Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

лирика,проза

+4827 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Наталья Колмогорова
Покатушки
К бабушке в деревню
На лошадке еду,
Думаю, приеду
Я как раз к обеду…

Удивилась бабушка:
- Здравствуй, моя крошка!
Вот тебе оладушка,
Ват тебе окрошка.

Съела без остатка
Кашу с пирогом,
И уснула сладко,
Прямо за столом…

Поспала немножко -
Глянула в окошко…

Чудеса, загадка!
Там моя лошадка -
Правда, я не вру! -
Возит по двору:


Петуха и трёх мышат,
Пять пушистеньких цыплят,
И барана, и козу,
И шмеля, и стрекозу,
И несушку, и индюшку,
И неведому зверушку,
Поросёнка, семь утят,
Восемь рыженьких котят,
И ежа, и кошку Дусю,
А ещё – мою бабусю!

Все довольные зверушки -
Вот такие покатушки…

Если дома вы грустите,
К нам кататься приходите!
Касание утра
Солнце светит в окна спальни,
Ты открыл глаза,
Будто лёгкое касанье
Месяца Нисан,

И на цыпочках по дому
В этот ранний час
Бродит ласковая дрёма,
Не тревожа нас.

На щеке – лучей веснушки,
Солнце в волосах,
Дремлет серая кукушка
В стареньких часах…

Просыпайся! Перламутром
Льются небеса,
Это счастье – видеть утром
Мне твои глаза.
Ничего личного!
Ничего личного,
Ничего серьёзного –
Катится между звёздами
Наша планета Земля,
Размером - всего с горошину!
Может, случайно потеряна,
Может быть, Богом заброшена…

У Бога, вы знаете, много забот
И важные есть дела:
Составить землянам на год
Гороскоп,
И осветить небосвод,
И зиму сменить на лето…
Боже, но как же она мала –
Наша с вами Земля,
Наша с вами планета!

То в солнечном свете,
То в свете Луны
Горошиной катится,
Катится…
И вновь утверждают учёные лбы,
Что мир наш –
Иллюзия, матрица.
И правда,
Вся жизнь так похожа на сон!
Который мгновение длится…
Но как удивителен всё-таки он
И Тот,
Кому сон этот снится.

Как хочется жить –
Не тужить на Земле,
Как хочется жить по-хорошему!
Забыть наши распри,
Забыть про войну…
Катится, катится
Наша «горошина»,
Только куда – не пойму…
Страхи и фобии,
Боль и страдания –
Если б задуматься люди могли!
Мелкие-мелкие наши желания
Разрушили чакры Земли.

И всё-таки наша планета –
Не брошена!
Звёзды рассыпали
Яркое крошево,
Млечной дорогой идёт Иисус…
Видишь,
Он держит в ладони горошину? -
Шар, ускользнувший с божественных бус…
И всё-таки бьётся
Земли моей пульс!
Земляничная поляна
Представь себе, идёшь по земляничной,
И кажется, безвременно оглох:
Трава под ноги стелется чуть слышно,
А у ручья притих чертополох.

Бегут над полем облака - пушинки
И прячутся за ближние холмы...
А земляника покрупней в ложбинках
И краше, чем с подноса хохломы!

Представь: ложишься, запрокинув руки,
И чувствуешь, как брызнула роса!
И слышишь удивительные звуки -
Поёт кузнечик, шелестит оса.

И надкусив послаще землянику,
Забудешь враз дожди и холода...
А рядом будет виться повилика
Цветным узором. Лето. Хохлома!
Прикосновение
Ничего особенного не было в том, что Хлыщ взял Ленку с собой.
Если бы у меня была девчонка, я бы поступил точно также. Но особи женского пола обходили меня стороной.
Венька Хлыщёв старше меня всего на несколько месяцев, а кажется – на полтора десятка лет! Ещё в седьмом классе он отказался стричь свои редкие, зрелой пшеницы, волосы. Теперь, по окончании девятого класса, ходил с распущенными патлами, чем-то напоминая ковбоя из дешёвого американского боевика. Это сходство Венька сознательно или бессознательно подчёркивал тем, что носил джинсы и клетчатую рубашку, концы которой завязывал узлом на впалом животе.
Венька чем-то напоминал лисицу – лицо вытянутое, нос длинный. А если улыбнётся – между зубов видна щербинка.
А ещё Венька любит растягивать слова, и начинает свою речь примерно так:
- Слухай сюда, пацаны…
Пацаны Веньку немного побаиваются (возможно, из-за финки, которую он носит в кармане) а девчонки готовы идти с Хлыщём хоть на край света!
Хлыщ смотрит на каждую из них ласково, и в это время в его зелёных глазах пляшут чертенята.

Другое дело – я. Стройная подтянутая фигура, мужественное лицо, волос – как вороново крыло. Характер спокойный, и, как однажды выразилась моя соседка по парте Ирка – «какой-то пресный».
Почему я дружу с Венькой? И сам не знаю. Наверное, потому, что мне симпатизируют его наглость и самоуверенность. А ещё потому, что Венька может закадрить любую девчонку.
- Сынок, не дружи с Веней, - с детства увещевала мама. – Что у вас может быть общего?
Я пожимал плечами и уходил от разговора на эту тему. Мало того! Чем чаще мама это говорила, тем острее было желание сделать всё наперекор.
- Боня, сгоняй за сигаретами… Боня, принеси кваса. – Хлыщ, зная мой покладистый характер, часто перегибал палку.
- Не называй меня «Боней»! Сколько раз тебе говорить. - Я белел от злости. – Тебе надо, ты и иди.
- Да ладно, Богдан, не злись. – Хлыщ сплёвывал сквозь отверстие меж зубами и щурил зелёные бесстыжие глаза.

- Богдан! – Галина Степановна, наш классный руководитель, участливо посмотрела поверх очков. – Хлыщёв медленно, но верно тянет тебя ко дну. Ты же не глупый, порядочный мальчик. Найди себе более благонадёжного друга!
- Извините, Галина Степановна, но это моё личное дело.
Галина Степановна вздохнула, сняла очки, потёрла переносицу и грустно посмотрела добрыми близорукими глазами.
- Ты, надеюсь, собираешься идти в десятый класс?
- Не знаю, наверное.
- Богдан, тут и думать нечего! Пусть Хлыщёв идёт в своё ПТУ, а тебе, с твоими способностями, нужна десятилетка.
- Хорошо, Галина Степановна. Я понял.

Не скрою: девчонки, особенно незнакомые, часто оказывали мне знаки внимания. Но я знал: при ближайшем знакомстве я не оправдаю их надежд! Природная скромность и стеснительность, доходящая до обморочного состояния, перечеркивали и мою привлекательность, и все мои незаурядные способности.
- Чего ты мямлишь, как девочка? – сердился Хлыщ. – С женщинами так нельзя!
- Отстань! Без тебя знаю, - я отмахивался от Веньки, как от надоедливого комара.
- Какой ты у меня красавец, весь в отца! – любила повторять мама при удобном случае. – Жалко, что отец не увидел тебя вот таким, повзрослевшим.
- Ма-а, ну хватит, - я наспех одевался и бежал из дома.

Не скрою, я пытался подражать Хлыщу, но из этого ничего хорошего не выходило. Во мне не хватало искры, и не было даже намёка на тот шарм, на ту мужскую харизму, которая с лихвой была отмерена Хлыщу. Он мог заболтать, обольстить и подчинить своему обаянию практически любую девушку!
Я восхищался Венькой. Я ненавидел Веньку. Иногда я хотел его убить!
Но и жить без Хлыща тоже не мог… Моя привязанность к нему была сродни болезни, и я прекрасно отдавал себе в этом отчёт. Однако прервать с ним всяческие отношения не мог.
Мне прекрасно было известно о том, что в самой дальней беседке, крытой бамбуковыми листьями и стоящей в десяти метрах от кромки моря, Хлыщ перемацал и перещупал практически всех местных девчонок. Иногда, если повезёт, приводил туда и отдыхающих.

Обычно Веньку хватало максимум на две недели. Но что странно, ни одна брошенная им девчонка не рвала на себе волосы, не шла топиться в море или травиться. Каким-то хитрым, непостижимым образом Венька умел расстаться с дамами по-хорошему. Складывалось впечатление, что каждая из девушек благодарна Веньке за первый опыт - опыт в получении мужской ласки и внимания.
Да, Венька знал в этом толк!
- Боня, а хочешь расскажу тебе про Райку? Целуется плохо, но грудь у Раечки – зашибись!
- Да иди ты со своими бабами! – я краснел, как маков цвет.
- А хошь, с Люськой, что из Морского, познакомлю? Прилепилась ко мне, как кошка.
- Отстань!
- Ну, не хочешь, как хочешь.
Венька смотрел на меня и откровенно лыбился. А мне хотелось дать ему в рожу.

Мать у Веньки работала в Центральном кафе официанткой. Тётя Фая, смазливая и вёрткая, как юла, могла легко вскружить голову понравившемуся отдыхающему. Особенно тому, который имел приятную внешность и вдобавок – пухлый кошелёк. Тётя Фая родила Веньку чуть ли не в семнадцать лет, поэтому многие думали, что Венька – её младший брат. Ради сына тётя Фая способна была на многое…
Венька всегда был щедр не только со своими подружками, но и со мной. Он не жалел для нас ни дорогих конфет, ни жвачки, ни пирожных, которые тётя Фая приносила домой. Да, Венька умел быть галантным!
Лёгкий на подъём, он виртуозно мог ввязаться в любую авантюру и с блеском из неё выскочить. Выдумщик Венька – ещё тот!

С Ленкой Хлыщ познакомил меня на днях.
- Знакомьтесь. Это – Лена, это – Боня… Богдан!
Девушка улыбнулась мне, взмахнула ресницами и… я пропал!
В этот жаркий день Лена была одета в белое платье из «марлёвки», сквозь которое отчётливо просвечивали трусики и бюстгалтер. Платье плотно облегало её стройную фигурку, выгодно оттеняя ровный, медового цвета, загар. Изящные, будто вылепленные для ходьбы по подиуму ножки, были обуты в белые, под цвет платья, сандалии. Чуть выгоревшие на солнце длинные каштановые волосы она стянула в «конский хвост» на самой макушке красиво вылепленной головы.
Даже с расстояния вытянутой руки я чувствовал запах, исходящий от её тела. Ленка пахла солнцем, жарой, морем и немножко миндалём. А ещё Ленка пахла желанием - желанием любви, внимания и ласки.

Мне вдруг очень захотелось дотронуться до Ленкиной груди, чётко обрисованной под тонкой тканью. Ленка смотрела на меня, улыбаясь, и её розовые маленькие губки очень походили на едва раскрывшийся бутон розы.
Тёмная волна чего-то неведомого и до сей поры не изведанного поднялась где-то в области живота и накрыла меня с головой. Ноги подкосились… Я мягко опустился на влажный прибрежный песок. Но в последний момент успел заметить, как полыхнули зелёным огнём глаза Хлыща.
- Лена приехала из Саратова, - зачем-то пояснил Венька. – Покажем ей Змеиную Бухту?
Хлыщ опустился рядом со мной на песок.
- Какую бухту? Змеиную!? Ой, нет! Я – пас, - засмеялась Лена, и на порозовевших от солнца щеках проступили едва заметные ямочки. – Я змей с рождения боюсь.
- Не бойся, змеи там водились тыщу лет назад. Зато места там – офигенные!

Венька с вдохновением стал рассказывать о красотах бухты, но я его не слышал. Не отрываясь, смотрел я на Ленкины ноги. Каждый светлый выгоревший волосок, каждая царапина казались мне удивительными и неповторимыми. Я изучал ноги девушки также тщательно, как Колумб в бинокль - берег Америки.
- Эй, Боня, ты с нами?
- Что?
Я спрашиваю, ты пойдёшь с нами в бухту?
- Я? Ну да… Не знаю…

Хлыщ резко поднялся и взглянул на меня свысока.
- Если идёшь, то ждём тебя через час, возле кафе «Прибой». Захвати там чего-нибудь поесть. Я вино возьму.
- А что мне взять с собой? – Ленка перевела испытующий взгляд с Веньки на меня.
- Себя захвати, - плотоядно улыбнулся Хлыщ.
Девушка собралась было уйти, но Хлыщ вдруг схватил её за запястье:
- Ленусь, ты какое вино предпочитаешь, красное или белое?
- Вкусное! – засмеялась девушка, и, тряхнув гривой волос, поспешила в сторону частного сектора, где они с матерью снимали угол.

- Как она тебе? – равнодушно спросил Венька.
- Красивая, - также равнодушно ответил я.
- Ага, красивая. Мы в парке познакомились. Прикинь, старше меня почти на два года.
- Лене восемнадцать лет? – я чуть не поперхнулся.
- Ну да, а что?
- Так, ничего. Ей не дашь восемнадцать.
- Ладно, пошли. Через час – у кафе.
- Я понял.

Про Змеиную Бухту местным жителям хорошо известно, но практически никто из отдыхающих о ней не слышал. И это хорошо! Туристы и так заполонили собой весь город - парки, кафе, пляжи… Цыганский табор меркнет на их фоне, словно солнце – в час затмения.
Мы, местные жители, ненавидели отдыхающих!
Мы, аборигены, завидовали тем, кто мог себе позволить приехать к морю и сорить деньгами направо и налево. Поэтому мы старались доить простодушных туристов любым способом: втюхать сувениры втридорого, забодяжить вино с водой, сдать койкоместо по баснословной цене.
А как иначе? Туристы из Саратова, Москвы или города Засранска заработают ещё, а нам надо как-то выживать чуть ли не год, до следующего сезона. Зарплаты в нашем южном городишке – чуть больше напёрстка.

До Змеиной Бухты, если идти скорым шагом, минут сорок. Я готов был идти и сорок часов кряду, лишь бы рядом шла Ленка.
Покачивая крутыми бёдрами, она дефилировала по узкой тропе впереди меня, давая вдоволь собой налюбоваться. Короткие шорты и майка оставляли для моей фантазии большой простор.
Хлыщ что-то увлечённо рассказывал о флоре и фауне побережья. Ленка слушала внимательно, иногда переспрашивала, заразительно смеялась, встряхивая «конским хвостом». Изредка оборачивалась, и в серых её глазах мне чудилось некоторое замешательство, и даже недоверие.

Змеиную Бухту сложно обнаружить тому, кто ничего о ней не знает. Спуск к морю скрывают колючий кустарник и скалистый берег. Чайки и бакланы не зря облюбовали это дикое, малодоступное для людей, место.
Прозрачная голубая вода плавно подступала к берегу, усыпанному ракушками, галькой и небольшими островками серовато-жёлтого песка.
Сегодня Венька особенно галантен. Оно и понятно! Он вовремя подавал Лене руку, вместе с ней смеялся над шутками во весь свой щербатый рот. Остроты сыпались из него, как из рога изобилия…
Я же чувствовал себя полным идиотом, ввязавшимся в странную аферу.
И только присутствие Лены удерживало меня здесь, как короткий поводок - домашнего пса рядом с хозяином.

- Ой, смотрите, что это? – вскрикнула девушка.
- Где?
- Да вон же, левее!
- А-а-а! Так это медузы. Их выбросило на берег после шторма.
- Они мёртвые? Я не хочу здесь оставаться, - Ленка поёжилась, как от холода.
- Возьми, - я быстро скинул с себя рубашку и набросил на оголённые плечи девушки.
- Боня, ты делаешь стремительные успехи в области обольщения девушек!
- Отвали!
Хлыщ специально, в присутствии Лены, назвал меня «Боней» – он хотел меня уколоть.


Мы сели в тени нависающей скалы, открыли бутылку белого вина.
Лена пила маленькими глотками, не торопясь и смакуя напиток. Лицо её ещё больше порозовело, а глаза… Глаза налились блаженством и негой. В них, как в зеркале, отразилось безоблачное небо, солнце и пара парящих чаек.
- Боже, как же здесь хорошо! – Лена рассмеялась, и в этом смехе послышались томные нотки.
Волны, одна за другой, набегали на берег, переворачивали камешки. Некоторые из них, гладкие и блестящие, вода уносила с собой, в морскую бездну. Бурые и зелёные водоросли, словно волосы русалки, побывавшей на берегу, шевелились у кромки прибоя. Светило, будто устав и истратив львиную долю тепла и света, непреклонно клонилось к закату.
Кажется, ещё не вечер, но уже и не разгар дня. Пограничное состояние…

После вина Венька заметно погрустнел. Он приобнял Ленку за плечи и попытался поцеловать, но она отстранилась, сбросила его руку. Взглянула на меня исподлобья, испытующе. Я отвернулся.
Венька рассмеялся, и смех его показался мне не искренним:
- Пошли купаться!
И, не дожидаясь нашего ответа, побежал к воде.
Мы с Леной остались наедине…

Я старался не смотреть ей в лицо, но кожей чувствовал, как внимательно она меня изучает. И снова, как тогда, несколько часов назад, на меня накатила тёмная волна, опрокинула, словно утлое судёнышко – девятый вал.
- Богдан, а ты почему не идёшь купаться?
- А ты?
- Мне и здесь хорошо. Мне везде хорошо, - тихо ответила Лена.
Я зачерпнул горсть песка и тонкой струйкой стал сыпать ей на ноги. Маленькие розоватые ногти, узкие щиколотки, округлый холмик колена…
Песок осыпался с её ноги, убегал, ускользал… Но я снова и снова набирал его в ладонь.
Лена почему-то не возражала, но я чувствовал, что ей нравится.
Запрокинув голову и смешно вытянув губы, она пригубила початую бутылку, сделала большой глоток.
Тоном, не терпящим возражений, приказала:
- Пей.
Я отхлебнул вина, хотя и не очень хотелось.

Венька, стараясь перекричать прибой, звал нас купаться, махал руками, но мы делали вид, что не слышим. И что Веньки вообще нет в этой бухте. В этом городе. На этой планете.
- Жарко! – Ленка сняла мою рубашку. – Боня, ты целовался когда-нибудь?
Я сглотнул так громко, что, кажется, и шум прибоя не заглушил этот булькающий звук.
- А тебе что за дело? – Я прямо посмотрел ей в глаза.
Ленка провела кончиком языка по нижней губе, рассмеялась отрывисто, призывно. Взгляд её стал шальным, вызывающим.
- Боня, ты такой красивый мальчик, и такой…
- Какой – такой?
Я покраснел от гнева до кончиков волос.
- Ну, вот такой!.. Ты знаешь, а мне нравятся скромные мальчики.
Девушка, словно дразня, взъерошила мне волосы, и это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения.
На меня вдруг накатило какое-то безумие! Я грубо схватил девушку за запястье. Во мне боролись два чувства, два острых желания – ударить её или поцеловать в смеющиеся влажные губы.
Почему-то я не сделал ни того, ни другого. Я просто разжал пальцы…

Море заиграло новыми красками. Медовые, оранжевые и золотистые блики заполыхали на гребнях волн. Вода стала спокойнее, тяжелее. Шум прибоя – тише и монотоннее.
- Я тебе нравлюсь. Я знаю, - сказала Лена.
И тихо добавила:
- Трус.
- Что?
- Мужчина – это тот, кто способен на поступок. Венька способен. Ты – нет.
Со стороны моря, по щиколотку утопая в мокром песке, медленно приближался Хлыщ.
Сделав над собой невероятное усилие, я резко поднялся и грубо сказал:
- Приходи к фонтану, в десять.
Ленка взглянула на меня снизу вверх, и в этот момент она показалась мне такой беззащитной, такой нежной! Как лань, загнанная в ловушку…
Хлыщ неумолимо приближался… Ленка медлила с ответом.
- Придёшь?
- Приду.

- Я смотрю, вы без меня не скучали, - хищно улыбнулся Хлыщ. – Вино осталось?
- Осталось немного красного.
- Боня, подай бутылку.
- Сам возьми, не маленький.
- А-а, даже вот та-а-а-к…
- Хлыщ допил остатки вина и, размахнувшись, разбил бутылку о выступ скалы.
В песок посыпались зелёные осколки.
- Зачем ты так? – с гневом в голосе спросила Лена. – А если кто-то порежется?
- Не боись, Лен! Будет шторм, стекло в море волна утащит. Море следов не оставляет, - грустно сказал Хлыщ.

Всю обратную дорогу мы молчали...
Впереди, в моей рубашке, шагала Лена. Замыкал шествие Хлыщ…
Лена, как и обещала, пришла к фонтану ровно в десять...
Две недели, что мы с ней провели, промчались как один день. Вернее, одно мгновение!
Я научил Ленку жарить мидий на куске железа, выбирать самый вкусный виноград, лущить грецкие орехи. Я рассказал ей о переменчивом характере морской стихии, о Медвежьей Горе и призраках, населяющих Долину Привидений. Я много, о чём ей рассказал…
Лена научила меня многому: целоваться так, чтобы дыхания хватало от одного непрерывного поцелуя до следующего. Она научила меня не мямлить, а чётко отвечать на поставленный вопрос. Если у меня не получалось, она называла меня «Боней», если я был решителен и смел, она называла меня Богданом.
Я научился искусству говорить «нет», когда что-то не хотел делать или с чем-то не соглашался. Я злился и удивлялся одновременно: ну откуда у восемнадцатилетней девушки может быть столько женской мудрости и хитрости? Или женщины с этим рождаются?

Хлыщ утешился быстро.
Мы встретили его в той же самой беседке, на той же самой лавочке , он нежно обнимал очередную наяду.
- Бонечка, ты стал каким-то другим, - однажды сказала мама.
- Мам, я давно не ребёнок. Не называй меня так больше.
- Хорошо, сын. Не буду.
И всё-таки мужчиной я почувствовал себя не тогда, когда обнимал Ленку за податливые бёдра. И не тогда, когда нёс её на руках от кафе до фонтана. И даже не тогда, когда подарил огромный букет чайных роз.
Я почувствовал себя взрослым в тот момент, когда хозяйка, у которой Лена с матерью снимали угол, со словами «а Лена вчера уехала» вручила мне записку.
В записке была всего пара слов: «Богдан, ты – самый лучший»!

Ленку я обязательно найду, честно. Я достану её из-под земли!
Я доберусь до Саратова автостопом, и если надо – пройду весь путь пешком.
Я ещё раз докажу Ленке, что не трус и не мямля. И не Боня!
Это – не юношеский максимализм, не гормональный взрыв, как утверждает наша уважаемая Галина Степановна. Это чувство, которое не позволяет забыть тех, кто сделал нас счастливее. Тех, кто заставил поверить в себя...
И это – мой первый шаг на пути к взрослению.

• ПТУ – профессионально-техническое училище
Вера
Лунный свет пролит над крышей,
У окна сижу, грущу…
То ли Бог меня не слышит,
То ли я не так прошу?

Только чувствую я всё же,
Знаю точно наперёд,
Что с меня, без воли Божьей,
Волосок не упадёт!
У океана
Вновь иду к Океану,
Волны бьются у ног -
Это время Вселенная
Перетирает в песок.
В небе чайки парят,
Солнце – лимонной радужкой,
Сквозь отверстие в камушке
Смотрит Куриный Бог…

Вот бы исполнил желание
Мой голубой Океан!
В глубинах его Мироздания
Скрывается Левиафан…

Душа Океана изменчива -
Рвётся, бушует, мечется,
Волн ледяные хребты
Гневно вонзая в сушу -
Тогда из глубин подсознанья
Тихо всплывают киты,
Но даже огромным китам
Не известно,
Что прячется –
ТАМ…

К счастью, сегодня с утра
Погода на свет – щедра!
Спокоен и тих Океан,
Сонная плещет вода
(Вода – как будто слюда)
Ласково лижут волны
Ступни усталых ног…
Сквозь отверстие в камне
Смеётся Вселенский Бог!

От берега и до берега –
Радуги мост над водой…
Зная наши желания,
Бог исполнит одно:
Чтоб по волнАм Океана,
Могли мы бесстрашно плыть!
Не пугаясь Левиафана…
Чтоб мы могли с тобою
Верить!
Любить!
Быть!

• Левиафан – морское чудовище, упоминаемое в Танахе (Ветхом Завете)
Деревушка
А в деревне и травы не кошены,
Заросла повиликой тропа,
Но бреду я в далёкое прошлое,
Хоть, порою, и память скупа…

Чуть поодаль – пригорка горбушка,
Синий лес, а за лесом – жнивьё…
Деревушка моя, деревушка,
Простодушное счастье моё!

Позабыта, оставлена, брошена!
По проулкам – крапива да хмель,
И прядёт тишина заполошное,
И свивает в колечки кудель.

На ирге вдруг запела кукушка.
Насулила – дай бог, не соврать!
Место силы – моя деревушка,
Жаль, на карте её не сыскать.

Мне испить бы криничной водицы,
Отыскать бы тропу к роднику.
Книга памяти… Шелест страницы…
А кукушка – «ку-ку» да «ку-ку».

У заброшенной старой конюшни
Колготятся сирень с бузиной…
А простор, как и прежде, зовущий,
Как и прежде, влечёт за собой!

Сарафан из дешёвого ситца,
Босоножки да летняя хмарь,
За околицей – поле «душицы»,
Да цветущих гвоздик - киноварь.

Снова память листает послушно
То, что сызмальства было мне жаль!
Деревушка моя, деревушка,
И утеха моя, и печаль.
Соприкосновение
Мы похожи с тобой на шпионов
В том саду, где бушует июнь!
Всюду - алые шапки пионов
И дельфиниум белый, как лунь.

Мы с тобою пришли на охоту
Посмотреть на простой водевиль -
Как пчела в шестигранные соты
Носит лета цветочную пыль,

Как две бабочки в платьях воздушных
Пьют пионов сладчайший нектар,
И взирает на них равнодушно
Из-под листьев крапивы комар,

Как петунию шмель атакует,
Голубым отзеркалив крылом,
А в росинке луч солнца танцует,
Отражая небес окоём.

Горделивая лилия с клумбы –
Будто ярко-оранжевый блик,
Нам с тобой в это раннее утро
Показала тигровый язык…
Верьте лету!
Верить лету – не серьёзно!
Рядом тучи бродят грозно,
Аромат пионов сладок и чарующе хорош,
Лук натягивает стрелы,
Чуть проклюнулась редиска,
Гладиолус тянет листья,
Каждый лист – как острый нож.

Верить лету – не серьёзно!
Ночью – душно, утром – росно,
У зардевшейся клубники – вид застенчив и стыдлив,
Раскапустилась капуста!
Как отдельный вид искусства –
Воробьиные рулады
На берёзе – «чив» да «чив».

Не серьёзно – верить лету!
Только стоит ли об этом?
Лупоглазые ромашки нагадали мне июль.
У июля – запах бражки,
Рядом – омут белой кашки,
И снуют повсюду осы,
И шмели, похлеще пуль.

Не серьёзно – верить лету!
Леденцовая конфета
Быстро тает на жаре…
В небе – солнца чёрствый пряник,
Веет ветер – терпкий, пряный,
Скоро он перелистает
Эти дни в календаре.

Всё же верить в лето можно!
Лечит раны подорожник,
А крушина – от кручины,
От тоски – лопух на грудь…
Я – в заложниках у лета!
В нём подсолнухи Винсента,
Незабудки Левитана
И Есенинская грусть.
Я уеду в рассветы
В расписании лета
Есть прекрасный маршрут!
Я уеду в рассветы,
Пусть меня подождут:

И дела, и тревоги,
И, пожалуй, друзья;
Мне вернуться с дороги
Раньше срока нельзя.

Жёлтый глаз светофора –
Солнца яркого свет,
И в пути контролера
К счастью, будто бы нет.

Поле, радуга, лето,
Разнотравья сизаль…
Только я и рассветы,
Только - дальняя даль!

На потёртом билете
От чернил – ни следа…
Я в заоблачном лете
Остаюсь навсегда.
Ловушка для принцесс
- В этом славном королевстве -
Всё спокойно, всё на месте,
Во дворце сидеть до коле?
Я – принцесса, крошка Полли,
Погляжу на белый свет,
Я принцесса али нет?

Ненавижу в доме скуки!
Расступитесь няньки, слуги,
С вами скушно, с вами – пресно,
Покидает вас принцесса!
Уезжаю… Всё! Пардон!
В славный город Лиссабон…
Вот седло, уздечка, кнут,
Пусть министры подождут.
Засиделась тут на троне…
Запрягите-ка мне Пони!

Вот ручей, дорога, поле…
По дороге мчится Пони,
Впереди – огромный лес,
Там – ловушка для принцесс!
Это всё не кривотолки –
Здесь живут большие волки,
Злой оскал и дыбом шерсть –
Волки тоже хочут есть!
Задрожал от страха Пони,
И без чувств упала Полли…

Вдруг отважный Трубадур,
И плечист, и белокур,
Вышел на дорогу,
И сказал: - Таких вот дур
Не встречал, ей-богу!

Трубадур без лишних слов
Шестерых сразил волков,
На испуганную Пони
Посадил принцессу Полли,
И сказал, что в Лиссабоне
Их не ждут с малышкой Пони…

В тихом славном королевстве
Всё спокойно, всё на месте.
Под кареты перестук -
«тук-да-тук» да «туки-тук»,
Под весёлый «и-го-го!»
Возвратились ИТОГО:

«Раз» - прекрасная Принцесса,
«Два» - лошадка после стресса,
Вновь, в мечтах о Лиссабоне,
Полли царствует на троне,
А молва о Трубадуре
Ходит даже в Сингапуре,
И в народе говорят:
- Трубадур-то, вот потеха,
До сих пор и не женат!
Пёрышко
Дождь зарядил с вечера.
Его монотонный стук убаюкивал, навевал дрёму, но мне не спалось. Устав от собственных мыслей, я откинула одеяло и, влекомая странным предчувствием, подошла к окну.
Сквозь серые сумерки и пелену дождя едва просматривались контуры деревьев, детская площадка с каруселями, качелями и беговыми дорожками. Но что это?.. Не может быть!
Я потёрла воспалённые веки: в этот ненастный час на детских качелях кто-то качался!
Незнакомец (или незнакомка) был одет во что-то светлое, то ли макинтош, то ли длинную кофту – не разобрать. Слегка сгорбленная фигура выражала крайнюю степень одиночества.
Ветер раскачивал кроны деревьев, дождь продолжал лить, сумерки сгущались… Ощутив внутреннее беспокойство и повинуясь импульсу, я быстро оделась и выскочила за дверь…
Позже я и сама не могла объяснить, почему в этот момент поступила так, а не иначе. Любопытство и подспудное отчаяние толкнули меня под проливной майский дождь, навстречу неизвестности.

Качели скрипели сильнее обычного: скрип-скрап, скрип-скрап. Струи дождя звонко били по железному козырьку – бумц-бумц-бумц…
Я нерешительно приблизилась к незнакомцу, пытаясь угадать, кто это – юноша или девушка?
- Простите, вам плохо?
На звук голоса незнакомец поднял голову и взглянул на меня.
Странный тип… Белокурые волосы спутанными мокрыми прядями ниспадали ниже острых, как у подростка, плеч. Что-то светлое, бесформенное, наподобие хитона, едва прикрывало щиколотки босых ног.
Ступни незнакомца, с тонкими, изящными щиколотками, оказались абсолютно чистыми, розовато-белыми, словно незнакомец парил по воздуху, а не ходил по земле.
- Хочешь полетать на качелях? – спросил незнакомец, и его голос мне показался знакомым.

От такого необычного предложения я растерялась. В этакую погоду лишь сумасшедший мог себе позволить такое развлечение… Но не только это предложение показалось мне абсурдным. Лицо незнакомца! Утончённые черты его лица были написаны словно акварелью, они расплывались, будто краски – по листу бумаги.
Высокий лоб, тонкие брови, утончённый овал лица, чувственные губы…
Трогательная улыбка озарила вдруг его лицо, и он сказал извиняющимся высоким голосом:
- Очень трудно летать в такую непогоду.
Я кивнула в ответ, соглашаясь.
Молодой человек (мне показалось, что это всё-таки был юноша) вздрогнул всем телом, напряг плечи и сделал некоторое усилие.
Послышалось шуршание, словно бы встряхнули мокрое бельё перед тем, как повесить сушиться на верёвку, и из-за спины незнакомца показались два крыла. Обычные два крыла, с которых струями стекал дождь.
- Видишь, я совсем не могу летать!
- Но-о…
Отчего-то я стала заикаться. Хотя прежде за мной такого не наблюдалось.
- А я тебя знаю, ты живёшь в шестой квартире. И у тебя сегодня бессонница.
- Да, я живу в шестой…

Ветер вдруг усилился. Скрип-скрап – снова заскрипели качели…
Я вытерла мокрое от дождя лицо и подняла взгляд к небу. Рваные серые облака, словно соперничая между собой по количеству осадков, лили на землю нескончаемые потоки.
- Ты – ОТТУДА?
- Оттуда, - улыбнулся Ангел, и яркие голубые глаза его слегка потемнели.
- Странно…
- Что странно?
- Почему ты качаешься на качелях?
- Всё просто – я пытаюсь высушить крылья.
И Ангел вновь встряхнул мокрыми крылами.
- Пожалуйста, пойдём со мной.
- Зачем?
- Я хочу тебе помочь.
- Хорошо, пойдём.

Ангел спрыгнул с качелей и покорно пошёл за мной, оставляя на мокрой почве лёгкие отпечатки ног. Следы тут же наполнялись дождевой водой.
- Проходи, - я гостеприимно распахнула дверь квартиры.
Оставляя на полу потёки воды, Ангел прошёл на кухню и присел на краешек табурета.
При свете лампы я смогла хорошенько его рассмотреть: щупленький, невысокого роста. С виду, подросток тринадцати, максимум - пятнадцати лет.
- Подожди, я сейчас вернусь.
Неловко стукнувшись о дверной косяк, я выскочила на поиски фена.

Когда вернулась, Ангел стоял у окна и внимательно разглядывал цветок.
- Как он называется? Я позабыл.
- Это коланхоэ. Ему уже три года, но цвести он почему-то не хочет.
- Ты разве не догадываешься, почему?.. Ему не хватает твоей любви. Говори с ним почаще, и он зацветёт.
- Хорошо, я попробую. А теперь – сушиться!

Я включила фен… Спустя несколько минут белокурые локоны Ангела мягким шёлковым каскадом упали на хрупкие плечи.
С крыльями пришлось повозиться немного больше. Сначала я отжала их руками, потом просушила полотенцем, и только затем за работу принялся фен.
Кухня вдруг наполнилась новыми ароматами: к аромату дождя примешался запах ландышей, весеннего ветра, майской грозы.
В комнате стало ощутимо светлее – над Его белокурой головой появилось свечение.
- Ты голоден?
Я приоткрыла дверцу холодильника - да, не густо!
- Спасибо, нет. Мы, Ангелы, питаемся энергией солнца. Так что обо мне, пожалуйста, не беспокойся.
- Но ведь сейчас почти ночь…
- Ну и что же? Свет – он повсюду!
- Скажи, а как у вас – ТАМ?
- У нас хорошо! Почти как на Земле.

Ангел подошёл к серванту и взял в руки чёрно-белую фотографию в скромной рамочке:
- Варвара Петровна?
- Да, это моя бабушка Варя. А откуда Ты…
- Да-да, я встречал её совсем недавно, буквально на днях!
- Правда!? А с бабушкой всё в порядке?
- Всё хорошо, не волнуйся.
- Передай бабушке…
- Хорошо, я обязательно передам, как ты её любишь.
- Спасибо!

Ангел, аккуратно сложив крылья, снова присел к столу.
Я взглянула в лучистые глаза:
- Вот почему Твоё лицо мне показалось знакомым! Скажи, Ты рядом со мной, со дня моего рождения?
- Не совсем так. Я незримо рядом с момента твоего зачатия.
- Почему же я встретила Тебя только сейчас?
- Потому что всему – своё время. Помнишь, когда тебе было семь лет, ты чуть было не утонула?
- Конечно, помню! Но меня тогда вытащила из воды женщина лет сорока.
- Это был я. Ведь у Ангелов нет ни возраста, ни пола, и мы можем принимать любое обличие… Я всегда опережал тебя на шаг или два. Почти всегда, за редким исключением. Например, когда ты чуть не утонула, или когда с крыши дома сошла глыба снега, и чуть было не свалилась тебе на голову. Иногда я успевал в самый последний момент... Прости!
- Ну что ты!
- Смотри, что у меня есть, - в Его руках появилась небольшая изящная коробочка.
- Что это?
Ангел улыбнулся, извлёк что-то из её недр и положил на свою ладонь.
- Это – твой первый молочный зуб… А вот это – локон твоих волос.
- Не может быть! Этот локон – почти белокур, а я – шатенка.
- Твои волосы с рождения были светлыми, почти как у меня. Но после того, как тебя постригли, твои волосы потемнели.
- Жаль… Когда-то я была похожа на ангела!
- Все дети – ангелы, - улыбнулся Ангел.

Он вдруг поднялся и подошёл к окну:
- Небо почти прояснилось. Знаешь, мне пора!
Он грустно посмотрел на меня, и его взгляд вновь потемнел, а свечение над головой стало ярче.
- Я так рада, что встретила Тебя… Как я теперь смогу понять, что Ты где-то рядом, близко?
- Чаще смотри в небо! Если бы люди делали это почаще… Слушай, я хочу сделать тебе подарок. Загадай, что ты хочешь?
Я задумалась…
- Не-е-ет, только не это! – Ангел слегка поморщился. – Ты думаешь головой, а нужно думать сердцем.
- Хорошо.
Я снова задумалась и прикрыла глаза. Ангел терпеливо ждал.
- Может быть?..
- Нет, ерунда!
- А может?..
- И это тебе не походит!

Что-то неясное металось в моей душе, и я никак не могла найти этому определение. Наконец, я нашла подходящие слова:
- Спасибо тебе, мой Ангел! Но мне ничего не нужно, у меня всё есть.
- Прекрасно! Хорошо, что в твоём сердце живёт благодарность… Не печалься! После дождя вновь выглянет солнце. Так было и так будет… Видишь, оно уже поднимается из-за горизонта!? Солнце – это мой дом.
- Почему солнце не обжигает твои крылья?
Ангел звонко рассмеялся:
- Это для вас, людей, мы выглядим так, как вы нас себе представляете. На самом деле мы выглядим несколько иначе… Извини, но мне пора.
- Я понимаю…

Я открыла балконную дверь.
Дождь почти стих, лишь слабый ветерок играл с мокрой листвой, и мелкая рябь покрывала лужицы.
- Принеси, пожалуйста, табурет, так мне будет легче взлететь.
- Да, конечно!
Я метнулась на кухню, но когда вернулась, Ангела уже не было.
Я взглянула в небо – небольшая точка, похожая на птицу, быстро двигалась на восток. Туда, где брезжил рассвет…
Я почувствовала лёгкий озноб, но в груди стало жарко! Как будто чья-то невидимая рука зажгла в области сердца невидимый свет.
Я поспешила вернуться на кухню, но тут же замерла на пороге от неожиданности – на подоконнике, полыхая алым огнём, цвёл коланхоэ!
- Какой ты красивый! – я осторожно дотронулась до нежных соцветий, и зевнула. Сон, наконец, смежил мои глаза…

Проснулась я от того, что солнечный луч тихо коснулся лица.
Настенные часы показывали полдень.
- Ого! Вот это я спала...
Я выглянула в окно: Господь сменил гнев на милость, от прежнего ненастья не осталось и следа…
Вдруг вспомнила, что обещала Серафиме Викторовне, пожилой коллеге по работе, купить необходимые лекарства.
Прихватив на всякий случай зонт, я шагнула за дверь…

Двор оказался практически пустым: соседский кот обходил свои владения; сосед Петрович стирал со стёкол автомобиля следы вчерашнего ненастья.
А на детской площадке…
Я обомлела: на качелях качалась девочка четырёх-пяти лет!
Я приветливо помахала ей рукой, и девочка махнула мне ладошкой в ответ.
- Пливет, - не выговаривая букву «эр», заговорщицки сказала она, - хочешь, я что-то тебе покажу?
- Очень хочу!
Девочка разжала ладонь - на ладошке лежало белое пёрышко. Обычное белое пёрышко… И вдруг поток воздуха, поднятый качелями, подхватил пёрышко и понёс в неизвестном направлении.
Девочка счастливо рассмеялась. И я рассмеялась с нею вместе.
Все дети - сущие ангелы!
А был ли мальчик?
Не скупись, моя память,
В Родительский день,
Обнимая ограду погоста!
Там по пояс - трава,
И при входе слова:
- Мы здесь дома,а вы ещё - гости.

Первый ряд и второй,
Повилика,левкой...
БезнадЕжно цветенье на кладбище -
Из ромашек и роз,
Но безумно хорош
Куст пиона,объятый пожарищем!

За ограду спешит
(Лето празднует жизнь!)-
Мальчик,волосы - цвета пшеницы,
И ему не понять-
Почему на кресте
Улыбаются многие лица.

И спешит следом мать,
Но его - не догнать,
(Беспокойство здесь как-то нелепо)
И звенит за оградой испуганный плач -
В белой майке сбежавшего "лета".

Только старость
Спокойно сидит у могил
(Земляники родится не мало!)
И торопится тень
От креста по лицу
Вслед за солнцем, и чуточку вправо.

Под склонённой крушиной -
Нетёсаный стол
И дубовое чьё-то пристанище...
Молодой воронёнок
Печенье клюёт -
Сладок вкус у добычи на кладбище.

Одиноких могил
Не забудет земля -
В изголовьи травинка,да вырастет,
Но она,как и мы,
До ближайшей зимы,
Погостит - и с отчаянья вымерзнет.

Красных маков - не рви!
И сирени кусты
Так естественно здесь отцветают...
Чёрный хлеб и стакан,
Белых лилий - букет,
Значит,кто-то тебя вспоминает.

Свежей краски следы
Окропили кусты,
Запах дёрна ветра сохранили,
Поминальные дни
И друзей, и врагов,
Навсегда меж собой примирили.
Ода страхам
Скажу вам честно… Да нет, клянусь! -
Что в жизни много чего боюсь,
Что фобий – сотни, и страхов – тыщи,
А я без фобий – как будто нищий!
Страх стать богатым, страх стать банкротом,
Быть сбитым авто, задеть кого-то…

А сколько фобий в архивах личных!
Порой страшусь я вещей обычных…
Они огромны - до неба ростом,
Они размером, пожалуй, с монстра,
Крадутся тенью и корчат рожи -
Мои сомненья, и страхи – тоже!
Они снаружи, внутри и рядом,
Они – мой ужас, шкатулка с ядом.
Страх разъедает и точит душу,
Я без причины частенько трушу…

Да сколько ж можно трястись от страха?
Да сколько ж можно к нему – на плаху?
Да сколько можно смотреть с опаской
На мир чудесный, на мир прекрасный!?
В обед – тревога, испуг – на ужин…
Трусливый заяц, кому ты нужен?
На мир смотрящий сквозь призму страха,
А счастье – мимо, а радость – прахом!

Боишься плавать? – Езжай на море!
Боишься падать? – Иди на взгорье!
Страшишься женщин? – Женись скорее!
И сам увидишь, как стал смелее!
Страх станет мягким, как ком из глины,
Клин выбивают таким же клином…
А без искусства всё в мире – мёртво,
Бояться – плохо, бояться – стрёмно!

Твори, взлетая под небо птахой,
Искусство это – борьба над страхом.
Себя на что-то вдруг смотивируй,
Иди в Природу, помедитируй!
На крайний случай, коль слишком робкий,
Купи «Столичной» и хлопни водки,
Чтоб кореш верный сказал: - Не бойся,
Вот выпей рюмку и узбогойся!..

Я согласился, но промолчал,
Теперь не парюсь по мелочам!
Мой палисадник
Мой палисадник
Плетёно-узорчатый,
Слева - черемуха,
Справа - сирень.
Дом деревянный,
А в ставенках
Створчатых
Мается ночью
Улыбчивый день.

Там, за оградой,
Изгою-бурьяну
Ветер макушки
Рукой теребит,
И от того он
Наверное, пьяный,
И от того целый день
Шелестит.

А под лопух
Забралась полудрёма,
Даже не слышно
Гуденья шмеля...
Жарко пополудни,
Только разносится
Эхом колодезным
Скрип "журавля".

Над палисадником -
Небо из ситца,
Вот бы достать!
Да пупыжиться лень...
Господи, как хорошо
Этим летом!
Слева - черемуха,
Справа - сирень.
Невозможное время
Всему своё время, всему – свои сроки,
Цветут незабудки в саду на припёке…
Событие века: Гагарин - ракета,
За майскими грозами следует лето;

Провал и удача, находка – потеря,
Всему своё время, всему своё время!
И первой любви, и последнему слову,
Наступит черёд в нужный час, безусловно.

Всему своё время - и счастью, и грусти,
Мы, в день новый веря, вчерашний отпустим,
Увы, решето не наполнить водицей,
Но то, что должно, непременно случиться.

Зачем-то дано нам короткое время,
Несём на плечах мы тяжёлое бремя -
Минуты, мгновения без передышки…
От старта до финиша – молния, вспышка!

Что ж, вся наша жизнь – как игра, лотерея,
Возможностей, случаев – просто не счесть!
И на невозможное нужно лишь время,
На всё остальное оно у нас есть.
Лямурр! Лямурр!
Что за прелесть кошка Мура –
Морда, грация, фигура!
Кошка – это вам не кот,
На французский лад поёт,
Без октав и партитур
Целый день: - Ля-мурр! Ля-мурр!

Я от злости просто синий:
- Слушай, я не кот Василий,
Ноту ты взяла – не ту,
Лучше спой «ля-мурр» коту.
В общем, это чересчур –
Слушать твой «ля-мурр, ля-мурр»!

Оказалось, кошка Мура –
Это та ещё профура!
Не нужны ей пыл и ласка,
А нужна всего … колбаска,
Или жирный свежий кур –
Вот и весь её «лямурр»!

И моя супруга Шура –
Точно наша кошка Мура…
Мужики! Прошу вас, чур! –
Не купитесь на «лямурр».
Дорожная
Под стук колёс бегущего состава
Так сладко спится,
Так сладко спится!
Мелькают слева,
Мелькают справа –
Холмы, деревни,
Поля пшеницы.

Такое чувство, я еду в вечность!
В карманах – пусто,
В душе – беспечность.
Давно хотелось вот так – по рельсам,
И чтобы пелось
Под шум экспресса.

Такое чувство, ещё случится -
Меридианы и параллели!
Мелькнули годы,
Мелькают лица,
Но мы нисколько
Не постарели!

Но мы нисколько не постарели!
И солнце – в окнах,
И мост – как птица,
А небо - словно цвет акварели,
Ну как же небом не восхититься?!

Под стук колёс вся жизнь –
Как на ладони,
Мечты и песни,
Стихи и судьбы,
И пусть ненастье нас не догонит,
А путь по рельсам
Счастливым будет!

Я догоняю по шпалам время,
Смеются дети и проводница,
Смотрю в оконце,
От счастья млею,
Журавль в небе,
В руках – синица…

Смотрю в оконце, и даль светлее -
Там горы, плёсы,
И море мнится…
Стучат колёса:
- Привет, Рассея!
А поезд мчится,
А поезд мчится…
Холод мая
Мёрзну на вешнем ветру,
Холод сжигает коленки,
Пускай заболею, умру,
Исчезну, как в полдень – тень…
Ты снова ей нёс портфель -
Моей однокласснице Ленке.

Зябну и дую на пальцы,
И солнце над головой –
Словно большие пяльцы…

А бабки, что у подъезда,
Зорко за внуками бдят,
Внуки – словно воробышки,
Что-то щебечут, галдят,
И смех разлетается эхом,
Бисером – по двору…
Пусть заболею, умру,
В майских ветрах
Растворюсь -
Пусть!..

Вчера на второй переменке
Я подошла к этой Ленке:
- Зачем забираешь чужое?
Отдай мне его обратно!
Слышишь? Не смей! Прогони…
Но Ленка вцепилась в тебя, как клещ,
Сказала, что ты – не вещь,
И ещё добавила: отвали!
Всё равно, что сказала -
«Умри»…

А по улицам,
Лужицам,
Тужится,
Шлёпает май!
Сбежать бы сейчас
Куда-нибудь,
Например, на Алтай,
В какую- нибудь экспедицию,
Но чтоб не нашла полиция…

Вчера мой отец, как обычно,
Пришёл слегка «под шофе»,
Ударился в философию:
Что счастья на свете нет;
А мамка отцу
Закатила скандал…
Я незаметно стрельнула пять сигарет –
Этот грёбаный
«Палл Малл».
Давилась дымом,
Кашляла – аж до слёз!
Зеленела - до рвоты,
Плакала и икала,
Только легче не стало…
А в глазах – круги
И чёрные прыгают зайчики…
Какие вы всё-таки – мальчики!

А мамка запах учуяла,
Вскипела, как чайник,
Что будит свистком по утрам
В несусветную рань;
Размахнулась,
Ударила по щеке,
И сказала обидное
«Дрянь!»

Если бы мамка знала,
Как больно, когда предают!
И дырка зияет вот тут –
В области сердца,
И некуда деться
От этой проклятой любви…

Вчера Мариванна снова
Журила меня своим басом:
- Ты же умница, Иванова!
Постыдилась бы перед классом.
Подтянись! Нервы мне не трепи…
Эх, Мариванна!
Любовь не умеет,
Не может делиться на «три»…
Интересно,
А сколько вам лет?
Пятьдесят или сорок?
Вы когда-то любили?..
Наверное, нет!
А если любили,
То напрочь
Про
Это
Забыли…

А на улице – май!
Жизнь – колесом,
Как лопастями – мельница,
Крутится-вертится.
Помню, однажды ты мне показал
В небе Большую Медведицу,
И запах волос вдохнув,
Сказал: они пахнут дождём;
Что мы навсегда – вдвоём,
Как Джоуль Ленц
И закон Ома…
Да, милый,
Любовь
Не требует доказательств,
Она –
Аксиома.

Я замерзаю,
Ветру подставив щёки,
Боже, как же мы все
Одиноки!..

И вот ты опять с этой Ленкой,
И горизонт,
Словно гипотенуза,
То вправо, то влево,
Кренится,
И искры брызжут из глаз,
И слышно обрывки фраз:
- Есть в небе Большая Медведица…
И пряди твоих волос
Пахнут весенним дождём…
И мы навсегда – вдвоём…

Я вижу сквозь пелену,
Как по палате
Солнечный зайчик скачет,
Словно бы кенгуру…
- Наконец-то очнулась!
- Мама, ведь я не умру?
- Что ты, родная!
Всё хорошо, отдыхай…
Как же порою жесток
И холоден
Месяц
Май!

И как же порой жестока
Эта неподходящая,
Кровоточащая,
Но всё-таки
Настоящая
Глупая
Штука -
Любовь.
Гроза
Ранимо, долго угасает день
Полоской белой там, у горизонта,
И расстилает свежую постель
Холодный сумрак… И летят эскортом

Мои мечты туда, где влажный лес
Осыпан лунным светом, точно пудрой,
Где ни души не повстречать окрест,
И долы спят, легко и беспробудно;

Где на груди уснувшего холма
Туманы прикорнули дождевые,
И где змеёй меж пней струится мгла,
И тени пляшут, словно бы живые…

Порывы ветра всколыхнули дол,
И оглушив поля и лес набатом,
Пришла гроза! Оставив жёлтый скол
На облаках, плывущих чёрной ватой.

Враз горизонт расколот, как орех!
И хлынул дождь, к земле пришпилив струи…
Гроза – как морок, первородный грех,
Как страшный суд, свершившийся в июле.

Душа – как в саже, вся черным-черна!
Всё рвётся из груди, летит куда-то…
А в небе - круглобокая луна,
Глядит в глаза, смеётся бесновато.

На сердце – шрам… Гроза давно прошла,
А с листьев капли – будто масло миро…
Но солнца луч, изжив остатки зла,
Уже пролил рассвет над бренным миром.
Варенье из одуванчиков
Когда-то любимому мальчику,
В дни золотого свечения,
Варила из одуванчиков
Я, слаще нектара, варение.

В сироп опуская пальчики,
Заливисто он смеялся!
И солнца весёлый мячик
По блюду небес катался.

Были пропитаны будни
Мёдом. В цветенье – лето!
Как будто бы соты – в улье,
Янтарным налились светом.

Варенье из одуванчиков…
Но в сладком всегда есть горечь!
Как быстро взрослеют мальчики,
И никнут соцветия в полночь.

Вдруг белым покрылись головы,
Пунктиром легли морщины,
Но сердцем всё также молоды
Не мальчики, но мужчины!

Всё также, по воскресениям,
Засахарив одуванчики,
Мы варим в тазу варение
Для наших любимых мальчиков.
Если б я была мальчишкой
Если б я была мальчишкой, я б отчаянно дралась!
Не сидела б дома с книжкой и за модой не гналась.

Если б я была мальчишкой, то и летом, и зимой,
Одноклассницу Иришку провожала бы домой.

Я была б, наверно, грубой, как из сказки – Бармалей,
И не красила бы губы, и не красила б ногтей.

Я бы болтики и гайки собирала просто так,
А на новой красной майке написала бы - «Спартак».

И мышей бы не боялась, не боялась бы собак,
На друзей не обижалась, не кричала: «Сам дурак!»

Не подкручивала чёлку в день, наверно, раз по пять,
Как же классно быть девчонкой… Вам, мальчишкам, не понять!
Одуванчики
Легкомысленно одуванчики
Белым пухом летят, роясь!
Вновь послушны ветрам-обманщикам,
Снова рвут пуповины связь.

Ах, какие метаморфозы
За неделю случились вдруг!
Золотые мечты и грёзы -
Всё утратил чудесный луг.

Ветер сник. Тишины минута…
И куда лишь хватает взгляд,
Безголовые стебли – будто
Войско крепких, как сталь, солдат.

Полнолуние скачет мячиком,
И такая берёт печаль:
Улетевшие одуванчики,
Солнц погасших мне очень жаль!
Гнездо ласточки
Май достиг своего апогея, наивысшей точки цветения, будто молодая девка – накануне свадьбы. Одновременно зацвели одуванчики и плодовые деревья, буйным огнём заполыхали тюльпаны. Ландыши выбросили тонкие стебли, усыпанные нежными лилейными соцветиями. Погода установилась тёплая и солнечная.
Маршрут мы специально не выбирали. Не важно – куда! Главное – вырваться из четырёх стен, ставших за долгую зиму настоящей клеткой. Мы положились на русский «авось» и на верный автомобиль «Нива», чей бензобак оказался полон, а желание покуролесить по дорогам – не меньше нашего.
День давно перевалил черту «полдень» и неторопливо приближался к едва заметной отметке «вечер». Солнце сменило свой гнев на милость, и теперь его лучи казались не такими жаркими, как в полдень.
Мы тронулись в путь…

Вот она, бескрайняя русская ширь!
Справа и слева – свежая зелень полей… невысокие покатые, убегающие за горизонт, холмы… Вдоль дороги, в нежном убранстве листвы – небольшие рощицы. Чуть поодаль виднеются тёмно-зелёные ёршики сосен… Островки изумрудной травы по опушкам перемежаются с пастельно-зелёными … А надо всем этим великолепием - бескрайнее море небес с белыми, почти неподвижными кудряшками кипельно-белых облаков.
Грунтовая дорога, бегущая вдаль, нетороплива и на удивление хорошо накатана. Видимо, заядлые рыбаки – частые гости в этих благодатных местах.
Небольшая речушка бежит где-то справа, угадываясь лишь по густым зарослям уремы и буйной растительности вдоль берега.
И урема, и зелёные холмы, и поля – всё залито мягким, словно медовым солнечным светом!
Напуганные непрошеными гостями, в небо то и дело взмывают резвые жаворонки. Зависнув в вышине и трепеща крылами, они оглашают округу своей переливчатой трелью, слышимой даже сквозь шум мотора.

Неожиданно на дорогу выскочил рыжий суслик. К счастью, водитель успел дать по тормозам… Испугавшись собственной храбрости, зверёк заметался, не зная, на что решиться – то ли бежать вперёд, то ли дать задний ход. Наконец, он выбрал второй, более надежный вариант, и вскоре скрылся в придорожной траве.
Сашка нервно рассмеялся, тряхнул головой и прибавил газ.
Сашка – это мой муж. У него серые глаза, прямой взгляд и непослушные, выбивающиеся из-под кепки, волосы. Он любит дорогу, свою машину и приключения с толикой авантюризма.

Дорога, повторив рельеф местности, сделала крутой поворот, и возможно мы поехали бы дальше без происшествий, но тут я заметила кое-что необычное.
- Саш, притормози! Посмотри-ка, что там?
Сашка – водитель опытный, мгновенно нажал на «тормоз» и высунулся в окно:
- Где? Ничего не вижу.
- Не туда смотришь! Вон там, левее, видишь?
Я показала в сторону уремы: однообразие диких зарослей вдруг сменилось аккуратными, посаженными словно по линеечке, кустами цветущей сирени. Создавалось впечатление, что сирень посажена здесь специально, чьей-то заботливой рукой.

- По-моему, за этими кустами виднеется крыша дома.
- Не может быть! Откуда здесь дому взяться? – Сашка всегда отличался здравомыслием и прагматизмом. - Насколько мне известно, на десятки километров вокруг – ни одного посёлка, ни одной деревушки.
- Саш, возьми немного левее, по-моему, это старая дорога.
- Точно! Ну, ты, Ирка, глазастая!
На самом деле, я часто замечаю такие мелочи, на которые муж не всегда обратит внимание. Тем не менее, почти десять лет назад, Сашка приметил меня, и с тех пор мы вместе. Сашка говорит, что я в его вкусе – невысокого роста, весёлая, лёгкая на подъём.
Сашка крутанул руль, и машина плавно заскользила по едва приметной, заросшей молодой травкой, заброшенной дороге…

Мы миновали голубовато-лиловые заросли сирени, заглушили мотор, посидели немного, прислушиваясь и присматриваясь, и, наконец, осторожно выбрались из машины. Сделали пару шагов и… остановились, как вкопанные! Зрелище невероятной красоты открылось перед нами…
На большой поляне, щедро залитой солнцем, возвышался единственный на всю округу, дом. Хватило одного взгляда, чтобы понять – дом не обитаем.
Мы, с Сашкой, не сговариваясь, двинулись было к нему, но в нерешительности остановились возле калитки. Вернее того, что от неё осталось - пара досок, прибитых к перекладине ржавыми гвоздями.

Духмяный, удушающе-сладкий аромат уловило моё обоняние. Слева от калитки, утопая в цвету, тянули к небу кряжистые ветви две яблоньки. Деревья цвели так щедро, словно в первый и в последний раз в жизни! Листьев в кронах почти не было видно, лишь крупные, бело-розовые соцветия, словно взбитые сливки – на кофейном напитке, полностью покрывали ветви.
Многочисленные пчёлы и крупный мохнатый шмель, затесавшийся в пчелиную компанию, деловито гудел, перелетая с одного цветка на другой и совершенно не обращая на нас внимания. Солнечный луч, заблудившийся в ветвях яблони, озорно подмигивал, словно забавляясь.
Рядом, в кустах, тревожно закричала, закрякала дикая утка, обнаружив своё местонахождение.
- Ах, ты моя красота! На гнёздышке сидишь? Ну, сиди-сиди, мы тебя не обидим.

- Ирка, не отставай! – издалека крикнул Сашка и призывно взмахнул рукой.
Пока я любовалась яблонями, он, оказалось, удалился на приличное от усадьбы расстояние.
Едва заметная тропка повернула и повела меня в сторону реки, петляя между зарослями крапивы, затем круто побежала вниз…
- Сашка, подожди меня! – испуганно крикнула я и пошла догонять мужа. Именно пошла, а не побежала, осторожно переставляя ноги и всматриваясь в изумрудную сизаль травы - мало ли кто может жить в этих непроходимых джунглях!?

Чем ближе я подходила к реке, тем громче слышался лягушачий хор. Лягушки заливались и верещали на все лады – то грубо и раскатисто, то нежно-воркующе. Жаль, дирижёра лягушачьего хора разглядеть не удалось!
Откуда-то с кроны ивы, потревоженная нашим присутствием, лягушкам вторила потревоженная нашим присутствием сорока.
На моём пути неожиданно возникла преграда – камыши и сухая прибрежная трава встали непроходимой стеной… Но тропинка манила, звала всё дальше и дальше! Внезапно камыши расступились, и в лучах заходящего солнца, точно большое зеркало, оставленное кем-то в этом забытым Богом краю, открылся взгляду пруд! Края его уже подёрнулись нежным налётом ряски, точно зеркало – ржавчиной, но середина ослепительно блистала золотой «чешуёй». Спокойную гладь водоёма тревожили лишь солнечные блики да жуки-водомерки, да мелкая рыбёшка, снующая у поверхности воды.
В прибрежных кустах вдруг что-то зашуршало… Бр-р-р! Страшно! Я прибавила шаг, и наконец, догнала Сашку. Он недвижимо стоял в тени раскидистой ивы и созерцал открывшийся пейзаж. Пейзаж, сотворённый Природой и достойный кисти настоящего художника.

Я остановилась рядом с мужем, и мне удалось под другим ракурсом взглянула на то место, откуда мы пришли… Невероятное зрелище! На небольшом пригорке – высокий бревенчатый дом, чуть поодаль – покосившаяся банька, почти полностью утонувшая в зарослях крапивы и малинника. По периметру усадьбы – остатки деревянного штакетника… А над нашей головой – синий разлив небес… А у самых ног – прозрачная гладь пруда, в которой отражается небо цвета «льна»…

- Ну что, заглянем в дом? – То ли спросил, то ли пригласил к решительным действиям Сашка. – Любопытно всё-таки узнать, кто там жил раньше? Правда, Ир?
Напрямик, через жёлтое одуванчиковое поле, мы гуськом двинулись к дому. Я старалась успевать идти за Сашкой след в след, мало ли что – мыши, змеи.
А вот и бревенчатый терем…
Странное чувство охватило меня, когда мы вплотную приблизились к усадьбе. Дом, несмотря на заброшенность, поражал какой-то горделивой осанкой, боевой выправкой, аккуратно возведёнными стенами (брёвнышко – к брёвнышку!) высокой крышей, добротными сенями. Дом (именно дом, а не изба!) напоминал русского богатыря, одиноко стоящего посреди бескрайних полей. Раненый, но не побеждённый!
Дверь в сенцы гостеприимно распахнула свои объятия, словно говоря:
- Входи, странник! Я рад любому гостю. И тебе – тоже.

Мы перешагнули порог и очутились совершенно в другом, тёмном и невзрачном мире. Затхлостью и обветшалостью пахнуло на нас изнутри, неприятным холодком потянуло из нежилых комнат.
Но, несмотря на это, повсюду чувствовалась умелая рука бывшего хозяина. При внимательном рассмотрении, рука мастера была видна и в удачной планировке комнат, и в широких, хорошо отёсанных досках пола, и в самодельной добротной мебели.
В задней комнате стояла ладно скроенная печь. Подле неё, почти у самого потолка – деревянная перекладина. Судя по всему, когда-то хозяйка подвязывала к ней лесной сбор для просушки. На припечке – забытый коробок спичек, ржавая консервная банка…
Мне показалось, что хозяева ненадолго покинули своё жилище, но вероятно, скоро вернутся… Это ощущение усиливалось ещё и тем, что на гвозде, у входной двери, висело два, потрёпанных временем, пальто. В их драповых тёплых складках пауки давно сплели целый паучий город.

Всё, что когда-то носило статус «мебель» - стол, тумбочка, стулья - оказалось беспощадно порушено чьей-то варварской рукой. Стеклянная посуда, в большинстве своём, была побита, ложки и вилки валялись тут же, под ногами…
В передней комнате – такая же удручающая картина!
От пола и мебели практически ничего не осталось, видимо, хорошую доску кто-то прибрал к своим нехорошим рукам. Стулья (ещё советского образца, с дермантиновыми заставками и высокими спинками, такие обычно устанавливали в залах партзаседаний) кое-как свалены в кучу. Всюду разбросана одежда, истлевшие газеты, личные вещи… Очевидно, кто-то предприимчивый возжелал поживиться чужим скарбом. И наверняка чем-то поживился.

Я заглянула в переднюю и обомлела: у печи висел хорошо сохранившийся, всё ещё радующий глаз яркими красками, ковёр - «Три богатыря». Надо же, за столько лет не выгорел, не пропал!
Вот они, герои былин и сказаний, славные защитники земли русской… Верхом на коне – Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алёша Попович. Ну, здравствуйте, ребятушки! Что-то давненько не видали вас в наших краях, не слыхали о подвигах ваших ратных.
Внешних врагов и интервентов мы победили, а тот лиходей, что внутри страны - остался. Перелицевался, приспособился! Устроился так, что сразу и не определишь. Только тень его нет-нет, да и промелькнёт то там, то здесь... А с тенью сражаться, сами знаете, всё равно, что с ветряными мельницами бороться…

- Ты чего тут притихла? – Сашка за это время успел обойти дом и теперь заглядывал внутрь через окно, которого, по сути, не было – вынесли вместе с рамой.
- Саш, смотри, какой коврик! Почти целый.
Я неловко сделала шаг в сторону, и чуть было не упала, споткнувшись обо что-то острое. Под ногой хрустнуло и звякнуло.
Я наклонилась и, ухватив деревянную раму за угол, потянула на свет божий… Не может быть! На меня, печально и осуждающе, смотрели глаза Спасителя. Я пошарила вокруг: среди мусора (язык не поворачивается сказать «валялась») лежала икона Богоматери.
- Сашка-а-а, - я уставилась на мужа глазами, полными мольбы. – Как же так? Это же иконы…
Сашка ничего не ответил, лишь отшатнулся, словно его ударили по щеке. А спустя минуту он уже стоял рядом, какой-то притихший, словно это был не Сашка, весёлый и шумный, а совсем другой человек.
- Саш, надо забрать иконы домой… Очистить, насколько это возможно… Ну, что ты молчишь?
Сашка, наконец, подал голос:
- Нехорошо это...
- А что же делать?
Сашка бережно отёр грязь с оклада, удалил паутину с уцелевшего стекла иконы Богоматери и водрузил обе святыни туда, где им дОлжно быть – на иконостас. Иконостас оказался тоже ручной работы, ладно сколоченным из досок и окрашенным когда-то в небесно-голубой, а теперь обретший грязно синий цвет.
Я живо представила себе, как хозяйка дома, засветив восковую свечу, осеняет себя животворящим крестом; как вымаливает у Бога отпущения грехов; как просит за своих родных и близких…
Русь моя! Святая былинная Русь!
Нет, не стать тебе великой державой, пока топчут веру и пока попирают святыни! Не подняться тебе с колен, пока процветает в твоих краях вандализм…

- Ириш, посмотри, - Сашка ткнул пальцем в странную конструкцию, прилепившуюся к стене, чуть повыше притолоки. – Ты знаешь, что это такое?
- Не знаю.
- Это гнездо ласточки!
- Ласточкино гнездо? – Я, с нескрываемым любопытством, тихонько дотронулась до гнёздышка. Оно было похоже на коричневый кулёчек, сотканный из травинок и скреплённый то ли глиной, то ли землёй.
- Сашка, смотри, вон там ещё два гнёздышка! Судя по всему, они старые, все в паутине. А вот это – совсем свежее! Жалко, что пустое... Я где-то читала, что ласточки селятся только в том доме, где живут добрые люди.
- Получается, здесь жили хорошие люди.
- Как думаешь, ласточки уже прилетели?
- Думаю, прилетели… Не переживай, ласточки в гнездо обязательно вернутся! И закипит здесь новая жизнь: закричат птенцы, требуя еды, засуетятся родители… Ну, что, Ирка, поехали домой? А то скоро стемнеет.
- Саш, а можно я коврик с собой возьму, на память?
- Какой коврик?
- Ну, который «Три богатыря»?
- Нет, Ир, нельзя. Всё, что здесь находится, принадлежит не нам.
- А кому? Хозяев-то всё равно нет.
- Как это нет? Всё теперь принадлежит одному хозяину - духу этого Дома. Поняла?
- Поняла.
- Поехали!

Мы вышли на свежий воздух.
Сашка, приминая густую траву, направился к машине.
Я остановилась подле яблони:
- До свидания, яблонька. Мы ещё вернёмся, отведать твоих вкусных яблочек… А может быть, это случится гораздо раньше!
- Ирка, догоняй!
- Иду!

Я удалилась от дома на несколько шагов и оглянулась… По этой улице когда-то бегали деревенские ребятишки, а пастухи гоняли к речке стадо коров… На лавочке перед домом сидели усталые сгорбленные старики… А влюблённые пары, скрывшись в зарослях цветущей сирени, шептали друг другу слова любви.
Как же не хотелось отсюда уезжать!
Старый дом не отпускал, словно держал возле себя невидимыми нитями. Утопая в лучах заходящего солнца, он гордо и одиноко взирал на меня с высоты пригорка, словно пытаясь что-то сказать, о чём-то напомнить на прощание…
Одна рама со стеклом отсутствовала полностью, поэтому со стороны казалось, что старый вояка окончательно ослеп на один глаз. Входная дверь, приоткрытая почти на половину, оставляла пусть маленький, но всё-таки шанс - шанс на возвращение…
Сердце моё ёкнуло от жалости!
И вдруг в этот самый момент в ветвях сирени запел соловей!
Оказалось, его не испугали ни наши голоса, ни шум заурчавшего мотора. Соловьиная трель, заглушая комариный писк, лягушачий хор и наши голоса, парила над крышей заброшенного дома, над утопающими в цвету яблонями, над гладью пруда и заливными лугами…
- Ты глянь, что вытворяет, шельмец! – восхищённо сказал Сашка, и по-детски наивная улыбка озарила его обычно серьёзное лицо.
Соловей же выкидывал такие коленца, что душа отзывалась на каждую ноту точно так же, как смычок – на руку умелого скрипача.
-Чив-чив! Чвирк-чвирк! Чиви-чиви! Чворк-чворк! Фьюи-фьюи…
И в эту минуту я отчётливо поняла: пока поют соловьи, пока цветёт земля, пока ласточки вьют гнёзда, а три богатыря охраняют наш покой, Руси – быть!
Два твоих крыла
Весенний дождь по крышам молотил,
Садам и травам, небесам - в угоду…
Сушилась на верёвке пара крыл -
Ненужных для полётов в непогоду.

Крыла – белей, чем самый белый снег,
Белей цветущей яблони и вишни.
Сейчас бы взять стремительный разбег
И сигануть, пришпилив крылья, с крыши!..

А дождь лупил по лужам, что есть сил,
И всё никак не мог остановиться…
На свете невозможно жить без крыл,
Как парусу, надежде или птице.

По чёрным пашням куролесил дождь…
А ты живёшь вот так, в мечту не веря?
Возможно, так без крыльев проживёшь,
Их на себя ни разу не примеря.

Взлететь возможно - знай! – в любой момент,
На то и крылья нам даны с рожденья…
Преград для взлёта - не было и нет,
Преграды – это все твои сомненья.

Сними с верёвки два своих крыла!
Просохло небо, и просохли лужи…
А даль сегодня до того светла!
И ливень – стих… И ты кому-то нужен.
Но что-то должно состояться в душе!
Но что-то должно состояться в душе!
Как май, что полощет ветвями черёмух,
Как раннее утро, что спит неглиже,
А солнце на небе – цветущий подсолнух…
Но что-то должно состояться в душе!

Вызреть и выстрелить почкой зелёной,
Стать стрекозой голубой невесомой,
Тонким намёком от Ива Роше,
Криком, с которого всё началось,
Точкой последней в конце предложенья…
Но главное – чтоб состоялось, смоглось!
Главное – чтобы нашло продолженье…

И если однажды, вменяя в вину,
В гости нагрянет усталая старость,
Я в твою сторону молча кивну
И прошепчу: - Это всё, что осталось!
Всё, что осталось – короткий рассвет,
Титров последних бегущие строки,
Месяц, плывущий средь туч в вышине
Всё, что осталось – минуты и сроки…
Но главное – всё состоялось в душе!

*Ив Роше – основатель французской косметической компании
Анютины глазки
Спрятаться от выматывающей крымской жары не так-то просто.
Можно, конечно, перебраться ближе к морю, и, сидя на берегу, вдыхать аромат жареных каштанов, перемешанный с ароматом горячего песка, лёгкого бриза и волны, пропахшей йодом.
А можно, как Генка Красильников, спрятаться в тени раскидистой алычи и, несмотря на пот, сбегавший по ложбинке между ключицами и вдоль позвоночника, строгать острым перочинным ножичком рогатку.
Рогаток у Генки – аж три штуки!
Деда Лёша грозится сжечь погибельное для птиц оружие и надрать Генке уши. Возможно, угрозы деда однажды и воплотились бы в жизнь, если бы Генка использовал оружие по назначению хотя бы раз... И если бы не баба Галя, которая почти всегда, за редким исключением, заступалась за внука.
Бабу Галю боялся даже дед! И это несмотря на то, что Алексей Красильников прошёл всю войну, от военкомата Алушты - до Венских улочек, вымощенных аккуратно подогнанной брусчаткой.

Генка, тайком от деда, не раз доставал из железной коробочки (на крышке почему-то было написано «Чай») медаль за Отвагу и Орден Красной Звезды. Генка пробовал награды на зуб, чтоб удостовериться – настоящий ли металл? Металл Генкиным зубам не поддавался, а значит, был настоящим.
Когда дома никого не было, Генка втягивал в себя живот (благодаря бабушкиным пампушкам, он на глазах прибавлял в весе) и, выпятив грудь вперёд, строевым шагом маршировал перед трюмо. Руку к голове не вскидывал, потому как дед не раз говорил, что к пустой голове руку не прикладывают.
Заслышав шаги деда или бабы Гали, Генка быстро клал награды на место, и, забравшись на диван, как ни в чём не бывало, открывал книгу.
- Опять мои медали трогал? – спрашивал дед, подозрительно прищурив глаза.
- Не-е, деда, не трогал! – Генка шмыгал носом и переворачивал страницу, не понимая, как дед мог догадаться?
- Вижу, что трогал, вон и будильник с места сдвинул.
- Остави дитё в покое! – баба Галя принимала сторону внучка. – Хоч би и трогал, шо с твоей медалью-то станется? Снова зенки вином залыти и чипляешься ко всем.
- Ничего я не чипляюсь, просто так спросил, - виновато отводя глаза, отвечал дед.
А Генка никак не мог взять в толк, почему деда Лёша, который намного выше бабушки ростом и шире в плечах, и который геройски воевал с немцами, так боится бабу Галю?
Если бы Генку назначили Главнокомандующим, он бы обязательно вручил деду ещё одну медаль – за терпение и стойкость в семейных баталиях!

Генку привозили к бабке с дедом на все летние каникулы. Каждое утро в доме начиналось так, словно заранее было расписано по нотам.
Поднявшись чуть свет, дед выпивал два сырых яйца (ещё тёплых, из-под несушки) приглаживал ладонью седой чуб и, слегка пригнувшись, чтобы не задеть притолоку, выходил во двор.
Дед Алексей был высок и худощав, как телеграфный столб, степенен и обстоятелен, аккуратен и точен до педантизма.
Баба Галя, в отличие от мужа - кругла лицом, громогласна и подвижна, несмотря на полноту.
- Вишь, Генка, как бывает, - жалился дед Алексей. – В армии-то я солдат строил, а теперь меня строят.
- Ах, антихрист! Знову вермута наглынькался! – баба Галя сводила к переносице широкие, красиво очерченные брови, метала гром и молнии карими, почти чёрными очами. Дед уверял, что кровь в бабе Гале течёт не казацкая, а дикая, как у мустанга, поэтому она такая горячая, с норовом.
- Не пил я, Хала, - переходил на казацкий выговор подвыпивший дед. – Разве что кваса маленько хлебнул.
- Добре! Видала я твой квас. Вона, пустая тара в кустах валяится. Дэ деньги, Лэксей? Шо-то я нэ бачу.
- Какие деньги, Галюня?
- Та ти, що вид продажу «анюток» осталыся.
- А-а, энти, что ли? – дед вздыхал и, пошарив по карманам, выгребал на стол оставшуюся мелочь.
- Тильки? Всё?
- Всё, Хала, до копеечки!
- Вот анчутка! Враг ты этакий, - ворчала баба Галя, крупной ладонью сгребая со стола мелочь и ссыпая в карман передника.

Генка знал: как только деда не будет дома, бабушка припрячет мелочь в коробку и сховает её в чулане, за банками с соленьями и вареньем.
- Эх, Галя-Галя, - дед укоризненно качал головой. - Вот ты скажи, кто за анютиными глазками ухаживал?.. Я ухаживал. Кто пестовал и лелеял, как детей малых? Я лелеял. А кто на базаре сиднем сидел да на солнцепёке жарился?.. Неужто не имею права купить себе вина?
- Як же ж нэ имеешь? Имеешь! Та нэ кожен дэнь! З твоим-то ранением, Лёша. Христа ради, нэ пий лышку!
- Да я и не пью много. Так, для души…
И дед, хрустнув суставами, поднимался из-за стола и, приволакивая ногу, ковылял во двор. За что бы он ни брался, всё горело в руках! Деревянный кораблик для внука, ящик под рассаду, саманный сарай – всё умел Алексей Красильников.
Но самой большой любовью, и даже страстью, для деда оставались цветы. Он мог часами просиживать у грядок с анютиными глазками, восхищаясь их трогательным и нежным видом, но в то же время, обладающих выносливым характером. Анютины глазки, в отличие от многих южных цветов, стойко переносили холода.
К самым красивым соцветиям дед подвязывал красную ниточку, чтобы в последствии собрать с них семена. Он мог часами сидеть у цветочной грядки, любуясь пёстрым цветочным ковром... Генка не раз слышал, как дед что-то шептал, едва шевеля губами, будто разговаривал с цветами, как с живыми.

Спал дед мало, короткими урывками, а просыпался - ни свет ни заря, покидая свой топчан ещё до того, как запоёт в кроне абрикоса первая горлица.
Топчан деда пристроился в задней комнате, у самой печи. В изголовье стояла небольшая этажерка, сделанная умелыми руками. На верхней полке возвышалась коробочка с наградами и старенький будильник. На полке пониже – пачка пожелтевших фотографий, завёрнутых в такую же пожелтевшую от времени газету «Правда». Чуть ниже – старый портсигар, расчёска, зеркальце...
На самой нижней полке этажерки стояла большая коробка с сухарями. Сухарей дед сушил много, про запас, видимо, ещё с войны осталась привычка.
Генка, подражая деду, на дню раз по пять, запускал пятерню в коробку, хватал несколько хрустящих сухариков, закидывал в рот, и, зажмурив глаза, наслаждался ржаным вкусом.
Баба Галя сухари особо не жаловала, говорила – «изжога замучила, вид них зуби болять».

- Деда, а ты герой? – спросил Генка, перекатывая в ладонях камень-голыш.
Дед в это время снимал с лозы увесистую кисть винограда.
- Да какой я герой, внучек? Так, повоевал маленько… Подай-ка мне лучше корзину.
- Деда, а как виноград называется?
- Хорошо, что интересуешься, молодец! У всего на свете есть название – у каждого цветочка, у каждой птицы… А сорт винограда называется «Чауш». На-кось, попробуй.
Генка кинул в рот зелёную, покрытую влажным белёсым налётом, крупную бубину.
- Вкусно, деда, сладко.
- Значит, созрел виноград. Ешь, малец!
- Деда, а ты мою рогатку, которая самая большая, не видал?
- Пошто тебе рогатка? В птиц стрелять?
- Не-е, дед Лёш! Я по банкам буду стрелять.
- Гляди мне, а то бабка уши надерёт, за банки-то.
Но Генка чувствовал, что дед грозится зря.
- Дед, а ты в немцев стрелял?
- Стрелял, потому как война была.
- Так им, гадам, и надо! – Генка сжал пухлый кулачок и погрозил невидимому врагу.
- Так. Да не совсем так, - вздохнул дед.
Генка взглянул недоумённо, воскликнул горячо:
- Они же плохие, фрицы эти! Нам в школе рассказывали.
- Немцы, Генка, тоже всякие бывают. Война – она простому человеку не нужна. Ему надобно цветы выращивать, виноград, детей рОстить… А не из автомата палить да поезда под откос пускать.
- А как же Гитлер?
- Вот Гитлеру и нужна была война, да своре его поганой… Принеси-ка, внучек, лучше мою кружку!
- Опять вино пить станешь? Смотри, баба Галя заругается.
- Пущай ругается. Без вина-то как жить? Душа у меня, внучек, болит! Особливо, когда про войну вспомню…

А сегодня после обеда деда Лёшу увезли на «скорой» в больницу.
Баба Галя сказала - «проснулась стара рана» и, быстро одевшись и оставив Генку одного, куда-то ушла.
Генка долго слонялся по двору, не зная, чем себя занять.
Солнце палило нещадно…
У забора, в тени виноградника, из деревянного ящика на Генку сиротливо пялились анютины глазки. Дед приготовил очередную партию цветов на продажу… Возле виноградника одиноко стояла пустая плетёная корзина. На столе - молоток, россыпь гвоздей… Дед не успел закончить начатую работу.
Генка вздохнул, достал перочинный нож и, сломав ветку клёна, принялся мастерить свистульку. На днях дед сказал: «Будя рогатками баловать! Научу тебя свистульки мастерить».
Генка отступил от края пару сантиметров, аккуратно начал обрезать кору, стараясь добраться до древесины.
Работа продвигалась с трудом…
Генка то и дело оборачивался на калитку, но ни бабушка, ни дед не возвращались.
Внезапно, из-за забора, до Генки донеслись слова соседки:
- Жалко как! Хороший человек был Алексей Михалыч.
- Да, хороший. Незлобивый, - отозвался незнакомый голос. – Если бы не ранение…

Генка почему-то внезапно оглох.
Он ещё ничего толком не понял, не осознал в полной мере, но какое-то дурное предчувствие полоснуло сердце.
Генка вонзил ножичек в кору акации и сделал надрез… Нож вдруг соскочил и вонзился в Генкин палец острым, как бритва, лезвием. Из указательного пальца хлынула кровь. Генка, окропляя траву красной росой, заревел во весь голос.
На его крик прибежала соседка, схватила, куда-то повела, подняв высоко вверх Генкину руку с порезанным пальцем. Кровь остановили быстро, но вот сердечная Генкина рана кровоточила ещё долго. А может быть, и сейчас ещё кровоточит…

Последнее, что врезалось в Генкину память из событий того жаркого дня – как в палисаднике быстро, почти мгновенно, стемнело. Густые тени заколыхались перед его глазами, принимая чудовищные, нереальные формы.. А ещё, как неприятным холодком потянуло со стороны моря... И как приторно-удушающе запахли соцветия ночной фиалки…
Но лишь анютины глазки по-прежнему пялились на окружающий мир с каким-то детским восторгом, любопытством и восхищением.
Две фарфоровые чашки
С тобой у нас вечерний разговор…
Ты любишь чай с малиновым вареньем;
Как сиротлив в закатном свете двор –
Как будто мир со дня его творенья!

Ты пьёшь из блюдца, а на блюдце – скол,
И чайный аромат, как осень, терпкий,
Роняет сад на колченогий стол
С глухим ударом спелые ранетки.

Ты слышишь запах роз и табака?
А горькое дыхание полыни?..
Малиновыми стали облака
И вскоре вслед за вечером уплыли.

Последний луч – и солнце прячет лик,
И лунный дождь на сад вот-вот прольётся…
Твоей улыбки — слишком краткий миг,
Как будто из-за туч явилось солнце.

Похолодало. Кончен разговор…
У павших яблок – запах зрелой бражки,
А на столе, забвению в укор,
Остались две фарфоровые чашки.
Звездочёт
Чёт и нечет… Нечет – чёт.
Я сегодня – звездочёт!

Сосчитать все звёзды чтоб,
Наблюдаю в телескоп.

Раз, два, три, четыре, пять…
Невозможно сосчитать!

Очень трудная работа,
Что-то сбился я со счёта.

Астероиды, планеты,
И хвостатые кометы,

А вокруг – сплошной эфир…
Космос – это целый мир.

Раз, два, три, четыре, пять,
Сколько звёзд? Не сосчитать!

Снова сбился я со счёта -
Не ругайте звездочёта.

Наблюдайте лучше сами
За ночными небесами.

Звездочётом просто быть -
Надо небо полюбить!