Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

лирика,проза

+4896 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Наталья Колмогорова
Молитва Роду
МОЛИТВА РОДУ

Храни меня, мой Род… Храни!
В часы ненастья и тревоги,
Наполни светом дни мои,
И в созерцанье, и в дороге,
И даже в солнечные дни
Храни меня, мой Род,
Храни!

Невиданная мощь корней
Пускай питает сердце силой,
И сок живительный во мне
Течёт по кровеносным жилам,
И все, кто свят был и не свят -
Пускай они меня
Хранят!

Листвой зелёной шелестя,
Ты, Древо, держишь сотни веток!
Есть среди них одна - моя,
Есть общий ствол - далёкий предок…
И ночью, и в разгаре дня,
Ты, Древо,
Сбереги меня!

Скрещенье судеб и веков,
Историй дальних - перекрёстки…
И через сорок сороков
Доносит эхо отголоски,
Но даже те, которых нет,
Во мне оставили
Свой след…

Храни меня, мой древний Род,
Храни, пока ещё живая!
Я – семя… Твой фамильный плод.
Дитя потерянного рая…
В часы печалей и невзгод
Храни меня,
Славянский Род!

Мы вместе с самых давних пор,
Я клятвы нашей не нарушу:
Пусть дух, великий Эгрегор,
Питает разум мой и душу,
Питает в горе и в любви...
Храни меня, мой Род,
Храни!

А дождь в листве – как нити бус,
А в кроне заблудилось солнце…
И пуповина наших уз
Пусть не прервётся!
Добром однажды помяни…
Храни меня, мой Род,
Храни!

*Эгрегор – коллективное бессознательное, скопление энергии, которая выделяется коллективом, обладающим общей для всех его членов идеей.
Камень Бел-Горюч
На Белый Камень яркая луна
Льёт свет печальный, призрачный и сонный…
Здесь жили предки бога Перуна,
Здесь свет – сакральный, неземной, бездонный.

Недюжинная сила в Камне том,
Кому – погибель, а кому – спасенье!
Здесь души предков обретали дом,
И праху своему упокоенье.

Бел-Камень видел отблески кострищ.
Бой барабанов… Альфа и Омега…
Он видел пепел древних городищ,
Он помнит битву вещего Олега!

Он стар, как мир! В нём жертвенная кровь
Течёт горячей магмой по сосудам,
В него вдохнул Даждьбог свою любовь,
И Род оставил заповеди людям…

Настал час Волка! Из-за чёрных туч
Явился месяц в тайне сокровенной,
Он написал на камне Бел-Горюч:
- Сей камень – это летопись Вселенной!

Приди к нему, откройся в трудный час,
Твой дух – как ключик к потаённой дверце,
Ты убедишься, и ещё не раз,
У валуна - не каменное сердце!

Среди полей, лесов и горных круч,
Иссушенный ветрами, стужей, солнцем,
Лежит сакральный камень - Бел-Горюч,
Чьё сердце в унисон с Вселенной бьётся.

Но истина, увы, горька подчас -
Мы знаем, на Земле ничто не вечно!
И твёрже, чем гранит или алмаз,
Бывает сердце – наше, человечье.

• Камень Бел-Горюч, или Алатырь – священный камень, которому издревле поклонялись славяне. Ему приписывали магические свойства и просили о помощи. Наши предки считали, что камень находится в самом центре Вселенной. На Камне начертала мудрость богов, законы и заветы.
Аз есмь!
Когда язык заморский странен
И чужд для сердца моего,
Тебя узнаю, брат славянин –
Зов крови, он сильней всего!

Славянин… Зазвенели струны,
Душа откликнулась сто крат!
Вписал мой Род в святые руны,
Что я - твой брат, и ты - мой брат.

Аз есмь! Исток и продолженье.
Во мне звучат на все лады
Богини Лады песнопенья,
Весенний морок Коляды.

Открою душу. День мой славен!
Входи, мне люб твой тихий смех…
А кровь – красна, мой друг славянин,
И этот мир – один на всех.

Я расскажу тебе про Сирин,
Про птицу рая – Гамаюн,
А там, где ветер тих и смирен,
Споёт известный кот Баюн…

Там кони бродят на приволье,
Там душу мают свет и ширь!
Богатыри и Лукоморье,
И камень рода – Алатырь.

Там любо всё – краюха хлеба,
И «аз», и «буки», и «живот»,
Над головой – Седьмое небо,
И пращур мой – славянский Род.

Знакомо всё – баллады, сказки,
Колоколов благая весть,
Живи и здравствуй, род славянский!
Аз – есмь.


• Богиня Лада – дарует любовь и гармонию
• Бог Коляда – олицетворяет возрождение зимнего солнца и природы
• Птица Сирин – посланница подземного мира, своим пением увлекает в царство мёртвых
• Птица Гамаюн – вещая птица, посланник бога Велеса
• «Аз» - первая буква славянской Буквицы, означает исток
• «Буки» или «боги» - вторая буква Буквицы, означает божественность
• «Живот» - жизнь, разнообразные формы бытия
• Кот Баюн – персонаж русских сказок, обладающий волшебным голосом
• Камень Алатырь – священный камень у славян, «пуп Земли»
• «Аз есмь» - Я есть, Сущий Бог.
Обернутся листья в стаи...
Это всё-таки молва,
Или правда – я не знаю,
Что осенняя листва
Соберётся скоро в стаю?

Клин сентябрьский золотой
Полетит в другие страны,
Покурлычет надо мной
Утром тихим и туманным.

И помашет стае вслед
Роща голыми ветвями:
- Возвращайтесь по весне,
Ждём в апреле или в мае!

Не вернутся к нам, увы,
Листья клёна и рябины,
Сгинут в призрачной дали,
Будто в море – бригантины…

Вновь летит с дерев листва,
Без упрёка, сожаленья,
Как напрасные слова,
Как судьбы моей мгновенья!

Облака – кусочки льда,
Небо серое - из стали,
Улетели навсегда,
Обернулись листья в стаи…
Сила духа
Я слабая… Слабее мотылька,
Порхающего над цветком жасмина,
Малейшее движенье ветерка –
И я сдаюсь на волю злого рока,
Пугаясь тени собственной своей,
С судьбой бороться нет ни сил,
Ни прока!
Я плАчу над суровой правдой дней,
И кажется: когда задует ветер -
Нет никого
Слабей меня на свете!

Проходит всё...
Однажды стихнут слёзы,
И горечь поражений и обид.
Всё отболит. Однажды – отболит!
Со мной произойдут метаморфозы:
Из мотылька, пугливого, как сон,
Я превращусь в бушующее море,
Ломающее мачты кораблей,
С цепей срывая сотни якорей,
И ты поймёшь в далёком-далеке,
Как много силы скрыто в мотыльке!..

Неправы те, кто думает порой,
Что в мотыльке нет силы никакой.
Неправда,
Это только показалось!
И в сильных есть невидимая слабость,
И гложет мысль, не новая для слуха:
Что всё зависит
Лишь от силы духа.
Перезагрузка
Неважно, кто ты – немец или русский,
Родился в городе, иль в маленьком селе…
Тебе ль не знать? Пришла перезагрузка
Сознания людей по всей Земле.

Расставим, наконец, приоритеты,
Задумавшись о близости конца,
Чтоб попросить прощенья у планеты –
Жемчужины Великого Творца!

Пока ещё над нами – купол неба,
И светит солнце, и метут снега,
Пусть будет так! И не постигнут беды
Нас завтра, и сегодня… никогда!

Летит Земля, вращаясь, по орбите,
И посылает в космос крики «sos»:
- Ну, что ж, земляне, вы мои творите,
За что вы довели меня до слёз?..

Земля – живая! Вспомнить нам не лишне,
Весь организм её давным-давно болит!
Когда наш общий разум станет чище,
Тогда с Земли исчезнет и ковид.

Неважно, кто ты – немец или русский,
Родился в городе, иль в маленьком селе…
Тебе ль не знать? Пришла перезагрузка
Сознания людей по всей Земле.
Два Ангела
Где бы я ни был и что бы ни делал,
По правую руку живёт Ангел Белый,
Белые крылья и светлые очи –
Ангел со мной в непогоду и ночью…
Таких же встречала я рядом с людьми,
Чьё сердце умеет гореть от любви!

Но я понимаю с тоской обречённой -
По левую руку живёт Ангел Чёрный,
Чёрные крылья и пасмурный взгляд –
Он лживые речи нашёптывать рад!
Таких Чёрных Ангелов много встречалось,
Чьё сердце, увы, от любви отказалось,
Таких в мире много, наверное, слишком,
Они – пустоцветы, они – как пустышка…

Два Ангела этих даны нам с рожденья,
Чтоб в наших сердцах не умолкло сраженье!
Утихнет его негодующий грохот
Со вздохом последним, с последним лишь вздохом…

Чёрные, Белые Ангелы эти
Бродят повсюду по нашей планете,
Они ежечасно, в жару или в стужу,
Бьются и бьются за каждую душу.
Иду по следу лисьему...
Иду по следу лисьему,
Крадусь, как хищный зверь...
Звенят берёзы листьями:
- Не верь. Не верь. Не верь!

Глубинное и жуткое -
Как шорох камышей,
И что-то зреет смутное
В отравленной душе.

Кровавые отметины…
Всё тише, тише шаг!
Испуганно, как тетерев,
Взметнулась ввысь душа.

И бродят тени синие -
В урочищах рябин,
И вслед кричат осинники:
- Не бойся, не проси!

Ах, если б, если б, если б
Мне сгинуть в той глуши!
Израненная песня -
Израненной души.

Иду по следу лисьему,
И слух и глаз – остёр,
И полыхает листьями
Судьбы моей костёр.
Дни особого звучания
Бывают дни, наполненные негой,
Янтарным светом солнечного дня,
И грусть – светла! И робко и несмело
Струится воздух, свежестью дразня.

Звенит «монисто» золотой осины,
Бесшумен шаг прохлады за спиной,
И голубой прозрачной парусиной
Трепещет купол неба надо мной…

Ещё не выпит дней осенних кубок,
Ещё не сжата в поле дальнем рожь,
Но вот уж клин целует небо в губы,
И наконец-то выпал звёздный дождь!

В такие дни особого звучанья,
Когда кружится пожелтевший лист,
Я слышу музыку: на лавочке, скучая,
Играет ветерок-саксофонист.

И на душе – и радостно, и грустно,
И солнца круг – как жёлтый светофор!
А осень, как отдельный вид искусства…
Листвы монисто. Ветер. Саксофон.
Газеты - птицы
И вновь на прошлое смотрю сквозь призму лет,
Доносит время отголоски дней вчерашних…
Года, года! Средь вороха газет
Так много на полжизни опоздавших.

Газеты – птицы! Даты. Адреса.
Скупые хроники давно минувших вёсен,
Как быстро ветер наши дни перелистал,
Как рано наступила в мире осень!

Ах, годы, годы! Прошлого следы,
В четверг – разлука, встреча – в воскресенье,
От детских слёз до первой седины –
Одно мгновенье, лишь одно мгновенье!

Прочитаны и прожиты до дыр
И кипы зим, и длинный свиток лета…
На антресолях, в глубине квартир
Крылами машут старые газеты.
И за дальнего - помолюсь...
На судьбу свою не обижена,
Даже если приходит грусть,
Помолюсь перед сном за ближнего,
И за дальнего – помолюсь.

В каждом слове – такая сила,
В каждом слове – такая твердь!
Ближних я у небес отмолила,
Мне бы вымолить дальних успеть.

Синий лес или радуги мостик,
Показавшийся вдруг из-за туч…
На Земле мы – недолгие гости,
Погостили – и тронемся в путь.

С каждым днём всё острей понимая
Самый главный закон для живых:
Все мы – дети забытого рая,
А в раю не бывает чужих!

И когда я молюсь у киота
За счастливых, несчастных, больных,
За меня тоже молится кто-то…
Не бывает на свете чужих!
Блины для внучки
Раннее утро…
Я нежусь в кровати, и не решаюсь открыть глаза. Мне и так хорошо.
Аромат свежеиспечённых блинов проникает в мою комнату даже сквозь прикрытую дверь. Бабушка домовничает… Блины получаются ноздреватые, пышущие жаром печи, с приятной на вкус кислинкой. Бабушка печёт только дрожжевые, не признавая ни оладьи, ни пресные блинчики.
Встанет пораньше, растопит печь, погремит чугунами-ухватами, поколдует над опарой, а когда напечёт целую колоду, покличет меня к столу.
А я притворюсь спящей…

Бабушка покричит-покричит и, не дождавшись ответа, отворит тихонько скрипучую деревянную дверь в мою комнату. Молчком постоит у кровати минуту-две, разглядывая меня - «спящую». А потом, отерев руки о передник, нежно погладит по волосам:
- Просыпайся, внученька. Завтракать будем.
Ради того, чтобы сухая бабушкина ладонь погладила меня, приласкала, чтобы прозвучало это ласковое «внученька», я каждый раз притворяюсь спящей.
В ситцевой ночнушке, пошитой на старенькой швейной машинке «Зингер» бабушкой самолично, я шлёпаю босыми ногами на кухню. Крашеные широкие доски пола в бабушкиной избе почему-то всегда прохладны, даже в сильную жару.

Я отодвигаю рукой цветастую занавеску, крепящуюся на провисшей верёвке почти под потолком – здесь находится бабушкин рукомойник. Ещё спросонья, испытывая негу во всём теле, давлю на железный стержень ладонью снизу - вверх. Стержень не поддаётся.
- Завтра в райцентер поеду, новый рукомойник покупать, - сетует бабушка. – Энтот совсем заржавел.
Бабушка обещает это сделать давным-давно, насколько я помню, но почему-то всё время откладывает.
Бабушка подставляет свою худую, в голубых вздувшихся венах, ладонь, под железный «гвоздь» и сильно давит. Рукомойник сердито фыркает, и наконец, выдаёт порцию родниковой воды. Бр-р-р! По всему телу бегут мурашки.
Я осторожно подношу к лицу ладошку с водой, кое-как смачиваю щёки и глаза.
- Ба-а, мне холодна-а-а!
Бабушка протягивает полотенце – вафельное, белоснежное, пахнущее душистым мылом «Ландыш».
- Утрись.
И ловким движением, точно фокусник, подхватывает мои длинные, ниже плеч, волосы. Скручивает в толстый жгут и скрепляет при помощи незаменимой в хозяйстве белой резинки.
Бабушка вырастила четырёх дочерей, одна из которых моя – мама. Поэтому, опыта в женских причёсках у бабушки – хоть отбавляй!
- Садись завтракать, растрёпа.

В красном углу, почти под самым потолком, на дощечке, окрашенной голубой краской, самое драгоценное, что есть у бабушки - образа. Бабушка что-то быстро шепчет.
- Кушай, внученька.
И пока я лениво потягиваюсь и зеваю, осторожно берёт из стопки верхний блин, складывает пополам, потом ещё раз пополам и надкусывает аппетитный кругляш.
Я поступаю так же, как бабушка… Надкусываю нежную, в мелкую дырочку, мякоть блина и, зажмурив глаза, начинаю медленно, будто бы с неохотой, жевать.
Рядом – стакан молока от вечерней дойки. Бабушка знает, что парное молоко я не люблю. Она вообще многое про меня знает! Поэтому в горячий чай заранее добавляет холодной воды, а яичко варит в «мешочек», как я люблю.
И крапиву возле палисадника бабушка всю повывела-повыдергала.
Эту жалящую, выше меня ростом, жгучую траву, она рвала голыми, без перчаток, руками. А в ответ на мой удивлённый взгляд только улыбалась.
- Ба, тебе не больно?
- Привышные мы, внученька, - отвечала бабушка.

Я разворачиваю блин и смотрю сквозь дырочку на свет. Теперь мой надкусанный блин похож на ажурную салфетку с волнистыми краями.
- Кушай, не балуй, - строго говорит бабушка, но я вижу - глаза её улыбаются.
Я делаю большой глоток молока из гранёного стакана. Молоко у коровы Вишенки белое, с лёгким голубоватым оттенком. Корове очень подходит это имя – «Вишенка». И глаза у неё крупные, с вишнёвым отливом, и шерсть – рыжая, с бурым оттенком, как у перезревшей ягоды.
- Ужо, наелась?
Я утвердительно киваю головой, медленно сползаю с табурета и ставлю локти на стол, подняв руки вверх и растопырив веером пальцы.
Бабушка в этот момент всегда надо мной смеётся!
Она поднимается из-за стола и передником вытирает мои пальцы, пропитанные пахучим деревенским маслом. Похоже, бабушкин передник – на все случаи жизни! И чайник горячий ухватить, и крошки со стола в подол смахнуть, и руки отереть…
Без этого фартука бабушку сложно себе представить. Снимает его разве что тогда, когда идёт в сельмаг за хлебом или в храм, что в соседнем селе. Передник так же незаменим, как печь в её доме: как тяжёлое, потрескавшееся от времени, коромысло, что притулилось в сенцах; как прокопчённый чугунок с картошкой для поросят.

Я на секунду замираю, осознавая всю важность и ответственность наступившего момента.
- Ба, глянь-ка в окошко – кто это к нам идёт?
- Где? Хто?
Бабушка поворачивается ко мне спиной, пристально всматриваясь в окно.
А мне только того и надо! Я знаю, за окошком ничего необычного нет: пыльная деревенская улица, через дорогу – старый дом, заросший бузиной и бурьяном… А ещё там, за окном – розовое утро, настоянное на аромате цветущих одуванчиков и едва-едва зацветающей сирени.
Бабушка долго всматривается в окно… Так долго, что мне хватает времени схватить со стола блин и опрометью броситься к дверям.
Скорее, пока бабушка не видит!
Там, на улице, меня ждёт вечно голодный Тузик.
Бабушка говорит, что собак сильно баловать нельзя. И кормить блинами тоже нельзя, иначе они службу исправно нести не станут.
Да разве же я балую? Всего же только один блиночек!
- Стой, растрёпа! – вслед кричит бабушка.
Но меня уже «митькой звали»…

С тех пор, как я выскочила за порог бабушкиной избы, промчался не один десяток лет… Мои волосы теперь коротко стрижены, и живу я в квартире со всеми удобствами... Но с каждым годом я всё чаще вспоминаю бабушкины блины! Я помню их вкус так же отчётливо, как и то, как меня зовут. Потому что у бабушкиных блинов – вкус особенный! И сколько бы я ни старалась, у меня такие не получаются. Русская печь и газовая плита – это две большие разницы! Как мать и мачеха, как зимнее и летнее солнце - вроде бы светит, но не греет…
Сейчас мне почти столько же лет, сколько было тогда моей бабушке. И, несмотря на то, что в моих волосах уже видна седина, отчаянно хочется, чтобы кто-нибудь крикнул вслед:
- Стой, растрёпа! Стой…
Заложник моря
Я вдаль смотрю морскую: в вышине
Кружатся чайки, с лёгким бризом споря…
Останься, море, навсегда во мне
Лазурью вод и шелестом прибоя!

Манящий зов таинственных глубин
В моей душе звучит светло и просто.
Я твой мятежник, твой заблудший сын,
Твой алый парус и песчаный остров!

Всю жизнь к тебе стремился и бежал,
То поездом, то быстрым самолётом…
Мне не хватает этих серых скал,
Как чайке сил и ветра – для полёта.

Я снова гибну в сумраке дождей,
Без волн твоих страдаю я от жажды,
Забытый, одинокий А`ртур Грей,
К чужим брегам причаливший однажды…

Среди песков иль вечной мерзлоты,
Когда от мыслей одолевших - маюсь,
Мне снится сон: Фрегат моей мечты.
Лазурь воды… И солнца алый парус!
Башмачки
Я в подарок бы хотела башмачки!
Просыпаюсь, утром у кровати -
Новые, похожие как братья,
Красные, смешные башмачки!

Есть у них большие язычки -
За шнурками спрятались, покуда.
Зашнурую... Это ли не чудо -
Классные, смешные башмачки?!

Кот вошёл лениво, не спеша,
Смотрит на обнову - левый, правый!
Башмачки живут на свете парой,
Потому что общая душа -

На двоих! Весёлый каблучок
Цокает по жёлтым половицам,
С пяточки, на самый на носок.
Обувь - чудо! Как не похвалиться?

Утро. Тишина и забытьё...
Башмачки приснились мне как будто?..
Ну, продлись, продлись хоть на минуту
Счастье долгожданное моё!
К Небу
Небо молчит. Небо меня не слышит.
Только лишь дождь стучит и стучит о карниз,
Только лишь ветер за тёмными окнами дышит,
Только лишь тени в причудливом танце сплелись.

Осень – как сон! Будто чья-то нелепая шутка,
Бронза и охра, и листьев звенящая медь.
Небо, скажи! Отчего мне теперь неуютно?
Солнце остыло и землю не может согреть…

Сохнет бельё, на ветру трепеща, как живое,
Птицей пытаясь к прохладному небу взлететь,
В сердце тоска, как от пули - раненье сквозное…
Мне бы у Неба вымолить душу успеть!

Снова в кострах жгут листвы драгоценные свитки,
Снова мой сад прозябает без летних одежд.
Рыжий сентябрь – предугаданный гость у калитки…
Небо, прошу, не лишай нас последних надежд!

Капли дождя отряхнули промокшие вишни,
Слабый луч солнца коснулся Небес окоём,
А с козырька насиженной облаком крыши,
Голубь сорвался, задев мою душу крылом.
Воспоминания
Как же раньше было классно! –
Эта новость не нова…
Торговали свежим квасом,
Три копейки за стакан.

Натуральные продукты
Без нитратов, ГМО,
Овощи, колбасы, фрукты
И, конечно, эскимо.

Только главное – не в этом,
Только главное – не в том:
Было в мире много света,
Был наполнен мир добром.

Комсомольцы, пионеры…
Жизнь бурлит, кипит, течёт;
Жили в нас остатки веры –
Коммунизм ещё придёт!

Собирали дружно марки,
Пионерские значки;
Были счастливы доярки,
Трактористы и врачи.

Запускали в небо дружно
Символ мира – голубей,
Было море ярче, глубже,
Небо – выше, голубей…

А теперь – совсем иначе
(Аллилуйя, новый век!)
Как бы душу не растратил
Современный человек…
Долина снов
Какая странная картина:
Среди холмов, среди лесов,
Лежит бескрайняя долина –
Долина Снов.

Здесь осязаемы и зримы
Дела давно минувших дней -
И Рим, и славный Колизей…
И шелест крыльев Серафима
Мне слышен явственней,
Сильней.

Забытых судеб и имён,
Мелькают предо мною лица…
Печать забвения ложится
На стены древних городов,
Лишь ворон, словно тень кружится,
Над Долом Снов.

Здесь осязаем каждый звук,
А вкус ветров – как горький кофе…
Здесь пишет мемуары Морфей
На белом шёлке облаков
В долине грёз,
В Долине Снов.

Вчерашний день - грядущий день,
Они и впрямь неразделимы,
Как Белый Бог, и Чёрный Бог,
Как навь и явь,
Как тень и свет.
Здесь каждый, на песках равнины,
Оставил след…

Опять зацвёл болиголов,
Ложбины пропитав дурманом,
Мой разум застится туманом,
А в небе - россыпь первых звёзд,
И смежив веки, я готов,
Лететь туда –
В Долину Снов.
Фонари разлили свет
Фонари разлили свет – золото по лужам,
Дождь всю ночь шуршал в листве, кроток и уныл,
Фонари над головой – как большие груши,
И надкушен кем-то бок яблока-луны.

В августовских небесах звёзды – мотыльками,
Загадай свою мечту – прилетят на зов!
Шёлком вышитый ковёр – травы под ногами,
Осторожные шаги первых холодов.

Всё печальней с каждым днём дальние прогнозы,
И тоска моей души с каждым днём - сильней,
И не спится от того, что в тени берёзы
Не поёт, как прежде мне, песни соловей…

Август… Тёмная вода в глубине колодца,
И звезда на дне его – словно талисман,
И всё чаще на ветру паутина рвётся,
И крадётся, словно вор, утренний туман.

Быстро лето отошло – звон оркестра глуше,
Астры дарят ветерку поздний аромат,
Фонари над головой – как большие груши,
Август! Август! Синий свет и холодный взгляд…
Абра Кадабра
Гуляла по улицам Абра Кадабра,
Большая, как слон, но худая, как швабра.

Руки – как крюки, четыре ноги,
Абру Кадабру увидишь – беги!

Мальчиков, девочек, пап или мам,
Абра Кадабра скушает – ам!

Съест целиком, не подавится вовсе,
Выплюнет только лишь зубы и кости!

У Абры Кадабры,
У Абры Кадабры –
Клыки, как у тигра, и хобот, и жабры.

И даже без сумки, без всякого скарба,
Гуляет по городу Абра Кадабра!

Случайно, её вы на днях не встречали?
Случайно, обидное вслед не кричали?..

Если её называли уродкой,
Или вонючей, протухшей селёдкой,

Значит, она за дверями стоит…
Слышите?... В вашу квартиру стучит!

Ладно! Не бойтесь! Ведь всё это сказки,
Но дверь открывайте лишь тем без опаски:

Самым родным или близким друзьям…

А не то придёт Абра Кадабра и
И сделает:
- Ам!
Рецепт от Мастера Сердечных Дел
- Здравствуй, мастер Дел Сердечных!
Потолкуем не спеша?
О любви, о жизни вечной…
Где находится душа…

Как прожить на белом свете
Без печалей и тревог?
Доктор ласково ответил:
- Я лишь доктор, но не Бог!

Скольких спас, и сам не помню -
И сердечек, и сердец…
Но с чужой смириться болью
Врач не должен. Он – боец!

Чтоб из лап Седой Старухи,
В самый трудный, тёмный час,
Обработав спиртом руки,
Вырвать твой последний шанс!..

- И ещё, Сердечный Мастер,
Как прожить мне сотню лет?
Без болезней и напастей,
Без ударов и без бед?

Врач повёл седою бровью
И рецепт мне дал такой:
- Сердце напитай Любовью,
И, конечно, Добротой!

Содержи его в порядке,
Понапрасну не сердись,
И для сердца есть зарядка –
На улыбку не скупись!..

За окном мелькали звёзды,
Август голову кружил,
И добавил врач серьёзно:
- Сердце – храм твоей души!

Время – слишком скоротечно,
Чтобы им не дорожить…
Мастер Дел моих Сердечных
Дал рецепт, как надо жить:

Проявив ко мне участье
И внимание – вполне,
На рецепт, под грифом «Счастье»,
Он печать поставил мне.
Правда
Правда бывает горькой,
Правда бывает страшной,
Сказанной с оговоркой,
Грубой,
Прямой,
Сермяжной…
Но спорить не стоит зря,
У каждого правда – своя!
Моей любви последний аромат
Дождями неба серый плат расшит,
Кольчуга солнца будто потускнела…
Моей любви последние гроши
Клён осыпает за окном несмело.

Горят костры, как тысячи лампад,
И кровоточат ягоды рябины…
Моей любви последний аромат
На клумбах источают георгины.

Горчит разлитый по бокалам чай,
И мы с тобой смиренней нынче стали…
Моей любви последнее «прощай»
Уносят вдаль на крыльях птичьи стаи.

Озимыми на поле – прорасти!
Сбеги ручьём по склону говорливо…
Успей сказать «помилуй и прости»,
И выдохнуть, как исповедь: - Любила!
Линии ладони
Всё, мой друг, бесценно!
Каждая минута,
Каждое мгновенье
Пасмурного утра.

В нашем мире тленном
Всё неповторимо,
Только то бесценно,
Что душой хранимо…

Всё бесследно канет,
Сгинет вдруг однажды,
Всё неважным станет
То, что было важно.

Гаснут даже звёзды,
Плачет даже небо,
Станет несерьёзным
То, что раньше грело.

То, что было ценно,
Силы нам давало,
Пропадёт бесследно,
Словно не бывало.

Каждая минутка,
Прожитая нами -
Словно бы зарубка,
Новый шаг к Нирване.

Нух и Авиценна,
Иисус и Будда…
Жизнь, она - бесценна,
Даже хмурым утром!

Как похожи в мире
Мы с тобой! - До боли…
Лишь неповторимы
Линии ладони.

• Нух в исламе – один из пяти великих пророков, тождественен библейскому Ною
• Авиценна - средневековый персидский учёный, философ и врач.
Ночь на Ивана Купала
Белый обмылок луны
Виден сквозь кружево тюли,
Призрачной тайны полны
Сны в сенокосном июле.

Сладок и чуток твой сон
Под голубым одеялом;
Слышишь кувшинок трезвон?
Завтра – Ивана Купала.

Ну же, скорее проснись,
Папортник светится ало!
Ночь – будто хищная рысь,
Время безумства настало.

В гриву шелковых волос
Гребень точёный вонзаю…
Вот и туман меж берёз
Серой змеёю вползает.

Там, где медвежьи следы,
Там, где соцветия рдяны,
В заводи чёрной воды
Дружно резвятся наяды.

Папортник алым цветёт
Тем, кто не спит этой ночью…
Зреет у дальних болот
Ягода красная волчья.

Свежих кувшинок нарву –
Тайных свидетельниц блуда…
В ночь на Купала умру,
Если отвергнута буду!

Милый, целуй горячей,
Губ моих выпей отраву,
Или останься ничей,
Если тебе не по нраву.

Ветром колышется тюль,
Месяц застыл истуканом…
Душно. Седьмое. Июль…
Ночь на Ивана Купалу.
Покатушки
К бабушке в деревню
На лошадке еду,
Думаю, приеду
Я как раз к обеду…

Удивилась бабушка:
- Здравствуй, моя крошка!
Вот тебе оладушка,
Ват тебе окрошка.

Съела без остатка
Кашу с пирогом,
И уснула сладко,
Прямо за столом…

Поспала немножко -
Глянула в окошко…

Чудеса, загадка!
Там моя лошадка -
Правда, я не вру! -
Возит по двору:


Петуха и трёх мышат,
Пять пушистеньких цыплят,
И барана, и козу,
И шмеля, и стрекозу,
И несушку, и индюшку,
И неведому зверушку,
Поросёнка, семь утят,
Восемь рыженьких котят,
И ежа, и кошку Дусю,
А ещё – мою бабусю!

Все довольные зверушки -
Вот такие покатушки…

Если дома вы грустите,
К нам кататься приходите!
Касание утра
Солнце светит в окна спальни,
Ты открыл глаза,
Будто лёгкое касанье
Месяца Нисан,

И на цыпочках по дому
В этот ранний час
Бродит ласковая дрёма,
Не тревожа нас.

На щеке – лучей веснушки,
Солнце в волосах,
Дремлет серая кукушка
В стареньких часах…

Просыпайся! Перламутром
Льются небеса,
Это счастье – видеть утром
Мне твои глаза.
Ничего личного!
Ничего личного,
Ничего серьёзного –
Катится между звёздами
Наша планета Земля,
Размером - всего с горошину!
Может, случайно потеряна,
Может быть, Богом заброшена…

У Бога, вы знаете, много забот
И важные есть дела:
Составить землянам на год
Гороскоп,
И осветить небосвод,
И зиму сменить на лето…
Боже, но как же она мала –
Наша с вами Земля,
Наша с вами планета!

То в солнечном свете,
То в свете Луны
Горошиной катится,
Катится…
И вновь утверждают учёные лбы,
Что мир наш –
Иллюзия, матрица.
И правда,
Вся жизнь так похожа на сон!
Который мгновение длится…
Но как удивителен всё-таки он
И Тот,
Кому сон этот снится.

Как хочется жить –
Не тужить на Земле,
Как хочется жить по-хорошему!
Забыть наши распри,
Забыть про войну…
Катится, катится
Наша «горошина»,
Только куда – не пойму…
Страхи и фобии,
Боль и страдания –
Если б задуматься люди могли!
Мелкие-мелкие наши желания
Разрушили чакры Земли.

И всё-таки наша планета –
Не брошена!
Звёзды рассыпали
Яркое крошево,
Млечной дорогой идёт Иисус…
Видишь,
Он держит в ладони горошину? -
Шар, ускользнувший с божественных бус…
И всё-таки бьётся
Земли моей пульс!
Земляничная поляна
Представь себе, идёшь по земляничной,
И кажется, безвременно оглох:
Трава под ноги стелется чуть слышно,
А у ручья притих чертополох.

Бегут над полем облака - пушинки
И прячутся за ближние холмы...
А земляника покрупней в ложбинках
И краше, чем с подноса хохломы!

Представь: ложишься, запрокинув руки,
И чувствуешь, как брызнула роса!
И слышишь удивительные звуки -
Поёт кузнечик, шелестит оса.

И надкусив послаще землянику,
Забудешь враз дожди и холода...
А рядом будет виться повилика
Цветным узором. Лето. Хохлома!
Прикосновение
Ничего особенного не было в том, что Хлыщ взял Ленку с собой.
Если бы у меня была девчонка, я бы поступил точно также. Но особи женского пола обходили меня стороной.
Венька Хлыщёв старше меня всего на несколько месяцев, а кажется – на полтора десятка лет! Ещё в седьмом классе он отказался стричь свои редкие, зрелой пшеницы, волосы. Теперь, по окончании девятого класса, ходил с распущенными патлами, чем-то напоминая ковбоя из дешёвого американского боевика. Это сходство Венька сознательно или бессознательно подчёркивал тем, что носил джинсы и клетчатую рубашку, концы которой завязывал узлом на впалом животе.
Венька чем-то напоминал лисицу – лицо вытянутое, нос длинный. А если улыбнётся – между зубов видна щербинка.
А ещё Венька любит растягивать слова, и начинает свою речь примерно так:
- Слухай сюда, пацаны…
Пацаны Веньку немного побаиваются (возможно, из-за финки, которую он носит в кармане) а девчонки готовы идти с Хлыщём хоть на край света!
Хлыщ смотрит на каждую из них ласково, и в это время в его зелёных глазах пляшут чертенята.

Другое дело – я. Стройная подтянутая фигура, мужественное лицо, волос – как вороново крыло. Характер спокойный, и, как однажды выразилась моя соседка по парте Ирка – «какой-то пресный».
Почему я дружу с Венькой? И сам не знаю. Наверное, потому, что мне симпатизируют его наглость и самоуверенность. А ещё потому, что Венька может закадрить любую девчонку.
- Сынок, не дружи с Веней, - с детства увещевала мама. – Что у вас может быть общего?
Я пожимал плечами и уходил от разговора на эту тему. Мало того! Чем чаще мама это говорила, тем острее было желание сделать всё наперекор.
- Боня, сгоняй за сигаретами… Боня, принеси кваса. – Хлыщ, зная мой покладистый характер, часто перегибал палку.
- Не называй меня «Боней»! Сколько раз тебе говорить. - Я белел от злости. – Тебе надо, ты и иди.
- Да ладно, Богдан, не злись. – Хлыщ сплёвывал сквозь отверстие меж зубами и щурил зелёные бесстыжие глаза.

- Богдан! – Галина Степановна, наш классный руководитель, участливо посмотрела поверх очков. – Хлыщёв медленно, но верно тянет тебя ко дну. Ты же не глупый, порядочный мальчик. Найди себе более благонадёжного друга!
- Извините, Галина Степановна, но это моё личное дело.
Галина Степановна вздохнула, сняла очки, потёрла переносицу и грустно посмотрела добрыми близорукими глазами.
- Ты, надеюсь, собираешься идти в десятый класс?
- Не знаю, наверное.
- Богдан, тут и думать нечего! Пусть Хлыщёв идёт в своё ПТУ, а тебе, с твоими способностями, нужна десятилетка.
- Хорошо, Галина Степановна. Я понял.

Не скрою: девчонки, особенно незнакомые, часто оказывали мне знаки внимания. Но я знал: при ближайшем знакомстве я не оправдаю их надежд! Природная скромность и стеснительность, доходящая до обморочного состояния, перечеркивали и мою привлекательность, и все мои незаурядные способности.
- Чего ты мямлишь, как девочка? – сердился Хлыщ. – С женщинами так нельзя!
- Отстань! Без тебя знаю, - я отмахивался от Веньки, как от надоедливого комара.
- Какой ты у меня красавец, весь в отца! – любила повторять мама при удобном случае. – Жалко, что отец не увидел тебя вот таким, повзрослевшим.
- Ма-а, ну хватит, - я наспех одевался и бежал из дома.

Не скрою, я пытался подражать Хлыщу, но из этого ничего хорошего не выходило. Во мне не хватало искры, и не было даже намёка на тот шарм, на ту мужскую харизму, которая с лихвой была отмерена Хлыщу. Он мог заболтать, обольстить и подчинить своему обаянию практически любую девушку!
Я восхищался Венькой. Я ненавидел Веньку. Иногда я хотел его убить!
Но и жить без Хлыща тоже не мог… Моя привязанность к нему была сродни болезни, и я прекрасно отдавал себе в этом отчёт. Однако прервать с ним всяческие отношения не мог.
Мне прекрасно было известно о том, что в самой дальней беседке, крытой бамбуковыми листьями и стоящей в десяти метрах от кромки моря, Хлыщ перемацал и перещупал практически всех местных девчонок. Иногда, если повезёт, приводил туда и отдыхающих.

Обычно Веньку хватало максимум на две недели. Но что странно, ни одна брошенная им девчонка не рвала на себе волосы, не шла топиться в море или травиться. Каким-то хитрым, непостижимым образом Венька умел расстаться с дамами по-хорошему. Складывалось впечатление, что каждая из девушек благодарна Веньке за первый опыт - опыт в получении мужской ласки и внимания.
Да, Венька знал в этом толк!
- Боня, а хочешь расскажу тебе про Райку? Целуется плохо, но грудь у Раечки – зашибись!
- Да иди ты со своими бабами! – я краснел, как маков цвет.
- А хошь, с Люськой, что из Морского, познакомлю? Прилепилась ко мне, как кошка.
- Отстань!
- Ну, не хочешь, как хочешь.
Венька смотрел на меня и откровенно лыбился. А мне хотелось дать ему в рожу.

Мать у Веньки работала в Центральном кафе официанткой. Тётя Фая, смазливая и вёрткая, как юла, могла легко вскружить голову понравившемуся отдыхающему. Особенно тому, который имел приятную внешность и вдобавок – пухлый кошелёк. Тётя Фая родила Веньку чуть ли не в семнадцать лет, поэтому многие думали, что Венька – её младший брат. Ради сына тётя Фая способна была на многое…
Венька всегда был щедр не только со своими подружками, но и со мной. Он не жалел для нас ни дорогих конфет, ни жвачки, ни пирожных, которые тётя Фая приносила домой. Да, Венька умел быть галантным!
Лёгкий на подъём, он виртуозно мог ввязаться в любую авантюру и с блеском из неё выскочить. Выдумщик Венька – ещё тот!

С Ленкой Хлыщ познакомил меня на днях.
- Знакомьтесь. Это – Лена, это – Боня… Богдан!
Девушка улыбнулась мне, взмахнула ресницами и… я пропал!
В этот жаркий день Лена была одета в белое платье из «марлёвки», сквозь которое отчётливо просвечивали трусики и бюстгалтер. Платье плотно облегало её стройную фигурку, выгодно оттеняя ровный, медового цвета, загар. Изящные, будто вылепленные для ходьбы по подиуму ножки, были обуты в белые, под цвет платья, сандалии. Чуть выгоревшие на солнце длинные каштановые волосы она стянула в «конский хвост» на самой макушке красиво вылепленной головы.
Даже с расстояния вытянутой руки я чувствовал запах, исходящий от её тела. Ленка пахла солнцем, жарой, морем и немножко миндалём. А ещё Ленка пахла желанием - желанием любви, внимания и ласки.

Мне вдруг очень захотелось дотронуться до Ленкиной груди, чётко обрисованной под тонкой тканью. Ленка смотрела на меня, улыбаясь, и её розовые маленькие губки очень походили на едва раскрывшийся бутон розы.
Тёмная волна чего-то неведомого и до сей поры не изведанного поднялась где-то в области живота и накрыла меня с головой. Ноги подкосились… Я мягко опустился на влажный прибрежный песок. Но в последний момент успел заметить, как полыхнули зелёным огнём глаза Хлыща.
- Лена приехала из Саратова, - зачем-то пояснил Венька. – Покажем ей Змеиную Бухту?
Хлыщ опустился рядом со мной на песок.
- Какую бухту? Змеиную!? Ой, нет! Я – пас, - засмеялась Лена, и на порозовевших от солнца щеках проступили едва заметные ямочки. – Я змей с рождения боюсь.
- Не бойся, змеи там водились тыщу лет назад. Зато места там – офигенные!

Венька с вдохновением стал рассказывать о красотах бухты, но я его не слышал. Не отрываясь, смотрел я на Ленкины ноги. Каждый светлый выгоревший волосок, каждая царапина казались мне удивительными и неповторимыми. Я изучал ноги девушки также тщательно, как Колумб в бинокль - берег Америки.
- Эй, Боня, ты с нами?
- Что?
Я спрашиваю, ты пойдёшь с нами в бухту?
- Я? Ну да… Не знаю…

Хлыщ резко поднялся и взглянул на меня свысока.
- Если идёшь, то ждём тебя через час, возле кафе «Прибой». Захвати там чего-нибудь поесть. Я вино возьму.
- А что мне взять с собой? – Ленка перевела испытующий взгляд с Веньки на меня.
- Себя захвати, - плотоядно улыбнулся Хлыщ.
Девушка собралась было уйти, но Хлыщ вдруг схватил её за запястье:
- Ленусь, ты какое вино предпочитаешь, красное или белое?
- Вкусное! – засмеялась девушка, и, тряхнув гривой волос, поспешила в сторону частного сектора, где они с матерью снимали угол.

- Как она тебе? – равнодушно спросил Венька.
- Красивая, - также равнодушно ответил я.
- Ага, красивая. Мы в парке познакомились. Прикинь, старше меня почти на два года.
- Лене восемнадцать лет? – я чуть не поперхнулся.
- Ну да, а что?
- Так, ничего. Ей не дашь восемнадцать.
- Ладно, пошли. Через час – у кафе.
- Я понял.

Про Змеиную Бухту местным жителям хорошо известно, но практически никто из отдыхающих о ней не слышал. И это хорошо! Туристы и так заполонили собой весь город - парки, кафе, пляжи… Цыганский табор меркнет на их фоне, словно солнце – в час затмения.
Мы, местные жители, ненавидели отдыхающих!
Мы, аборигены, завидовали тем, кто мог себе позволить приехать к морю и сорить деньгами направо и налево. Поэтому мы старались доить простодушных туристов любым способом: втюхать сувениры втридорого, забодяжить вино с водой, сдать койкоместо по баснословной цене.
А как иначе? Туристы из Саратова, Москвы или города Засранска заработают ещё, а нам надо как-то выживать чуть ли не год, до следующего сезона. Зарплаты в нашем южном городишке – чуть больше напёрстка.

До Змеиной Бухты, если идти скорым шагом, минут сорок. Я готов был идти и сорок часов кряду, лишь бы рядом шла Ленка.
Покачивая крутыми бёдрами, она дефилировала по узкой тропе впереди меня, давая вдоволь собой налюбоваться. Короткие шорты и майка оставляли для моей фантазии большой простор.
Хлыщ что-то увлечённо рассказывал о флоре и фауне побережья. Ленка слушала внимательно, иногда переспрашивала, заразительно смеялась, встряхивая «конским хвостом». Изредка оборачивалась, и в серых её глазах мне чудилось некоторое замешательство, и даже недоверие.

Змеиную Бухту сложно обнаружить тому, кто ничего о ней не знает. Спуск к морю скрывают колючий кустарник и скалистый берег. Чайки и бакланы не зря облюбовали это дикое, малодоступное для людей, место.
Прозрачная голубая вода плавно подступала к берегу, усыпанному ракушками, галькой и небольшими островками серовато-жёлтого песка.
Сегодня Венька особенно галантен. Оно и понятно! Он вовремя подавал Лене руку, вместе с ней смеялся над шутками во весь свой щербатый рот. Остроты сыпались из него, как из рога изобилия…
Я же чувствовал себя полным идиотом, ввязавшимся в странную аферу.
И только присутствие Лены удерживало меня здесь, как короткий поводок - домашнего пса рядом с хозяином.

- Ой, смотрите, что это? – вскрикнула девушка.
- Где?
- Да вон же, левее!
- А-а-а! Так это медузы. Их выбросило на берег после шторма.
- Они мёртвые? Я не хочу здесь оставаться, - Ленка поёжилась, как от холода.
- Возьми, - я быстро скинул с себя рубашку и набросил на оголённые плечи девушки.
- Боня, ты делаешь стремительные успехи в области обольщения девушек!
- Отвали!
Хлыщ специально, в присутствии Лены, назвал меня «Боней» – он хотел меня уколоть.


Мы сели в тени нависающей скалы, открыли бутылку белого вина.
Лена пила маленькими глотками, не торопясь и смакуя напиток. Лицо её ещё больше порозовело, а глаза… Глаза налились блаженством и негой. В них, как в зеркале, отразилось безоблачное небо, солнце и пара парящих чаек.
- Боже, как же здесь хорошо! – Лена рассмеялась, и в этом смехе послышались томные нотки.
Волны, одна за другой, набегали на берег, переворачивали камешки. Некоторые из них, гладкие и блестящие, вода уносила с собой, в морскую бездну. Бурые и зелёные водоросли, словно волосы русалки, побывавшей на берегу, шевелились у кромки прибоя. Светило, будто устав и истратив львиную долю тепла и света, непреклонно клонилось к закату.
Кажется, ещё не вечер, но уже и не разгар дня. Пограничное состояние…

После вина Венька заметно погрустнел. Он приобнял Ленку за плечи и попытался поцеловать, но она отстранилась, сбросила его руку. Взглянула на меня исподлобья, испытующе. Я отвернулся.
Венька рассмеялся, и смех его показался мне не искренним:
- Пошли купаться!
И, не дожидаясь нашего ответа, побежал к воде.
Мы с Леной остались наедине…

Я старался не смотреть ей в лицо, но кожей чувствовал, как внимательно она меня изучает. И снова, как тогда, несколько часов назад, на меня накатила тёмная волна, опрокинула, словно утлое судёнышко – девятый вал.
- Богдан, а ты почему не идёшь купаться?
- А ты?
- Мне и здесь хорошо. Мне везде хорошо, - тихо ответила Лена.
Я зачерпнул горсть песка и тонкой струйкой стал сыпать ей на ноги. Маленькие розоватые ногти, узкие щиколотки, округлый холмик колена…
Песок осыпался с её ноги, убегал, ускользал… Но я снова и снова набирал его в ладонь.
Лена почему-то не возражала, но я чувствовал, что ей нравится.
Запрокинув голову и смешно вытянув губы, она пригубила початую бутылку, сделала большой глоток.
Тоном, не терпящим возражений, приказала:
- Пей.
Я отхлебнул вина, хотя и не очень хотелось.

Венька, стараясь перекричать прибой, звал нас купаться, махал руками, но мы делали вид, что не слышим. И что Веньки вообще нет в этой бухте. В этом городе. На этой планете.
- Жарко! – Ленка сняла мою рубашку. – Боня, ты целовался когда-нибудь?
Я сглотнул так громко, что, кажется, и шум прибоя не заглушил этот булькающий звук.
- А тебе что за дело? – Я прямо посмотрел ей в глаза.
Ленка провела кончиком языка по нижней губе, рассмеялась отрывисто, призывно. Взгляд её стал шальным, вызывающим.
- Боня, ты такой красивый мальчик, и такой…
- Какой – такой?
Я покраснел от гнева до кончиков волос.
- Ну, вот такой!.. Ты знаешь, а мне нравятся скромные мальчики.
Девушка, словно дразня, взъерошила мне волосы, и это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения.
На меня вдруг накатило какое-то безумие! Я грубо схватил девушку за запястье. Во мне боролись два чувства, два острых желания – ударить её или поцеловать в смеющиеся влажные губы.
Почему-то я не сделал ни того, ни другого. Я просто разжал пальцы…

Море заиграло новыми красками. Медовые, оранжевые и золотистые блики заполыхали на гребнях волн. Вода стала спокойнее, тяжелее. Шум прибоя – тише и монотоннее.
- Я тебе нравлюсь. Я знаю, - сказала Лена.
И тихо добавила:
- Трус.
- Что?
- Мужчина – это тот, кто способен на поступок. Венька способен. Ты – нет.
Со стороны моря, по щиколотку утопая в мокром песке, медленно приближался Хлыщ.
Сделав над собой невероятное усилие, я резко поднялся и грубо сказал:
- Приходи к фонтану, в десять.
Ленка взглянула на меня снизу вверх, и в этот момент она показалась мне такой беззащитной, такой нежной! Как лань, загнанная в ловушку…
Хлыщ неумолимо приближался… Ленка медлила с ответом.
- Придёшь?
- Приду.

- Я смотрю, вы без меня не скучали, - хищно улыбнулся Хлыщ. – Вино осталось?
- Осталось немного красного.
- Боня, подай бутылку.
- Сам возьми, не маленький.
- А-а, даже вот та-а-а-к…
- Хлыщ допил остатки вина и, размахнувшись, разбил бутылку о выступ скалы.
В песок посыпались зелёные осколки.
- Зачем ты так? – с гневом в голосе спросила Лена. – А если кто-то порежется?
- Не боись, Лен! Будет шторм, стекло в море волна утащит. Море следов не оставляет, - грустно сказал Хлыщ.

Всю обратную дорогу мы молчали...
Впереди, в моей рубашке, шагала Лена. Замыкал шествие Хлыщ…
Лена, как и обещала, пришла к фонтану ровно в десять...
Две недели, что мы с ней провели, промчались как один день. Вернее, одно мгновение!
Я научил Ленку жарить мидий на куске железа, выбирать самый вкусный виноград, лущить грецкие орехи. Я рассказал ей о переменчивом характере морской стихии, о Медвежьей Горе и призраках, населяющих Долину Привидений. Я много, о чём ей рассказал…
Лена научила меня многому: целоваться так, чтобы дыхания хватало от одного непрерывного поцелуя до следующего. Она научила меня не мямлить, а чётко отвечать на поставленный вопрос. Если у меня не получалось, она называла меня «Боней», если я был решителен и смел, она называла меня Богданом.
Я научился искусству говорить «нет», когда что-то не хотел делать или с чем-то не соглашался. Я злился и удивлялся одновременно: ну откуда у восемнадцатилетней девушки может быть столько женской мудрости и хитрости? Или женщины с этим рождаются?

Хлыщ утешился быстро.
Мы встретили его в той же самой беседке, на той же самой лавочке , он нежно обнимал очередную наяду.
- Бонечка, ты стал каким-то другим, - однажды сказала мама.
- Мам, я давно не ребёнок. Не называй меня так больше.
- Хорошо, сын. Не буду.
И всё-таки мужчиной я почувствовал себя не тогда, когда обнимал Ленку за податливые бёдра. И не тогда, когда нёс её на руках от кафе до фонтана. И даже не тогда, когда подарил огромный букет чайных роз.
Я почувствовал себя взрослым в тот момент, когда хозяйка, у которой Лена с матерью снимали угол, со словами «а Лена вчера уехала» вручила мне записку.
В записке была всего пара слов: «Богдан, ты – самый лучший»!

Ленку я обязательно найду, честно. Я достану её из-под земли!
Я доберусь до Саратова автостопом, и если надо – пройду весь путь пешком.
Я ещё раз докажу Ленке, что не трус и не мямля. И не Боня!
Это – не юношеский максимализм, не гормональный взрыв, как утверждает наша уважаемая Галина Степановна. Это чувство, которое не позволяет забыть тех, кто сделал нас счастливее. Тех, кто заставил поверить в себя...
И это – мой первый шаг на пути к взрослению.

• ПТУ – профессионально-техническое училище
Вера
Лунный свет пролит над крышей,
У окна сижу, грущу…
То ли Бог меня не слышит,
То ли я не так прошу?

Только чувствую я всё же,
Знаю точно наперёд,
Что с меня, без воли Божьей,
Волосок не упадёт!