Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

лирика,проза

+3918 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Наталья Колмогорова
Игрушечный мир
Оловянные воины встали в ранжир,
Оружие – наизготовь!
Пусть не прольётся в схватке за мир
Новая, свежая кровь.

В клюве голубки – зелёная ветвь,
Неба рукою коснись…
Ты – человек, а не зверь или червь,
Сможешь найти компромисс.

Разве из олова сердце твоё?
Всё обратится в прах…
Снова меж рёбер вонзают копьё,
Снова вздыхает Аллах.

Шелест Корана – души эликсир,
Будды лучистый взгляд…
Всё, как и прежде – игрушечный мир
И оловянный солдат.
Здравствуй, Грушинский фестиваль!


Вчера удалось побывать на Грушинском фестивале!

Кормила нас военно-полевая кухня...



И детям, и взрослым очень понравилось "пенное мероприятие":


Духовой оркестр настраивает свои инструменты:


Центральная сцена, на которой происходило основное музыкальное действо:


Полёт над территорией лагеря, аттракцион "тарзанка ":


На берегу много купающихся - вода очень тёплая:


Очень брутальный барабанщик!


Музей имени Валерия Грушина:


Маленький музыкант:


Очень понравилась продукция с ярмарки мастеров - кованые изделия:


Я уезжала с прекрасным настроением, послушав Сергея Никтина, Галину Хомчик и многих других.
Фестиваль - чудо! Жаль, что остаться с ночевой, посидеть у костра - не получилось...
Троллейбус номер восемь
Троллейбус номер восемь,
Сбежавший из депо,
Решил уехать в Осень,
Забрав с собой тепло.

Спеша на жёлто-красный
И лязгая дверьми,
До станции «Ненастной»
Он вёз вагон с людьми.

Троллейбус номер восемь –
Маршрут затёрт до дыр!
И я уехал в Осень –
Случайный пассажир.

Кондуктор у окошка…
Толкучка и жара…
И каждый был немножко
Грустнее, чем вчера.

И каждый был несчастен
Наверно, оттого,
Что станция «Ненастье»
Уже видна в окно.

Летел по магистрали
Троллейбус, как стрела,
И вслед ему свистали
Попутные ветра.

И всё-таки – нелепо,
И всё-таки – не то:
Я ехал без билета
От самого депо!

А в низком небе – просинь
Мелькнёт то там, то тут…
Троллейбус номер восемь –
Предсказанный маршрут.
Жизнь волчья
Дорогой Иван! Отвечаю вкратце на твоё письмо…
С той поры, как ты со своей Василиской переехал в Крым, у меня всё по-старому.
Тяжельше всего зимой: морозы – трескучие, сугробы – по самое «здрасьте». Хошь - волком вой!
У вас, чай, миндаль скоро зацветёт, павлины туды-сюды заходют, хвостами замашут.
И море у вас – синее-синее, пущай и Чёрное…
Давеча, на просторах тернета, Шапку Красную встретил.
Ой, Вань, совсем девка с виду спала! Заместо шапки – шляпка, заместо башмаков – туфли на шпильках.
Не в моём вкусе барышня, ей-бо, Вань! Ниф-Ниф, Наф-Наф и Нуф-Нуф в город переехали. Тошно, говорят, в деревне жить. Тока Патрикевна иногда захаживает, чай с сушками попить да семечки полузгать. Скукотишш-шшаа!..
А помнишь, Вань, как мы твою Ваську, ну Василиску, из беды выручали? И чё ты к ей причепился, Вань? Кожа да кости, хочь и сарафан – от Версачей! Верно, не глупа Васька, да тока от умных одне расходы - то книжку купи, то новый гаджет.
Спрашиваешь, кода в гости нагряну? А как по мосту Крымскому поезд по рельсам застучит «тук да тук», тады и приеду, Вань! А скайп я, Ваня, шибко не люблю – больно уж морда у меня страшная! Да и шкура клочьями - к весне дело-то идёт…
Робятёшков не завели, Вань? Гляди, пацан первым народится – Вовкой не зови. Оно, конечно, лестно, что в честь меня, да не надобно. Можа, Добрыня али Алёша? Никита – тоже хорошо.
Да, забыл тебе привет от Горыныча передать… Ох, сгубит его напиток огненный, Вань, как есть – сгубит! Как дыхнул на меня – я чуть с табуретки-то не свалился!
Давеча Мишка заходил. Помнишь Мишку? Тоже в тернете меня нашёл, ага! Приехал намедни, побалакали. Орехами меня угостил, кедровыми. Я белка, что ли, Вань? Окорочков бы там или колбаски ливерной, на худой конец…
Ничё, Вань, скоро лето, глядишь и свидимся. Тебе гостинец-то какой привезти? Хочь у вас там, в Крыму, всего – навалом, и хрукты, и овошши…
Опаньки, идея!… Тут Патрикевна приходила, в баньку попариться, новых веников приташшила. Так что, Вань, привезу я тебе веничков берёзовых в подарок – мягоньких, пахучих, лёгоньких. А то у вас в Крыму – одне кипарисы да пальмы, и попариться нечем.
Вроде все новости тебе прописал… Ты Ваську-то береги, Вань! Нелегко нам красота энта досталась, ох как нелегко! Да, Ванюш, просьба имеется: поменял бы ты свой ник «Царевич» на другой какой – не актуально вроде теперича.
Постскриптум: в тельняжке да синей фуяжке ты, Ваня, особливо хорош!
До свиданьица, Ваня. Твой лучший друг - Вовка Волк.
Старенька и маленька
Жила-была бабулечка
В бревенчатой избушке,
Была у ней кисулечка –
Опора для старушки.

Облизывала кисочка
Шершавым язычком
Кастрюли, чашки, мисочки
И кружки с молочком.

Она лечила бабушку,
Мурлыча на коленочках,
А после с нею рядышком
Дремала на скамеечке.

Откроет бабка форточку,
«Кис-кис» - кричит на улицу,
Потом целует в мордочку
Усатую… Любуется!

Кисуля, киса, кисонька,
Любимая подружечка,
Игрунья и капризонька,
Весёлая зверушечка!

Кисуля – меньше валенка,
И рыжая к тому же…
И старенькой, и маленькой
Никто другой не нужен!
Ёжик колючий
Звон капели рассыпается, дробится на мириады солнечный брызг.
Апрельское солнце, просвечивая сквозь штору, оставляет на листе раскрытой тетради яркие кляксы.
Катя накручивает на указательный палец прядь каштановых волос: раз – завиток, два – завиток…
Сердце Кати то громко стучит в унисон с капелью, то замирает на высокой ноте, словно прислушиваясь к новому, незнакомому чувству.
Катя готова отдать Андрею всё, до последней капли: каждую улыбку, каждую минуту своей пятнадцатилетней жизни. И даже – кровь.
Хотя лишней крови у Кати, между прочим, нет.

Катя принадлежит Андрею от макушки - до кончиков пальцев, но мама думает иначе.
Она считает, что дочка – неотъемлемая часть её самой: и Катин носик, и глазки, и даже маленькая родинка на правой щеке.
Именно поэтому мама так бесцеремонно отворяет дверь в Катину комнату:
- Котёнок, сходи за хлебушком, а?
Вот так всегда! Только-только размечтаешься и – бац! - с облаков на землю.
То хлеб закончился, то посуду надо помыть, то вынести мусор…

У Кати есть, как минимум, две причины не идти в магазин: первая – лень, и вторая – тоже лень.
- Мам, я сейчас не могу, я к контрольной готовлюсь.
И Катя старательно чертит абракадабру, прикрывая тетрадь ладошкой.
Было бы хорошо, если бы мама надела свой бежевый плащ, чуть подкрасила губы и отправилась в Гастроном, что находится за сквером.
- Неужели и я когда-нибудь стану такой занудой, как мама?
Этого Катя боится не меньше, чем заболеть неизлечимой болезнью.
Мама долго-долго смотрит на Катю…
Катя вздыхает и захлопывает тетрадь:
- Ма-аа, ну сейча-аас… иду-уу.
Катя достаёт точилку и снимает с карандаша замысловатую стружку, почти так же, как мама снимает стружку с Кати:
- Дочка, уроки сделала?.. Почему не сделала?.. А бабушке звонила?.. Почему не звонила?
- Н а-до- е –ло -о -ооо! – хочет закричать Катя, что, впрочем, иногда и делает.
Мама при этом затыкает уши и уходит прочь.
А Катя всё ещё тянет время…

Часы на стене – тик-так, капель за окном – дзынь-бульк… Весна!
Мама стоит в дверях и ждёт, руки – в боки.
От неё даже пахнет не так, как от нормальной женщины – не пирожками, не духами, а стерильной чистотой.
Катя давно знает «на отлично», что ангину вызывают стрептококки, что в кишечнике живут бифидобактерии, а туберкулёзные палочки есть в каждом организме.
Знает по той простой причине, что мама работает терапевтом в местной поликлинике.
Кате приходится терпеливо выслушивать мамины нотации на самые скучные темы:
«О вреде никотина и алкоголя», «О болезни немытых рук», «О нежелательной беременности»…
- Катерина, так ты идёшь за хлебом или нет?
Если мамин тон становится безапелляционным, приходится подчиниться:
- Сейча-аас, иду-уу,- лениво тянет Катя.

Она со скрипом отворяет дверь подъезда и жмурится от солнца.
Оно, солнце, словно перевыполняя план по теплоотдаче, греет от всей своей жаркой души.
Остатки снега, словно подтаявший сахар, лежат вдоль обочины, и ещё немного - с северной стороны пятиэтажного Катиного дома.
Проезжающие автомобили поднимают фонтаны ледяной воды, недовольно при этом фырча.
Длинные Катины ноги, обтянутые джинсами, словно циркуль, измеряют расстояние от одной лужи до другой. Голубая куртка «дутик», белая шапочка с помпоном – подходящий наряд, чтобы чувствовать себя комфортно.
Своей худобы Катя сильно стесняется, хотя мама стремится успокоить:
- Ты растёшь, и это – естественно.
Катя старается спрятать в одежде то, чего стыдится: острые локотки, острые колени, и всю свою угловатую долговязую фигуру. Поэтому она не носит короткие платья, а длину рукава предпочитает по локоть.
Катя хочет стать стюардессой – одной из тех, что видела по телевизору.
Стюардессы такие красивые!
Во время полёта они надевают белые перчатки, красивую форму и туфли на высоком каблуке. А вы видели, какие глаза у стюардесс?
Ужас какие красивые глаза!

До поворота к Гастроному остаётся пройти совсем немного, как вдруг Катя видит «его».
Глядя под ноги и перешагивая лужицы, Андрей шагает навстречу.
Он одет в полупальто нараспашку, а длинный, под цвет глаз, серый шарф, крупными кольцами овивает его шею.
У Кати сразу холодеет где-то там, «под ложечкой». Это такое чувство, как если бы в жаркий день съесть большую порцию мороженого.
Кате так страшно – не передать!
Это гораздо страшнее, чем лечить зубы без обезболивания, или примерно так же, как разбить колени при падении с велосипеда.

Катя прячется за тополь, стоящий у тропинки.
В эту минуту ей очень хочется слиться с деревом или стать им.
Тополиная кора кажется шершавой, чуть прохладной и приятной на ощупь.
Кажется, однажды Катя что-то читала про друидов и деревья, которым они поклонялись…
И будто бы, берёза дарит силу, а черёмуха её забирает.
Только вот про тополь Катя ничего вспомнить не может…

На школьный субботник всем учащимся было велено явиться в строгом порядке и без всяких исключений.
Приказ об этом, за подписью самого директора – А. П. Гафаевой, а в народе «Вай-Фаевой», уже вывесили в школьном фойе.
- Молодой человек, вы как будто не на субботник явились, а на заседание парламента, - констатировал факт классный руководитель.
У Андрея действительно был отменный вкус. Он и на субботник явился в длинном шарфе и стильных джинсах.
Андрей виновато улыбнулся и просипел:
- Ангина…

Катя тысячу раз видела Андрея на переменах, в школьной столовой, на улице, но сегодня вдруг взглянула на него другими глазами.
- Выпендривается, красавчик! – съехидничала Машка.
- Ты сама выпендриваешься не по делу.
- Поо-одума-аа-ешь! – у Машки глаза стали подозрительно-узкими. – Ты чё, влюбилась, что ли?
- Не твоё дело.
С этой минуты между подругами пробежала не то что чёрная кошка – целая пантера!

Катя стала замечать за собой странные вещи.
Например, после школы она возвращалась домой не привычной дорогой, а той, что возвращается Андрей.
Катя стала сутулиться, потому что Андрей был немного ниже ростом.
- Выпрями спину, Михайлова! – гундосил физрук.
- Ну что же ты, Михайлова, молчишь? – допытывалась математичка. – Кажется, ты сегодня не готова к уроку?
- Ну-с, расскажите нам, голубушка Екатерина Михайлова, о творчестве Салтыкова-Щедрина! – упрашивал учитель по литературе.
- Отстаньте вы все! – хотелось закричать Кате, но она терпела.

Как догадалась мама, что Катя влюбилась? Как?
У Кати что – на лбу написано?!
Или, быть может, она развесила по всей улице баннеры с надписью «Катя плюс Андрей равняется ай лав ю»?
Или про Катю написали в светской хронике журнала «Звёзды Голливуда»?..

Катя, никогда прежде не любившая стихи, теперь не только запоем их читала, но и сама стала сочинять:
«А ты меня не замечаешь,
А ты не смотришь на меня,
Ведь ты совсем-совсем не знаешь,
Как я, Андрей, люблю тебя…»

Мама, в отсутствие Кати, клала на её письменный стол книги про любовь: Ивана Тургенева «Ася», Антона Чехова «Чайка»… Наивная!
Она думает, что у Кати – обычная, как у всех, симпатия, не более того.
Нет, у Кати – чувство особое, не отображённое ни в одной из книг, не изложенное ни в одном учебнике по литературе.
- Как такое может быть? – думает Катя.- Жил человек, жил, и вдруг – раз! – и влюбился.
И весь Земной шар начинает вращаться вокруг одного-единственного человека, и все поступки, мысли, и всё, что происходит – всё для него, всё – о нем!
Катя за неделю перекрасила волосы, поменяла причёску и тонкой стрелкой начала подводить глаза.
Катя сильно изменилась…

- Катюша, деточка, - бабушка начинала телефонный разговор так, будто Катя недавно сбежала из психиатрической лечебницы.
- Ба, как у тебя дела? Здоровье и всё такое?
- Нормально здоровье… А у тебя всё ли хорошо? Мама говорит, что ты… как бы это выразиться… в последнее время совершаешь странные поступки?
- Какие, например?
- Ну-уу, не зна-ааю, - тянет бабушка «кота за хвост». – Мама говорит, ты стала очень рассеянной, постоянно сидишь одна, взаперти, и вообще – мама переживает.
- Это всё?
- Нет, не всё - ты постоянно грубишь матери.
- Ба-аа, что ты хочешь от меня услышать? Чтобы я и тебе нагрубила?
Катя в сердцах бросает трубку.
- Ёжик ты мой колючий, - повторяет мама, пытаясь приласкать дочь, но Катя тут же отстраняется и надолго уходит к себе в комнату.

И вот Катя стоит, прижавшись горячей щекой к стволу тополя, и никак не может решиться сделать первый, самый трудный шаг.
Паника, волной поднявшаяся в душе, прямо пропорциональна приближающемуся к ней Андрею.
- Подожди, остановись! – Хочет крикнуть Катя, но голос ей не подчиняется, будто терпкий древесный запах заполонил всё горло.
Андрей медленно уходит прочь.
Катя так и не решилась сказать главные слова…

- Котёнок, а я суп уже разогрела!.. А где хлеб? – мама недоумённо смотрит на Катю.
- Не называй меня «котёнком», слышишь!? Я тебя сто раз об этом просила!
- Хорошо, больше не буду…
Катя не раздеваясь, навзничь, падает в кровать.
Мама опускается подле, не зная, что предпринять, о чём и как спросить.
Мама привыкла говорить с дочкой на другие, отвлечённые темы: про вирусы и микробов, про ангину и стрептококки… На тему влюблённости мама говорить не умеет.

- Дзынь-бульк! Дзынь-бульк!
Сквозь рыдания Катя слышит, как звенит капель, как перекликаются за окном синички, галдят воробьи, как беспокойно стучит собственное Катино сердце.
И вдруг в эту апрельскую какофонию, будто гром средь ясного неба, врывается трель телефонного звонка.
Катя вытирает слёзы:
- Алло?
- Катя, привет. Это Андрей…
Сердце Кати сейчас выпрыгнет и разобьётся на тысячи мелких брызг.
- Ну… В общем, я тебя сейчас видел там, в сквере, у тополя… Только подойти не посмел. Может быть, погуляем? Погода отличная!
Катя оторопело смотрит на маму, кидается ей на шею, целует в мокрую от слёз щёку:
- Ты – самая лучшая, мамуль, правда-правда! И, кстати, совсем не зануда!
Мама улыбается сквозь недавнюю грусть:
- Надень шапку, дурочка! И смотри там, осторожнее…
- Нет, всё-таки ты – зануда! - Кричит Катя и, надевая шапку, открывает входную дверь.
Вернее, не дверь, а новую страницу в новую взрослую жизнь.
Время для кофе
Новое утро нового дня,
Мыслей летящих – строфы…
Сна миражи покидают меня -
Время пришло для кофе.

Нёбо сжигаю! Первый глоток –
Словно любви поцелуй.
Вязь на «арабском» - пишет восток
На манускриптах лун.

Лавы сверкающей мчится быстрей
Кофе по руслам вен,
Слаще лукума, огня горячей
Этот горчащий плен.

Его аромат благороден, без слов,
И не сравним ни с чем;
Кофе – это напиток богов,
Утерянный рай, Эдем.

Как же божествен его фимиам,
Что у лица клубится!
И я – бегущая по волнам
Муската, ванили, корицы…

КрУжки фарфоровой солнечный блик,
Ночь близка к катастрофе…
Предвосхищая божественный миг,
Я наливаю кофе.
Лёнчик
Лёнчик держится за широкую бабкину юбку и старается не отставать.
Сколько помнит, бабка всегда надевает одно и то же: длинная, почти до щиколоток, кринолиновая юбка; тёмный платок и белая, в цветочек, кофта.
Даже в жару бабка носит шерстяные носки с калошами.
- Артрит, окаянный, - вздыхает бабка Домна.
Кто такой «артрит», бабка не уточняет.
Лёнчик крепко держится за подол, чтобы не отстать.

Баба Домна, словно огромная баржа, плывёт по привокзальной площади, взяв на буксир тощего полусонного мальчишку.
Если бы не авоськи в её руках, Лёнька вложил бы в пухлую бабкину руку свою прохладную ладонь.
Он явственно чувствует аромат, доносящийся из бабкиной авоськи – тот, словно дразня мальчишку, специально сочится сквозь крупные ячейки.
И Лёнька незаметно сглатывает слюну.
- Пирожки… горячие пирожки… с капустой, с картошкой, с ливером, - низким глубоким голосом зазывает Домна покупателей.
- Почём пирожки?
- С картошкой – три копейки, с яйцом и луком – по пять, с ливером – четыре.
- Один с ливером, один – с картошкой…
Лёнчик переминается с ноги на ногу и терпеливо ждёт своей очереди.
- На-кось, милай, позавтракай!
Обернув горячий пирожок газетой, баба Домна протягивает внуку пирожок.
Лёнчик надкусывает хрустящую корочку и жмурится от удовольствия…

- Внимание, внимание! Граждане провожающие! Поезд номер… отправляется с третьего пути. Провожающих просим покинуть вагоны...
Пока бабка переговаривается с соседкой-товаркой, Лёнчик ковыряет в носу.
А после, найдя подходящий камешек, чертит на асфальте печатные буквы. Лёнчику почти пять лет, и он знаетбуквы наизусть.
Азбуке Лёнчика научил отец.
Не так давно батька устроился на работу – путевым обходчиком. Ему выдали специальную одежду, инструмент и даже сигнальный рожок!
Сегодня отец на смене, и оставить Лёнчика дома не с кем.
- Мамка с небушка на тебя глядит и радуется, - бабка Домна гладит внука по голове. Волосы у Лёнчика мягкие, светлые – как у мамки.
Мамку Лёнчик почти не помнит, а бабка говорит, что «Бог её к рукам прибрал».
Лёнчик задирает голову вверх и среди лёгких облаков пытается разглядеть если не мамку, то хотя бы ангела…

Несмотря на раннее утро, нещадное крымское солнце жарит вовсю.
Лёнька оглядывается по сторонам – тут всё знакомо до мелочей!
Белёный известью железнодорожный вокзал, кусты жасмина и акации, пёстрая толпа убывающих и прибывающих.
- На-ко копеечку, сходи за квасом, - бабка кладёт три копейки внуку в ладонь .
Лёнчик ковыляет к бочке с надписью «квас».
Тётенька в белом халате наливает напиток до самых краёв, с пенкой.
- Пей, Лёнчик!
Лёньке здесь нравится: можно смотреть на проходящие поезда, можно кормить прожорливых голубей, а можно подбежать к какой-нибудь незнакомой, вновь прибывшей девочке, и показать язык. А потом убежать и спрятаться – дескать, поймай!
Иногда попадались девочки как девочки - или язык в ответ покажут, или побегут догонять.
А некоторые – ужас! – спрячутся за мамку и таращат глупые глазищи. Недотёпы!

Рядом с Лёнькой, заслонив солнце, вдруг вырастает долговязая фигура милиционера Потапова.
Лёнчик знает наперёд: милиционер Потапов покинул свой душный кабинет не на долго, чтобы, обойдя по периметру привокзальную площадь, создать видимость работы. А потом вновь спрятаться в тёмный душный кабинет.
Так или иначе, преступников в округе – раз-два, и обчёлся. Это - пьяница и попрошайка Чека, а ещё - тётка непонятной, но весёлой наружности, по имени Циля.
Циля всегда «под хмельком», к тому же остра на язык.

Да, «трудная» у Потапова работа!
Обнаружив где-нибудь в кустах пьяного, спящего Чеку и сведя густые брови на переносице, Потапов цедит сквозь зубы:
- А ну, пшёл вон, гнида! Порядок мне тут не порть.
Чека в ответ оскалит крупные жёлтые зубы:
- Что, гражданин милиционер - выслуживаешься?
- Пшёл вон, я сказал!
Чека поскребёт грязными пальцами небритый подбородок:
- Ладно, Потапыч, ухожу. Аривидерчи, так сказать.

Дядька Чека страшен, как чёрт – лицо изуродовано шрамами, а одна рука - культяпая.
- Баба, а почему у Чеки руки наполовину нету?
- На войне потерял. Граната, говорят, в руке взорвалась.
- Ба, а он за наших воевал или за немцев?
- А я к же шь! Конечно, за наших.
Лёнчик пытается представить Чеку в форме советского солдата, но у него ничего не получается.

Однажды Лёнчик услыхал, как баба Домна говорила соседке, торгующей семечками:
- Хороший раньше Чека мужик был, правильный. А война вон как хребет переломила.
- Значит, хребет слабый был, - отвечала товарка.
- Ить, легко говорить, когда сам не испытал! На тебя бы посмотреть, когда всех близких схоронишь. Не дай-то Бог!
- Так у Стёпки Гришковца тоже всех поубивали – и ничего. Стёпка какой был, такой, вроде, и остался.
- Не сравнивай, Груня. Одни от горя будто костенеют, в кусок мрамора превращаются, а другие – всю жизнь плачут, а слёзы водкой запивают.
- И правда твоя, Домна – разные мы все, человеки-то…

Бабка поворачивается к Лёньке и говорит, что до прибытия следующего поезда – почти час, поэтому внучек может идти погулять. Как будто Лёнька не знает! Он запомнил расписание поездов каким-то своим, внутренним чувством.
Лёнчик отправляется к киоску «Вино-воды» – обычно оттуда начинает свой день сухая и тонкая, как жердь, неунывающая Циля. Чем она нравится Лёнчику, объяснить он и сам не может.
Циля работает посудомойкой в привокзальном кафе. Её давно бы выгнали с работы за постоянные попойки, но держат за весёлый, лёгкий нрав и ответственность в работе.
Дымя «беломориной», Циля не брезгует заглянуть в мусорный бак и выудить оттуда пустые бутылки, чтобы при случае сдать в ларёк «Приём стеклотары»…
Лёнчик пересекает привокзальную площадь, заглядывает в кафе, минует небольшой сквер – Цили нигде не видно.

Циля добрая!
После покупки вина и папирос, если остаются деньги, она покупает Лёнчику петушка на палочке.
Лёнчик сначала смотрит на солнце сквозь леденец и любуется игрой света, и только потом наслаждается вкусом.
Иногда Циля грустно смотрит на Лёньку и вздыхает:
- И у меня сыночек был, а теперь вот нету.
И Лёнька видит, как по лицу Цили бегут, не останавливаясь, пьяные слёзы…

Однажды, завидев Цилю, бабка Домна крикнула вслед:
- Рядом с моим сыном чтоб не шорохалась!
Циля в ответ засмеялась, кокетливо откинула со лба вьющийся локон:
- Задаром не нужон!
А как-то раз Лёнчик не спал и слышал, как бабка выговаривает отцу:
- Мыкола, тебе баб, что ли мало? Люди талдычут, с Цилей тебя видали вечор.
- Нехай брешут!
Бабка, видать, не на шутку осерчала и ка-аак жахнет кулаком по столу:
- Гляди, ирод! Не позорь мать, охламон стоеросовый!
- А вы не стращайте, мамо! Вырос я давно, годов двадцать тому назад.
Бабка горько качает головой, вздыхает, но усугублять ситуацию не смеет.

Лёнчик обошёл окрестности вдоль и поперёк – Цили нигде не было видно.
Он уже собрался было уходить, как вдруг, среди густых зарослей акации увидел рыжий Цилин башмак. Башмак давным-давно «просил каши», но менять старую обувь на новую Циля почему-то не спешила.
Лёнчик раздвинул кусты, подошёл поближе и замер от увиденной картины: на выжженной солнцем траве, раскинув руки, точно раненая птица, лежала Циля.
Чёрный локон, насквозь пропитавшись бурой кровью, намертво прилип к правому виску.
Проглотив рвущийся из горла крик, Лёнчик припустил в сторону вокзала…

Бабка Домна в это время, завернув очередной пирожок в газету, протягивала его покупателю:
- Кушайте на здоровье!
Торговля шла бойко, и Лёнчик не захотел путаться у бабушки под ногами.
Он сделал было шаг в сторону здания вокзала, где над дверью красовалась табличка «Милиция», но потом передумал, и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, побежал искать Чеку.

Лёнька нашёл его сидящим по-турецки, в тени раскидистого ореха.
Перед попрошайкой на земле лежал видавший виды картуз. Картуз пока ещё был пустым, но это ненадолго: какой-нибудь сердобольный прохожий обязательно опустит туда пару монет.
Голова Чеки безвольно свисала на грудь – видимо, он спал.
- Дяденька! – позвал Лёнька. – Эй!
Чека и ухом не повёл.
Лёнька подошёл поближе и тронул спящего за плечо.
- Дяденька Чека, вставайте!
- А-аа, Лёнчик! Чего тебе?
- Там, в кустах, Циля мёртвая лежит.
- Ты чего мелешь, дурачок?
- Ей-богу! – Лёнька чуть не заплакал от того, что ему не верят.
- А ну, веди до Цили…

Над Цилей уже кружились жирные привокзальные мухи.
Чека наклонился над женщиной, приложил ухо к её худой груди:
- Слава богу, дышит... Беги скорее до бабки!
Лёнчик будто только этого и ждал - сорвался с места, словно скорый поезд.
- Баба, баба, - зашептал он в ухо бабе Домне.
- Пирожки, горячие пирожки… Чего тебе, Лёнька?
- Ба, там Цилю убили.
- Ой… Окстись! Как убили?
Бабка выронила из рук пирожок и уставилась на Лёнчика.
- Фи-и! – возмутилась солидная дама, которой предназначался пирожок.
Бабка подняла оброненный товар, машинально вложила даме в руку:
- Я быстро, одна нога – тут, другая – там!
Домна схватила внука за руку:
- А ну, геть до Цили!..

Лёнчик только однажды в жизни почувствовал присутствие смерти – это было тогда, когда хоронили мамку.
Сколько он не пытался, но вспомнить похороны не мог. Только ощущение чего-то непостижимого, неуловимого, а потому и страшного, навсегда въелось в детскую душу.
После похорон бабка Домна чаще, чем прежде, сажала Лёнчика к себе на колени и целовала, целовала, целовала…
Лёнька соскальзывал с бабкиных колен и падал в подол широкой юбки.
Баба Домна двигала ногами туда-сюда, и казалось, будто Лёнька качается в люльке…

- Божечки мои! – причитала бабка над Цилей. – Кто ж тебя так, девонька?
- Да не причитай ты так - живая она, - успокоил бабку Чека отрезвевшим голосом.
- Так чего ты стоишь остолопом? Беги за помочью…
И Чека, словно послушный мальчишка, побежал звать на помощь…

- Так-так, - важно произнёс Потапов, вытирая кипельно-белым платком бегущий по лицу пот.
- Что видели, граждане-товарищи, что знаете? Так-так, будем составлять протокол…
Чека, ссутулившись, сидел напротив лейтенанта и разглядывал свою грязную, покрытую рыжими волосами, руку.
Бабка Домна, сложив могучие руки на груди, отрешённо глядела в открытое окно.
Лёнька сидел на самом краешке табурета, и со стороны казалось, что ещё чуть-чуть – и он вылетит в окно, точно испуганный воробышек.
- Шо молчим, граждане-тунеядцы? – обратился Потапов к Чеке.
Чека оскалился жёлтыми зубами:
- Я всё сказал, гражданин начальник, и добавить мне больше нечего.
- Сознавайся, гнида – твоих рук дело? – прищурился Потапов. – Чего не поделили с Цилей? Вина не хватило? А, может, не дала?
Потапов грязно рассмеялся.
- Не шейте дело, гражданин Потапов, - сверкнул глазами Чека. – Я ведь гордый, могу и обидеться. А кулак у меня тяжёлый… Мы с Цилей – друзья закадычные, сам знаешь, на кой мне её обижать?
- Ты мне тут не дуркуй!
Потапов зыркнул глазами на Лёнчика:
- Детям на допросе находиться не положено. А ну, брысь за дверь!
И вновь промокнул лоб белым платком…
Лёнчик вопросительно взглянул на бабушку, не зная, на что решиться.
Бабка Домна покраснела всем лицом и крикнула зычным басом на весь кабинет:
- Цыц, сучья твоя душонка!
От её крика жалобно звякнули гранёные стаканы, стоявшие на столе.
Домна легко оторвала от табурета свои сто пятьдесят килограмм и, скрутив дулю, подлетела к Потапову:
- А вот это ты видал, аспид поганый?
Потапов от неожиданности отпрянул, но быстро совладал с собою:
- Вы что себе позволяете, Домна Галактионовна?!

Лёнчик впервые в жизни видел бабушку, охваченную таким порывом ярости. От страха он втянул голову в плечи и постарался стать совсем-совсем неприметным.
- Шо, гнида? Раскрываемости захотел? Премию от начальства захотел? Получай раскрываемость!
Домна схватила лежащие на столе папки с бумагами и швырнула в красное от злости лицо милиционера…
- Уважаемые пассажиры! Поезд… прибывает на первый путь. Нумерация вагонов – с головы поезда… Будьте осторожны!

Лёнчик, насупившись, лежит на кровати и ковыряет ногтем известь на стене. Известь осыпается белой мукой, обнажая старые слои побелки.
Лёнчик прекрасно знает, что ему сильно попадёт от бабушки, но ничего с собой поделать не может.
Рядом, за цветастой занавеской, буквально в двух шагах, третий день лежит Циля. Голова её перебинтована, и смуглая кожа резко контрастирует с белоснежными бинтами.
Циля сутки напролёт спит, а если, случается - не спит, то смотрит на окружающих удивлёнными глазами и при этом глупо улыбается.

Накануне появления Цили в доме Лёнчик слышал, как отец и бабушка сильно повздорили.
- Конечно, ребёнку нужна мать! Только не такая, как Циля!
- Шо вы про неё знаете, мамо?
- Не знаю и знать не хочу!
- Циля – еврейка, так шо? Она с Киева, во время эвакуации мужа потеряла и сына. Голодала, тиф перенесла… Выжила!
- Помогли человеку, чем могли – и будя! Нехай теперь сама, как може… Ищи себе другую бабу!
- Эх, мамо, - горько вздыхает отец, - думал я, любите вы меня, уважаете…
Домна долго-долго молчит, а после, словно взвешивая каждое слово, спрашивает:
- И шо… шибко Циля нравицца?
- Шибко! – горячо говорит отец.
Да, батька у Лёньки – весь в мать, такой же упрямый, с характером!
Хоть и ростом не высок, зато широкоплеч, а руки у него - золотые.

Лёнчик слышит, как бабка всхлипывает, потом говорит отцу:
- Гляди мне! Лёньку, кровиночку мою, в обиду не дам!
И у Лёньки по щеке сбегает скупая мужская слеза…

Лёнчик лежит с закрытыми глазами и притворяется спящим.
Он слышит, как сердито шкворчит масло на сковороде, как закипает на плите чайник, как о стекло бьётся муха…
Бабушка Домна, не скрывая плохого настроения, гремит на кухне посудой.
Лёнька знает наверняка причину плохого бабушкиного настроения, и причину эту зовут «Циля».
Циля за эти дни похудела так, что напоминает узницу концентрационного лагеря. Кажется, дунь на неё крымский ветер, и улетит Циля на небушко, вслед за Лёнькиной мамкой…
И всё-таки, несмотря ни на что, она идёт на поправку!

Лёньчик, отодвинув занавеску, осторожно выглядывает в окно, наблюдая, как Циля идёт в сад.
Циля садится на скамью подле винограда и закуривает папиросу.
Тонкие длинные пальцы её дрожат, а кашель не даёт вдохнуть полной грудью. Циля комкает в руках папиросу и бросает в рыжую сухую траву.
Кажется, Лёнька понимает, почему Циля не хочет оставаться в доме - рядом с бабкой Домной Циле не комфортно.
С Лёнчиком Циля тоже говорит мало, и лишь по острой нужде:
- Принеси водички… кушать хоцца…
Где-то совсем рядом бродит осень, и Лёнчик чувствует её необратимое приближение.
Бабушка варит компоты из яблок и айвы, солит помидоры на зиму.

Однажды Лёнчик заметил, как Циля что-то прячет под подушкой.
Выбрав момент, когда женщины не было в комнате, он нашёл то, что искал – пожелтевшую от времени и потрескавшуюся на углах старую фотографию.
Лёнька присмотрелся: с фотоснимка на него пристально смотрел незнакомый мужчина.
Рядом, притулившись, сидел мальчишка. Малыша за руку держала молодая женщина с копной чёрных вьющихся волос.
Лёнчик с трудом узнал в женщине Цилю – так сильно она изменилась.
Была Циля и моложе прежней, и красивее…

- А ну, поклади, где взял!
Лёнчик вздрогнул и обернулся – прислонившись к косяку, в дверях стояла Циля…
Потом Лёнчик так и не смог объяснить самому себе, почему поступил так, а не иначе.
Мальчишка бросил фотографию Циле в лицо и, прокричав «дура», выскочил вон.
Он и сам не мог понять, что с ним такое случилось
В эту минуту он ненавидел и отца, и Цилю, и себя, и даже… бабушку.
Лёнька плакал так безутешно, как не плакал никогда в жизни, даже на похоронах мамки.
Он чувствовал себя чужим и никому не нужным ни в этом доме, ни в этом саду...
Охватив колени руками, и вздрагивая худым телом, Лёнчик с головой погрузился в собственное горе.

Будто дуновение лёгкого ветерка коснулось Лёнькиных волос - он замер, прислушиваясь …
Тонкие нежные пальцы, перебирая мягкие пряди волос, приятно щекотали Лёнькину макушку.
А теперь эти пальцы легко спустились вниз, по тонкой Лёнькиной шее, пробежали по спине между лопаток, точно капли летнего дождя – по стеклу.
Лёнька боялся пошевелиться и не смел поднять головы.
Близко-близко от своего лица он ощутил знакомый горьковатый запах табака.
Лёнька задохнулся…

Вдруг неведомая сила бросила его в объятия той, что была рядом. Он обвил руками Цилю за шею и всем трясущимся тельцем прижался к её груди.
Циля, обняв Лёньку, закачалась так, будто хотела убаюкать.
Женщина тихо приговаривала:
- Т-шшш, всё хорошо, мальчик мой, всё хорошо…
И тогда Лёнчик, наконец, осмелился поднять на Цилю глаза: женщина плакала, но взгляд её был светел…

- Не забирай у меня Лёньку, слышишь? Сына ты уже забрала.
Лёнька слышал, как бабка шмыгает носом и громко сморкается.
- Ну шо вы такое говорите, Домна Галактионовна!
Циля старалась подобрать нужные слова, но не находила.
Хлопнув дверью, она, раздосадованная, уходила в сад…

По улице, переваливаясь, словно утка, шла бабка Домна, за ней – Лёнчик.
Замыкала процессию Циля.
До прибытия поезда оставалось 15-20 минут, поэтому нужно было торопиться.
- Шибче поспешайте! – торопила Домна.

- Циля, можно с вами немного побалакать?
К Циле подступил незнакомый прыщавый мужичок.
Лёнька заметил, как побледнела Циля, как проступила испарина на её высоком, обрамлённом чёрными волосами, лбу.
Бабушка Домна обернулась и недовольно пробурчала:
- Чего от Цили надо, соколик?
Мужичок заулыбался, ощупав цепким взглядом и ту, и другую. Во рту незнакомца блеснула золотая фикса.
- Не бойтесь, мамаша, пару слов – и все дела! Вашу «ципу» отпустим на все четыре стороны.
Домна, развернув тело-баржу, сделала шаг в сторону Прыщавого:
- Таки шо вы хотели перетереть с чужой жинкой?.. Циля, ты знаешь этого мелкого паскудника?
В лице Цили – ни кровинки.
- Всего-то на два слова, тет-а-тет, - не унимался мужичок.
- Я твои «теты-атеты» знаешь где видала?.. Во где!
Бабка Домна сложила фигу, «снялась с якоря» и пошла на мужика с таким видом, словно дрессировщица – в клетку с тигром.
- Да пошла ты, карга старая, - мужичок смачно сплюнул под ноги…

Лёнчик вначале ничего не понял – слишком быстро всё случилось.
Мальчишка услышал звонкий короткий щелчок. Такой Лёнька слышит почти каждый день, когда сосед, пощёлкивая кнутом, выгоняет корову Зорьку на пастбище.
Лёнька увидел, как прыщавый схватился за ухо и гадко выругался:
- Ах ты, старая б…дь!
А потом, что было силы, ударил бабушку Домну кулаком в грудь.
Домна охнула, схватилась за сердце и покачнулась, еле удержавшись на ногах.
- Ба-бааа! – заорал Лёнька и повис на руке, занесённой для следующего удара…

Мужика чуть не забили насмерть: Циля вцепилась в жидкую шевелюру Прыщавого, Домна скрутила руки так, что послышался хруст суставов.
Вокруг собралась толпа, кто-то истошно кричал:
- Милиция! Милиция!
Лёнька вдруг сразу как-то устал и опустился на грязный асфальт.
Вокруг него, источая ароматы, валялись пирожки – с капустой, с картошкой…
Лёнька подобрал лежащий рядом пирожок, сжал в кулачке, и горько заплакал.
- Где болит, мальчик?
- Где милиция?
- Где этот чёртов Потапов?
И никто не догадался, что плачет Лёнька не от боли, а от того, что не смог защитить бабушку и спасти её вкусные пирожки…

- Мамо, может, куриного бульону хотите? – Циля в десятый раз спрашивает об этом свекровь.
Домна второй день лежит среди высоких взбитых подушек и встаёт только «по нужде».
Потапов, не дождавшись приглашения, сам явился в гости.
Не снимая грязной обуви, он бесцеремонно ступил на разноцветный самотканый половичок, лежащий у порога.
Лейтенант, не скрывая любопытства, обвёл глазами комнату:
- Так-так, пристроилась, значит… к хорошим людям – под крылышко?
Потапов нехорошо улыбнулся.
Циля выдержала его наглый и цепкий взгляд.

- Никшни, Потапов! – крикнула из-за занавески Домна. – Не смей забижать Цилю!
Потапов недовольно крякнул и опустился на табурет:
- Давай, Циля, рассказывай: что ты видела в тот день, а вернее – ночью.
Циля молчала.
- Хорошо, я тебе помогу… Ты видела кражу гастронома – ведь так?
Циля недоверчиво кивнула.
- Вот за это тебя, как свидетеля, и хотели убить, - удовлетворённо, будто и сам об этом давно мечтал, сказал Потапов.
Циля вдруг заметно занервничала:
- Гражданин Потапов… товарищ дорогой, их нашли? Всех нашли?
- Нашли бандитов, в городскую тюрьму вчера отправили.
- Слава тебе, господи, - подала голос Домна.
- Скажите, а Чека жив ли?
- Шо, старая любовь не ржавеет!? – подмигнул Потапов и засмеялся.
Женщина как-то неумеючи размахнулась и ударила Потапова по щеке.
Лёнчик зажмурился от страха…
Потапов вдруг сник, достал платок:
- На самой окраине нашли вашего Чеку. Мёртвым. Пять ножевых ранений.
- Как же так?... Нет-нет… Как же так?- залепетала Циля.

Потапов впервые по-доброму взглянул на женщину:
- Может, побоялись, что он видел… Может, Чека и сам на след напал. Не знаю…
- Царствие небесное, - вздохнула Домна. – Жалко как - хороший был мужик.
- Повезло тебе, Циля Иосифовна, что в живых осталась – видно, спугнул кто-то… Так что надолго не прощаюсь – придётся давать показания.
И Потапов ушёл, а на столе остался лежать забытый им, кипельно-белый носовой платок…

Вот она, окраина города! Где-то здесь нашёл своё последнее пристанище Чека, а по паспорту – Иван Петрович Черкасов.
Бурьян да крапива, дикая алыча и тёрн…
Лёнчик кладёт в рот несколько чёрных ягод и морщится, кисло – до горечи!
- Мамо, - цепляется Лёнька к Циле, - а когда мы поедем на море?
- Скоро, сыночек, скоро…
- В отпуск уйду – и поедем, - обещает Микола и обнимает жену за плечи.
- А я хочу, чтобы сестрёнка родилась! – набравшись храбрости, кричит Лёнчик в лицо матери и бежит в сторону дома.
Босые ноги его поднимают с грунтовой дороги лёгкое облачко пыли...
Там, дома, Лёньку ждёт бабушка, новая книга со сказками и вкусные бабушкины пирожки.
Со стороны вокзала, встреч Лёньке, летит южный горячий ветер, донося знакомые с детства слова:
- Граждане… жиры! Поезд… осторожны… счастливого… пути.
Доброго тебе пути, Лёнька!
Инопланетянин
Фёдор – инопланетянин!
Пару дней назад он, вместе с мамой, появился на нашей «терра инкогнита», чтобы сделать некоторые открытия.
У Фёдора, к двум с половиной годам безоблачной жизни, уже сформировалось несколько положительных качеств: любознательность, непоседливость и озорство.
Единственным существенным недостатком, пожалуй, осталась неискоренимая привычка пробовать на вкус всё, что попадётся под руку.
Благо, в моём саду таких возможностей – хоть отбавляй!
И вот Фёдор, покинув четыре родных стены пятиэтажки в городе «N», не спеша и обстоятельно обследует огород.
Его босые, крепко сбитые ножки, бойко шлёпают по тропинке, заросшей травой-муравой.

«Во саду ли, в огороде
Помидор – как мячик,
Ходит Федя, бродит Федя –
Любопытный мальчик…»

Конец июля вторую неделю пышет жаром, как раскалённая печь. Солнце в небе – румяным колобком; небольшие облака – взбитыми сливками; ветерок, настоянный на ароматах трав, обжигает кожу.
Клумба с цветущими васильками сине-голубым ручейком вьётся вдоль тропинки.
Фёдор, словно охотничий пёс, почуявший запах дичи, вдруг замирает на месте.
Мы с Федюшиной мамой наблюдаем за сорванцом из открытого настежь окна веранды.
Мы видим, как светлая вихрастая голова «пришельца» склоняется над соцветием золотой рудбекии.
Пухлая ручка осторожно тянется к коричневой сердцевине цветка, на которой сидит крупная бабочка.
Ещё мгновение – и Федя ухватит её за оранжевое крылышко…
Бабочка испуганным вертолётом взмывает вверх из-под самого Фединого носа!
- Ма-аа! – рассерженно, точно шмель, гудит Федя.
- Улетела бабочка, - мама разводит руками. – Но она ещё вернётся, не переживай…

Планета Земля – удивительное место. Какое разнообразие трав, ягод, насекомых, цветов и зверей!
Попробуйте-ка найди во Вселенной другое, такое же место…

Федя, преодолев, расстояние в несколько сотен километров, впервые оказался в деревенских «джунглях», райских кущах нашего сада.
Перед ним, всего в нескольких шагах - неизвестное до сей поры растение.
- Ма-а?
- Кушай, сынок! Это – смородина. Помнишь, мы с тобой видели на картинке?
Федина ручка ныряет в прохладу листвы и достаёт оттуда кисть, усыпанную крупной ягодой.
Малыш пытается оторвать ягоду от черенка, но не рассчитывает силу и – бац! – спелая смородина брызжет соком, оставив в Фединой ладони сдувшийся шарик вместо ягоды .
Вторая попытка оказалась более удачной…
- Сладко?
Федя поворачивается к нам всем корпусом, выпятив голый живот: на лице и груди его – алые пятна смородины, на губах цветёт хитрая улыбка.

- Чив-чив… Шш-шшррр!
Над головой Феди, едва не задев вихрастую макушку, щебечущей стайкой проносятся воробьи.
Воробьишки бесцеремонны и крикливы, как торговки на базаре!
Склонив голову набок, Федя, с вниманием орнитолога, наблюдает за тем, как пернатые атакуют дерево ирги.
От натиска нахальных птиц деревце трепещет ветвями, словно от ветра.
- Чив-чив-чив!
- Чьи-чьи-чьи!
Ирга спелая, сладкая… Вкусная!
- Пойду, гляну – вода, наверное, уже нагрелась, - говорит дочь и выходит в сад.
Там, посреди лужайки, залитой солнцем, плещется изумрудное Федино «море».

На море – полный штиль. Вода такая чистая, что без труда можно увидеть дно.
Федино «море» легко уместилось в новенькую пластиковую ванную.
- Вода совсем тёплая!.. Федюша, купаться будешь?
Федя любит воду также сильно, как бегать босиком и играть с котёнком.
- Давай помогу трусики снять.
- Нет, я сам!
Голопуз осторожно опускает в «море» пальчик, потом пятерню - улыбается…
А потом, с визгом, ныряет в воду так, что вокруг снопом разлетаются брызги.
Мама смеётся, Федя доволен достигнутым результатом.

По морской глади, качаясь на волнах, плывут резиновый утёнок и небольшой синий кораблик.
Федя каждого из них проверяет на плавучесть, пытаясь утопить.
Но не тут-то было! И утёнок, и кораблик благополучно всплывают на поверхность.
Федя бьёт ладошкой по морской глади, вздымая фонтаны воды, искрящейся радости и звонкого смеха.
Трава вокруг покрывается бисером, искрящимся в лучах солнца, однако ненадолго – капли легко скатываются по былинкам вниз и исчезают в сплетении корней.
Федюшины глазки блестят также ярко, как разлетевшиеся капли…

- Сын, пойдём кушать, бабушка оладьи пожарила.
Но Федя будто не слышит.
- Мы покушаем и опять пойдём купаться.
- Нет, - твёрдо говорит Фёдор.
Да, марсиане иногда бывают жутко упрямы!
На помощь маме с бабушкой неожиданно приходит кошка: в самое жаркое время она пряталась где-то в тени виноградной беседки, но запах свежей выпечки направил кошкины лапки в нужном направлении - к порогу дома.
- Ага, вот и Дуся явилась – не запылилась! Наверно, пришла съесть Федины оладушки.
Ребёнок чувствует какой-то подвох, но всё-таки выпрыгивает из ванной и бежит вслед за кошкой.
Кошка пугается бегущего мокрого мальчишки и пулей влетает в дом.

Федя – добрый!
Он готов простить кошке и поцарапанную коленку, и долгое её отсутствие (шлялась неизвестно где!), и даже съеденную сосиску, но уступить кошке оладушки – ни за что!
Погоня заканчивается где-то в глубине дома громким и безнадёжным «мя-яяу!»
Мы с Фединой мамой многозначительно переглядываемся, а на крашеных половицах, кляксами солнца, тают мокрые следы босых Фединых ножек…

Оладьи со сметаной, с клубничным вареньем, с гречишным мёдом – вкуснотища!
Федька облизывает пальцы, перепачканные вареньем, запивает оладушек молоком, проводит языком по верхней губе.
- А у Феди – усики!
Тыльной стороной ладони мама вытирает белую полоску над губой сына.
Ещё секунда – и он, как быстрокрылый стриж, сорвётся с места и полетит в неизвестном направлении.
Земля – она ведь большая! Столько нужно увидеть, столько нужно узнать.
Например, для чего в бочке столько воды? Зачем по стволу черёмухи туда-сюда ползают муравьи?
Почему в соседском сарае громко кудахчет курица? Кто шуршит в траве возле грядки с луком?

- Федя, смотри, а к тебе – гости!
Федя замирает в движении «старт» и поворачивает к маме удивлённое лицо.
На тарелку с клубничным вареньем, подрагивая жёлтым брюшком, садится оса.
- З-зз-зз, - оса опускает хоботок в сладкий сироп.
Федя хмурит светлые брови – ему не по нраву такая гостья.
Мама читала книгу про насекомых и рассказывала, с какими из них нужно быть очень осторожным, а с какими можно дружить.
Карапуз внимательно следит за насекомым – ну точь-в-точь как на картинке! - прозрачные крылья, небольшие усики и чёрная, покрытая тонкими волосками, продолговатая головка.

- Федя, а кто нам мёд приносит? Оса или пчёлка?
- Псёлка, - важно отвечает Федя.
Оса, почувствовав пристальное внимание, поднимается в воздух. Кажется, она стала тяжелее на целую каплю варенья!
Федя теряет к насекомому всякий интерес и спешит на улицу.
Мама бежит догонять накормленного, полного сил марсианина…

- Раз, два, три, четыре, пять… Я иду тебя искать!
Прятки – это такая увлекательная игра, которую любят все - и взрослые, и дети.
Самое главное в игре – не спешить найти того, кто не хочет быть найден.
Я вижу из окна веранды, как светлая Федина макушка промелькнёт то среди картофельной ботвы, то выглянет из-за угла бани.
Конечно, каждый марсианин в совершенстве владеет мастерством маскировки, и Федя – в том числе! И даже если инопланетянин будет стоять от вас на расстоянии вытянутой руки, вы можете его не заметить и пройти мимо.
- Где же наш Федюша? Никак не могу найти!..

- Ма-маа, больна-аа!
Истошный крик застал нас врасплох – очертя голову, мы бежим на Федин крик…
Казалось бы, любой пришелец должен быть тщательно подготовлен к любым неожиданностям, но на практике случается всякое.
Потому что Земля – планета сюрпризов.
Именно сегодня Феде было суждено познакомиться с растением семейства «Urtíca», или, говоря человечьим языком, с крапивой.
Федя даже не подозревал о коварстве этого растения, готового обжечь каждого, кто к нему прикоснётся. Нежная детская кожа мгновенно покрылась красными волдырями.
- А-аа! – басил Федя на всю улицу, и крупные горошины слёз катились по его щекам.

Мы подставили обожжённое место под струю холодной воды, смазали специальной мазью, но поток слёз остановить не могли.
И тогда мы решились на крайние меры: наказать виновницу боли.
Надев перчатку, я вырвала растение с корнем и перебросила через забор:
- Получай, крапива! Нельзя обижать маленьких детей.
И – о чудо! – больному сразу стало легче.
- Видишь, Федюша, в деревне даже крапива растёт, а вот в городе мы её не встречали, правда?
Федя громко вздохнул и, обняв маму за шею, прижался к ней мокрой щекой…

- Федюша любит молочко? – я вопросительно смотрю на внука.
- Любу.
- А Федя знает, кто даёт молочко?
- Каёва!
- Правильно, корова. А кто ещё?
- Козя!
- И коза – тоже. Пойдём за молочком?

Мы шагаем с Федей по деревенской грунтовой дороге, держась за руки.
Июльское солнце немного убавило свой пыл, и дышать стало легче. Аромат цветов стал слышен явственней, будто кто-то приоткрыл флакон туалетной воды. Какофония лета – стрёкот кузнечиков, мычание коровы, крики петуха - стала отчётливей.
В конце улицы, в небольшом бревенчатом доме с синими ставнями, живёт коза Зойка.
Ну, а при Зойке, как и положено всякой порядочной козе – её хозяйка, баба Маша.
Она-то и обещала нам небольшую кружечку молока, заранее испросив разрешения у Зойки…

Нежно-лиловые сумерки, предвестники ночи, плавно опускаются на разгорячённую землю.
Солнце, отпуская день восвояси, уходит за дальний, синеющий на горизонте, лес.
Внук доверчиво заглядывает мне в лицо:
- Ба, козя бодатая?
- Не бойся, Зойка тебя не обидит, молочка даст.
Федя смотрит под ноги и, кажется, мне не верит…

Возле калитки бабы Маши нас встречает стойкий запах козы, скошенной травы и ещё чего-то такого, необъяснимого словами - тёплого, деревенского…
Я толкаю скрипучую калитку и пропускаю Федю вперёд.
Федя делает пару неуверенных шагов и в нерешительности останавливается: перед ним, во всей красе, стоит Зойка.
Небольшие, чуть загнутые рожки, украшают гордую Зойкину голову, её упрямый лоб. Белая длинная шерсть мягкими волнами струится по её округлым бокам.
Зойка перестаёт жевать траву, и, опустив голову, делает шаг назад.
Федя, наклонив голову, быстро прячется за мою юбку.
Интересно, чьё любопытство окажется сильнее?!
- Ну, иди – познакомься с Зойкой.
- Нет, - быстро отвечает из-за спины Федя.

- А вот и Феденька к нам в гости пожаловал! – На крылечко вывалилась грузная хозяйка дома.
Баба Маша протягивает поллитровую банку молока:
- Держи, Петровна.
Пока мы с Марией обсуждаем деревенские новости, Федя с Зойкой каким-то чудесным образом находят общий язык.
Думаю, перед отправкой на Землю, все инопланетяне сдают экзамен на знание языка птиц, животных и даже растений.
Не мешало бы и нам, взрослым, научиться этому.
Федя гладит козу по белым бокам, заглядывает в козью морду и что-то говорит ей на тарабарско-марсианском языке.

Мы укладываемся спать…
Федя кладёт кулачок под правую щёку и смотрит на меня долгим сонным взглядом.
- Ба, каську.
- Слушай сказку… Жили-были дед да баба. И вот однажды…
Возле абажура вьётся маленький мотылёк, словно и он прилетел сюда для того, чтобы услышать продолжение истории.
В ногах у Феди, вытянув лапы, сладко дремлет кошка. Она мурлычет Феде про то, сколько нового и интересного принесёт новый, завтрашний день…

Глазки Феди закрываются, дыхание становится ровнее, и я выключаю настольную лампу.
Несколько минут смотрю в окно на тёмное ночное небо, усыпанное звёздами так, словно поле – золотыми зёрнами пшеницы...
Где-то там, в глубине мироздания, возможно и существует та самая Голубая Планета, откуда прилетел к нам мальчик по имени «Фёдор».
А прилетел он затем, чтобы научиться любить, понимать и беречь эту сказочную Землю.
А ещё – научиться искусству быть любознательным, ибо только им, любознательным, мир открывает свои сокровенные тайны.
Лебеди
(рассказ Лёньки Седнёва)

Взвыла собака затемно,
Зарычал грузовик,
Маузер
В доме
Ипатьева
С визга
Сорвался
В крик.

Год восемнадцатый.
Лето.
Красной грядой – Урал,
Сквозь года, рикошетом,
Память
Бьёт
Наповал…

Лёнька – хрупок и тонок,
Очень похож на мать.

- На-ко, подай, поварёнок,
Царским особам жрать!

Каша, пудинг, котлеты
Чай с молоком – испить;
Воротнички, манжеты…
Лёнька рад услужить!

Барышням низко клонится:
- Кушайте на здоровьице!

Их лебединые шеи -
Белые, как снега,
Без излишней затеи -
На ниточках
Жемчуга.

Милые сердцу лица!
Крылья бровей – вразлёт…
Перечеркнёт страницы
Восемнадцатый
Год.

Красноармеец скалится,
Дышит чесночным ртом:
- Барышни-то – красавицы,
В белом да голубом…

Лёнька слыхал намедни,
Меж солдат разговор,
За час до обедни:
- Палач… Император… Террор.

И - гневно:
- Вставай, Расея!

Боже,
Храни Царя
И наперсника
Алексея…

А доктор Боткин – смешной!
В линзах его пенсне
Скачут весёлые «зайчики»,
В железной коробочке -
«Монпасье».
- Угощайтесь, мальчики.

Лёнька твердит:
- Ску-уушно!
Пойдёмте, Царевич, в сад.
- Нам не велят…
Как душно!
И здесь –
Настоящий ад.

Дружба
За толщей
Дубовых
Дверей –
В семьдесят
Восемь
Дней…

Скоро заре глазницы
Пронзят остриём штыки,
Юшкой туман заклубится -
Лёнька,
Беги,
Беги!

Спасения –
Ради,
До дома
Любимого
Дяди…

Пламя свечей пляшет:
- Господи, пожалей!
Как, Николаша, страшно,
Боязно за детей…

- Эй, безбожная братия,
Гнезда Николая Ипатьева!
Что у вас
Вместо
Сердец?
- Холод
И сумрак шахты,
И горячий
Свинец…

Лёнька бежит быстро!
Оглянулся… Упал…
На расправу неистов
Каменный «храм»
Чекистов -
Низкий
Полуподвал.

- Правой,
Левой,
Правой,
Да здравствует новый век!
Над придорожной канавой
Падает красный снег…

Глядя в избы оконце,
Лишь воссиял рассвет,
Лёнька увидел солнце,
Дня золотой елей:
К небу
Взметнулась клином
Стая Царственных
Лебедей.

Лёнька потёр ресницы,
Всхлипнул горько
Спросонок…
Вольно
Парили
Птицы,
Клин
Замыкал
Лебедёнок.

До
Сей
Поры
Слышны
В Поднебесье
Лебединые
Песни.
Я уеду в рассветы
В расписании лета
Есть прекрасный маршрут!
Я уеду в рассветы,
Пусть меня подождут:

И дела, и тревоги,
И, пожалуй, друзья;
Мне вернуться с дороги
Раньше срока нельзя.

Жёлтый глаз светофора –
Солнца яркого свет,
И в пути контролера
К счастью, будто бы нет.

Поле, радуга, лето,
Разнотравья сизаль…
Только я и рассветы,
Только - дальняя даль!

На потёртом билете
От чернил – ни следа…
Я в заоблачном лете
Остаюсь навсегда.
Дорога в Поднебесье
Новые сланцы полны песка, но снять обувь нет никакой возможности – песок так горяч, что, кажется, можно варить яйца вкрутую.
Тот, кто всё-таки решился это сделать, похож на нестинара, исполняющего ритуальный танец на углях.
Вода в море сегодня тёплая, будто околоплодная жидкость - в материнском чреве. В ней хочется остаться надолго, а быть может навсегда…
Ни озеро, ни река не обладают такой энергетикой, как море.
Стихия моря – особая!

- Дельфины! Дельфины!
- Где?
Загорелая и худая, как вобла, девочка тычет пальцем в яркую синюю зыбь.
Головы отдыхающих, словно подсолнухи - вслед за солнцем, поворачивают головы туда, где россыпь брызг фонтаном осыпается на блестящие спины афалин.
Восторг, ликование, восхищение.
- Ура! Дельфины! Я видела дельфинов!

- Пахлава, вяленые бычки, беляши, холодное пиво…
- Прогулка на катере: Судак, Медведь-гора…
- Только у нас – самые лучшие конные прогулки…
Хочется попробовать холодное пиво, заняться конным спортом, подняться на Медведь-гору, и всё это – сразу и немедленно!
Правду говорят: счастье заразительно, словно ветрянка.

Мы с мужем больны Крымом давно и безнадёжно, но в этом году «крымскую лихорадку» подцепили и наши родственники. Конечно, благодаря нам.
«Не нужен нам берег турецкий…»
Осторожная, привыкшая к комфорту, сестра Татьяна, дочь с мужем и внук, а также племянник - наша компания напоминает цыганский табор, такой же шумный, яркий, бесшабашный.
- Я хочу отдыхать с комфортом, не делая резких движений, - говорит Татьяна. – И вообще, у меня - строгая диета!
- Нам необходимы удобства, потому что у нас - маленький ребёнок. Поэтому ищем комфортабельное жильё, - беспокоится дочь.
- К чёрту комфорт и ваши диеты! – кипит супруг. – Я сыт ими по горло, да здравствуют драйв и море удовольствий!
Племянник поддакивает:
- Если чё, я – с вами! Хочу отдыхать дикарём.
- Фсё будет карашё! – успокаивает всех зять. Он иностранец, и к счастью, неплохо говорящий по-русски.
- Будем чередовать отдых культурный с бескультурным, - подводит итог муж и все молча с ним соглашаются…

Коктебель, откуда начиналось наше путешествие, так щедро залит ярким пополуденным солнцем, что слепит глаза.
«Мест нет», «Свободных мест нету» - радуют нас вывешенные на воротах таблички.
Мы второй час тщетно колесим по коктебельским улицам в поисках подходящего жилья.
Вон он – час пик в приморском городе!
Звенящая, многоголосая толпа отдыхающих ручейками стекается к набережной и впадает в Чёрное море.
Второй, нескончаемый поток, утомлённый жарой и купанием, поднимается со стороны моря им навстречу.

Эти два течения, словно тёплое и холодное, практически не смешиваются между собой, как Гольфстрим и Курильское течение.
- Добрый день! Нет ли свободных мест? – заплетающимся от усталости языком спрашиваю я у хозяйки. Она проживает на улице с «уникальным» названием «Морская».
- Сколько вас тут?.. Ладно, проходите.
Я иду вслед за ней, толкнув калитку с облупившейся серой краской.

Двор, вымощенный булыжником, плетёная изгородь, выбеленный дом – мы словно окунулись в прошлый век.
Там, за воротами, кипит яркая, как карнавал жизнь, здесь же, словно ластиком, кто-то стёр краски и приглушил цвета.
И сама хозяйка апартаментов - такая же тусклая, с выцветшими глазами и постным выражением лица.
На всём лежит отпечаток запустения: старом гамаке, растянутом под раскидистым орехом; клумбах, заросших травой; потемневших от времени лавках и плетёных креслах.
Всюду - сумрак безнадёжности, скуки и меланхолии.

Мы с сестрой оглядываем комнаты: высокие потолки, деревянные крашеные полы, голые стены…
Я тронула клавиши пианино, стоявшего в углу комнаты – на пальцах остался серый налёт времени.
Пианино издало громкий и жалобный звук.
- Ти-ишш-ше, - змеёй зашипела хозяйка, заглянув в комнату.

С этой минуты она не отказывала себе в удовольствии изводить каждого изощрёнными способами: не лить много воды, не включать на улице свет, даже когда темно, не возвращаться поздно, не говорить громко и так далее, и так далее…
Мы покупали на местном рынке овощи и фрукты, накрывали стол под открытым небом и садились обедать.
Над нами, точно купол, свисал старый, выцветший абажур.

Шторы на хозяйском окне, словно от дуновения ветерка, слегка шевелились, и даже сквозь грязное стекло чувствовался её неприятный взгляд.
Мы с большим облегчением покидали неуютный дом, окунаясь в праздную жизнь.
- Чебуреки хочу! – восклицал зять-иностранец и за один присест съедал 5-6 вкуснейших крымских чебуреков.
- Пива хочу, холодного! – Закатив глаза от удовольствия, племянник залпом выпивал пузырящийся напиток.
Ладно, пиво так пиво, чебуреки – так чебуреки…

- Хочу виноград! – Татьяна отрывала от кисти крупную спелую бубину и кидала в рот.
Сладко зажмурившись, говорила продавцу:
- Вку-уусно! Взвешайте пару килограммчиков.
- Баба, хочу пи-пи… Купи шоколадку! Ба-ба-ааа!
- И шоколадку купим, и вон тот кораблик в придачу.
Внук счастливо улыбается.
- Коктебель – страна вин! Только вино, и ничего, кроме вина, - категорично заявляет супруг.
- А мне хочется полетать на параплане, - потупив глаза долу, говорю я.
- Я тоже с вами – на параплане! – восторгается племянник и заговорщецки подмигивает.

В Крыму есть всё, что угодно для удовольствия души: дайвинг и восточный массаж; катание на катере и конные прогулки; экстремальные экскурсии в горы; полёты на воздушном шаре и параплане; катание на квадроцикле; курсы виндсёрфинга; экскурсии в пещерные города и монастыри; скалолазание и многое другое.
- Какой к чёрту параплан? – возмущается супруг.
- А почему – нет?
- Вы на цену посмотрите! – и тычет пальцем в рекламный щит.

Мы с племянником сникли – с такими ценами на развлечения мы сможем отдыхать не десять дней, как запланировали, а два-три дня - максимум.
- Крим – шуть-шуть Италия! Флиге, самолёт, летать – супер! – Зять показывает большой палец и даёт нам денег на «полёты во сне и наяву».
- Не волнуйся, - говорю я мужу, - мы полетим с инструктором.
И набираю указанный в рекламе номер телефона.

- Добрый день! – откликается приятный девичий голосок. – Да, вы попали по адресу, но, к сожалению, полёты будут возможны только через три или четыре дня.
- А что случилось?
Девушка переходит на доверительный тон:
- Вы знаете, в Сочи отдыхает наш президент, «ВВ», поэтому в воздух подниматься запрещено.
Как жаль!
Но, может быть, некоторые мечты так и должны остаться мечтами, чтобы было к чему стремиться, о чём фантазировать по ночам?

Мы сидим в плетёных креслах и едим спелый виноград, запивая коктебельскими винами.
- Розовый Мускат… Мадера… Херес…
Мужчины набрали в розлив разных сортов вина, и теперь мы с удовольствием их дегустируем.
Штора на окне вновь колышется – то ли от зависти, то ли от ненависти.

- Где твой муж? – обращаюсь я к дочери.
- Только что был здесь… Странно.
Мы дружно зовём нашего заграничного родственника, но он как в воду канул.
- Может, хозяйка пытает его утюгом: «Сколько воды ты спустил сегодня в душе?»
- Или: «Почему ты воспользовался электрическим чайником дважды за день?!»
- А-ха-ха!

Калитка вдруг резко отворяется, и мы видим улыбающееся лицо потерявшегося зятя.
Он, подпирая подбородком, несёт в руках несколько больших коробок, аккуратно сложенных стопкой.
- Ура! Пицца! Пицца!
Аромат свежего теста, овощей и фруктов, настоящего крымского вина моментально ударяет в голову.
За столом становится шумно, немецкая речь - вперемежку с русской.
Боже, как хорошо!

Южная ночь стремительно опускает на землю бархатный, в песчинках звёзд, полог. Быстро темнеет.
Набережная зажигается разноцветными огнями, словно рождественская ёлка. Призывно звучит музыка; до нас доносится женский соблазнительный смех.
Горячий южный ветер, наконец, успокоился, потянуло лёгким приятным сквознячком.
Разговоры за столом стали тише, интимнее, задушевнее.
Хотелось сидеть просто так и слушать новые интонации прибоя, шороха песка, звона цикад…
- Если желаете, могу рассказать, как я волей случая стал нудистом, – задумчиво говорит муж.
- Конечно желаем!
- Тогда слушайте… А было так: в конце восьмидесятых, по долгу службы, я попал в Коктебель. Нас, строителей, поселили в вагончик, недалеко от набережной. Мы с мужиками сразу побежали к морю – смыть усталость после дороги… Отдыхающих на берегу было не много. Удивило то, что все они были полностью обнажены! Мы, конечно, удивились, сбросили с себя рубашки и брюки, и побежали к воде.
Вдруг, спустя какое-то время, заметили неладное - вокруг нас образовалась «зона отчуждения». Люди брали свои вещи и уходили подальше, оставляя вокруг нас свободное пространство.
- А вы купались в плавках? – догадалась сестра.
- Ну, конечно в плавках, а как иначе?!
- И тогда вы решили покинуть пляж?
- Ничего подобного! Мы решили присоединиться к остальным. Пляж рядом, до работы рукой подать - очень удобно… Мы сняли с себя нижнее бельё и «зона отчуждения» пропала.
- Ну, и как вообще... ощущения? Понравилось?– спросила я с иронией.
- Вначале, конечно, было неловко, а потом – как будто так и должно быть… Надо сказать, что невдалеке стояла пограничная застава с вышкой для обзора. Наверху этой вышки стояла труба для наблюдений. Эта труба, вместо того, чтобы вести наблюдение за морем, чаще всего была опущена вниз - для наблюдений за обнаженной натурой!
- Да, служба у пограничников – не сахар! – выразил общую мысль племянник.
- Только недавно узнал, что этот пляж основал поэт Максимилиан Волошин. Вообще, Коктебель – место особой силы. Здесь энергетика – просто сумасшедшая!
- А набережная – чудо… Сколько самобытных музыкантов, художников… В одном углу слышно «хари Кришна хари Рама», в другом – «бесаме мучо»…
- У меня муж – нудист, а я об этом только что узнала!
- Да ладно тебе, - отмахнулся супруг.

- Мы – на дискотеку!
Молодёжь спешит получить как можно больше впечатлений.
Зять, дочь и племянник быстро растворяются в крымской ночи, пропитанной йодом и амброй тайных желаний.
- Код домофона не забудьте! – кричит вслед предусмотрительная сестра.
- Не забудем! – откликаются весёлые голоса.
Ах, молодость…

Мы, представители «прошедших огонь, воду и медные трубы», отправляемся спать.
В комнатах стоит неимоверная духота.
Видимо, она, духота, чувствует себя здесь полноправной хозяйкой, и покинуть помещение хотя бы на ночь, не собирается.

- Тань, ты спишь?
- Нет, а ты?
Странный диалог!
Наконец, в объятиях сна мгновенно оказывается внук, а затем и я...

Ночь пролетает, словно стриж над крышей дома - в одну секунду.
Какое всё-таки блаженство – услышать первые звуки утра: крики горлицы, шум листвы за окном!..
В комнату входит сестра с махровым тюрбаном на голове – она уже успела потратить «лишнюю» порцию воды в хозяйском душе.
Татьяна смотрит на меня с лёгким прищуром:
- Угадай, что случилось со мной ночью?
- А что случилось? – я села в кровати, предчувствуя недоброе.
- Как ты думаешь, на кого я похожа в этой ночной сорочке? – задаёт Татьяна несуразный вопрос.
Она крутится передо мной, как невеста – на смотринах жениха.

- Сейчас, попробую угадать… Может быть, на Анжелину Джоли?
Сестра присела на краешек кровати, размотала тюрбан.
- Ты же сама знаешь - я очень чутко сплю… Так вот, просыпаюсь я ночью от собачьего лая. Дай-ка, думаю, выйду – вдруг молодёжь с дискотеки вернулась, а войти не может - код домофона забыли…
- Ну и?
- Выхожу на улицу, как есть – в этой самой белой ночнушке. Слышу, кто-то с домофоном возится. Я ноги – в тапки, и иду открывать калитку.
Вдруг, представляешь, калитка сама открывается, и заходят незнакомые парень с девушкой.
А тут им навстречу я – здрасьте! - натуральное привидение. И главное, луна так ехидно на меня светит, чтоб я вообще смотрелась натуралистично.
- Офигеть! А дальше что?
- Девчонка как заорёт, и парень, вижу, сильно испугался, аж побледнел.
А я что, лысая? Тоже заорала! Вот тогда они поняли, что я – всамделишная, живая и пошли к себе в комнату. Оказалось, это новые жильцы.
Я повалилась в кровать от гомерического хохота:
- Ну, ты даёшь!

Мы втроём – я, сестра и дочка – накрываем стол к завтраку.
После ночных возлияний всем захотелось горяченького, но варить суп в такую рань никто, естественно, не захотел.
Поэтому проблему решили быстро: наделали бутербродов из того, что осталось и заварили лапшу в брикетах.
Коктебель ещё спал…
Восходящее солнце только-только окрасило виноградную лозу в медовые тона и заставило солнечных зайчиков прыгать по двору.

Утренняя нега чувствовалась во всём: в чайных розах, тронутых бисером росы; в лёгких розовато-лиловых облаках; в слабом дуновении ветерка; в далёком гудке парохода…
Внук нашёл в траве то ли светлячка, то ли червячка и, положив его на пухлую ладошку, что-то ему выговаривал…
Дочь, обиженно надув губы, лениво ковыряла в тарелке ложкой, будто надеясь найти там не дешёвую лапшу, а диковинных устриц или мидий.
Зять улыбался, но как-то натянуто, и лёгкое чувство вины читалось в его глазах.
Племянник что-то искал в недрах мобильного телефона с деланно-равнодушным видом.

Я не выдержала:
- Что-то случилось?
Племянник повёл плечами, но я поняла, что он - в теме.
Наступила неловкая пауза…
Татьяна попыталась разрядить обстановку и вновь поведала о ночном происшествии:

- Сегодня ночью сюда прилетало привидение - не молодое, но о-ооочень симпатишное!
Все рассмеялись, и даже внук, толком ничего не понимавший, поддался общему восторгу.
Напряжение, словно утренний туман, растаяло в воздухе…

Солнце поднялось выше, зацепив лучами позеленевшую от времени черепичную крышу.
За соседним забором приятный мужской баритон излагал кому-то по телефону:
- Не волнуйся, добрался хорошо. Море тёплое, погода чудесная…
С улицы до нас долетел звонкий детский голосок:
- Мам, а где море?
- Там, сынок, за поворотом…
Какое счастье – за ближайшим изгибом улицы узреть давнюю мечту!
А город в это время стряхивал остатки сна, будто змея – старую кожу…

- Всё было совсем не так, дорогой! – кипятилась дочь.
- Фсё так и слючилось, дарагая! – кипятился зять.
- Может, вы всё-таки посвятите нас в причину ссоры?
И перебивая друг друга (кто прав, кто виноват?), дочь и зять поведали о ночном инциденте.

Тот, кто бывал на Средиземноморье или в Крыму, или на другом прекрасном побережье, отлично знает: от изобилия солнца, гипнотического влияния морской стихии, у отдыхающих иногда всё переворачивается с ног на голову и, проще говоря, сносит крышу!
«Вот это - крымское лето:
Море в огранке багета
Золотисто-песочного цвета
И воздух
От гомона диких туристов
Пенится между свечей кипарисов...
Пьянею,
Словно от терпкой "Лидии",
Крабы, раки и мидии.

Господи, как ты вмещаешь всё это,
Крымское лето?

Торгуют халвой, пахлавой и щербетом,
И пары нудистов,
Забыв про любые запреты,
Целуются страстно,
И счастье их солнцем согрето;

А в море - медуза,
Как прима Большого балета:
Прозрачна, легка!
Чешуйки воды
От пекла червонными стали,
И чайки от собственных криков устали,
У крымского лета -
Тонкая амбра греха».

Флюиды безумия, страсти, эйфории так явственно витают в воздухе, что из них можно сделать горячительный коктейль и пить через трубочку.
Что, впрочем, и было сделано нашей юной компанией в одном из прибрежных ресторанов.
Ребята попробовали на вкус различные коктейли, по достоинству оценив каждый.
Все были довольны: рядом, буквально в двух шагах, плескалось ночное, Чёрное-пречёрное море, и музыке в такт подмигивали крупные звёзды и светодиодные лампы танцпола.

Девушки в «мини» с роскошными формами, молодые мужчины, разгорячённые присутствием дам, шум прибоя - на всё откликалась душа, и трепетало тело.
Общий ритм, общий драйв, общая эйфория!
Молодая кровь, словно лимонад с пузырьками - кипит, шипит, пенится.
Хочется невозможного: достать с неба звезду, пройтись по лунной дорожке, птицей взлететь на гору Ай-Петри…

- Тот высокий брунет – наглец! Он кушал тебя глазами! – эмоционально говорит зять.
- Ты ревнуешь на пустом месте, - парирует дочь.
- Ничуть!
Ревность – это укол адреналина; это пожар, раздутый задетым самолюбием.

Хорошо, что море было под рукой!
- Иди, охолонись.
- Только с тобой, дарагая!
К удовольствию окружающих, ревнивец подхватил супругу на руки и окунул в прибрежную волну.
Хорошо хоть не утопил, как Стенька Разин – персидскую княжну.
Милые бранятся – только тешатся…

- Когда чистите зубы, обязательно выключайте воду…
Я вздрогнула от неожиданности – за спиной неслышной тенью появилась хозяйка:
- Да-да, я за вами давно слежу.
Я чуть не подавилась зубной пастой.
- Сколько же можно?! Мы оплатили проживание по той цене, что вы назначили!
- Это не важно, - с таким же невозмутимо-постным выражением возразила она и удалилась восвояси.
Мы поняли, что в этом доме делать больше нечего…

Наш «цыганский табор» оперативно собрал пожитки, вновь готовый к новым авантюрам и испытаниям.
- По коням! – скомандовал муж, и жестом Наполеона показал туда, где вонзая в небо верхушки сосен, громоздилась Ай-Петри.

«Там, высоко в горах,
Воздух почти разрежен,
А неба шатёр – в алмазах,
Когда-то я был невежей,
Теперь я стал скалолазом,
Без документов и метрик,
Когда покорил Ай-Петри.

Завтра зажжёт рассветы
Огненное светило,
Словно большое огниво,
Чиркнув о склон Ай-Петри».

Мы все были наслышаны о тернистом пути, ведущем к её вершине, но то, что мы испытали, превзошло все ожидания!
Горный серпантин – всё равно, что русская рулетка – никогда наверняка не знаешь, что там, за поворотом.
Два железных коня – «Нива» и «Форд», на которых мы совершали путешествие, к счастью не подвели нас и в этот раз.
Руль «Нивы» крепко сжимал хоть и молодой, но опытный водитель – племянник.
«Фордом» управлял не менее опытный водитель – «импортный» зять.
Мы с сестрой, не испытывая особого страха, глазели по сторонам.
Но только до тех пор, пока муж в полголоса не обратился к водителю:
- Ты видел это?
- Ага…
- Будь осторожнее.
- Вы это о чём? - с подозрением в голосе спросила сестра.
- Не смотрите вниз, - запоздало приказал супруг.

Лучше бы он этого вовсе не говорил! Как можно не смотреть вниз тогда, когда это запретили?
Мы с сестрой, вывернув шеи, оглянулись назад: внизу, среди камней и поломанных деревьев, лежала чья-то разбитая машина.
О, ужас!
Наши виражи становились всё круче и круче, самообладание покидало, как тень – солнечный полдень.

У меня заложило уши, в голове появился неприятный звон.
Мы с Татьяной, словно две большие рыбы, заглатывали воздух ртом и с шумом выдували через ноздри, чтобы выровнять давление.
- Американские горки отдыхают, - попыталась я пошутить, но голос предательски задрожал.
Татьяна, чтобы как-то отвлечься от мрачных мыслей, достала пакет с сушками и стала методично уничтожать одну за другой…
Одна моя знакомая, в состоянии стресса, съела палку колбасы, не моргнув глазом. А потом удивлялась: куда девалась колбаса? Только увидев в мусорном баке остатки пира, поняла, что это – её рук дело… Вернее, зубов.

На одном из крутых поворотов мы еле-еле разминулись со встречной машиной.
- И зачем я согласилась на эту авантюру? – кисло улыбнулась Татьяна.
- Потерпите, половину пути уже прошли, - подбодрил муж.
Я обратила внимание, что у нашего водителя, прокладывая дорогу, от виска бежит вниз тонкая струйка пота.
Струйка страха и напряжения сбежала по шее, а затем исчезла в глубине воротника рубашки…

Но как-то вдруг всё неожиданно закончилось!
Мы выехали на плато Ай-Петри.
Нет, определённо не так я представляла себе вершину горы!
Воображение рисовало крутые каменистые пики со скудной растительностью.
А ещё я представляла себе сизые тучи, которые, цепляясь за скалы, ночуют здесь безотлучно.
Тут же, куда хватало глаз, простирались горные луга с пышной растительностью, и казалось, будто мы едем не по горному плато, а по раздольным приволжским нивам.

Вдалеке неожиданно возникло несколько зданий необычной конструкции - было в них что-то внеземное, инопланетное.
- Что это?
- Это крымская обсерватория, - пояснил супруг.
- Ничего себе!
- Здесь находится один из самых крупных телескопов, диаметр которого – почти три метра.
- Ого!
- Поэтому все романтики, как мотыльки – на свет, слетаются сюда на экскурсию, чтобы взглянуть на звёздное небо… Отсюда открываются прекрасные виды на Ай-Петри, Чатыр-Даг. Говорят, отсюда виден даже Севастопольский маяк.

Мы миновали условный шлагбаум и оказались на территории, чем-то напоминавшей восточный базар.
Павильоны пестрели вывесками: «Крымско-татарская национальная кухня», «Православное кафе», «Вкусно, как дома», «Царская охота»…
А какие запахи витали вокруг и около!
Чурчхела свисала аппетитными гроздьями: эта – с фундуком, эта – с миндалём, а эта – с абрикосовой косточкой.
Кусочки лукума – словно разноцветная мозаика на подносе; пастила, завёрнутая в трубочки – яблочная, гранатовая, грушёвая…
- Шашлык – м-мм! Самый вкусный, самый свежий… Попробуй, слушай, а-аа?!

Сувениры и вязаные изделия ручной работы: жакеты из натурального меха ламы; тончайшей работы, словно воздушные, вязаные платки; кожаные изделия прекрасной выделки…
Мы идём сквозь строй торговцев, будто пленники – под перекрёстным прицелом орудий:
- Эй, сюда!.. Эй, красавица!.. Эй, не проходи мимо!

Наконец, пытка закончилась, и мы оказались в стороне от назойливых торговцев.
- Как же холодно! У меня зуб на зуб не попадает, - дочь кутается в тонкую трикотажную кофту.
- Если внизу температура плюс двадцать семь по Цельсию, то здесь, думаю, не больше семнадцати, - стуча зубами, констатирует факт племянник. На него жалко смотреть: он одет в шорты и лёгкую рубашку.
- Можно вернуться к машине за тёплыми вещами, - предложила я, но никто не захотел.
- Сейчас выберем уютное кафе и согреемся. - Муж, как всегда, вносит дельное предложение…

Это кафе оказалось последней, крайней точкой нашего путешествия по Ай-Петри.
Оно нависло над самой пропастью, открывая взору прекрасный вид: внизу простирается синее море. Спокойную гладь его бороздит белый корабль, казавшийся с этакой высоты совершенно игрушечным.
Ялта и Алупка белеют фасадами домов, раскинувшись у подножия горы…
Белая, ослепительная Ялта!

Вспомнился Антон Павлович Чехов, описывающий эти места:
«От Симферополя начинаются горы, а вместе с ними и красота… Море чудесное, синее, как волосы невинной девушки. На берегу его можно жить тысячу лет и не соскучиться. Купание до того хорошо, что я, окунувшись, стал смеяться без всякой причины. Погода в Ялте тёплая, совершенно летняя. Если бы у меня были деньги, то я перебрался бы сюда навсегда».

- Что будем заказывать? – с улыбкой обращается к нам девушка-официант. – Позвольте принести вам тёплые пледы – здесь достаточно сильный ветер.
Мы благодарно киваем в ответ.

Каждый из нас заказал по горячему лагману, овощному салату и бокалу свежего сока.
Холодная дрожь постепенно отступает - на смену ей приходит тепло и приятная усталость.
Небо над Ай-Петри нависает так низко, что, кажется - протяни руку и сможешь погладить его атласную безупречную «кожу».
На линии горизонта небо сливается с водой, искажаясь одной голубовато-фиолетовой линзой. И возникает ощущение, что у жизни нет ни начала, ни конца. Раскинь руки – и сможешь объять Земной шарик!

Мои друзья глядят в бесконечную даль, и по их лицам я вижу – они счастливы.
«Табор уходит в небо» - всплывает знакомая строка, наиболее точно отражающая картину…

Вот такими - счастливыми, восторженными, мы навсегда останемся на фотоплёнке: скалистые склоны Ай-Петри, яркое небо, синяя вода Чёрного моря и пассажирская канатная дорога «Мисхор – Сосновый Бор – Ай-Петри».
До скорой встречи, Крым! До скорого свидания, Святой Пётр – наивысшая точка нашего незабываемого путешествия.

...
Нестинарство – смешение древних языческих и православных традиций. Главная особенность нестинарства – обрядовый танец на раскалённых углях.
Виндсёрфинг – вид парусного спорта, в основе которого – мастерство управления лёгкой доской с установленным на ней парусом.
Название Ай-Петри имеет греческое происхождение и переводится как «Святой Пётр».

Стихотворения - автора.
Оса, летящая на аромат
Набережная - на исходе мая.
Она залита солнцем, словно сковорода – скворчащим подсолнечным маслом.
Клумбы с цветущими тюльпанами и нарциссами похожи на праздничные торты.
Молодые мамы толкают впереди себя коляски с карапузами. Карапузы утопают в облаке кружевных одеял и подушек.
Ветерок доносит слова:
- Кормление… по часам…
Девочки на роликах – яркие и лёгкие, словно мотыльки, летят на зов весны, любви и несбыточных надежд.
Интеллигентного вида старушка выгуливает таксу. Она также худа и беззащитна, как и её хозяйка.
На соседней скамье - женщина лет сорока. Она держит в руках толстую книгу и делает вид, что с интересом читает. Однако, заметно, как часто она отрывает близорукий взгляд от страницы и мечтательно смотрит вдаль.
Сквозь стёкла очков видны её большие, чуть навыкате глаза.

Малыш лет четырёх, бежавший за мячиком, вдруг остановился напротив, взглянул глазами-черешнями, закричал матери:
- Пить хочу-уу!
Но последний слог тут же утонул в гудке проплывающего теплохода.
- Чу-уу, - басом гудит теплоход.
Мама догоняет мальчика и, схватив за руку, тащит к киоску «Соки-воды».

Наташка делает ещё один большой глоток портвейна прямо из бутылки, влажно глядит на меня:
- Поздравляю, Катька! Наконец-то всё позади…Диплом получила, куда – теперь?
Я беру из Наташкиных рук бутылку, делаю небольшой глоток:
- Не знаю, может, в Питер.
И мечтательно всматриваюсь вдаль, как будто Питер – вот здесь, рядом, за поворотом реки.
Май, словно старый и добрый друг, обнимает нас за плечи.
Наташка хлопает длинными накрашенными ресницами, словно бабочка – крыльями, поэтому кажется, что вот-вот взлетит.
Лёгкий свежий ветерок приподнимает пряди наших волос, крутит-вертит из стороны в сторону, потом подбрасывает вверх, создавая вокруг головы светящийся ореол.

На сладкий запах вина прилетела оса и, присмотрев место для посадки, бесцеремонно уселась на краешек моего пальто.
Её тельце, жёлтое в чёрную полоску, ярким пятном отпечаталось на красном драпе.
Оса вовсе не агрессивна – видимо, её пьянит сладкий запах вина и она томится в предвкушении.
Пальто у меня стильное, красное; Наташка предпочитает фиолетовую гамму.
Мы с ней обе худые, с длинными ногами, узкими лодыжками, а руки - с тонкими наманикюренными пальцами.
Наташка имеет модельную внешность. Она такая красивая, что даже подойти страшно – может убить красотой наповал!
Моя подруга далеко не глупа, как это принято думать о красивых девочках, но в душе ещё совсем ребёнок.

Я, в отличие от подруги, имею трезвый взгляд на вещи и всегда знаю, что делать в конкретной ситуации. У меня способность, как у шахматистки – просчитывать на три хода вперёд.
В трудные жизненные моменты ко мне идут за советом и Наташка, и все те, кто в нём нуждается…
И этот портвейн, и этот май, делают нас с подругой сегодня особенно неотразимыми и по-настоящему счастливыми!
Мы улыбаемся девочкам-мотылькам, даме с собачкой, двум «ботаникам», о чём-то оживлённо спорящим, мы улыбаемся друг другу…

Наташка вдруг толкает в бок острым локотком:
- Резко не оборачивайся… Видишь – слева?
Я выдерживаю паузу и поворачиваю голову.
Невдалеке, явно нами любуясь, стоят три незнакомца.
То, что мы с Наташкой им нравимся, нет никакого сомнения.
- Кажется, иностранцы, - Наташка приподнимает подбородок и делает лицо красиво-неприступным.
У подруги много разных выражений лица: красиво-отрешённое, красиво-капризное, красиво-недовольное…
До меня доносится иностранная речь.
- Кажется, немцы. Я в школе немецкий учила.
Бросив на молодых мужчин ещё один любопытный взгляд, я демонстративно делаю глоток вина из горлышка бутылки: «Знай наших!»

Наше знакомство с иностранцами завязывается быстро и непринуждённо.
Высокий блондин атлетически сложен и со вкусом одет. Он представляется Алексом. И он действительно красив холодной европейской красотой.
Второй – чуть ниже ростом. Похоже, в его арийской крови - примесь южной, возможно итальянской, крови. Волосы мужчины слегка вьются, взгляд – живой и внимательный, на загорелых щеках - едва заметная щетина, придающая молодому человеку брутальный вид.
Мужчину зовут Эвальд, и он нравится мне больше остальных.
По этим двоим видно - они знают себе цену, оба самоуверенны, независимы, громко говорят и смеются.
Третий – совершенно не в моём вкусе. Среднего роста, полноват, в общем, пикнического телосложения.
У Марка – крупная голова, широкие плечи и сильные ноги, обтянутые джинсами.
Светлое лицо, серо-голубые глаза и русые волосы. Когда Марк улыбается, на лице проступают чуть заметные ямочки.
Марк вполне мог бы сойти за обычного русского парня, если бы не немецкая речь.
По сравнению с друзьями, он менее красноречив, часто краснеет, смущаясь и опуская глаза.
На лице с бледной кожей краснота особо бросается в глаза.
Марк об этом знает.
Изредка я ловлю его взгляд: словно солнечный луч, он осторожно касается моего лица…

Нас с Наташкой приглашают в кафе.
Мы немного стесняемся, потому что с иностранцами сталкиваемся впервые.
Но соглашаемся с удовольствием - это лучше, чем сидеть на набережной и пить дешёвый портвейн.
Недопитую бутылку я плавно опускаю в мусорный бак…

Кафе практически свободно.
Май диктует свои условия, выталкивая из тесных кафешек и квартир на улицу всех без исключения. Туда, где витает аромат цветущих акаций, сирени, приятных свиданий, поцелуев и ещё бог знает чего.
Алекс, очевидно, везде чувствует себя хозяином положения.
- Хелло! – обращается он к официанту и на ломаном русском заказывает для нас с Наташкой по коктейлю.
Немцы предпочитают светлое пиво.
Они с наслаждением потягивают из запотевших кружек холодный напиток, поднимают вверх большой палец, и, слизывая пену с губ, твердят:
- Gut! Sehr gut!

Наташка наклоняется ко мне, щекочет волосами, дышит в ухо:
- На тебя Марк глаз положил.
Могла бы не шептать – немцы всё равно ничего не поймут.
Да и зачем объяснять очевидный факт – я и сама всё чувствую.
Флюиды симпатии, исходящие от Марка, витают в воздухе, словно искры – от пылающего костра, разносимые ветром.
Я охватываю соломинку для коктейля губами, вскидываю глаза и откровенно, даже нагловато, смотрю на Марка… Нет, он совершенно не в моём вкусе!
Марк отчаянно краснеет.

- У вас очень красивые глаза! – говорит Эвальд по-немецки, и я его понимаю.
В самом деле, я немного похожа на цыганку: кожа – с оттенком лёгкого загара, брови – вразлёт, глаза – чёрные, с блеском; большой чувственный рот.
- Катя, спроси: что они делают в нашем городе?
Наташка учила английский и по-немецки не «шпрехает».
Оказалось, ребята прилетели в командировку по делам фирмы, и буквально завтра улетают домой, в Германию.
Алекс говорит, что уже поздно и пора идти в гостиницу, а это значит – рассчитаться за напитки.
Мы с Наташкой в недоумении – каждый должен рассчитаться сам за себя? И мы – тоже?!
Что за ерунда? Эмансипация? Европейский феминизм?!
- Вот это в Европе порядки! Наши мужики рядом с ними – настоящие джентльмены.

Мы с Наташкой судорожно ищем копейки, чтобы заплатить.
Марк делает официанту знак, очерчивая в воздухе невидимый глазу круг, что означает только одно: плачу за всех!
Затем он кладёт на стол приличную купюру:
- Сдачи не надо.
Мы с Наташкой переглядываемся и вздыхаем с облегчением.
Лишь спустя некоторое время я узнаю, что у них так принято – девушка, не обручённая с мужчиной, должна расплатиться в ресторане сама.
Наташка надувает губы:
- Ни фига себе – сюрпрайз! Пусть в своей Германии что хотят, то и делают, а у нас тут – Россия!
Наташка отворачивается и незаметно показывает немцу язык. Сущий ребёнок!
- Аlles gut?! – улыбается Эвальд.
- Аlles gut, - подтверждаю я.
- Аuf Wiedersehen!
- Danke!

Мы отворяем стеклянную дверь и оказываемся на свежем воздухе.
Лёгкие майские сумерки уже опустились на набережную.
Вокруг загоревшихся фонарей запорхали первые ночные мотыльки.
- Уф-фф, - выдыхает Наташка. - Прикольные ребята!
Мы направляемся в сторону троллейбусной остановки.
Вдруг сзади слышится стук хлопнувшей двери. Мы оборачиваемся - за нами бежит Марк.
Он машет чем-то белым, наверное, платком - в знак примирения.
Марк, запыхавшись, протягивает мне авторучку и бумажную салфетку:
- Тэлэфонэ, Катарина… Bitte!
Я, пожав плечами, пишу на бумажном клочке номер телефона.
Марк берёт из моих рук салфетку, и неожиданно сильно сжимает кончики моих пальцев.
Почему-то это простое прикосновение мне очень приятно. Почему-то в нём я слышу и ободрение, и участие, и обещание новых встреч, надежд и событий.

Коверкая русскую речь и разбавляя её немецкими словами, Марк пытается рассказать о том, что я – очень красивая, что он не ожидал встретить девушку своей мечты здесь, в далёкой России.
Я смотрю на Марка и почему-то чувствую себя виноватой - как будто я дала обещание и не выполнила его.
Сколько комплиментов я услышала от мужчин за свою двадцатичетырёхлетнюю жизнь!
Но почему-то именно сейчас, в словах малознакомого человека, мне послышалась настоящая, ничем не обременённая, искренность.
Я замечаю, как Наташка нетерпеливо переминается с ноги на ногу.
- Аuf Wiedersehen, Марк!
Я беру Наташку под руку, и мы не спеша отправляемся на остановку.
Я чувствую спиной взгляд молодого человека и прибавляю шаг.

Марк стал звонить так часто, как только возможно.
Я привыкла к его звонкам быстро, как больной – к вниманию сиделки.
Марк рассказывал о том, в каких странах уже побывал и где бы хотел побывать.
Мне было интересно то, о чём он говорит, и в то же время, не хватало знаний немецкого языка, чтобы выразить палитру чувств, владевших мной.
Мои предложения и фразы были рублёными, словно куски капусты для засолки на зиму.
Я бы хотела быть откровенной и рассказать о том, как одиноко и холодно мне в огромном Питере.
А ещё – про то, как я скучаю по Наташке, родителям и родному городу.
В наших с Марком телефонных разговорах чувствовалась некая недосказанность.
Слишком часто, независимо от меня, в телефонной трубке наступало молчание.
Поэтому мне казалось естественным, что наши разговоры сойдут однажды на нет.

Однако время шло, но ничего не менялось.
Марк говорил о своих чувствах, но моё сердце молчало.
- Ты с ума сошла, - возмутилась мама, услышав про Марка.
Потом помолчала в трубку и осторожно спросила:
- Он тебе нравится?
Что я могла ответить?.. Это – не для меня?.. Я и сама не знаю?
Сколько раз я давала себе обещание – не отвечать на телефонный звонок из-за границы!
Но неведомая сила вновь толкала на то, чтобы нарушить обещание, данное самой себе.
Марк, находящийся от меня за тысячи километров, стал неким спасательным кругом в пучине стремительной питерской жизни.
- Всё будет харашо! – подбадривал Марк, улавливая моё настроение.
И я была безмерно ему благодарна за понимание.

Однажды Марк позвонил и сказал:
- Катарына, для тьебя - сюрприз!
На самом деле, это оказался не сюрприз, а катастрофа, приближающееся цунами!
Марк, словно чувствуя неизбежность финала, принял важное решение.
Оставив работу, родину, друзей Марк купил билет в Россию…
Боже, зачем?!
- Я не могу без тебя жить, - лаконично сказал Марк. – Просто позволь быть рядом.
Всё перемешалось во мне: и чувство вины, и нарастающей тревоги, и злости на самоё себя.
Я вспомнила улыбающееся лицо Марка.
- Вот дура! Для чего ты даёшь человеку напрасную надежду?..

Этот зимний день в Питере оказался морозным и солнечным.
Я встречала Марка в аэропорту и очень волновалась.
Сегодня всю ночь не спалось, и от этого вокруг глаз образовались тёмные круги.
- Может ли разгореться пламя усилиями лишь одного человека? – в сотый раз я задавала себе один и тот же вопрос.
- Пожалуйста, Катарина! Давай хотя бы попробуем, - сказал Марк, ставя на кафельный пол аэропорта громоздкий чемодан.
Я улыбнулась и тихо сказала:
- Давай.
С этого дня моя жизнь, словно капризная река, резко изменила русло.
Оказалось, Марк прекрасно готовит.
Он баловал меня вкусными завтраками, со вкусом сервировал стол.
Проводив меня на работу, мчался на ускоренные курсы по русскому языку.
Мы засыпали и просыпались одновременно, но поврозь.
Я – с немецким словарём, он – с русским.
Мы вместе преодолевали языковой барьер, и нам было невыносимо трудно.
Как ни странно, холодок, появившийся вначале отношений, постепенно начал исчезать.
Оказалось, нам нравится смотреть одни и те же фильмы, слушать одну и ту же музыку.
Мы посмотрели все новинки театрального искусства; мы побывали на всех авангардистских выставках современного творчества.
Марк привыкал ко мне, я – к Марку.

Я принимала его любовь, как само собой разумеющееся, но не могла ответить ему тем же.
Или мне так казалось?
Неужели права моя мама, которая как-то сказала:
- Один в семье любит, а второй – позволяет себя любить.
Нет, я так не хочу!
Спустя несколько месяцев нашего сосуществования Марк сказал:
- Завтра я улетаю в Германию.
- Надолго?
- Не знаю, Катарина.
Вздохнул и - то ли спросил, то ли констатировал факт:
- Ты меня не любишь.
Мне хотелось быть честной с Марком, поэтому я промолчала.
На следующее утро Марк прикоснулся губами к моей щеке, и тихо притворил за собой дверь.
В аэропорт я не поехала – не люблю проводы.
Я включила музыку, упала в кресло и разрыдалась.
Мне плакалось так, как будто это я делала впервые.
Слёзы стекали потоками, струились по щекам, падали на платье…
На работу я пришла опухшая и с головной болью, взявшей виски в надёжные клещи.

Пустота навалилась так оглушающе, так чудовищно, что я испугалась.
Чтобы чем-то её заполнить, взялась за генеральную уборку: вчера до блеска начистила санузел, сегодня принялась за кухню.
Думаю, хозяйка квартиры, которую я снимала на Васильевском острове, останется довольна…
Марк не позвонил ни разу.
Он прислал единственное сообщение, уведомив о том, что приземлился нормально.
- Мог бы и позвонить!
Моё отчаяние сменилось злостью.
С какой стати я скучаю, если Марк мне безразличен?
Как говорит одна моя коллега, «клин клином вышибают».

Андрей из соседнего отдела – как раз в моём вкусе.
Высокий брюнет, приятные манеры… Красавчик!
Он провожает меня домой который день подряд, стараясь быть весёлым, остроумным и харизматичным.
- Андрей, я же говорила – не люблю розы.
И всё-таки принимаю белый цветок на длинном стебле; уколовшись о шип, дую на палец.
- Ой, прости! Совсем забыл… Исправлюсь!
Андрей галантно склоняется к моей руке.
Он в подробностях рассказывает про свои привычки и вкусы, про новый гей-клуб и ночной бар, куда непременно нужно сходить.
Я мёрзну в его объятиях, как бездомная кошка – возле источника тепла.

- А с Марком мы бы сейчас обсуждали новинки кино и театра, - тоскливо думаю я. – Или смеялись бы над какой-нибудь ерундой.
Я вспоминаю, как Марк восхищался Петергофом, Эрмитажем. Оказалось, он знаком с Достоевским и Пушкиным.
Я вспомнила, как мы кормили голубей недалеко от здания Адмиралтейства.
- Люблю Петербург, люблю Достоевского, люблю Россию!.. И тебя!
Я спотыкаюсь на ровном месте.
- Андрей, дальше не провожай… И не приходи больше.
Андрей грустно смотрит в глаза, словно пытаясь найти там ответ на вопрос, поднимает воротник демисезонного пальто и, не прощаясь, уходит.
Он утешится довольно быстро: на следующий же день пойдёт провожать длинноногую сотрудницу по имени Люся.

Я вдруг останавливаюсь, как цирковая лошадка – перед преградой; как тигр – перед горящим кольцом; как парашютист – перед тем, как дёрнуть кольцо парашюта…
Не теряя времени, сломя голову, лечу в визовый центр, чтобы оформить загранпаспорт и шенгенскую визу.
Внутри меня вдруг рвутся нити невидимой паутины!
На смену неуверенности, унынию и тревоге приходит ясное и чёткое понимание того, что творится в моей душе.
Во мне растёт и крепнет новое, неизведанное чувство.
Как же слепа я была всё это время!
За спиной – словно крылья, внутри – пружина…
- Алло, Марк! Встретишь меня завтра?.. Да, сюрприз!

Говорят, чтобы обрести, иногда нужно потерять; чтобы остаться вместе, нужно расстаться.
Расстояние и разлука, словно проливной дождь, могут раз и навсегда погасить слабое чувство, но если чувство настоящее…
Любовь Марка была настолько велика, что сотворила чудо! Его любви хватило на нас обоих. Его любовь разожгла во мне костёр.
Моему чувству, как молодому виноградному вину, нужно было время, чтобы вызреть...
Марк – мой человек, и я очень боюсь его потерять.
Именно с ним я стала искренней, настоящей, я научилась любить и быть любимой.
Никто лучше Марка не может развеселить меня в моменты уныния!
Никто не переживает мои проблемы также, как свои собственные.
Более добродушного и щедрого человека я не встречала.
В его глазах отражаюсь я, в моих глазах – Марк и целый мир.

«Представить страшно мне теперь,
Что я б не ту открыла дверь,
Другой бы улицей прошла,
Тебя, мой милый, не нашла»…
Пусть также беспристрастно катит Волга вдоль набережной свои воды; пусть также гуляют мамаши с колясками и дамы с собачками; но пусть у кого-то будет хотя бы один шанс на миллион – встретить свою Любовь!
- Наташка! – звоню я подруге из Германии. – Я замуж выхожу.
- Ни фига себе! – кричит Наташка. – За Марка?
- За Марка!
Я знаю наверняка: сейчас Наташка хлопает своими кукольными ресницами, словно пытаясь взлететь.
А ведь может и взлететь!
Потому что форточка открыта, а на улице – цветущий месяц май.
Ещё хранит Фонтанный Дом
Проснувшись рано на рассвете,
Ещё хранит Фонтанный Дом
Воспоминаний чудный сон:
Борис Петрович Шереметев –
Фельдмаршал, князь, учёный муж
И покровитель дивных Муз,
(Судачат, прусской крови - плоть),
Храни властителя, Господь! –
Пьёт чай из тонкого фаянса,
И звуки трепетного вальса
Пленяют искренностью чувств…

Округлый свод над мезонином,
Чугунной изгороди вязь…
Судьба дворец всегда хранила,
Не зря великосветский князь,
Остался верен сам себе:
Слова излишние отсёк,
Вписав латынью на гербе:
«Бог сохраняет всё!»

Да, помнит на Фонтанке Дом:
И сад, и флигель за окном,
Эпох изменчивых раскаты…
Сюда спешили дипломаты,
Художники, учёный люд –
Вся знать столицы, мнится, тут!
Борис Петрович Шереметев -
Умён, порывист, точно ветер.
Легенда Северной столицы!
За честь отечества радея,
В награду орден получил
В честь Первозванного Андрея…

Тут побывать имели честь
Особы царского семейства -
Им до утра не надоест
Рассказы слушать без конца
О битве в Рыуге, Полтаве,
И глядя на Мальтийский крест,
Завидовать немного славе
Владельца оного дворца.

О, этот Дом ещё хранит
Воспоминания былые!
Здесь львы стоят, как часовые
На страже праздной тишины;
Когда-то жизнь в дворце кипела,
Тут пели Богу а капелла,
А на подмостках сцены снова
Блистала прима Жемчугова!

Звенел паркет от шпор в парадной,
Когда юнцы-кавалергарды
Сверкая золотом петлиц,
Под звуки вальса с менуэтом,
Кружились долго, до рассвета,
Обняв кокетливых блудниц…

И маскарады, и спектакли,
Балы, пирушки, вечера -
Всё это словно бы вчера,
(Увы, иные дни грядут!)
Жуковский, Пушкин и Кипренский,
Ах, Петербург великосветский! -
« Все промелькнули перед нами,
Все побывали тут…»

Ещё свежи воспоминанья
Минувших дней, минувших лет:
Фонтанки новый парапет,
Дворец в лучах ярила - светел…
Тут жил когда-то Шереметев,
У синей заводи реки,
Пять поколений – словно пальцы
Одной руки.
Последняя капля
Где-то на окраине души,
У черты разорванного круга…
Отчего с тобою мы, скажи,
Стали вдруг чужими друг для друга?

Раскололась надвое Земля,
Небо ощетинило иголки,
И любовь, по прошлому скуля,
Собирает острые осколки.

К пропасти ведёт чуть видный след,
Делаю последний трудный шаг я…
Да, не нов изъеденный сюжет:
От любви до ненависти – капля.
Другу
Над крышей дома – небо и стрижи,
Природа в состоянии покоя…
Врагов я опрометчиво нажил,
А друга приобрёл на поле боя.

Мы с ним бывали у черты огня,
Мы с ним в одной бывали мясорубке,
Ценою жизни друг спасал меня,
Делил табак последней самокрутки.

Я скрипкой был, а он – моим смычком,
Ботинком левым, я – ботинком правым,
Друг был надёжным, каменным плечом,
И с дьяволом, и с ангелом – на равных.

Мой локон – рус, у друга – вороной,
Но без него грозит душе сиротство,
А внешнее различие порой
Лишь подтверждает внутреннее сходство.

Над крышей дома – небо и стрижи,
О мой плетень июль облокотился…
- А дружба там, где нет причин для лжи, -
Сказал мне друг, и я с ним согласился.
Страшный зверь
Комары,
Комарики,
Комарцы!
Молодцы,
Ухарики,
Удальцы,
Комары, комары, комарищи,
Вас в округе, наверное, тыщи:

Налетели тучей,
Учинили бучу,
Все полны отваги,
А носы – как шпаги.
Знают песенки азы:
-Зы-зы-зы, зы-зы-зы…

План коварный мне ваш ясен,
Улетайте восвояси!
Самый храбрый сел на лоб,
Я его рукою – хлоп!
А второй мне впился в бровь –
Видно, хочет выпить кровь,

Я за три минуты с лишком
Стал одной большою шишкой!
И тогда (уж извините),
Заорал я «помогите»!..

На рыбалку не езжу
Теперь,
Потому что комар –
Страшный зверь!
А вернее: почти невесомое,
Кровожадный
Комар –
Насекомое.
Говорило со мной одиночество
Тихий свет над берёзовой рощицей –
Будто пламя от множества свеч,
Я всё больше ценю одиночество
И его молчаливую речь.

Синий ветер над лесом полощется,
Журавлиный ли слышится плач –
Выжигает клеймом одиночество,
Оставляя на сердце печать…

Утонуть бы в ромашковом омуте,
В тишине васильковых лугов,
Ощутив, как парят в невесомости
Сиротливые строчки стихов;

Но иного как будто не хочется,
Но иного иметь – не с руки:
Я сбегаю в своё одиночество,
Как ручей – к зарожденью реки.

Не знакомо не имя, не отчество,
Привечаю на риск и на страх…
Говорило со мной одиночество
Гулким эхом на всех языках.
Фото в конверте
Какими запомнимся мы нашим детям?
Каждой морщинкой и чёрточкой каждой,
Выцветшим взглядом на старом портрете,
Полуулыбкой – истлевшей, бумажной;

Кипой газет, перевязанных лентой,
Писем, впитавших за годы чернила,
Память последней дымит сигаретой,
Пеплом рассеется: не было-было…

Сколько б не петь – не напеться, бывало,
Сколько б не пить – никогда не напиться,
Жизни всегда было чуточку мало,
Чтобы всему долгожданному сбыться!

Чем-то запомнимся мы нашим детям?
Ласковым словом и мудрым советом…
Сон исчезает всегда на рассвете,
Рано ли, поздно – кончается лето.

Какими запомнимся мы нашим детям?
Букли,
Букеты,
Улыбки
И платьица…
Фото на память в красивом конверте:
- В списке забытых сегодня не значится.
Сон под дулом пистолета
А Ночь легла на бочок
И зевнула разочек,
И сказала: «Молчок!
Засыпай-ка, дружочек»…
Я ей отвечаю: «Не спится
И сон – не идёт,
И месяц грозит свалиться
Прямиком в дымоход,
И ёжик колючий в сенцах
Топает, будто слон,
И колошматит сердце,
И в голове – трезвон».
А Ночь говорит: «Дурачок!
Закрой-ка мозг на крючок,
Тебя я по спинке поглажу,
И выключу звёздочки даже,
Скрипучую смажу кровать,
Спать…
Спать…
Спать…»

Но я, словно уж,
Кручусь, верчусь, шебуршусь!
Обрывки мыслей и песен…
Ну, вот не спится -
Хоть тресни!
Подушки – словно бы кирпичи
И одеяло – комом,
Подсознание криком кричит
И мир наполняет звоном,
И снова вращаюсь Ужем…
Ужас!
Ужас!
Ужас!
И близок полночный бред –
Какой-то дурацкий сюжет,
И тут же бросает в пот…
А Ночь говорит: «Идиот!»
И достаёт пистолет,
Говорит: «Ну, сил больше нет
Смотреть на твои мучения…»
Пускает мне прямо в лоб
Горячую пулю,
А месяц мне крутит дулю,
Но я плыву по течению,
И вижу сквозь тяжесть век
Дельфинов плывущих стаю
И, наконец…
За-
сыпа-
ааюю…
Одуванчики
Легкомысленно одуванчики
Белым пухом летят, роясь,
Вновь послушны ветрам-обманщикам,
Снова рвут пуповины связь.

Нежеланные метаморфозы
За неделю случились вдруг:
Сотни солнц на зелёном покосе,
В одночасье лишился луг.

Ветер сник… Тишины минута…
И куда лишь хватает взгляд:
Безголовые стебли – будто
Войско крепких, как сталь, солдат.

Полнолуние скачет мячиком,
И такая берёт печаль:
Улетевшие одуванчики,
Солнц погасших мне очень жаль!
Слышать
В поисках правды мы
Не лишены отваги:
Схлестнём упрямые лбы,
Как рапиристы – шпаги.

Ты сегодня – в фаворе,
Завтра я – на коне…
Слушать важно
Друг друга в ссоре,
Но СЛЫШАТЬ –
Вдвойне.
Есть повод
А снег настоящий, забыв про запреты,
Летел на раздолье зелёного цвета;

Белая россыпь – мукой по карнизу…
И кто ему выдал бессрочную визу?

На клумбе цветов почерневших букеты,
Так вот ты какое – пригожее лето!

И катится град по тропинке горохом,
Начало июня – с обидным подвохом…

А я неожиданный делаю вывод:
В природе настал Ледниковый период!

И Север как будто расширил границы,
И холодно так, что есть повод напиться.
Песенка про Италию
Провести ночь в Италии,
Где-то рядом с Палермо,
И в цветущем розарии
Стать счастливей, наверно;

Или в баре Катании
Заказать капучино,
В самом центре Италии
Я – почти синьорина!

От тасканского Кьянти
Сколько пей – не напиться…
А какие там сласти,
А какая там пицца!

Моцарелла, Лазанья,
Барбареско с Ламбруско,
В жарком мареве – зданья,
Вдоль проулочков узких.

Сердце просит метафоры,
На свиданье – в надежде…
Города твои – амфоры,
На морском побережье.

От ромашковой гавани,
Унесённая ветром,
Я уеду в Италию,
Отсчитав километры.
Автограф
Из тысячи слов – одно,
Словно кулак громоздкий…
Впечатав шаг
В булыжники мостовой,
Навстречу идёт
Маяковский!
Город-оркестр
В литавры бьёт,
Подворотни дворов раззявя,
Каждый орёт – богач, нищеброд:
- Гляньте, Маяковский несёт
Новой поэзии знамя!

Будто в аду, жарко!
Рыжего солнца шкварка
На сковородке неба
Жжётся, печётся, пыжится…
Друг, товарищ,
Революционер Маяковский -
Тридцать пятая буква,
«Ижица»!

Меня берёт оторОпь!
Бой барабанов, дробь…
Огромен и мускулист,
Под крики и свист,
Шагает известный
Горлопанистый
Футурист!
Вот,
От меня в двух шагах –
Звонкий, весёлый, злой,
И облако в белых штанах
Плывёт над его головой…

Я напрямик, сквозь толпу,
Пролагаю кратчайший маршрут,
Словно бы я – картограф,
Подставив щеку поэту,
Шепчу:
- Черкните автограф!
Усталый поэт,
Чертыхаясь, как чёрт,
Автограф на память
Черкнёт.
Толпа нахлынет,
Подобно цунами-волне:
- И мне, и мне, и мне!..

А я тут стою,
Улыбаясь глупо,
На перекрестье миров и вех,
А в небе высоком
Вьётся голубкой
Быстрокрылый
Серебряный
Век.
Страсти-мордасти
Я ехала в деревню зализывать раны.
Всё открылось внезапно…
Земля под ногами разверзлась, не оставив шансов на светлое будущее.
Вариантов, оказалось, не так много: застрелиться, задушить мужа чулком или отравить его любовницу.
После грандиозного скандала муж притаился в зоне «Икс», а любовница, поднимая с пола клок вырванных мною волос, покрутила пальцем у виска, и, пригрозив полицией, пожелала «счастливо оставаться со своим мужем-придурком, потому что, хотя он и купил ей норковый полушубок, но всё равно – последний жмот».
Окинув взглядом разгромленную приёмную офиса, я испытала истинное удовлетворение!
Треснувший монитор компьютера, кипа разбросанных бумаг, посуда, разбитая вдребезги…
Герань, сброшенная с пьедестала подоконника, покорно сложила красную голову на «Декларацию о налогах».
Я запулила вслед выбежавшей секретарше, а по совместительству – любовнице мужа, органайзер, тем самым поставив жирную точку на поле битвы.
Дома, трясущимися руками, я быстро собрала чемодан и, вызвав такси, отправилась на вокзал.
«В деревню, к тётушке, в Саратов!» - писал кто-то из классиков, и писал верно.

Толчея вокзала несколько меня отрезвила.
Передо мной в кассу стояла молодая влюблённая пара.
Он держал её за руку, она смотрела на него глазами овцы, с выражением лица «навеки ваша».
У меня вдруг появилось жгучее желание сказать незнакомой девчонке:
- Имей ввиду, все мужики – сво…
Девчонка, видимо, почувствовав тяжёлый взгляд, оглянулась и ещё теснее прижалась к плечу молодого человека.

Деревня – это панацея от суеты, урбанизации, мужей-предателей и коварных див.
Я поставила чемодан на дощатый пол тёткиной избы:
- Гостей не ждали?
Тётка, снимая с картофелины витиеватую ленту кожуры, удивлённо ойкнула:
- Галочка, шо стряслось?
Под согревающий душу напиток, похрустывая солёным огурчиком, я поведала тётке историю грехопадения супруга, а также кораблекрушения, случившегося с судном «Семейный быт».
- Тёть Нюр, я этой секретутке фасад хорошенько подпортила!
- Эх, узнаЮ нашенскую породу! – удовлетворённо крякнула тётка. – Горячая у нас кровушка, себя в обиду не дадим!

Первую ночь в деревне я не сомкнула глаз.
Старый диван оказался сердобольным и благодарным слушателем: всю ночь он скрипел пружинами в унисон моим вздохам, всхлипываниям и ворочанию с бока на бок.
Утро навалилось внезапно и солнечно, как будто солнце стремилось выполнить и перевыполнить план по ранней побудке.
Хмурая и опухшая, я вывалилась на крыльцо.
Тёть Нюрина соседка кормила своих несушек, подзывая ласково:
- Цыпа-цыпа!

«Цыпа» - так называл мой супруг свою крашеную «курицу». Об этом я случайно узнала из переписки «ВКонтакте».
- Тьфу, ты, вульгарщина какая - цыпа!
И почему тётушка не живёт на необитаемом острове?..
Прихватив полотенце, я отправилась на местный пруд. Но сколько бы раз не окуналась в прохладную воду, стараясь смыть вчерашнюю грязь, легче не становилось.

- Галюня, садись завтракать!
Я заглянула тётке в глаза: было заметно, что и она ночью не спала.
- Телефон у тебя давеча верещал, - сказала тётка.
- Нехай верещит.
Я отключила ненавистный в данных обстоятельствах мобильный телефон.
Вторая ночь в деревне оказалась куда страшнее предыдущей. Вопросы сыпались, словно из рога изобилия:
- Кто прав и что делать?
- Откуда у измены ноги растут?
- Когда случилось охлаждение отношений, и почему я его проморгала?
Сначала я во всём винила мужа, потом себя, потом снова мужа – и так до бесконечности.
Утром я не вышла к завтраку. Тётка принесла тарелку с яйцами, горбушку хлеба и стакан козьего молока.
- Поешь-ка маленечко!

На исходе третьих суток моего пребывания в деревне, дверь в спальню резко отворилась и тётя Нюра, подвязывая под подбородком концы белого платочка, строго изрекла:
- Шо ты собираешься делать, Гала?
Букву «г» тётка смягчала так, что получалось почти «Хала».
- А что такое, тёть Нюр?
- Шо такое? И ты меня об этом спрашиваешь?
- Тёть Нюр, ты белены объелась?
- Вот возьму сейчас хворостину да отстегаю по голым коленкам!
- Да говори толком!
- Третий дён на исходе, а ты всё в кровати валяешься! Скока можно? А ну, геть на улицу! Воды принеси, козу подои – чай, не забыла, откуда у неё титьки растут?
- А ты куда?
- Куда-куда… на Кудыкину гору! Ишь, цаца явилася.
- Тёть Нюр, ты же вроде бы с пониманием отнеслась к моей проблеме.
- Кончилось моё понимание! Геть с кровати!.. Дел невпроворот, а она тут разлеглася…

Вот так началась моя новая, деревенская шоковая терапия.
Вместе с тёткой я полола огород, доила козу Зинку, бегала к речке полоскать бельё.
Мой новомодный маникюр облез, волосы выгорели на солнце и развивались на ветру лёгкими каштановыми прядями. Я забыла, что такое макияж, педикюр, причёска.
- Загорела моя Галюша, похорошела! – тётка удовлетворённо цокала языком. – Приехала поганка – поганкой, а теперича – красавица, кровь с молоком!
Я и сама заметила перемены, случившиеся со мной за последнее время.
Джинсы, прежде туго обтягивающие бёдра, теперь надевались свободно.
Кожа приобрела золотистый оттенок и пахла приятно: свежей травой, банным веником, луковой шелухой, козой Зинкой.
Я вспомнила, как будучи девчонкой, бегала к роднику, громыхая пустыми вёдрами.
- Тёть Нюр, а можно на сеновале ночевать?
- Шо, детство вспомнила?
- Ага!
- Там, Галочка, сена уже нет. Сенокос вот-вот начнётся – тогда и поваляешься на свеженьком.
- Тёть Нюр, а когда я у тебя последний раз гостевала?
- Три года назад, Галочка. Теперича с тобой только по телефону и балакаем.

Я не смогла преодолеть искушение и после десятидневного бойкота всё-таки включила телефон.
Ого! Сорок три пропущенных вызова.
Звонила подружка, коллеги, а ещё тот, чьё имя я с корнем вырвала из памяти, словно сорняк – с огородной грядки.
- Чаво там? Звонил милай али как?
- Звонил.
- Много?
- Много.
- Молодец! Раскаивается, значицца, помириться хочет… Эх, охламон, твой Николашка!
- Да откуда ты знаешь, что помириться? Может, уже на развод подал и на раздел имущества?
- Нееет, деточка, помяни моё слово – мириться хочет…

Вдруг в сенках что-то громыхнуло, послышался стук упавшего алюминиевого ведра.
Дверь в избу отворилась и на пороге, словно чёрт из табакерки, появился мой суженый-ряженый.
В одной руке он держал слегка подвявший букет моих любимых ромашек, в другой – перевязанный ленточкой, торт.
- Батюшки-святы, кто явился!
Тётя Нюра всплеснула руками.
- Можно? – полушопотом, словно нашкодивший кот, прошипел супруг.
Он топтался у самого порога, так и не решаясь сделать шаг вперёд.
- Коли с добром пришёл, тады можно.
- С добром, тёть Нюр.
Муж не сводил с меня глаз, будто пытаясь угадать моё настроение: то ли сковородой огрею, то ли кипятком в рожу плесну.
- Проходи, Георгич, не стесняйся.
Муж, опасливо на меня поглядывая, осторожно поставил коробку с тортом на стол, присел на краешек стула.
Я глядела на своего ненаглядного в упор несколько мгновений, и губы вдруг сами расплылись в предательской улыбке.
- Соскучился, как я погляжу, Николай Георгиевич!
- Ну я… это… вот…
Муж стал вдруг заикаться, и, наконец, на выдохе произнёс:
- Галя, поехали домой!
- Тёть Нюр, - позвала я тётку, - принеси-ка ножик!
Тётка выглянула из-за печи:
- Ты не глупи, племянница! Ты шо удумала-то?
- Дай, говорю, ножик – торт резать будем.
- Аааа, торт! А я-то, глупая баба, чаво удумала…
Я взглянула на Николашу: он слегка распрямил плечи, удобно развалился на стуле, заулыбался.
Я медленно поднялась:
- Ну, что, Коленька, мировую пить будем?
- Дык, можно и за мировую выпить.
- А как же твоя любава? Неужто забыл?
- Галочка, дай сказать! Повиниться хочу, покаяться!
- И правда, дай мужику сказать, - вставила тётка.
- А тебе, Галочка, жизнь в деревне на пользу пошла! – сказал Николай.
- Да ну? А что ж ты раньше красоту мою не замечал? Или я хуже твоей секретарши?
Я крепче вцепилась в спинку стула, чтобы совладать с собой и не наделать глупостей.
- Не хуже, Галочка, а даже лучше!.. Тьфу ты, запутался совсем! В общем, люблю я только тебя, возвращайся домой! Всё у нас будет теперь по-другому, по-хорошему.
- А как это – по-другому?.. Ты думал: куплю цветочки-тортики, Галка и растает?
- Ой, совсем забыл! Я же тебе и колечко купил.
Муж протянул оббитую красным бархатом коробочку.

- Цыпа-цыпа! – донеслось из открытого окна. Это соседка приглашала своих куриц на вечернюю трапезу.
Слово «цыпа» подействовало на меня магически, словно красная тряпка матадора – на быка.
- Ах, ты, паразит! А ну, пошёл вон! Думал меня за колечко да за тортик купить?
Я схватила со стола торт и вместе с кремовыми розочками впечатала в удивлённое лицо законного супруга.
- Мама дорогая, - выдохнула тётка Нюра.
Эта фраза почему-то сподвигла меня на дальнейшие подвиги. Я вырвала из букета ромашку и воткнула в бисквитную мякоть, приговаривая:
- Вот тебе торт, вот тебе ромашки, вот тебе колечко!
И, подтверждая слово делом, запулила коробку с колечком в распахнутое окно.
- Цыпа-цыпа! – не унималась соседка, делая вид, что не слышит нашу ругань.
- Ко-ко-ко, - отвечали ей благодарные пеструхи.
Тётя Нюра подхватила меня – трясущуюся, рыдающую - усадила на стул, стала гладить по голове.
Николай, низко опустив голову, осторожно снимал с лица остатки торта и педантично складывал на клеёнчатую скатерть.
- Николай, поди к рукомойнику – умойся! – приказала тётка.
Муж повиновался.
- Погодите-ка, я мигом! – сказала тётка и зачем-то полезла в подпол.

На столе, словно на скатерти-самобранке, появилось нехитрое угощение: солёные помидоры, бутылка с прозрачной жидкостью, картошка с луком.
Вся спесь, что была заметна вначале визита, сошла с Николая на нет.
Тётка разлила по стаканам «божественный нектар».
- Говорить красиво я не умею, не обессудьте. А што скажу – слушайте внимательно, уважьте старого человека…
Я взглянула на мужа: тонкими пальцами он переминал в руках кончик клеёнки.
- Гляньте на портрет, что висит на стене – это мой Егорушка. Не вернулся Егор из рейса, без вести пропал… Ни машину, ни косточки его не нашли. Страшное время было – «лихие девяностые». Уж как я его ждала, как ждала! А замуж так и не вышла – никто мне не люб был.
Вот что вам скажу, милые: с жиру вы беситесь, ребятушки!
Муж впервые поднял на меня глаза.
- Ты, Николай, мужик с мозгами, и руки у тебя – откуда надо растут. Фирму вот, хоть и небольшую, содержишь… На Галюне моей по любви женился?
- По любви.
- Так что ж ты свинячишь в своём дому? Любовнице – шубы да подарки. А кто одёжку твою стирает, посуду за тобой убирает? Встречает с работы да провожает?.. Чево молчишь?.. Заработал лишнюю копейку – вези жёнушку отдохнуть, обстановку поменять. Она ведь в парикмахерской на ногах весь день, не присядет даже.
- Тёть Нюр, виноват я, сам не знаю – как такое вышло.
- А я скажу - как: деньги тебя испортили, Николаша! Понаглее ты стал, понахальнее.
Николай горько вздохнул.
- Правильно говоришь, тёть Нюр! - Я с победным видом зыркнула на мужа. – Последнее время и слова ласкового не скажет! Откуда ж им, словам, взяться – всё любовнице досталось!
- Цыц, племяшка! – прикрикнула тётка. – И к тебе претензии имеются. Куды ж ты, милая, так раскабанела? Талию не блюдёшь, а лицо – как репа, того и гляди треснет!
- Тёть Нюр!
- Чаво – тёть Нюр?!
«Тик-так» - сказали старые часы с гирьками и остановились.
Тётка подтянула гирьки за цепочку:
- Вот так и в жизни… Скажет эта жизнь на прощание «тик-так» и ничего исправить уже нельзя. А вам ишшо можно всё хорошее возвернуть, надо только сильно постараться.
Вот бы Егорушка мой вернулся – всё бы было сейчас по-другому…

И заплакала тётка Нюра горько и безысходно, и у меня слёзы, на неё глядя, навернулись на глаза.
Николай сильно растерялся, заметался – не знает, кого из нас успокаивать.
Так и бегал между мной и тёткой – то её по голове погладит, то меня к груди прижмёт…

Прошло почти два месяца.
Мы с Николаем снова вместе, и кажется, что в нашей жизни всё по-прежнему.
Но это не так!
После разлуки поняли мы, что получили хороший жизненный урок.
Я за это время ощутимо похудела, и все говорят, что мне так лучше.
Николай закрыл фирму, и вернулся на родной завод, где до этого работал ведущим инженером.
Конечно, зарплата у него теперь поменьше, но выходные и праздники мы отмечаем в кругу друзей, а чаще всего – вдвоём.
На этой неделе собираемся к тёте Нюре, в деревню, уже и продуктов в супермаркете набрали.

Если бы не моя мудрая тётка, не знаю, как бы всё сложилось, и чем закончилась наша с Николаем история.
Единственное, чего я на дух не переношу – это слово «цыпа»!
Как только соседка тёть Нюрина начинает кликать несушек, я затыкаю уши и убегаю куда подальше.
Слава Богу, тётка курей не держит – у неё только гуси да коза Зинка.
У козы, говорят, молоко очень полезное, даже более полезное, чем коровье.
Особенно, говорят, для деток!
Николаю пока не говорила - держу в секрете.
Всему – своё время, и каждому овощу – свой срок.
Кружево черёмухи
Голубые всполохи -
Неба самоцветы,
Надо мной черёмухи
Белые букеты.

Вот стою я олухом,
От восторга млея –
Краше нет черёмухи,
Дерева роднее.

Пью в ветрах настоянный
Запах её пряный,
Оттого весёлый я,
Оттого и пьяный!

Отцвело, завьюжило,
Облетело цветом,
В белоснежном кружеве
Май допел сонеты.

Отзвенел над городом,
Догорел, как порох…
Пропадаю пропадом
Я в цвету черёмух.
Мой цветочек
Во зелёном, во садочке
Посадила я цветочки;
Самый-самый маленький –
Мой цветочек аленький.
Вырос он из зёрнышка,
Яркий, словно солнышко!

И обрадовалась мама:
- Как он светит - ало-ало!
Улыбнулся папочка:
- Ах, какая лапочка!
И воскликнул брат Тарас:
- Как же радует он глаз!

Мой цветочек так хорош –
Лучше в мире не найдёшь.
В чём секрет и в чём же сила?
Я сама его растила!

Первоцвет
Я один, среди листвы опавшей,
Первый распустившийся цветок,
Вешних вод игривый нрав впитавший,
Лучик солнца, бог огня – Сварог.

Я взошёл сквозь мрак и холод тлена,
Сквозь листвы ржавеющей труху,
Чтобы жизни молодое племя
Проросло, подобное стиху.

Словно бы любовь твоя земная,
Сокровенных помыслов привет,
Искрой обжигающего мая
На земле зажёгся первоцвет.

О женщине
А женщина моя – осенний дождь,
Бывает тяжела его осада,
От струй холодных пронимает дрожь,
Но…
Участи иной в любви не надо!

А женщина моя – в лесу родник,
Весёлый, звонкий, для души – отрада,
Болтлив его затейливый язык,
Но…
Участи иной теперь не надо.

А женщина моя – как водопад,
Срываясь с высоты, летит каскадом,
Экспрессии его, порой, не рад,
Но…
Участи иной сейчас не надо.

А женщина моя – как океан,
Бездонный, переменчивый, опасный,
В его пучине вязнул, погибал,
Но…
Без неё вся жизнь была б напрасной!

О, женщины, воспетые в стихах!
Вы – наказанье, вы – души отрада,
Любимы, несмотря на риск и страх,
Но участи другой в Судьбе не надо.