,
И сок живительный во мне
Течёт по кровеносным жилам,
И все, кто свят был и не свят -
Пускай они меня
Хранят!

Листвой зелёной шелестя,
Ты, Древо, держишь сотни веток!
Есть среди них одна - моя,
Есть общий ствол - далёкий предок…
И ночью, и в разгаре дня,
Ты, Древо,
Сбереги меня!

Скрещенье судеб и веков,
Историй дальних - перекрёстки…
И через сорок сороков
Доносит эхо отголоски,
Но даже те, которых нет,
Во мне оставили
Свой след…

Храни меня, мой древний Род,
Храни, пока ещё живая!
Я – семя… Твой фамильный плод.
Дитя потерянного рая…
В часы печалей и невзгод
Храни меня,
Славянский Род!

Мы вместе с самых давних пор,
Я клятвы нашей не нарушу:
Пусть дух, великий Эгрегор,
Питает разум мой и душу,
Питает в горе и в любви...
Храни меня, мой Род,
Храни!

А дождь в листве – как нити бус,
А в кроне заблудилось солнце…
И пуповина наших уз
Пусть не прервётся!
Добром однажды помяни…
Храни меня, мой Род,
Храни!

*Эгрегор – коллективное бессознательное, скопление энергии, которая выделяется коллективом, обладающим общей для всех его членов идеей.
Горки
Стакан в подстаканнике дребезжит так, что заглушает жужжание мухи, непрошенной гостьей проникшей в душную, как газовая камера, комнату.
- Товарняк. Вагонов шестьдесят-семьдесят.
Фёдор отодвинул занавеску: весна запаздывала как минимум на неделю. Снег местами сошёл, обнажив кучу угля, ладно сложенный дровяник, участок ещё по осени вспаханного огорода. Кое-где успела проклюнуться первая зелень травы, а вдоль насыпи, сквозь щебень и песок, засветились первые цветы мать-и-мачехи.
Стакан выбивал беспокойную трель… Муха перебралась с подоконника на стол, но, не обнаружив ничего, достойного внимания, вновь устремилась к окну.
- Пора.
Фёдор накинул ватник, захватил жёлтый флажок и вышел на свежий весенний воздух.

Товарняк громыхал колёсами так, словно первая гроза - над головой, выпуская при этом клубы дыма, запах смазки и раскалённого железа. Чуть помедлив, снова набрал обороты и исчез за лесным массивом.
Фёдор вздохнул, бросил взгляд на наручные часы – до прибытия пассажирского поезда оставался час и сорок восемь минут. Расписание Фёдор за эти годы выучил наизусть, как «Отче наш».
А годов, проведённых в доме у железнодорожного разъезда под названием «Горки», пролетело немало – почти шесть!
- В слове «Горки» надо «мягкий знак» и букву «О» дописать, - размышлял Фёдор, - так будет правильней. Потому что «Горько» - самое подходящее название, определяющее суть моего бытия.

У Фёдора в характере имелось две слабости, которые многое объясняли в его поведении. Во-первых, он всё делал основательно и скрупулёзно, как будто на века. Во-вторых, им часто владело желание - дать каждому предмету и каждому явлению своё, оригинальное название. Например, совковую лопату Фёдор называл «дурындой», шлагбаум – «дрыном», а семафор – «циклопом».

Фёдору кажется, что так, как сейчас, серо и тоскливо, он жил всегда, с незапамятных времён. Он прекрасно отдавал себе отчёт в том, что исчезни он с лица земли, поезда всё также будут отсчитывать километры, а в пассажирских вагонах всё также будут мелькать лица пассажиров, слившихся в один нескончаемый поток. Сколько таких лиц пронеслось в его жизни, Фёдор не помнит, как не любит вспоминать ту, прежнюю жизнь.
От той, прежней жизни Фёдора отделяет не шлагбаум, а железобетонная стена, поэтому путь в прошлое заказан навсегда. Там, в прошлом, осталась пёстрая суетная жизнь, квартира в двухэтажке и погоны милиционера в Отделении номер «104». Всё это (квартира, жена, работа) остались не в десяти километрах от разъезда, а, кажется, в миллионе световых лет от сторожки, ютившейся между железнодорожной насыпью - с одной стороны, и смешанным лесом - с другой.

После развала Советского Союза в его родном городе полетели в тартарары и молокозавод, и хлебопекарня, и Сельхозтехника. Жизнь в родном городишке встала на новые рельсы, следуя новым курсом – «Вперёд, к разрухе и беспределу!» Местные жители, словно стая перелётных птиц, косяком потянулась в областной центр – зарабатывать на жизнь. Но и в области особо ловить было нечего – половина страны жила по карточкам и довольствовалась случайными заработками.
Глядя на то, как всё вокруг разваливается на куски, а жизнь, точно гружёный состав, катится под откос, Фёдор не выдержал и однажды напрочь слетел с катушек. Душа его оказалась не готова к случившимся метаморфозам, когда на смену стабильности пришли разорение, обнищание, бандитизм, а из щелей повылезала всякая шелупонь. Привычный жить по совести, ценить и считать каждый рубль, Фёдор с удивлением наблюдал за тем, как с молотка, за бесценок, уходят не только заводы и фабрики, но целые города. Как на винтики и шпунтики мордатые дяди растаскивают народное достояние. Как деньги в народной казне испаряются быстрее, чем лужи – под лучами яркого летнего солнца.

Фёдор уволился с работы и запил…
Вернее, сначала запил, а потом его уволили, за несоответствие моральному облику российского милиционера. Жена его, Ленка, оказалась не столь терпеливой, как хотелось бы. Ленка на удивление быстро продала квартиру, деньги от продажи честно разделила пополам и уехала к матери в Краснодарский край.
И сгинул бы Фёдор в перестроечном омуте, как тысячи других неприякаянных и несчастных соотечественников, таких же бедолаг, потерявших под ногами почву, если бы не одноклассник Колька. Вернее, Николай Елизарович Куприянов, работавший в конторе на Железнодорожной станции.
Он-то и определил дальнейшую судьбу Фёдора, предложив должность стрелочника, торжественно вручив ему сигнальный фонарь и два флажка – жёлтый и красный. А по сути, дав Фёдору последний шанс… Правда, вручил с одним условием – не пить «горькую».

- «Горки», «горькая», «горько» - бубнит Фёдор себе под нос. – Однокоренные слова, как ни крути.
Фёдор вздыхает, достаёт из холодильника банку кильки в томатном соусе, консервный ключ.
- Надо бы картохи отварить, - вспоминает запоздало, но лениво машет рукой – и так сойдёт.
Хлеб почти закончился, и Фёдор подумал, что если с утра хлеб не завезут, то придётся топать в город. В такие моменты старенький мотоцикл охотно выручает Фёдора в сухую погоду, когда грунтовая дорога не размокает от дождя или снега, не превращается в непролазное месиво.

Шесть лет назад сторожка стала для Фёдора настоящим спасением, своеобразным скитом, молельней, отправной точкой, после которой не остаётся «или-или».
Удивительно, но оказавшись в полной изоляции и относительном одиночестве (коза, куры и собака – не в счёт!) Фёдор ощутил, как устал от ежедневного лицемерия и вранья по радио и телевидению. Как устал от сильных мира сего, приходящих и просящих то от Ивана Ивановича, то от Петра Петровича. И только обретя одиночество и свободу, Фёдор бросил пить, раз и навсегда, как будто никогда не пил раньше, как будто не помирал с похмелья, как последняя собака под забором.

Память услужливо подкинула Фёдору воспоминания из детства: вот он, держась за руку отца, стоит на перроне, с наслаждением вдыхая запах дыма и солярки, с упоением слушая гудки тепловоза, стук колёс и прощальные крики пассажиров. А ещё Фёдор припомнил свою давнюю мечту – стать машинистом поезда, чтобы крепко держать в руках штурвал этой огромной машины!
Не довелось, не случилось… За штурвалом «его» поезда сидит сейчас незнакомый человек, и маршрут жизни Фёдора лежит не где-нибудь между Сочи и Москвой, а между Горками и Новыми Выселками…

Фёдор макнул кусок хлеба в красную, напоминавшую кисель, томатную смесь, со скрежетом захлопнул опустевшую консервную банку и бросил в мусорное ведро.
До прибытия пассажирского поезда оставалось всего – ничего. Фёдор надел на голову малахай и толкнул дверь избы.
Далёкий гул нарастал стремительно, будто летящий к земле снаряд. Фёдор привычно встал к составу в пол оборота и поднял свёрнутый в жёлтую трубочку флажок.
Фёдор знал: сейчас зелёная махина притормозит, и он сможет вдоволь насладиться кадрами пролетающей мимо жизни. Чужой жизни…
Как же любил Фёдор эти мгновения! Вот знакомая проводница из десятого вагона приветливо машет рукой… Пожилая женщина задумчиво смотрит в окно… Мальчуган лет восьми с любопытством глазеет на Фёдора и его нехитрое хозяйство – погребицу, небольшой сарай и кучу песка возле насыпи…
Фёдор поправил на голове малахай, отвлёкся на секунду… И вдруг увидел Её!
Она ничуть не изменилась – всё тот же печальный и беззащитный взгляд голубых глаз, та же родинка на правой щеке, чуть выше верхней губы… Нет, она совсем не изменилась!

Фёдору впервые за эти годы стало стыдно: и за брюки с обвисшими коленями, и замызганный пиджак, и нелепый малахай на голове. Но самое страшное оказалось в том, что Она его узнала! Фёдор понял это по тому, как подалась Она вперёд, как взлетели вверх её брови, как удивлённо разомкнулась линия губ…
Он мгновенно вспомнил всё!
Когда-то Ирина уехала из родного города в областной центр – продолжить образование.
- Хочу получить высшее педагогическое!
- А как же я? – Фёдор крепко сжал девушку в объятиях, поцеловал в родинку. – Мы же расписаться хотели.
- Обязательно распишемся, Федя, только чуть позже. Я же не на совсем уезжаю!

Ирина пропала на несколько месяцев. Писала, что очень трудно, и что приехать пока не может.
Фёдор мучился от ревности, но виду не подавал… А спустя несколько месяцев загулял с Ленкой, подвернувшейся под руку в качестве подруги на один день. Вернее, на одну ночь…
Скрыть в провинциальном городе новость от посторонних глаз весьма трудно.
- Счастья тебе, Федя, - написала Ирина в последнем письме, и больше Фёдор о ней ничего не знал…
И вот теперь, спустя столько лет, униженный и раздавленный, Фёдор стоит напротив Ёе глаз, крепко сжимая в руке жёлтый флажок. Жёлтый цвет – цвет измены?

Машинист дал гудок, и состав плавно тронулся с места. Последнее, что успел заметить Фёдор – как Ирина, будто спохватившись, бросилась к выходу.
Состав прибавил скорость, и спустя несколько минут, скрылся за поворотом.
Фёдор так и остался стоять недвижимо, в последних клубах дыма убежавшего поезда…
Из-за туч неожиданно показалось неяркое мартовское солнце, и мир вокруг, сонный и неприглядный, вдруг преобразился, заиграл новыми красками! Но Фёдор этого не заметил. Он метнулся в дом, схватил со стены «мелкашку», отпустил пса по кличке «Гудок» с привязи, и быстрыми шагами двинул в сторону леса.
Гудок, полупородистая овчарка, чувствуя настроение хозяина, не путался под ногами, а бежал впереди, изредка оглядываясь. И Фёдор читал в собачьих глазах немой вопрос: «Ты как? Нормально?»

Оставляя в последних сугробах размытые следы, Фёдор дошёл до опушки леса, бессильно опустился на поваленное дерево и беззвучно заплакал.
Гудок будто только этого и ждал - примостился у ног хозяина, положив тяжёлую, в тёмных подпалинах, морду на мощные лапы.
- Гудок, домой! – придя в себя, Фёдор таким же быстрым шагом двинулся обратно. Привязав пса, вошёл в дом, выпил кружку воды, в полном смятении побросал в старый чемодан нехитрые пожитки – свитер, две рубашки, пачку денег, перехваченных резинкой… И вдруг словно опомнился – тяжело опустился на стул, будто разом протрезвев.
- Дурень, - сказал сам себе, охолонул лицо ледяной водой, взглянул на себя в зеркало, прошёлся по непослушным волосам мокрым гребнем.
- Совсем ополоумел!

Фёдор вышел во двор, огляделся: невдалеке, привязанная к колышку – коза Зойка. В будке, жадно следя за хозяином глазами – пёс Гудок. На яблоне – шумная стайка воробьёв…
И Фёдор вдруг ясно осознал, что ехать ему некуда, и рельсы его жизненного пути почему-то сошлись именно здесь, у переезда «Горки». И тот маршрут, что проложил он когда-то, уже не изменить, не исправить. И поезд его давным-давно ушёл, моргнув на прощание сигнальными огнями…
Фёдор громко свистнул, и воробьи испуганно взмыли ввысь.
Со стороны дороги, лентой тянущейся вдоль полотна, послышался неясный шум. Фёдор прищурился и увидел грузовик, еле ползущий вдоль железнодорожного пути со стороны Новых Выселок.
И чем более приближался грузовик, чем сильнее слышался рёв его двигателя, тем отчётливей Фёдор понимал – он, наконец, прощён! Он, предавший самое дорогое - родинку на правой щеке, прощён!

Фёдор сорвался с места, замахал руками, закричал так громко, словно дикий лесной зверь, попавший в расставленный капкан, но чудом сумевший освободиться и избежать смерти.
Гудок вылез из будки, неистово лая, стал рваться с цепи.
- Спокойно, Гудок! Это - свои! – крикнул Фёдор, и, утопая в весенней распутице, побежал навстречу счастью.

*мелкашка – малокалиберная винтовка
Однажды выпал снег
Выпал снег! И спится, как в берлоге -
Тихо-тихо, по-медвежьи сладко,
И ушли куда-то прочь тревоги,
Горечь дум исчезла без остатка.

Ночь стоит у дома тихой сапой,
А в ладонях – месяца краюшка,
Кот Баюн на печке лижет лапу,
Лунный свет разлит по синим кружкам.

У Зимы таких, как я – немало!
Всех укроет, скажет «баю-баю»,
Подоткнёт, поправит одеяло,
Новое, с порошами по краю…

Запряжёт ветра и сядет в сани
Вьюга, и по улицам помчится!
И мороз, которого не звали,
В тёплую берлогу постучится…

Выпал снег! Белей, чем пух лебяжий,
Дерева в лесу от ветра стынут,
Ёлки из белёной вяжут пряжи
Свитера пушистые на зиму.

Снегири – на веточках рябины,
Свиристелей осторожных – стаи,
Взбиты белоснежные перины -
До весны они теперь не стают…

Но однажды, в выси лучезарной,
Накануне солнечного мая,
Подмигнёт и мне звездой Полярной
Белая Медведица Большая.
Наших дней бумажные кораблики
Наших дней бумажные кораблики
По волнам реки-Судьбы бегут!
Верю я, что день большой и маленький
Мне на память где-то сберегут.

Я догнать кораблики пыталась,
Только в реку дважды – не войти,
А волна у ног моих ласкалась
И шептала тихо «отпусти!»

Небо расстилалось перед ними –
То, что отражается в реке…
Жалко, что кораблики уплыли
И пропали в дальнем-далеке.

Прошлый день исчез за дымкой где-то,
Канул, растворился навсегда…
Маленький кораблик из газеты
Унесла печальная вода.

Наши дни – кораблики бумажные,
Ветер их упрямо гонит вдаль,
В каждом дне – для сердца что-то важное,
Каждого из них немного жаль.

Корабли стоят под парусами,
Вновь готовы по теченью плыть.
Время – жаль… И что-то будет с нами?
Будет день! А значит - будем жить.
Душа
Орбита души… Закоулки.
Тропы, пути, переплетья!
Её лабиринты гулки,
Планида её – Бессмертье.

Тайны полна сакральной…
Кто ты, душа? Откуда?
Слышится звон поминальный,
Ландышей белых – груды.

Стёрта навечно память,
Снова летит в неизвестность…
Вновь под Луной мытарить
Сорок седмиц и вечность!

Если б, с веками споря,
Душа рассказать умела
О том, что встречала Ноя,
О том, что знавала Еву.

Ты мне расскажи о доле,
Пока не нашла забвенье!
Вспомни, родная, вспомни,
Прошлое воплощенье:

Где ты, душа, скиталась,
Где же тебя носило?
И отчего пугалась,
Когда в лабиринт входила?

Эхом из прошлых жизней
Бродят ночные страхи…
А за оконцем виснет
Луна, подобием плахи.
Стёклышко
Гусиное пёрышко легко скользит по поверхности новоиспечённого блина. Ноздреватый, пышущий жаром кругляш, источает неповторимый аромат: раскалённого чугуна сковороды, опары, раннего летнего утра.
Гусиное перышко летает от синей миски с пенистым топлёным маслом к тарелке с блинами, будто само по себе. Но Любка знает: волшебство бабушкиных рук умеет подчинить своей воле и пёрышко, и огонь примуса, и даже керосиновую лампу. Однажды Любка попыталась разжечь керосинку в бабушкино отсутствие, но зря старалась – как ни крутила колёсико фитиля, как ни чиркала спичками, лампа так и не загорелась.

Любка собрала обгоревшие наполовину спички и бросила в поддувало печи. На лампу вернула стеклянный закопчённый колпак и, схватив кусок хлеба, убежала на улицу.
Но бабушка всё равно догадалась о Любкиных проделках:
- Не балуй с огнём!
Тогда-то Любка и поняла, что бабушка у неё не простая. Не как у всех.
- Веде`ма, - подумала Любка, но вслух не сказала. С той поры так и называла бабушку за глаза «веде`мой», а в глаза – бабой Нюрой.
- Любка, ты пошто хлеб в ведро макала? – сердится баба Нюра.
- Не макала я, - отнекивается Любка, недоумевая, как бабушка догадалась, что Любка, отломив горбушку хлеба, обмакнула его в ведро с родниковой водой, а после – в миску с сахаром? От того горбушка стала ещё слаще, впитав в себя не только вкус родниковой воды, но и сладость сахарного песка…

А ещё баба Нюра верит в Боженьку, которого Любка никогда не видела. Да и как увидишь, если Он живёт на небесах, а Любка бегает по траве и пыльной деревенской дороге в старых стоптанных шлёпках. Сандалии, в которых Любку привезли к бабушке гостевать, через месяц стали малы, натирая пальцы на ногах до красноты. И бабушка, недолго думая, большими овечьими ножницами, оттяпала у сандалий пятки – получилась новая обувка!
Любка, по достоинству оценив бабушкину задумку, тут же побежала хвалиться подружкам. Теперь ей не надо было возиться с упрямой застёжкой, а буквально на ходу, сунув ноги, покрытые царапинами и цыпками, в шлёпки, бежать на улицу...
Полуденный зной летит за Любкой по пятам: мимо палисадника; завалившейся на один бок почерневшей баньки; мимо зарослей крапивы, достающей почти до Любкиной макушки.
- Щёлк! Щёлк! – стучат шлёпки по грязным Любкиным пяткам.

Густая пополуденная тишина, настоянная на запахе коровьих лепёшек, поспевающей в палисаднике черёмухи, зарослей лопуха, туго обнесённых паутиной, нарушалась лишь надоедливым жужжанием мух и стрёкотом кузнечиков вдоль обочины.
На улице – ни души…
Баба Нюра прикорнула на старой, с круглыми блестящими набалдашниками, кровати в тёмном закутке, куда жара, к счастью, не могла добраться.
- Не бегай далече, - зевая, наказала баба Нюра, и отвернувшись к стене, задышала размеренно и глубоко…
А позавчера Любка сильно удивилась:
- Баб Нюр, а почему Зорька дома осталась?
- Заболела наша Зорька, видать клевера объелась, а может, сглазил кто. Зорька наша – корова знатная, вон скока молока даёт.

Зорьку не погнали в стадо, как обычно, а оставили дома и определили в загон. Баба Нюра с раннего утра хлопотала подле неё, гладила по вздувшимся бокам, что-то шептала в оттопыренное рыжее ухо.
Зорька низко опускала лобастую, с крутыми рогами, голову, дышала тяжело, с присвистом, переминаясь с ноги на ногу.
Бабка вынесла бутыль с прозрачной жидкостью, перекрестилась, снова что-то пошептала, сбрызнула водицей коровьи бока, отёрла морду.
Зорька замычала протяжно и так жалобно, что Любка чуть не расплакалась.
- Будя реветь, - сказала баба Нюра. И Любка не поняла, к кому она обращается – то ли к ней, то ли к Зорьке, из карих глаз которой, проторив себе дорожку, сбежали крупные горошины слёз.
Утром следующего дня коровы в стойле не оказалось.
- Ба, а где Зорька?
- На пастбище, где ж ей быть-то?
Любка посмотрела на бабушку внимательным взглядом, прошептала – «баба-ведема».
- Чего бормочешь? – переспросила баба Нюра, но Любка тряхнула волосами и убежала прочь…

Отчего-то Любка стеснялась, и даже побаивалась родную бабушку, хотя и повода на то особого не было. Может быть, оттого, что Любка не всегда могла объяснить бабкины поступки?
- Майку надень наизнань, - бабка достала из комода чистую зелёную майку.
- А зачем?
- В гости сегодня идём. А там народу всякого много - ну как тебя сглазят.
Любка ослушаться не посмела и надела под платье в синий горох майку наизнанку, как велела бабушка…
Или, например, в прошлый раз, когда у Любки полезли на руках бородавки.
- Любка, а ну сказывай, лягушку или жабу обижала?
- Нет, бабуля, не обижала.
- Откель тогда бородавки?
Баба Нюра достала красную нить, завязала узелком на самой большой бородавке, что-то пошептала.
- Не тронь нитку, так покуда ходи.
Любка и не заметила, как все бородавки сошли на нет!..
А ещё она вспомнила, как прошлым летом, когда мать привезла её в деревню, Любка стала плохо спать. А если и засыпала, то ей снились чудища - вурдалаки да лешие…
- Поветрие споймала, а может, глаз чёрный, недобрый. Погоди, внученька, хворь-то я из тебя выбью.
Так и случилось…
- Господь даст – чудо и сотворится, - удовлетворённо сказала баба Нюра.

Любка добежала до середины улицы и, глянув под ноги, замедлила шаг: в серой пыли, переливаясь жёлтым цветом, блестело стёклышко.
Любка ахнула… В её жестяной заветной коробочке, на крышке которой улыбалось солнце, хранилось настоящее богатство – два перламутровых камешка, найденных в роднике, и три стёклышка – зелёное, белое и голубое. Вот только жёлтого стёклышка Любке как раз не хватало!
Она знала: если стёклышко поднести к глазам и взглянуть на окружающий мир, то можно сразу очутиться в сказке!
Любка присела на корточки, ковырнула пальчиком находку, подышала на него, отёрла о подол платья и, прищурив один глаз, взглянула вокруг…
Столько солнечного света Любка ещё не видела! Над головой – жёлто-зелёное небо и оранжевое солнце. Справа – жёлтый дом, слева – ромашки с жёлтыми лепестками. И даже белые куры во главе с крупным петухом, что гуляли подле дома, оказались жёлтого цвета!

Краем глаза Любка вдруг заметила, что петух шумно встряхнул крыльями и, вытянув шею, бегом устремился в её сторону.
- Щёлк! Щёлк! Щёлк! – с удвоенной силой застучали шлёпки по Любкиным пяткам.
Запыхавшись, она добежала до сеней, рванула дверь на себя и, боясь оглянуться, с силой захлопнула. Любке показалось, что петух всё ещё гонится за ней, косясь красным от злости глазом и хлопая крыльями, готовый впиться острыми шпорами в затылок…
Любка прислушалась к тишине за дверью… С облегчением вздохнула и, ступая на цыпочках, чтобы не разбудить бабушку, осторожно заглянула в чулан.
Баба Нюра лежала на спине и, не моргая, смотрела в потолок так, словно видела что-то такое, чего Любка видеть не могла.
- Баб Нюр, - тихо позвала Любка. Но старуха даже не шелохнулась, не отозвалась на внучкин голос.

Волна сильного страха, в сто крат сильнее того, что испытала Любка несколько минут назад, подбросила её на бабушкину кровать, швырнула на впалую старушечью грудь; толкнула навстречу тому, чего до конца Любка осознать не могла.
- Б-а-а-б-а-а! - истошно закричала Любка и отчаянно замолотила кулачками по подушке.
Бабушка вдруг дёрнулась всем телом, с хрипом вытолкнула из груди воздух и, наконец, моргнула. Из уголков глаз её, таких же серых, как и у внучки, потекли спасительные слёзы.

- Любушка, внученька! Свет очей моих, - прошептала баба Нюра и улыбнулась одними глазами.
- Ба-а, - дрожащим голосом сказала Любка, - погляди-ка, что я нашла.
Любка разжала кулачок – на ладошке, запотевшее от избытка тепла, лежало жёлтое стёклышко. Конечно, оно не выглядело таким ярким, как при свете солнца. Но Любка знала о его возможностях - превращать окружающий мир в сказочное королевство.
- Ведема ты моя! Чудотворница! - бабка Нюра крепко прижала к себе внучку.
А Любка сильно удивилась! Она так и не поняла, откуда бабушка узнала про заветное слово.
Любка положила голову на бабушкино плечо и поднесла стёклышко к глазам… Мир, в котором жила она, Любка, бабушка Нюра, корова Зорька, и даже злобный петух, и впрямь оказался жёлтого цвета.
Душа
Орбита души… Закоулки.
Тропы, пути, переплетья!
Её лабиринты гулки,
Планида её – Бессмертье.

Тайны полна сакральной…
Кто ты, душа? Откуда?
Слышится звон поминальный,
Ландышей белых – груды.

Стёрта навечно память,
Снова летит в неизвестность…
Вновь под Луной мытарить
Сорок седмиц и вечность!

Если б, с веками споря,
Душа рассказать умела
О том, что встречала Ноя,
О том, что знавала Еву.

Ты мне расскажи о доле,
Пока не нашла забвенье!
Вспомни, родная, вспомни,
Прошлое воплощенье:

Где ты, душа, скиталась,
Где же тебя носило?
И отчего пугалась,
Когда в лабиринт входила?

Эхом из прошлых жизней
Бродят ночные страхи…
А за оконцем виснет
Луна, подобием плахи.
Скерцо для сердца
А в кустах бересклета,
В изумруде теней,
Для услады поэта
Песни пел Соловей.

Соловьиное скерцо,
Напряжённо звеня,
Растревожило сердце,
Искушая меня.

И вмешаться не смели
В Соловьиную трель,
Ни черёмух метели,
Ни звенящий апрель.

Это просто награда,
Дар небес и огня:
Под шаги снегопада
Слышать песнь Соловья!

Это просто везенье:
Лишь проснётся заря,
Средь снегов и забвенья
Слушать трель Соловья…

Если зрячее сердце,
То сомнения нет:
Соловьиное скерцо
Слышит и НЕ поэт!
Заполошное бытиё
Заполошное бытиё!
Вздор кипит в кровеносных жилах -
Нелюбимым прощаем всё,
Что любимым простить не в силах!

И крутые нахмурив лбы,
Мы стоим на своём упорно,
Непреклонней с годами мы
Своенравнее мы, бесспорно.

Повернуть бы нам реки вспять,
И поверить, как в детстве, в чудо!
Здравомысленней нам бы стать,
Только разум найти откуда?

Мы седеем, а жизнь – как дым,
Вот и старость стоит предтечей…
К сожалению, мы состоим
Из абсурдов и про-тиво-речий.
Дух Леса
Дух Леса вёл неведомой тропой,
Манил туда, где глуше шаг и тише,
Где дрёма спит, и мрак стоит стеной,
И кто-то в спину чёрным смрадом дышит.

Он звал меня неведомо куда!
Там лунный свет молозивом сочится…
И ужас обуял меня тогда,
И я завыла раненой волчицей.

На этот зов, угрюмо хохоча,
Откликнулся лишь филин в ветках дуба,
И долго хохот в тишине звучал,
А в небе месяц щерился беззубо.

Я шла всё дальше… Леденящий страх
Меня душил, хватал и рвал за горло,
И кто-то в бересклетовых кустах
Вздыхал протяжно, даже обречённо.

Меня Дух Леса вывел в аккурат
На белую цветочную поляну…
Там белены – духмяный аромат,
Дурман-травы – дух сладостный и пряный.

А под сосной, чья тень к себе манит,
Чтоб отдохнуть от бренной жизни пёстрой,
Забытый Богом - обветшалый скит,
Чьи брёвна мхом покрылись, как коростой.

Сказал Дух Леса: - Оставайся тут,
Я охранять твой сон навеки стану!
Здесь пауки холсты для леса ткут,
Таит цветущий папоротник тайну…

Я отказалась: - Тайн твоих – не счесть!
Я не готова к оным причаститься…
И Дух Лесной в мгновение исчез,
Вспорхнул с сосны бесшумной серой птицей.

Очнулась я… Мой обострился слух!
Всё тот же лес… Кричит кукушка-лгунья…
Силён во мне Лесной сакральный дух!
Душа – мертва… Пробил час Полнолунья.
К читателю
А руки тянутся к огню,
Когда зима глядит сурово,
И холод алчущий собачий
В моём бесчинствует краю…
За всё тебя благодарю
Мой друг,
Мой преданный
Читатель!

Ты где-то рядом,
Позови!
Приду в любое время дня и ночи…
Тебе, мой верный визави,
От буквы - до последней строчки,
Я в них, безумная, горю!
За всё тебя благодарю
Мой друг,
Мой страждущий читатель!

Твоё дыханье - чутким эхом,
Его в стихах благословлю,
Пусть будет так,
И не иначе…
Романтик,
Фантазёр,
Мечтатель
За всё тебя благодарю…
Когда сосульки с крыши плачут,
Иль вьюга никнет к февралю,
Читатель, добрый мой читатель!
За всё тебя благодарю.
Мишанина тропа
Мишаню недолюбливают всей улицей, от перекрёстка, где стоит ржавая колонка, до проулка, где электрический столб цепляется за собственные провода, готовый вот-вот упасть. А если не любит вся улица, то разве это не показатель Мишаниной ущербности?
У Мишани – тщедушное тело, жидкий волос на голове, напоминающей перевёрнутую вверх тормашками луковицу, сверху – широко, а к шее – узко.
Взгляд у Мишани быстрый, глянет – будто ощупает с головы до ног. Иногда улыбкой одарит, такой же мимолётной, ускользающей, как последний луч солнца в скорых зимних сумерках.
Последние пять лет его видят в одной и той же замызганной фуфайке и тёплых шароварах.
- Здравствуй, дядь Миш, - поприветствует кто-нибудь из сельчан. Но, уловив специфический запах, поспешит пройти мимо.
Мишаня что-то буркнет под нос и уйдёт восвояси, шатаясь, словно от порывов ветра.
Он давно в конфликте со всем миром, а именно, с тех самых пор, как стал вдовцом… Нет, Мишаня не сразу стал «Мишаней»! Прежде хорошего тракториста звали «Михаилом» или «Михаливанычем». Он стал Мишаней после того, как крепко подружился с бутылкой и рюмкой.
Раза два в неделю, а то и чаще, на задках огорода отворит он заветную калитку и шмыгнет к соседям, чей огород с Мишаниным разделяет хлипкий покосившийся забор. Пустым Мишаня редко возвращался, обычно за пазухой фуфайки, бережно хранимая, булькала вожделенная бутылочка сивухи, чьё горлышко вместо пробки украшал тугой газетный катыш.
Мишаня у крыльца отрусит с обуви грязь или снег, по скрипучим половицам шагнёт в низкие сени и накинет на дверь крючок – не мешайте!
Собственно, ему никто особо не мешал. Редкий гость беспокоил Мишаню – почтальонка с газетой или троюродная сестра Раиса.
Раиса придёт, жалом поводит, поморщится:
- Всё глынькаешь свою отраву?
- Пью, Раиса.
- Кабы я Нинке слово не дала за тобой приглядывать, век бы не пришла!
Мишаня только икнёт в ответ, глянет виновато на портрет жены и отвернётся к стенке… Мишаня чувствует, что даже по прошествии пяти лет, не смог простить жене ранний уход из жизни.
- Эх, Нина, Нина, - скажет он укоризненно и плеснёт полстакана мутноватой жидкости, выпьет залпом, не закусывая. – Вишь оно как… Спиваюсь!
Нина, когда была ещё жива, мужа держала в строгости, а теперь, оказалось, вожжи натягивать некому. Сын – на юге, дочь – на севере, а Мишаня – где-то посередине. Зовут Мишаню дети к себе, только он знает – зовут так, для отвода глаз, чтоб совесть не мучила. Кому отец-алкоголик нужен? Ни-ко-му! Мишаня на детей не обижается.
Привёз он Нинку давным-давно аж из Красноярска, служить довелось в тех северных местах. Красивая Нинка была и статная. И чего она в Мишане нашла? Не ясно… А как увидала деревенские крыши, кое-где крытые соломой да заросли бузины у избы, заплакала.
- Куда, - говорит, - ты меня привёз, Миша? Город на такую дыру променяла!
Мать Мишанина, глядя на сноху, то неряхой назовёт, то лентяйкой, но по-чувашски, чтоб сноха не поняла. А Мишаня-то понимал, и оттого горько делалось на душе…

Вскоре в колхозе радиопровод по домам потянули, мать Мишанина одна из первых повесила в передней приёмник и слушала радио часами, подперев подбородок крупным натруженным кулаком.
- Мама, а давайте и к нам радио протянем, - просил Мишаня. – А то Нине скучно.
- Неча электричество жечь!
- Ну, при чём тут электричество!
- А я говорю, приходите и слушайте, коль надо.
Только свекровь прекрасно знала, что сноха не придёт – постесняется, потому и предлагала.
Так и жили в одной избе много лет, под одной крышей, как чужие.
Сквозь тонкую перегородку, которая разделяла избу, Нина с Михаилом почти два года слушали новости, глухим эхом доносящиеся с материнской половины…

Мишаня глянул сквозь мутное стекло на улицу. Вечерело…
Обильный снегопад белой неприступной стеной стоял за окном. Сквозь мутную пелену его проступал неясный свет вспыхнувшего возле дома напротив фонаря.
- Эка, разыгралось! Печь бы истопить, а то до утра околею.
Мишаня сгрёб со стола хлебные крошки, бросил в сухой рот и нехотя поднялся. Настругал лучину, долго шарил по карманам и полкам комода в поисках спичек, наконец, нашёл на припечке пустой коробок. Слегка протрезвев и матюкнувшись, накинул фуфайку и отправился в сельмаг.
В магазине ещё горел свет…
Хмурая и нерасторопная Зойка, с начёсом в сальных волосах, едва взглянула:
- Не сидится дома в такую погоду. Опохмелиться надо? «Столичная» есть.
Мишаня выложил на прилавок помятый рубль:
- Зоя, дай коробок спичек… и ещё пачку «Беломор-канала».
Зоя скривила напомаженный рот скобой, швырнула на прилавок сдачу:
- Ты бы ещё в семь нуль-нуль припёрся.
- А щас скока время?
- Без десяти семь, - обиженно сказала Зойка и громыхнула костяшками счёт.
- Ну, извиняй…
Мишаня пробирался в сгустившихся фиолетовых сумерках к дому почти на ощупь. Метель разыгралась с такой неистовой силой, бросалась на него с такой яростью, будто соседский кобель Полкан – на чужаков.
Проулок переметало сугробами так, что Мишаня утопал по то самое место, откуда ноги растут. Пьяная хмарь окончательно выветрилась из головы, и он костерил себя на чём свет стоит: за то, что не припас спички заранее, за то, что метель разыгралась не во время, за то, что жизнь так к нему не справедлива…
Мишаня кое-как вытащил ногу из очередного сугроба и, не удержав равновесия, повалился на бок… И в эту же самую секунду Мишаня увидел её! Из сугроба торчала настоящая человеческая рука. В скрюченных побелевших пальцах, точно билет в преисподнюю, торчал красный «червонец». Мишаня охнул от неожиданности и перекрестился.
- Мертвяк, - пронеслось в голове. И от этой мысли Мишаня сразу вспотел.
- Надо бы Скорую вызвать, - вслух сказал он.
Рука вдруг слабо шевельнулась, и волосы на голове Мишани встали дыбом, точно так же, как в молодости, когда волос на голове было вдвое больше и они электризовались от расчёски.
Нечто нечленораздельное послышалось из снежной кучи и, присмотревшись, Мишаня различил человечью ногу, обутую в валенок.
- Ах ты, Господи!
Мишаня сноровисто, по-собачьи, заработал руками, разгребая пушистый снег. Ещё больше он удивился, когда разглядел лицо бедолаги – им оказался непьющий Николай Ильич, бывший учитель истории и географии, а ныне - пенсионер. Перегаром от Николая Ильича несло за версту!
Мишаня с трудом разжал окоченевшие пальцы учителя, вытащил червонец и спрятал в карман. Ухватив замерзающего за шиворот, волоком потащил его в сторону дома. Широкий след, тянущийся за ними, тут же затягивала позёмка, и заносил снегопад, как будто зима старалась скрыть своё беспощадное, жестокое намерение…

Мишаня долго растирал руки и лицо пострадавшего, вылив на ладонь остатки самогона, а после укрыл одеялом, для верности сверху набросив старый овечий тулуп. Он с трудом растопил печь (трубу завалило снегом, и огонь долго не хотел разгораться) а после с наслаждением слушал, как трещат в печи дрова, в трубе завывает ветер, а за окном беснуется метель…

Николай Ильич долго не мог понять, куда он попал, и что с ним случилось, но после кружки воды, жадно выпитой судорожными глотками, он вдруг заплакал по-детски беззащитно, беззвучно, вытирая слёзы опухшими пальцами.
Мишаня неловко засуетился, закудахтал, округляя глаза и бормоча невесть что:
- Пить надо-ть умеючи… Дома надо пить, в одиночку! Ты, Николай Ильич, пить-то не умеешь! Тут червонец при тебе был, обожди-ка...
Мишаня выудил из фуфайки червонец:
- Тебе здоровьице надо поправить. Давай сбегаю, я – мигом!
- Спасибо, Михаил. Если бы не вы, замёрз бы на смерть... А пускай бы лучше и замёрз!
- Что вы такое несёте, Николай Ильич? Разве ж можно так Бога гневить?
- Эх, Миша… Овдовел я три дня тому назад, покоя себе не найду.
- Вон оно как… Царствие небесное рабе новопреставленной Валентине… А я и не слыхал о том. - Мишаня задумчиво почесал макушку. – Погоди-ка, я тебе чаю налью, с сахаром.
Мишаня подхватил с плиты горячий чайник, обжёгся, запричитал:
- Ты вот чего, Николай Ильич… Жить надо! Я вот пять лет, как вдовствую, и ничего, привык.
- Ради чего жить, Миша? Ради кого?
- Я, Николаша, книжек умных, как ты не читал. Только знаю одно – жить надо! На тот свет всегда успеется.
- Разве это жизнь, Миша? – Николай Ильич обвёл слезящимся взглядом нехитрое жилище.
- Погоди! – горячо заговорил хозяин. – А дочка?
- Дочка уехала, а я один, как перст остался.
- Скажешь тоже – как перст… Вокруг тебя вон сколько народа.
- Это в радости народа много, а с горем человек один на один остаётся.
Николай Ильич горько вздохнул, поднялся с кровати:
- Пора… Спасибо тебе, Миша.
- А как же чай?
Николай Ильич махнул рукой и, накинув пальто, ступил в ранний, едва забрезживший рассвет…

Мишаня долго сидел в раздумье, прислушиваясь к своим чувствам и мыслям, казалось, давно забытым и стёршимся из памяти, как следы на снегу. Два дня он не ходил дальше своего двора, и ни разу не сбегал заветной тропкой за самогоном, хотя и горело нутро так, словно берёзовые дрова - в печи. Мишаня вдруг заметил, что в избе – несусветная грязь. Он разыскал веник, подмёл пол, сварил в чугунке картофельный суп и, обжигаясь, жадно съел две тарелки к ряду.
Метель давно сошла на нет, и теперь за окном царила полноправная тишина, изредка нарушаемая треньканьем синички… И вдруг в этой тишине послышался слабый скрип снега, будто кто-то топтался у избы, а войти не решался.
Мишаня как был, в одних портках и рубахе, кинулся в сени.
- Я тут мимо шёл, - неловко переминался у крыльца Николай Ильич. – Думаю, дай загляну.
- Проходи, мил человек, - улыбнулся Мишаня. – Молодец, что зашёл! Может, за чекушкой сбегать?
И взгляд у Мишани подёрнулся сладкой поволокой.
- Что ты, Миша! Не пью я, и тебе не советую. Вишь, как оно боком выходит? Так и помереть не долго!
- Ну ладно, Николай Иль…
-- Что ты всё заладил – «Ильич, Ильич»! Просто «Коля».
- Дык, ладно… Коля, так Коля.
- Чайник ставь, я тут варенье земляничное принёс. Валентина наварила – целый погреб, мне одному не съесть.
- Я щас! Ты садись, Коля… Я - мигом!
- Ты, Миша, в шашки умеешь играть?
- Давно играл, да забыл.
- Ничего, вспомнишь. Я захватил на всякий случай.
На плите, закипая, гудел чайник.
- К морозу гудёт, - задумчиво сказал Мишаня. – Жить будем, Коля?
То ли спросил, то ли сказал утвердительно – не понять.
- А как же! Конечно будем, – откликнулся Николай Ильич...

Когда наступит весна и растают последние сугробы, Мишанина тропа, что вела на задки огорода, зарастёт молодой ершистой травой. Вместо неё появится другая, отчётливая тропинка, ведущая к самому крыльцу дома. Ведь пока ты кому-то нужен, не зарости тропинке бурьяном, не пропасть бесследно посреди снежных сугробов, не кануть в безвестность.
Солнце на дне стакана
Солнце
на дне стакана
цедрой лимонной
светится
это всего лишь
начало
это всего лишь
лестница
к горизонту приставь
немного накрень
там
новый день

раз
планета
два планета
на одной
зима
на другой
лето
не смотри вниз
и не
сорвись!

звёзд золотые чаинки
завели хоровод
вот пирога половинки
одна Ему
другая тебе
или
наоборот
на донце стакана
солнце
Он тебе улыбается
нет
смеётся!

спрашивает:
- чаю со сливками
или с сахаром?
- мне
пожалуйста
с эфемерным запахом.

- отлично!
а у нас тут
почти что
рай
май
и вечно цветущий
бонсай
в общем
прилично

мне как-то неловко
но только немного
ого!
я сегодня пью чай
я сегодня
в гостях у Бога!
И сладко
и страшно
одновременно
что можно
вот так
по-дружески
с обычными душами

он сидит напротив
пьёт чай
заедая сушками:
- Ну,
рассказывай
я тебя внимательно слушаю

и солнце
на дне стакана
и звёзд золотые чаинки
а где-то внизу
над Землёй
в это время
порхают
снежинки.
Спокойной ночи!
Если бы все бессонные ночи, будто плёнку киноленты, можно было склеить в одну, то получился бы неплохой фильм с одним главным персонажем. И этим главным персонажем стал бы, конечно, ты!
Помнишь, как много лет назад резался первый твой зуб, и ты не мог уснуть до самого утра? Распухшая десна пульсировала от боли, заставляя тебя кричать так, что тонкая кожа темечка вибрировала и откликалась на боль, точно кожа барабана – на удары барабанной палочки…
Но рядом с твоей Бессонницей стоял кто-то ещё, чьё лицо ты не запомнил, но зато удивительным образом запомнил запах грудного молока, беспокойное дыхание на щеке и горячие ладони, убаюкивающие твою боль. Эти руки обладали такой страшной магнетической силой, что Бессонница, наконец, отступила, и ты забылся коротким тревожным сном…

И, наконец, ты забыл о Бессоннице на долгие пятнадцать лет…
За это время стёрлись из памяти её бестактное присутствие, пристальный взгляд и неприятная бесцеремонность… Но она вернулась, спустя целых пятнадцать лет! Зачем?.. А чтобы показать тебе, как падают с августовского неба голубоватые светлячки звёзд, а крыши домов серебрятся от лунного света, будто в реке - вода.
Но ты не посмел выйти из дома даже на минутку, чтобы поймать хотя бы одну из упавших звёзд и подарить той, чей образ незримо присутствовал в твоей душе.
И только Бессонница, как верная сиделка, каждую ночь находилась подле тебя.
- Ты – трус! Скажи о том, что любишь её. Будь смелее!
- Нет, это невозможно, - отвечал ты и укрывался одеялом с головой.
Как странно, но твоё тело давно тебе не подчинялось! Твоя кожа источала аромат лаванды; каждая клетка, каждый волосок болели и ныли, но это была сладкая, томная, ни с чем несравнимая боль!
- Иди же, достань ей звезду! – говорила Бессонница. – Или подари ей ландыши.
- Отстань, - отвечал ты. – Разберусь как-нибудь сам.
- Трус, - качала головой Бессонница и уходила от тебя тогда, когда в окна стучался рассвет.
Ты ненавидел и свою ночную гостью, и себя, особенно в часы полнолуния. Потому что в полнолуние она приходила не одна – лёгкой тенью за ней следовало Одиночество.

Однажды ты подумал, что Бессонница оставила тебя в покое, и что тебе не придётся более тяготиться её присутствием. Но ты ошибся! Она навалилась внезапно, как медведь-шатун, не залёгший вовремя в берлогу. В эту ночь ты не смог сомкнуть глаз из-за сострадания к тому, чьё темечко, как и твоё много лет назад, пульсировало от боли; чей крик поднимал в твоём сердце «девятый вал» сострадания, нежности и любви так высоко, что ты задыхался.
Бессонница в этот раз сидела чуть поодаль, смотрела на тебя пустыми глазницами и сочувственно качала головой…
Наконец, рассвет заглянул в твои окна и тот, кто кричал и плакал в твоих сильных руках, наконец, успокоился… Тогда ты устало, не снимая одежды, рухнул в кровать и сквозь сон услышал, как Бессонница тихо прикрыла за собой дверь…

Чем старше ты становился, тем чаще ощущал её присутствие. Теперь она и вовсе не церемонилась с тобой! Она свободно расхаживала по комнате, гремела в серванте посудой, хлопала дверцей холодильника. А ещё она предлагала тебе снотворное, но ты почему-то всегда отказывался. На сей раз Бессонница не предлагала тебе посчитать этих дурацких баранов или достать с неба звезду. Потому что она знала наверняка – это не поможет.
Странно, но где-то в глубине души ты почувствовал вдруг необъяснимую к ней благодарность! Ведь именно она подарила возможность многое переосмыслить, понять и осознать.
Теперь тебя не пугала её постоянная спутница – Одиночество, ведь благодаря и той, и другой ты научился принимать жизнь такой, какова она есть, без оговорок и условностей. А ещё ты понял простую вещь: только к тем, кто спит вечным сном, никогда не приходят ни Бессонница, ни Одиночество…

И вот теперь, по прошествии стольких лет, ты не гонишь её от себя. Напротив! Ты говоришь ей «здравствуй!» и встречаешь с распростёртыми объятиями… когда кто-то из близких кричит от боли; когда сильный дождь стучит в окна; когда мышь скребётся за стенкой, или когда твоя любимая подушка становится жёсткой, словно кирпич.
Ты беседуешь с Бессонницей, как со старым добрым другом, потому что вам есть что вспомнить и сказать друг другу. Ты давно простил ей всё, кроме одного…
Ты простил ей поздние визиты, свои угрызения совести и многое, многое другое! Единственное, чего ты не смог простить: твоя Бессонница, никогда, ни при каких обстоятельствах, ни разу не пожелала тебе «спокойной ночи!»
Не сердись на неё, ведь на лучших друзей не обижаются.
Позволь пожелать тебе «спокойной ночи», и пусть тебе приснятся добрые цветные сны.
Билет на Скорый
Я бегу за скорым поездом,
Над перроном вьётся дым,
Несмотря на кризис возраста,
Я останусь молодым!

Я бегу самоуверенно,
Но догнать – не суждено!
Всё на этом свете временно -
Рельсы, шпалы, полотно,

Остановки, расстояния,
Привокзальный крик толпы…
Если б знать нам всё заранее,
Изменить бы ход Судьбы!

Я бежал за счастьем сказочным,
Как стрела летел за ним!
Было счастье, но обманчивым,
И растаяло, как дым.

Скорый поезд в дымке скроется,
На перроне – тишина…
Пролетела жизнь со скоростью:
Даты, числа, времена.

Пролетела жизнь стремительно,
От Судьбы не прячу боль,
Лишь билет на поезд литерный
Жжёт холодную ладонь.