Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

лирика,проза

+4023 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Наталья Колмогорова
В Керчи
Пламя зажги поминальной свечи –
Пусть оно ярче светит,
Во время теракта погибли в Керчи
Ни в чём не повинные дети…
На душу надеть бы бронежилет -
Предела цинизму нет.
Граффити осеннего бульвара
Ночь ставит ловушки;
Месяц нож вонзает в ребро.
Звёзды – на небе мушки,
Мельтешат,
Легки и послушны,
Исполняя на бис «болеро»…

Я сегодня не трезв и не пьян,
И любого из вас - смелее!
С неба пялится Кассиопея,
Жёлтый лист
Исполняет
Канкан…

Я – задира,
Транжира,
Я – хлюст!
Мне как будто бы мало экзотики…
Я – почти Ренуар Огюст,
Нарисую дожди и зонтики,
А ещё –
На домах граффи`ти,
Ну же,
Смелей,
Зацените! -
Фараона и
Нефертити…

Скажут люди:
Сошёл с ума,
Словно Винсент Ван Гог –
Потому что белый туман,
Как кошка вьётся у ног…

А, вы говорите - осень!
А, вы говорите - холодно!
И хочется спать до обеда,
В горячих объятиях пледа,
Пока горит Андромеда,
Словно большой канделябр…

Улица.
Ночь.
Ноябрь…
Живи с Богом
Море срыгивало остатки водорослей, поднятых с глубины; плевалось пеной; гудело всем своим глубоководным чревом; сливалось воедино с чёрными тучами, извергающими гром и молнии.
Ему, морю, было всё равно, что мы вымокли до нитки и до ближайшего населённого пункта минимум пять километров.
Наше путешествие вдоль прибрежной полосы – чистой воды авантюра, но в нас ещё теплилась надежда – выбраться из неё живыми…
Шторм застал нас врасплох у подножия горы с говорящим названием «Медвежья».
Шквалистый ветер и сильный дождь едва не смыли нас в пучину рассвирепевшей стихии.
Казалось, не море рвёт и мечет, а сам Медведь-батюшка - собственной персоной!
Цепляясь за редкие кустарники и расцарапывая руки в кровь, мы упрямо шли вперёд, надеясь только на чудо.
И кто-то, вняв нашим мольбам, это чудо совершил…

Женька, идущий впереди нашей группы, внезапно пропал, будто растворился в потоках холодного дождя.
- Скорее-ее, сюда-аа! - ветер тут же отнёс Женькин призыв и утопил в накатившей свирепой волне.
В тот же миг сверху громыхнуло так, словно Медведь, прежде чем поглотить нас, издал последний упреждающий рык.
В чреве горы, вслед за Женькой, внезапно исчезла Танька.
Мы с Сашкой замыкали процессию.

Мой кроссовок вдруг соскользнул с камня, и я полетела вниз.
-Аа-аа! – Крик оборвался на высокой ноте. Я почувствовала, что зависла между небом и землёй, между морем и каменной твердью.
Видавший виды рюкзак, доставшийся в наследство от брата, издал подозрительный треск, давая понять, что надолго его не хватит.
Я неумолимо съезжала вниз, увлекая за собой камни…
- Боже, как глупо! – пронеслось в голове.
Стараясь не смотреть в кипящее чёртово варево, я попыталась зацепиться за большой валун, и мне это, хотя и с большим трудом, удалось.
- Наташка, руку давай! – прокричал в лицо искривившийся от испуга Сашкин рот.
Он схватил меня за холодную, как у лягушки, ладонь и потащил вверх.
Спустя несколько минут чернота грота поглотила и нас с Сашкой…
Кто-то, и правда, очень щедрый сохранил мне жизнь!

- З-зздесь темно, как в ноз-зздре у негра, - заикаясь сказала Танька. – Зз-ззажгите кто-нибудь огонь.
Язычок пламени зажжённой спички, слабый и колеблющийся, выхватил из темноты бледное лицо Саньки – он первым отыскал коробок в кармане рюкзака.
- Найдите что-нибудь сухое, чтобы можно было поджечь.
- У меня есть кусок ваты. Сгодится?
- Давай!

В девятнадцать лет, отправляясь в первую, на моей памяти, экспедицию, не очень-то беспокоишься о таких мелочах, как запасная пара тёплых носок, аптечка или лишний коробок спичек. В принципе, вообще мало о чём беспокоишься…
- Я сейчас фонарик включу, - Женька, помедлив, щёлкнул выключателем, и тонкий луч света разрезал темноту пещеры, точно скальпель хирурга – свежую плоть.
- Ничего себе! Смотрите, – Женька провёл лучом по своду, прочертил зигзаги на стенах пещеры, спустился вниз.
Нет, сегодня судьба явно нам благоволила!
На полу грота мы увидели следы потухшего костра; чуть поодаль – небольшую поленницу сухих веток, словно специально приготовленных для таких горе-путешественников, как мы.

- Ребят, а змеи здесь есть? – Танька от природы была страшной трусихой.
Санька заботливо убрал с её лба прилипшую прядь волос, приобнял:
- Не бойся, все змеи давно попрятались от страха!
Сашка старался придать своему голосу больше бодрости, но у него плохо получалось.
Женька тем временем разжёг небольшой костёр.
Белый едкий дым приподнялся над каменистым полом пещеры, а потом, точно змея, извиваясь тонким жгутом, пополз к выходу.
- Дрова будем экономить, - сказал Женька. – До утра ещё – как пешком до Китая, и сколько будет бушевать шторм – не известно.
Женька - самый рослый в нашей компании, и самый немногословный.
Именно он придумал наше путешествие и прикинул на карте предполагаемый маршрут.
Мы познакомились с ним при странных обстоятельствах…
Однажды я неосторожно заплыла за буйки и стала тонуть, а Женька меня спас.
Он хорошо плавает, не хуже четырёхкратного олимпийского чемпиона Владимира Сальникова.

- Девчонки, снимайте мокрую одежду - так быстрее согреетесь.
Дважды повторять для нас с Танькой не имело смысла – мы давно стучали зубами от холода.
Быстро стянули с себя мокрые джинсы и футболки, присели ближе к костру.
Страх и растерянность понемногу отступали, на смену им пришли чувство усталости и даже некоторой защищённости.
- Прямо как неандертальцы! – сказал повеселевший Сашка и протянул руки к огню.
- Представляю, если бы в этой пещере жил саблезубый тигр, - Танька поёжилась. – От нас и косточек не осталось бы.
- А я сегодня чуть не погибла, - я похлопала рюкзак по мокрому боку. – Если бы не Сашка…
- Наташ, ты обещала быть осторожней, - в голосе Женьки прозвучал упрёк. – Опять чуть не утонула!
-Нога соскользнула… Я постараюсь, Жень.
Наступила неприятная пауза.

- Кажется, стихия пошла на убыль.
Мы прислушались – снаружи действительно стало тише.
- Нам всем сегодня здоровски повезло, - тихо сказал Женька и подбросил веточку в костёр.
- Да уж… И эта пещера… и дрова, - добавила Танька. Она пропускала сквозь пальцы пряди волос и энергично ими трясла – сушила.
- Кого за это благодарить? Как вы думаете?
- Спасителя, конечно. Бога благодарить.
- Ты веришь в Бога?
- Верю, - просто сказала Танька.
И повернула к огню красивое смуглое лицо.
- А ты, Наташка?
- Не знаю, Бог это, или Провидение, или Судьба… Мне кажется, существует что-то, для разума человеческого непостижимое… Скажем так: я скорее верю, чем не верю.
- Жень, а ты чего молчишь? Вот ты лично - веришь?– не унимался Сашка.
- Я реалист… Хотя, в общем, не знаю. Скорее, да, чем нет.
- И Бог, и параллельные миры существуют, - уверенно сказала Татьяна.
- Ты так говоришь, как будто сама там побывала.
- Не хочу об этом вспоминать, - полушёпотом сказала Татьяна.
- Инте-ее- ре-ее-сно-оо, - нараспев протянул Сашка. – Я о чём-то не знаю? Ну-ка, рассказывай! Тем более ситуация – подходящая.
- Да вы всё равно не поверите.
- Отчего же не поверим? Лгуньей тебя здесь никто не считает, между прочим.

Татьяна перестала сушить тёмные, вьющиеся от природы, волосы, приобняла себя за плечи, помолчала, глядя на огонь.
- Ну, ладно, расскажу, так и быть… Два года тому назад, 4 ноября, умерла моя любимая бабушка - Татьяна. Да-да, меня при рождении назвали в её честь. Может быть, поэтому бабуля любила меня больше остальных внуков…
Когда позвонили и сказали, что бабушки не стало, мы с мамой быстро собрались и поехали в деревню, где жила баба Таня.
Знакомая по телефону сообщила, что бабушка скоропостижно скончалась в больнице…
Пока добирались до деревни, мама все четыре часа проплакала. А я вошла в какой-то ступор – хоть бы слезинку проронила!
Бабушкин дом, где прошло моё детство, встретил нас пугающей тишиной.
Неужели бабушки больше нет в живых, и дом осиротел?
Я знала в её доме каждый уголок, каждый гвоздик, каждую скрипучую половицу!..

Татьяна провела по лицу рукой, словно прогоняя нахлынувшие горькие воспоминания.
Женя неторопливо поворошил тонкой веточкой костёр, поднимая вверх золотистый сноп искр.
Сашка нетерпеливо кашлянул:
- Ну – и?..
- Ну вот, вошли мы с мамкой в сенцы, потом в - избу. Справа, как заходишь – старенькая печка, на железных кругляшах – чугуны и кастрюльки, в углу – ухват … А ещё – неповторимый бабушкин запах, как будто она на минуточку вышла и вот-вот вернётся.
Рядом с печкой – старый рукомойник, с него ещё вода чуть-чуть подкапывает. А раковина под ним такая допотопная – ужас! Сколько мама предлагала: давай, говорит, и новый рукомойник, и раковину новую купим – бесполезно. Бабушка упёрлась – ни в какую! Память, говорит, о Лёшке, о муже - это он покупал да своими руками прилаживал.
Деда Лёша давно помер, и бабушка осталась в доме совсем одна.
В избе, конечно, не богато, но всегда чистенько. На кухонном столе – чайник заварной, пиала с мёдом. На окнах – занавесочки цветастые.

- Дочка, распакуй сумки, и продукты сложи в холодильник. Я сбегаю до больницы, а после – к подружке, к тёте Маше – скажу, чтоб читальщиц собирала.
- Мам, а можно я с тобой?
- Чего ты боишься, глупенькая? Ничего с тобой не случится. Ты же знаешь, как бабушка тебя любила… Я – быстро!
И тут мама, которая никогда не молилась (а может и молилась, только я не видела) вдруг обратила к иконостасу лицо, перекрестилась и прошептала:
- Царствие небесное рабе божьей новопреставленной Татьяне.
Потом мама что-то судорожно искала в бабушкином шкафу, доставала из сундука какие-то бумаги.
- Включи телевизор, - сказала она перед уходом и выбежала в ранние ноябрьские сумерки…

Татьяна снова замолчала.
- Представляю, как было страшно, - Сашка дотронулся до плеча девушки, но Татьяна сбросила Сашкину руку и отодвинулась.
Мне стало жаль подругу:
- Тань, если не хочешь – дальше не рассказывай.
- Да ладно, всё нормально… В общем, включила я свет во всех комнатах, попыталась включить телевизор – не работает. Как бабушка без телевизора жила? Не представляю… А может быть, телевизор сломался именно сегодня?
За окном стремительно темнело… Я разобрала сумки, продукты засунула в старенький холодильник, который мне едва доставал до плеча.
В нетопленной избе было довольно прохладно, сыро и неприятно.
Поэтому я отыскала в бабушкином шкафу шерстяные носки, тёплую кофту (тоже бабушкой пахла!) и шаль. Всё это на себя напялила и немного погодя почувствовала, что стала согреваться.
И тут на меня накатила такая усталость – не передать! Не заметила, как провалилась в сон тут же, за кухонным столом, уронив голову на руки…

В углу грота вдруг послышался шорох.
- Ой, кто это? – вздрогнула Татьяна.
- Женька, посвети фонариком, страшно! – я почувствовала, как неприятный холодок пробежал где-то между лопаток, мурашками покрылась спина.
Женька щёлкнул фонариком и направил луч света в темноту. Там никого не было.
- Может, это летучая мышь?
- Или змея?
- Девчонки, не паникуйте!
- Слушай, Жень, а у тебя портвейн, случайно, не остался?
- Кажется, есть немного.
- Давай сюда!

Танька отхлебнула первая, пошуршала конфетным фантиком. Глаза её, серые от природы, потемнели, будто небо – перед грозой.
- Дальше рассказывать или как? – спросила Танька изменившимся голосом.
- Конечно, рассказывать!

- Ну вот… Сколько проспала – не знаю, только проснулась сразу и вдруг, от резкого звука, будто кто-то в колокол ударил. У меня от неожиданности аж в ушах зазвенело! Что это?
Я медленно повернула голову в сторону раковины: отзвук - протяжный, стонущий – шёл именно оттуда. Значит, не послышалось и не приснилось.
Сначала подумала: ложка или вилка упала, или кастрюлька свалилась. Но нет – ничего такого не было. Раковина была совершенно пуста…
Я от страха сцепила челюсти так, что зубы скрипнули. Ноги стали ватными, дыхание сбилось.
- Бабулечка, миленькая, - взмолилась я. – Не пугай, пожалуйста, мне и так страшно!
- Сейчас вернётся мама, - уговаривала я себя. – Мне всё это приснилось, в доме, кроме меня, никого нет… Интересно, а который час?
Я взглянула на старенькие ходики с гирьками – они стояли.
Задеревеневшими пальцами я ухватила край занавески и откинула её в сторону… О боже! А там… там…

Татьяна задышала прерывисто - так обычно бывает после быстрого бега.
- Танюш, - ты не волнуйся… Так что там было-то?
- Я увидела, что за окном стоит покойная бабушка.
- Ужас!
- Представляете, нас разделяло всего-навсего тонкое стекло!.. Широко раскрытыми глазами я смотрела на бабушку: она приложила ладонь правой руки ко лбу, точно козырёк, и пристально всматривалась внутрь комнаты. И хотя наши глаза были почти вровень (я – сидела, а она, сгорбившись, стояла) но смотрела бабушка как-то странно, как будто сквозь меня… Как будто я для неё была невидима!
- Офигеть! – вырвалось у меня непроизвольно. – Я б умерла от страха.
- И знаете, что странно? Я почему-то совсем не испугалась. Даже наоборот – как будто успокоилась. Я аккуратно задёрнула занавесочку, взглянула на образа и перекрестилась, как это сделала мама.
Знаете, мне стало так уютно, словно любимая бабушка – жива.
- А что потом, Тань? – Сашка потёр ладони друг о друга, будто замёрз.
- А потом – ничего… Вскоре пришла мама и ещё какие-то тётки. Похороны я тоже помню очень смутно, видимо, душа не хотела примириться с потерей и отказывалась воспринимать происходящее…
С этого дня я стала плохо спать, а если засыпала, то мне снились кошмары.
И лишь спустя много дней вдруг приснилась баба Таня – нарядная и весёлая.
- Прощай, ненаглядная Танечка! Внученька любимая моя… Живи с Богом!
Проснувшись, я впервые за долгое время я заплакала по бабушке. Я выплакала всё то горе, которое, как заноза, сидело внутри и не находило выхода. И стало на душе и светлее, и радостнее, и спокойнее. Оказалось, что сон этот приснился мне как раз на бабушкины Сороковины!
- А что такое – Сороковины?
- Саш, ну ты вообще… Ты что, никого из близких не хоронил?
- Нет.
- Ну и хорошо, что не пришлось… Сороковины – это поминки по усопшему в сороковой день по кончине, включая день смерти.
- М-да-аа, - Женька ковырнул палочкой тлеющий уголёк. – Вот так и мы: выгорим, как этот костёр, и останутся после нас только зола да угли… Почему-то, Тань, я тебе верю.
- Спасибо, Женя. Всё и правда так было, честно-честно!
- И что, бабушка тебе больше не снилась? – я стряхнула наваждение от Татьяниного рассказа.
- Нет, за два года так ни разу и не приснилась.
- Помянуть бы надо бабушку Таню, - Сашка вздохнул и полез в рюкзак.
- Нечем поминать – портвейн выпили раньше времени.
- «Эн Зэ», ребята - неприкосновенный запас! На самый крайний случай берёг.
Сашка хитровато улыбнулся и достал походную фляжку.
- Земля ей пухом…
Фляжка прошлась по кругу и вернулась к хозяину.
- Интересно, а что там, снаружи? Пойду-ка, гляну…
Женька поднялся с корточек и направился к выходу, подсвечивая себе фонариком.
Его чёрный силуэт ясно отпечатался на синем фоне чуть видимого внепещерного мира.

- Ух ты! Идите сюда.
Повинуясь призыву, мы дружно поднялись.
Женька чуть подвинулся, и нашим глазам предстало удивительное зрелище!
Тяжёлое, словно чаша с ртутью, море было спокойно и величаво. Небо почти очистилось от туч, и тонкий рожок месяца, робко и несмело, проглядывал сквозь белое рваное облако. Только одна, крупная и яркая звезда, словно маяк, виднелась чуть ниже и левее серебряного рожка.
- Красо-оо-та-аа, - выдохнул Сашка. – Полный штиль.

Где-то рядом со скалы сорвался вдруг камешек и упал в чёрную воду. Море поглотило его мгновенно…
- Скоро рассвет, - Татьяна показала на серую полоску, чуть прорезавшуюся на востоке, и впервые за весь вечер светло улыбнулась.
- Не-ее, ребята! Параллельные миры – существуют! Од-н-оо-зна-ч-н-оо! И там, в другом мире, все, кого мы любили… Нет, кого мы и сейчас любим, о ком помним - живы и здоровы! А твоя бабушка, Танюха, сейчас где-то там… Смотри!– воскликнул Сашка и тыкнул пальцем в яркую голубоватую звезду.
Сашке почему-то никто не ответил – каждый думал о чём-то своём.
Укол совести
Было больно… Ушло… Полегчало.
И пропало среди суеты...
Я из прошлого шью одеяло,
Подбирая из льна лоскуты.

Разноцветное поле квадрата,
И стежки – то ли вкривь, то ли вкось…
Каждый час, или день, или дата –
Пёстрой гладью лоскутной зажглось.

Одеяло моё, одеяло,
Чёрно-белая крепкая нить,
С Рождества до Ивана Купала -
Ничего невозможно забыть!

Прочной памяти – яркое лето,
И из детства – мозаики свет…
Всё плохое теряется где-то,
Забываясь за давностью лет.

Греет душу моё одеяло,
Как в Страстную неделю – свеча,
Лишь иглы заржавевшее жало
Больно ранит во время шитья.
Под знаком Скорпиона
Ты – не Авось, я – не Юнона,
Но всё уже предрешено,
И нам под лирой Скорпиона
Однажды встретиться дано.

Всему хорошему – начало,
Луч света в чёртовой глуши,
Любви отравленное жало
Коснулось холода души.

Пускай сойдутся наши тропы
И в нужный день, и в нужный час,
И не обманут гороскопы
И в этот раз, и в этот раз…

Глядит с небес на землю сонно
Подруга верная – заря…
Как ярки звёзды Скорпиона
На перекрёстках ноября!

Ведь ты – восьмое чудо света,
Быть может явь, быть может – сон…
Пусть круглый год, зимой и летом
Нам дарит счастье Скорпион!

Пусть на просторах небосклона
Горит жемчужиной звезда,
Ведь мы под знаком Скорпиона
С тобой остались навсегда.

И пусть твердят - «любовь не вечна»,
Но будет так, и только так:
Одну-единственную встречу
Подарит звёздный зодиак!

И если встретимся мы снова,
Через века, через года,
Пусть под эгидой Скорпиона
Горит заветная звезда.
Кедровые орешки
Телеграмму принесла мамина знакомая, пожилая, вечно уставшая почтальонка тётя Маруся.
Мама пригласила Марусю пройти в прихожую (не в дверях же стоять!), но Маруся отказалась, сухо сказав «распишитесь в получении» и протянула маме шариковую ручку.
Так и стояли они по обе стороны невысокого порога – по одну Татка с мамой, по другую – Маруся, в неизменной своей синей фуфайке, в синем драповом берете, с пухлой почтальонской сумкой на длинном ремне.
Лишь только захлопнулась за Марусей дверь, мама нетерпеливо развернула бланк телеграммы и, со словами «дядя Андрей умер», опустилась на полированную поверхность трельяжа.
Натка не любила слово «умер», потому что от него веяло искусственными бумажными цветами, зажжёнными свечами и странными непонятными песнями.
Однажды весной, когда на городском рынке только-только появились букеты ландышей, про Наткину бабушку мама сказала то же самое – «умерла».

Глубоко вздохнув, Татка принялась собирать с пола то, что ненароком смахнула мама: рассыпавшиеся помады, расчёски, шпильки…
- Завтра едем в Красноярск, - изменившимся голосом сказала мама и погладила Татку по упругим колечкам белых кудрявых волос.
Татка молча кивнула. И хотя было Татке всего пять лет, но она догадалась, что Красноярск – это очень далеко, может быть дальше, чем Хлебная площадь в её городе, до которой от Таткиного дома – целых восемь остановок на трамвае!

Коричневый чемодан с ободранной по краям краской был извлечён из чулана второй раз на Таткиной памяти: первый раз – это когда ездили к бабушке на похороны, и вот теперь – для поездки в незнакомый город.
Чемодан торжественно взгромоздился на круглом полированном столе, в центре комнаты, раззявив подбитый бархатной тканью красный «рот».
Напрасно Таткина мама давила всей тяжестью худенького тела на крышку чемодана и щёлкала замками!
Чемодан только фыркал, но закрываться не хотел.
Тогда Татка догадалась: она уселась сверху на неподатливую крышку и услышала долгожданный щелчок – чемодан захлопнул красную прожорливую пасть.
Татка никогда не ездила так далеко, чтобы аж до самого Красноярска!
Ей разрешалось гулять только во дворе дома и ни в коем случае не выходить на улицу. Но Татка мечтала выйти однажды за высокие кованые, в налепных узорчатых завитушках, ворота, самостоятельно, прогуляться до ближайшей кондитерской или булочной.
Но мама строго-настрого сказала «только попробуй!», и Татка рисковать не решалась…

Поезд покорил Таткино сердце с первого взгляда, с первого свистка локомотива, с первого клубочка выпущенного дыма!
Татке всегда казалось, что город, в котором она живёт – огромен, как Марс или Луна, но оказалось, что страна, в которой живёт Натка, под названием «СССР», ещё огромнее, ещё прекраснее!
За окном поезда, за считанные минуты, пролетали станции и города, реки и речушки, одинокие сторожки обходчиков, переезды и шлагбаумы, люди и машины.
Но больше всего Натку поразил лес, который появился за окном поезда на второй день путешествия.
- А вот и тайга, - задумчиво сказала мама, глядя в окно.
- Тайга? – переспросила Натка. Это слово ей было знакомо давно: так звали собаку из соседнего двора – добрую, коричневую, с чёрными подпалинами на спине.
Оказалось, «тайга» - это огромный непроходимый лес.

Мама сидела напротив Натки за раскладным столиком – строгая, и в то же время печальная.
На голове у мамы – ракушка из светлых вьющихся волос, утыканная, как ёжик - иголками, чёрными шпильками.
На маме – кофта с отложным вязаным воротничком, серая плиссированная юбка, туфли-лодочки.
- А дядя Андрей – твой брат? – Татка водит пальчиком по оконному стеклу.
- Брат.
- А почему он помер?
- Повзрослеешь – расскажу.
Татка недовольно щурится, но, не смотря ни на что, она благодарна случаю за то, что сидит сейчас в этом вагоне, пьёт чай, который всем желающим разносит проводница. Чай очень горячий, поэтому его сначала наливают в гранёный стакан, а потом стакан ставят в железный ажурный подстаканник.
А ещё Татке нравится, что мальчик, который едет в соседнем купе, улыбается ей, и что вагон слегка покачивается, убаюкивая и успокаивая, и что постельное бельё хотя и серого оттенка (не так, как у мамы), но приятно пахнет влагой и хозяйственным мылом.

Тайга!..
И эти горы, подступающие к железной дороге близко-близко, и этот тёмный туннель…
Стало вдруг темно и боязно, но Татка не подала виду, что испугалась.
- Мам, а как называется гора?
- Это Уральские горы.
- А море?
- Это не море, это – река Енисей.

Состав, спустя двое суток пути, громко отстукивает дробь по пролётам железнодорожного моста, басит громко и даже сердито:
- Ту-ту-уу!
Мама впервые за последние дни улыбается...

У Таткиной мамы хотя и не красивые, но приятные черты лица. Ей очень идёт улыбка, но мама улыбается редко – она работает учителем в начальных классах.
Татка видит огромные буквы за окном, покрашенные синей краской, и пытается прочесть слово по слогам, но успевает прочесть только начало – «Крас», потому что локомотив неумолимо тащит вагоны вперёд и вперёд…

- Хочешь шишку?
Сын дяди Андрея, Ванька, всего на два года старше Татки, а ведёт себя так, как будто – на целых пять.
Татка берёт протянутую кедровую шишку - довольно тяжёлая!
- Смотри, как надо орехи лущить.
Ваня забирает шишку обратно и достаёт из плотно сжатых коричневых «крылышек» небольшой орешек.
- Ты ела кедровые орехи?
- Нет, ни разу.
- Ешь, они полезные. А то ты совсем бледная, как поганка!
- Не обзывайся!
Татка слегка выпячивает нижнюю губу – обижается.

Ваня кажется ей слишком грубым и резким, она даже немного его побаивается, но всё-таки лучше общаться с Ваней, чем сидеть в комнате со взрослыми.
И Таткина мама, и Ванина - тётя Нюра - все ходят в чёрных платках третий день, и разговаривают тихо, а на детей почти не обращают внимания.
В доме до сих пор пахнет свежеструганным деревом, кислыми щами и блинами. Но больше всего Татку раздражает запах незнакомых людей, побывавших в доме в невероятном количестве.

Татка которую ночь не может нормально спать: сначала под ногами качался пол, как будто она всё ещё ехала в том самом поезде; потом Татку замучили комары.
Каким-то образом эти гнусные насекомые просачивались сквозь марлю, натянутую на форточку, и жалили нещадно!
Таткина белая кожа мгновенно покрылась зудящими красными точками.
Тётя Нюра натёрла Татку вонючей мазью, вздохнула:
- Аллергия…

Татка ковырнула из шишки очередной орешек… Как её понравился и этот аромат, и этот вкус – нежный, слегка маслянистый! От орешков чуть-чуть пахло жареными семечками.
- Завтра утром поедем в Кедровую Падь, - Ваня испытующе смотрит на Татку угольно-чёрными, слегка раскосыми глазами. Волосы у Вани – чуть светлее глаз; нос - широкий, короткий.
- А зачем?
- Мамка сказала, тайгу вам надо посмотреть. Кедровых орехов наберём, грибов.

Ваня очень похож на мать – такие же широкие скулы, смуглая кожа, низкий голос. И кость у Вани широкая, крепкая.
Таткина мама сказала, что Нюра, жена дяди Андрея – эвенкийка.
Тётя Нюра носит красивые мягкие тапочки – олочи, просторное платье, расшитое орнаментом, а густые чёрные волосы заплетает в косы и укладывает вокруг головы…

Татку вновь натёрли вонючей мазью, обули в Ванькины сапоги, на два размера больше.
- Не хочу в мальчишечьей одежде ходить, - заупрямилась Наташка. – Он только свитер надел, а я – как чучело огородное!
- Ваня привычный, а ты нет. Вон какая бледная да слабенькая.
- Татка и вправду часто болеет, - вздыхает мама.
И тётя Нюра, вдобавок ко всему, напялила на Таткину голову шапочку.
А шапочка ей понравилась - она оказалась очень мягкой, а по краю оторочена рыжим пушистым мехом.
- Друг дяди Андрея отвезёт нас к лесной сторожке, - сказала тётя Нюра. – Мы и орехи соберём, и грибы поищем. А после обеда нас привезут обратно…

Вначале ехали вдоль железной дороги, потом – по лесной, потом - вдоль ручья, потом опять по дороге, которая постепенно превращалась в едва заметную тропинку. Наконец, отыскали небольшую поляну, на которой стояла покосившаяся и потемневшая от времени сторожка.
Татка никогда бы не подумала, что деревья могут быть такими огромными, а лес – таким густым.
- Тёть Нюр, а это - тайга?
- Это, Наташенька, тайга. Нравится?
- Не знаю…
- Далеко от нас не уходите, тут зверья всякого много.
- И волки?
- И волки, и медведи… Ты, Ваня, за Наташей приглядывай, пока мы орехи собирать будем.
Тётя Нюра и Таткина мама достали из сторожки мешки, колотушку, похожую на огромный деревянный молоток.

Тётя Нюра размахнулась и, что есть силы, ударила по раскидистому кедру.
Татка от неожиданности зажмурила глаза… В траву полетели первые кедровые шишки. Где-то в глубине чащи на звук колотушки откликнулось эхо.
Рядом, в листве дерева, тревожно вскрикнула птичка.
Ваня поднял с земли упавшую шишку:
- Хочешь, чего-то покажу? Это близко.
Татка мгновение колебалась, но любопытство оказалось сильнее: раздвигая густую поросль кустарника, двинулась следом за Ваней.

Первые признаки осени уже наметились неяркими мазками: трава пожухла, лист кое-где пожелтел, лёгкая паутина трепетала на ветру, едва цепляясь за ветки.
Пахло прелой листвой, сыростью, грибами…
- Стой, не шевелись, - приказал Ваня. – Видишь дупло на дереве?
- Не вижу.
- Да вон же – гляди!
Татка сколько ни всматривалась – ничего разглядеть не могла. И вдруг – то ли показалось, то ли в самом деле промелькнула какая-то тень, будто кто-то зажёг фонарик и вновь выключил.
- Что это? – шёпотом спросила Татка.
- Белки. Видишь, орехи на зиму запасают?
- Ага, кажется вижу… Ваня, пойдём назад, а то нас заругают.
Невдалеке вновь послышался стук колотушки.
- Погоди, я сейчас…
- Ты куда? Я ухожу, - рассердилась Татка и быстро зашагала прочь.
Вдруг из-под ног - точно выстрел грянул - хлопнув крыльями, взлетела то ли птица, то ли незнакомое чудище.
Татке на миг показалось, что глаза чудовища горят огнём, а острые когти сейчас вопьются в Таткину кожу и расцарапают в кровь.
- Ма-ма-аа, - закричала Татка, шарахнулась в сторону, запуталась в высокой траве, споткнулась об упавшее дерево, вскочила и бросилась в чащу.
- Стой! – крикнул вдогонку Ваня, но девочка его не слышала.
Не разбирая дороги, она бежала напролом, словно зайчишка, почуявший лису…
Первой Татку обнаружила тётя Нюра: та стояла у небольшого болотца, едва не увязнув в его бурой, дурно пахнущей, воде.
Тётя Нюра схватила Татку, прижала к себе и, ревущую, потащила к сторожке…

Второй день Татка металась в бреду.
Её светлые кудряшки спутались, выпрямились и стали похожи на белую овечью шерсть.
Тётя Нюра отпаивала Татку какими-то травами, клала на пышущий жаром лоб влажную тряпочку, смазывала кедровым маслом виски, что-то шептала на эвенкийском.
Наткина мама, с красными слезящимися глазами, держала дочь за руку и в который раз спрашивала у Нюры:
- Может, всё-таки в больницу?
- Не надо в больницу. Это – сильный испуг, я вылечу.
И вновь что-то шептала на ушко. Татка, будто сквозь пелену, слышала Нюрин голос и видела, как огромная, в полнеба, чёрная птица наконец-то улетает прочь…

- У вас какой вагон? – в сотый раз спрашивает тётя Нюра.
- Шестнадцатый, - отвечает Таткина мама.
Мама держит Татку за руку, а Ваня идёт рядом, сам по себе, как вполне самостоятельный, взрослый человек.
На кожаном ремне его болтается жёлтый зуб.
- Это – папкин подарок, медвежий клык, - гордо говорит Ваня.

Вокзал гудит, словно пчелиный улей.
Татку ещё качает от слабости, ещё свежи на руках её комариные укусы, но горюет она не об этом. Татка переживает, что Ваня в этом году в гости к ней не приедет, потому что на днях идёт в первый класс.
- Спасибо, Нюра, - говорит Таткина мама.
- Это вам спасибо, что приехали, - отвечает Нюра и отворачивается.
Из её красивых, чуть раскосых глаз, катятся слёзы.
- Теперь вы к нам приезжайте, - говорит Таткина мама и целует Нюру в смуглую щёку. – И не горюйте, всё будет хорошо!..

- Татка, посмотри, кто там пришёл, - кричит мама из кухни.
Татка, не снимая цепочки, приоткрывает входную дверь и выглядывает в образовавшуюся щель – на площадке, в той же самой синей фуфайке, стоит почтальонка Маруся.
- Мамка дома? Извещение вам принесла. Получите, распишитесь…

Посылка оказалась довольно тяжёлой, с сургучной печатью на фанерном боку.
Таткиной маме пришлось повозиться, вытаскивая один за одним мелкие гвозди из фанерной крышки посылки.
Натка от нетерпения елозит на стуле и капризно тянет:
- Ма-ааам, ну скоро уже?
Наконец, мама справилась с задачей и извлекла из фанерного ящика холщёвый мешок.
Татка сразу ощутила тот незабываемый, неповторимый аромат!
И этот запах тайги, и валежника, и прелых листьев, и гнилого болотца, но главное – кедровых орешков!

- Татка, тут для тебя письмо…
И мама прочла Натке вслух:
«Здраствуй Наташа. У миня всё хорошо. Приижай в гости! Кушай арехи, будиш всигда здорова. Твой друг Ваня».
Татка резво соскочила со стула, убежала к себе в комнату, через минуту вернулась, пряча что-то за спиной.
- Давай отправим Ване подарок… Пожалуйста!– говорит Татка, заглядывая маме в глаза.
- Но ведь это – твоя любимая игрушка, - мама задумчиво качает головой.
Заводного медведя, по имени Михайло Потапыч, купили Татке на день рождения.
Был он внутри деревянным, а снаружи – бархатисто-коричневым.
На спине медведя, чуть выше хвоста, зияло небольшое отверстие для ключа.
Стоило повернуть ключ несколько раз, и мишка начинал танцевать, двигая головой и лапами в такт музыке, доносившейся откуда-то изнутри.
- Не пожалеешь? – с сомнением спросила мама.
- Нет, - твёрдо сказала Татка.
Спустя несколько дней, посылка отправилась в город Красноярск.
А Татка за эту зиму и весну ни разу не заболела!
Видимо, кедровые орешки имеют большую силу и умеют творить настоящие чудеса.
Когда ты был Богом
… И вот ты просыпаешься среди ночи, лежишь с закрытыми глазами, и у тебя странное чувство.
Его словами даже не описать. Это как будто поздней осенью: ты проснулся, а что-то не так.
И такой зуд во всём теле, такая маета в душе – не передать!
И ты подскакиваешь с кровати и бежишь к окну. И отдёргиваешь штору. И выглядываешь в окно.
А там… снег! То есть пока ты спал, снег тихо себе шёл, стараясь тебя не разбудить. Но ты его всё равно почувствовал – первый снег.
Вот и сейчас – ты лежишь с закрытыми глазами, но ощущение случившегося чуда – необыкновенное! И хочется вскочить и куда-то бежать сломя голову.
Или разбудить мужа… или жену… или брата… или сына… или бабушку… неважно!
И спросить:
- Ты чувствуешь - ЭТО?
А тебе ответят: ложись спать, ты совсем вообще сдурел?!
А ты спать не можешь – тебя переполняет ЭТО!
Воздух в комнате становится разреженным, как после грозы. И ты мучаешься и не можешь подобрать подходящее слово, но оно, слово, само тебя находит…
Счастье!
Ты ощущаешь такое удовлетворение – ужас!
Ты ощущаешь, как Земля, преодолевая огромное расстояние, летит вместе с тобой по космической орбите.
Потому что однажды кто-то, тебе неведомый, посадил тебя в этот корабль «Земля» и сказал: лети!
И ты летишь…
Вот, да – ощущение полёта.
Это и есть – счастье!
Примерно такое же ощущение было, когда ты стоял на вершине горы Ай-Петри, Карадаг или Джомолунгма. Или Пик Коммунизма. Не важно.
Или когда стоял на берегу моря, а волна бежала тебе навстречу, чтобы лизнуть стопы твоих ног.
Или когда ты пошёл за грибами, и вдруг начался дождь – мелкий, тёплый, грибной.
И дождик шуршит, и ты отчётливо слышишь, как под листьями шуршат грибы, потому что растут.
И как трава шуршит, потому что растёт. И листья на деревьях – тоже шуршат.
И ты сейчас лежишь в кровати и испытываешь одновременно все ЭТИ состояния!
И тебе глубоко фиолетово, какой на дворе век, какая сейчас правящая партия, и кто – президент.
Потому что ты – вне времени, вне пространства.
Окажись ты сейчас в какой-нибудь глухой и нищей деревне племени масаи – ты будешь чувствовать себя как дома.
Или в чуме кочующего племени алеутов… то же самое. Ты – дома!
И ты боишься заснуть и проснуться, потому что ЭТО состояние уйдёт безвозвратно.
Именно сейчас ты, наконец, понимаешь: человек рождён именно для ЭТОГО состояния.
А не для того, чтобы проснуться, почистить зубы, пожарить яичницу с беконом, взять в руки нож, копьё, автомат и выйти на улицу.
У всех нас, и у меня тоже – амнезия. Поголовно.
Потому что мы забыли, почему и зачем находимся здесь и сейчас.
Мы пьём кофе, жарим яичницу и целенаправленно убиваем в себе и в других ЭТО состояние. И то, и другое – страшно.
Но сейчас ты лежишь с закрытыми глазами и знаешь наверняка: если существует Бог (Кришна, Аллах, Иисус, Будда) они всегда, понимаешь – всегда! – чувствуют примерно то же самое…
Восторг! Они чувствуют восторг!
И так хочется обнять того, кто храпит за стенкой, написать музыку, нарисовать картину, встретить новый рассвет…
А потом, когда рассвет войдёт в твою комнату, с разбега запрыгнуть в кровать, как в детстве, укрыться одеялом с головой, закрыть глаза…
И представить: вот и пришёл, наконец, первый снег…
И неважно, какое сейчас время года, какой месяц – май, август или декабрь. Потому что ЭТО – состояние души, потому что с ЭТИМ ничего поделать нельзя!
Проснувшись, ты пойдёшь жарить яичницу, нальёшь себе кофе, включишь телевизор.
А с экрана тебе скажут: доброе утро, страна!
И ты мысленно ответишь: доброе утро!
А потом диктор расскажет про то, что в Сирии бомбят, а в Челябинске на улице Ленина дом два обвалилась крыша и есть пострадавшие, а в Кемерово завалило породой двадцать шахтёров, а в Мухосранске отрок пятнадцати лет расстрелял в упор своего учителя и одноклассников.
Ты медленно допьёшь свой кофе, и у тебя, в принципе, появится только два варианта.
Первый вариант: ты закрываешь глаза и снова идёшь спать, потому что переваривать ЭТО – выше твоих сил.
И второй вариант: ты допиваешь кофе и идёшь спасать шахтёров из земельного плена, бедного отрока – из лап ненависти…
Ты бежишь в Челябинск спасать детей из-под завалов и попутно находишь потерявшегося пуделя Артемона из Тольятти, которого вторую неделю не может найти хозяин.
Но ты не можешь этого сделать, потому что ты – не Бог.
Потому что Богом ты был чуть раньше, ночью, когда выпал первый снег.
Ну, или как будто – выпал.
Только что.
Снег.
Монолог учителя
Когда придут ко мне ученики,
Я двери непременно им открою -
Так русло высыхающей реки
Наполнится вдруг вешнею водою;

Так солнце вдруг проглянет между туч,
И трудный день застынет в шумном беге…
Пойму я, что не зря был пройден путь
От Альфы до аккордовой Омеги.

Когда придут мои ученики,
Я вскипячу на кухне старый чайник.
И смех, и гвалт!.. Как будто бы с руки
Клюёт печенье стая резвых чаек.

Они придут – нескладны и смешны,
Успешные по жизни и не очень,
Но в каждом есть чуть-чуть моей души,
Моей любви – безмерной и бессрочной.

Я улыбнусь…Остынет в блюдцах чай –
Нам есть, что рассказать сейчас друг другу,
И на душе – как будто месяц май,
А не зима с её январской вьюгой.

Когда придут ко мне ученики?
Наверное, случится это вскоре,
Ведь лёгкие, как ветер, челноки
Однажды прибивает к пирсу морем.
День защиты животных!
Сегодня - всемирный День защиты животных . Будем милосердны к братьям нашим меньшим!

СОВЕСТЬ
Август тлел...
лениво выгорал
жёлтый лес,
а ветер множил листья
на траве, свернувшейся по- лисьи,
в самой чаще - тёмной и сырой;
мы шагали по тропе грибной,
сыпал дождь - холодный и осенний...
под косматой, треугольной елью
вдруг наткнулись ( походя, беспечно)
на живую "совесть" человечью -
шестерых испуганных щенят.

Захлебнулся лаем синий бор...
человек не повзрослел с тех пор,
как его заботливые руки
первый выводок
от приручённой суки
облизнул шершавым языком...

Мы сгребаем шестерых в мешок.
Совесть взводит спусковой курок...

Мы несём домой свою находку.
Машет лапой ель,
и дождик робкий
вслед за нами
тихо семенит...
Наша Совесть
больше не скулит.
Захолустье
Тихое наше с тобой захолустье,
Хмель – по забору, кусты бузины…
Только полшага от счастья до грусти,
Только чуть-чуть – от зимы до зимы.

Царство полыни и жгучей крапивы,
Всей-то забавы – на звёзды смотреть…
Мы почему-то с тобой ещё живы,
Мы почему-то с тобой ещё есть!

Ты – этот клён, пожелтевший до дрожи,
Я – эта липа у самых ворот,
Дни нашей жизни бывали погожи,
Но были и вовсе – наоборот.

Тикают ходики – тем и счастлИвы,
Сад облетает до сущности, весь;
Звёзды над нами – огромнее сливы,
Падают в руки – и хочется съесть!

Щурится дом слеповато окошком,
Пепел забвенья на крыше лежит,
Здесь одиночество – ласковой кошкой,
Здесь тишина громким эхом звенит.

Эй, захолустье!.. На клумбах – петуньи,
В доме на окнах клубится герань…
Счастье в - простом, это тихие будни,
В коих меж днями стирается грань.
Последний взмах крыла
Рано утром небо ещё пузырилось низкими волглыми тучами, но к обеду немного распогодилось.
Взору явилась прозрачная голубизна небес, а со стороны востока выкатилось перезревшее, будто осеннее яблоко, солнце.
Лёгкий ветерок оказался приятным попутчиком – мы дружно шагали в сторону леса. Он уже издали приветливо махал нам зелёными лапами елей, красными верхушками клёнов, переливался золотыми и изумрудными всполохами берёз.
Тропинка бежала вперёд узкой лентой - то исчезая в густой траве небольшого овражка, то вновь выныривая и мягко стелясь под ноги.
Лес принял нас легко и радостно, как старых знакомых: где-то рядом, без умолку, тренькала птичка, а кроны дерев перешёптывались между собой – «приш-шшли, приш-шшли!»

Под ногой, нарушая идиллию, хрустнула ветка. Ею оказалась еловая лапа, побуревшая и высохшая так, что стала похожа на старую, истрепавшуюся метлу.
В двух шагах от тропинки – только руку протяни - высилась ель. Из её ствола, точно оголённая кость, торчал обрубок кем-то сломанной ветки.
Крупная капля смолы прикипела на самом её конце, и казалось – вот-вот сорвётся она, полетит со звоном в пожухлую траву.
Смола оказалась удивительно прозрачна на свет, и в глубине её, преломляясь, отражался солнечный луч.
Капля цепко, будто сокровище, держала в глубине своего чрева пойманный лучик - не отпущу!

Рядом с елью – небольшой куст, увешанный ягодой, словно яркими ёлочными игрушками.
Как же он называется?.. Бересклет?
Лист с куста полностью облетел, обнажив тонкие гибкие ветви, и что-то странное, обезоруживающее, жалкое чувствовалось в наготе его, едва прикрытой красной ягодой.
Мы удалялись дальше, в самую чащу...
Ароматы леса становились гуще, тягучей, острее.
Их, ароматы, захотелось закупорить в большую терракотовую бутыль и убрать в дальний угол – настаиваться и дображивать, набирать силу.
И однажды, зимним ненастным вечером, откупорив заветный сосуд, добавить его терпкое содержимое в чай, наливку или пирог со свежими яблоками…

Всё вокруг вдруг показалось неестественным, сказочным: и этот куст с ажурно-буравчатыми листьями; и эта коряга, напоминающая голову дракона; и эта чага на берёзе, похожая на гигантскую улитку.
И шорохи, и звенящие звуки, и игра теней, и проблеск солнца меж листвы…
Удивительный, таинственный лес!

Идти по опавшей листве - одно удовольствие, будто идёшь по кромке моря, а оно шумит, шумит, шумит…
Дубовый лист цвета жареного кофе – вперемежку с лимонно-кленовым, бордово-осиновым, изумрудным, с подпалинами - липовым листом.
Любой формы, любой окраски… Наклонись, подними, полюбуйся!
Поднимаю берёзовый, кладу на ладонь, но он, словно бабочка, легко взлетает с руки, падает к ногам, присоединяясь к собратьям, павшим в схватке за жизнь.
Всё умирает, угасает, блекнет…
Скоро лес сменит яркую палитру красок на другую – неприглядную, бурую.
Почернеет, истлеет, сгорит от первого настоящего мороза…

Запах плесени становится явственней и дарит надежду!
Сучковатая палка, зажатая в руке, не знает отдыха: ворошит листву возле пня, хлопочет около муравьиной кучи, деловито копошится у ствола упавшего дерева.
Ствол этот чёрен, словно обуглившаяся головёшка, и только по краям его – коричневые, в светлую крапину, шляпы долгожданных грибов.
Наконец-то!
Срезаю шляпку у первого – руки дрожат от овладевшего азарта.
Вдыхаю неповторимый грибной запах: это запах земли, впитавшей осенний дождь; запах прелых листьев и первых осенних заморозков; этот запах - предвкушение близкой зимы…

Второй час мы кружим по лесу, словно чёрные копатели, в надежде найти настоящее сокровище.
Будто эти невзрачные грибы – и есть смысл всей нашей жизни!
Увлечённые поиском, лишь изредка замечаем, как беззвучно и плавно кружась, то тут, то там, опадает к ногам узорчатый лист…
Окончательно забылось всё, что осталось по ту сторону волшебства: реки асфальтированных дорог, кирпичные коробки домов, паутины проводов, мелкие и крупные дела и заботы.

Только ты – и Лес…
Только ты – и Небо…
Только ты – и Осень…
Только ты – и…

Меж дерев всё реже мелькают солнечные зайчики – пора возвращаться.
Из чащи леса навстречу нам выползают голубые тени – первые предвестники скорых сумерек.
Выходим на знакомую тропинку с тяжёлой ношей, но лёгкой душой!
На прощание, под самый занавес, лес дарит нам ещё одно чудо, ещё одну изумительную встречу: жёлтая бабочка, едва трепеща крылами, греется в лучах уходящего солнца.
И крылья её также легки, и также жёлты, и также сухи, как и листья в этом лесу.
Бабочка милостиво позволяет нам немного полюбоваться собою, а потом плавно поднимается в воздух и исчезает в тени дерева.
И нам кажется, что это и есть тот самый последний взмах крыльев упорхнувшего от нас лета…
Непроглядье
Угрюма ночь. Просвета - близко нет.
Луна глядит с небес вороньим глазом,
И даже звёзды погасили свет –
Упали где-то рядом, за лабазом.

Так и лежит в лесном овраге схрон –
Копейки звёзд, блестящее монисто…
И тихо так, как после похорон,
И ночь темна, как гребень Василиска.

Летучей мышью ветер прошуршал
Над головой, и в чаще растворился,
И рядом кто-то громко задышал,
И жар зловонный надо мной разлился.

Я оглянулась: пялилось дупло
Пустой глазницей прямо в область сердца…
Но где тот свет, душевное тепло,
Где тот очаг, чтоб я могла согреться?

Бреду впотьмах, на ощупь, наугад,
Ищу в лесу заветную дорогу,
И светлячков летящий звездопад
Ниспослан кем-то в этот час в подмогу.

Блуждая, вышла, наконец, к жилью -
О, сколько здесь и радости, и света!
И солнца луч подобен янтарю…
Чем гуще ночь, тем ярче час рассвета.
Мгновение
Осиновые просеки,
Оранжевая даль,
И день как будто простенький -
Прозрачный, как янтарь.

Сентябрь от света жмурится,
На солнце греет бок;
Покрылась рябью лужица -
Проплыл по ней листок,

Оставил на поверхности
Сиреневой воды
Вопрос о неизвестности,
О близости зимы.

До дыр затёрто облако -
В прогалах синевы
Как будто больше холода
И больше глубины...

И легче дуновения -
Прозрачный ветерок,
Летит моё мгновение -
Осиновый листок...
Сегодня воскресенье
Священодейство: печь, огонь, старуха,
а за окном, чернее сажи, ночь,
и месяца пшеничная краюха
как на ладони,
а достать – невмочь…

В такую рань затеяла опару -
испечь хлеба ржаные на поду,
ухват и чугунок – всегда на пару
(Который минул час… в каком году?)

А новый день – неслыханный подарок!..
От памяти остался лишь огарок,
да паутины серый холст в углу.

Она шагнёт, накинув на исподне,
тулуп овечий, старенькую шаль
(о, как блаженна тишина Господня
и присмиревший за окном февраль!)

Скрипя по снегу (не упасть бы, чур)
идёт проведать петуха да кур,
им скрошит хлеба (более – Пеструхе!)
решит, что небеса к молитвам глухи,
земля большая – сколько люда в ней,
им дела нет до чокнутой старухи,
чья жизнь чуть тлеет
с каждым днём - слабей…

А сердце мает горькая кручина:
давно готова с дуба домовина,
«приданым» полон старенький сундук,
и сердце с головою – не в ладу…
Который нынче день, в каком году?

Петух прочистил зоб: ку-ка-реку!
И новый день явился, наконец,
приняв старуху прямо под венец…

Зима спрядёт последнюю кудель –
к полудню разыграется метель,
февраль исполнит чьё-то назначенье.

Который час?..
Сегодня -
Воскресенье.
Этюд в городских тонах
Парки, кварталы, улицы,
Тень переулков сонных…
Город весной обуется
В яркий ковёр газонов.

«Зебры», трамваи, площади,
Линий стальные жилы…
Май на ветру полощется –
Как мы без мая жили?

В каждом окне и стёклышке
Солнце - лимонной долькой,
В лужах блестит на донышке,
В каплях играет звонких.

Яблонь цветущих – сполохи,
Туч родовые муки …
Тут - разнотравья шорохи,
Там - разноцветий звуки.

Небо внезапно скуксится,
Небо насупит брови,
Майских дождей распутица -
Новый виток историй:

По разноцветным зонтикам,
По мостовым и крышам,
Тем, кто поменьше ростиком,
Тем, кто чуть-чуть повыше.

Дробь барабанной палочки…
Танец подобен чуду!
Дождь пробежал по лавочкам
И водосточным трубам.

Автомобили, клаксоны,
Реки, ручьи, протоки,
Дождь на одежде – кляксами,
И на лице – потёки.
…………………………………..
В сером осеннем городе
Вслушайся и поймёшь:
Где-то в душевном холоде
Шпарит весенний дождь!
Лубочная картинка
Вдаль уносится карета,
Увозя с собою лето,
Вьётся пыль за нею вслед...
Кучер с рыжими усами
Тройку плетью погоняет,
И рисует солнце блики
На боках его штиблет.

Во дворах играют свадьбы,
Смех доносится с усадьбы,
И дородные матроны
Голосят на все лады;
А холёные девицы
В шёлк и атлас обряжёны-
Расторопно мечут яства
На дубовые столы!

Но торопится возница,
Тройка все быстрее мчится,
И мелькают слева-справа:
Пруд и тихая дубрава,
Сад с фруктовыми плодами,
Поле с жёлтыми снопами
И сосны молочный бра т-
Ельника зелёный ряд...
А гнедые кони в пене
Всё летят, летят, летят!

Облучок скрипит и стонет,
А высоко в небе тонет
Клин печальный журавлей...
Тпру!Приехали! Коней
Сам извозчик распрягает,
Дверь кареты отворяет,
Руку даме подает:
- Здравствуй,Осень,
Твой черёд!
Совёнок
У мамы Совы есть прекрасный ребёнок –
Такой беспокойный пушистый Совёнок!
Он любит ночами по лесу летать
И уханьем громким прохожих пугать.

Спросила Совёнка Летучая Мышь:
- Чего ты ночами, Совёнок, кричишь?
Глазом моргнув, отвечала ей птаха:
- Ночами кричу я от жути, от страха,
Поэтому чтоб самому не пугаться,
Других заставляю дрожать и бояться.

Чуть-чуть улыбнулась Летучая Мышь:
- Какой ты наивный, Совёнок-глупыш!
И звёзды, и месяц, ночи не боятся -
Они в темноте, как ты знаешь, родятся…

Пугать любят те (или зверь, или птица),
Кто сам в этой жизни чего-то боится…
Пусть ночь, словно другу тебе улыбнётся,
Тогда и пугать никого не придётся!
Да здравствует ирокез!
- Чудачка, ей-Богу,
А с виду - обычная девочка,
Короткая чёлка,
И платье в горох - по коленочку.

- Что там носилось,
Забыла наверное, мама?
- Причёска "гарсон"
И модные джинсы "Монтана",

И томная Дитрих,
И длинноволосый квартет...
- Господи ,мама,
Какой ты у нас раритет!

- А что, было время -
Мы строили БАМы и ГЭС!
- Скажи ещё лучше:
"Да здравствует КПСС!"

- А что, было время -
Причёска с начёсом "бабетта",
Володя Высоцкий
И лучшая в мире ракета;

- А вы чем гордитесь -
Пирсинг, тату, ирокез?
- Опять ты за старое! -
"Слава КПСС!"

- А что, было время -
Какие свершенья в искусстве!
- И не было секса,
И дети рождались в капусте...

- Маёвки, речёвки,
И Вовка с десятого "А"...
- Вы с ним целовались?
- Чудачка ты всё-таки, ма!

- Ах, времечко-время -
Визбор, Синатра, Бернес...
- Да ты у нас - мастадонт!
"Да здравствует ирокез!"

- Чудачки мы, дочка,
И дался нам этот прогресс...
- Вы жили в эпоху застоя!
- Да здравствует КПСС!
Последний прогноз
Лист закружился шафрановый по-настоящему,
бабки на лавке судачат, что лето закончилось,
сушится лук под навесом рядами блестящими,
вялится спелою ягодой поздняя солнечность;

руки у бабушек - рыбы на ситцевой глади
юбок широких, в горошек и мелкий цветочек;
ветер спиной прислонился к сутулой ограде -
или устал, или слышать про осень не хочет;

так и стоит, провожая нескушливым взглядом,
каждое яблоко, павшее в схватке за лето,
холод стекает к ногам голубым водопадом,
"рыбы" ныряют в карман шерстяного жакета;

август безвольно плывёт и кружит над садами,
только зажмурься - растает в неведомых далях...
бабки на лавочке схожи с большими снопами -
также недвижны в пуховых, наплечечных шалях;

что в паутине их лиц? - измождение летом,
тёмный загар не сойдёт до последних морозов;
сетуют бабушки, что унесённое ветром,
лето останется в сводке последних прогнозов.
Письма из Омска
(все совпадения считать случайными)

Письмо первое - Омск-Петербург

«Дорогая Настенька!
Теперь мне гораздо лучше, не беспокойся обо мне.
Наш литерный состав прибыл в город Омск пополудни, 10 числа сего месяца.
Было очень холодно и шёл снег, и ещё было много грязи.
Поселили нас на улице Береговой, в особняке купца Батюшкова.
Дом добротный, с фруктовым садом и фонтаном.
Кормят офицерский состав отлично: рыбу дают и дичь тоже. И того, и другого в здешних местах хватает с избытком!
Господа офицеры говорят, что скоро гражданской войне – конец, а это значит – мы скоро будем вместе, голубка моя!
Пока добирались до Омска, поглядел я на Сибирь – эка мощь! Тайга да болота, а Иртыш – велик.

Пока наш литейный отстукивал вёрсты, я размышлял вот о чём: о нашей с тобой судьбе, Настя, о судьбе России. Что-то с нами будет?
Вокруг, Настенька, творится что-то невообразимое! Я видел глаза, налитые кровью и ненавистью.
Я видел эшелоны, битком набитые людьми… Нет, не людьми – полутрупами, изъеденными тифом, вшами, голодом и жаждой.
Прости, родная! Прости, Господи!
За что воюем мы, русские, по разные стороны баррикад и окопов?

Настенька, голубушка! Помнишь ли наши прогулки по набережной Невы?
Как славно-то было! Будто бы вчера…
Без Вас жизнь моя более не имеет смысла. Вернусь – обвенчаемся всенепременно!
Целую Ваши руки.
Штабс-капитан Владимир Макеев».

Письмо второе - Петербург-Омск

«Возлюбленный Владимир Иванович, берегите же себя, Христа ради!
Я, как и прежде, обращаюсь к Господу о спасении Вашем и скорейшем возвращении в Петербург.
Тревожусь и скучаю безмерно!
Матушка моя кланяется Вам, а ещё – тётушка Полина.
Давеча тётушка плохие вести принесла: дядю Мойшу застрелили в переулке.
Помните ювелира дядю Мойшу? Хороший был человек…
Я к вашему возвращению, Владимир Иванович, шарф вяжу крупной вязки, под цвет Ваших глаз.
Под венец с Вами идти согласная! Не только под венец – хоть на край света, хоть на эшафот.
Мой ангел, берегите себя!
Анастасия Давыдова».

Письмо третье – Омск-Петербург

«Гляжу на Вашу фотографию – не нарадуюсь!
Адмирал Колчак сегодня спросил:
- Как зовут сию прелестницу?
Отвечаю:
- Анастасия Давыдова.
- Хороша, - отвечает Александр Васильевич.

Я, Настенька, совершенно здоров, сегодня весь сад обошёл по периметру.
До чего скорбное зрелище! Чёрные тени – на белом снегу.
Кабы весной прогуляться по этому дивному саду, или солнечным сентябрьским днём, да сорвать с ветки яблочко…
Вы, Настенька, как яблочко наливное, ей-богу!
Помните ли поцелуй наш первый там, в сквере у Адмиралтейства?
И я помню, Настенька, будто было то вчера...

На днях Александра Васильевича Колчака провозгласили верховным правителем России.
Думаю, теперь всё дОлжно перемениться!
Я с адмиралом – хоть в Крестный ход.
Только и без Вас, любовь моя, жизни не надобно.

А в доме купца – знатно! Три парадных залы, потолки – с деревянной резьбой, позолотой украшены.
Пол выложен дубовым паркетом и плиткой в голубых тонах.
Вот бы, Настенька, станцевать тут с Вами мазурку али вальс!

Что касаемо настроения, оно у всех разное.
Утром рано был капитан С., делился новостями с фронта.
Нерадостны эти новости, ангел мой! Армия разваливается, части деморализованы, голодают.
Говорит, начался групповой переход к красным.
Настроение у солдат к офицерам враждебное.
Я слышал, как С. на прощание сказал: «Правительства нет».
Сегодня к адмиралу омский Архиепископ пожаловал. Правда, был не долго.
И представитель Добровольческой армии полковник Лебедев был, и комендант Омска полковник Волков…
Гляжу я, боятся адмирала Колчака, дюже как боятся!
Голубчик мой, не буду более о войне – не стоит она того…
Любовь моя далёкая, суженая!
Храни тебя Бог.
Штабс-капитан Владимир Макеев».

Послесловие:

Анастасия Давыдова, будучи гимназисткой, пошла на фронт сестрой милосердия в 1914 году,
где и повстречала свою любовь – Владимира Макеева.
Отступая на Север с Белой Гвардией, Владимир оказался в Омске, среди близкого окружения Колчака.
Затем след его затерялся.
Последнее письмо так и не было доставлено адресату.
Смогла ли Анастасия Давыдова довязать возлюбленному шарф, также доподлинно неизвестно.
Доподлинно известно одно: дом купца Батюшкова в городе Омске по-прежнему хранит не одну
страшную историю.
Отголосок Осени
Я - отголосок Осени,
Временный гость…
В пламя костра подбросили
Хвороста горсть.

В небо смотрю рассеянно -
Синяя стынь,
Я – отголосок Севера,
Белых пустынь.

Тает многоголосие
Поздних цикад,
Я – предвкушение Осени,
Терпкий «Мускат».

Сонно роняют просеки
Вызвон в траву,
Я – дуновение Осени,
Лист на ветру.

Млечность дорог над плёсами,
Звёздный горох…
Я – дыхание Осени,
Выдох и вдох.

Вновь паутина проседью
В жёлтой листве,
Я с непогожей Осенью -
В близком родстве.
Две фарфоровые чашки
С тобой у нас вечерний разговор…
Ты любишь чай с малиновым вареньем;
Как сиротлив в закатном свете двор –
Как будто мир со дня его творенья!

Ты пьёшь из блюдца, а на блюдце – скол,
И чайный аромат, как осень, терпкий,
Роняет сад на колченогий стол
С глухим ударом спелые ранетки.

Ты слышишь запах роз и табака?
А горькое дыхание полыни?..
Малиновыми стали облака
И вскоре вслед за вечером уплыли.

Последний луч – и солнце прячет лик,
И лунный дождь на сад вот-вот прольётся…
Твоей улыбки - слишком краткий миг,
Как будто из-за туч явилось солнце.

Похолодало… Кончен разговор…
У павших яблок – запах зрелой бражки,
А на столе, забвению в укор,
Остались две фарфоровые чашки.
Чекита
(дорогой тётке Оле посвящается)

Лёлька родилась в далёком 1934 году.
Мать разродилась ею, Лёлькой, в срок, напророченный бабкой-повитухой.
Бабка заранее протопила баню по-чёрному, надела на роженицу Татиану исподнюю рубаху, кинула в топку берёзового дёгтя, чтоб никакая холера к младенцу и роженице не прицепилась.
- Тужься, милая! Дитё правильно идёт, вперёд головкой.
Отец Лёльки в это же самое время сидел подле амбара и, скрутив «козью ножку», мял её в руках, пока не сломал вовсе, так и не поднеся цигарку к иссохшему рту.
- Девка народилась - здоровая, ладная… Имя теперича с Татианой глядите по Святцам.
Отец зыркнул на повитуху из-под козырька нового картуза:
- За помочь спасибо, да на кой ляд мне твои Святцы?.. Коммунист я, в Бога не верую. Дочку Чекитой звать буду, в честь «ЧК» компартии.
- Чаво? Да ты сдурел, никак, Василий! – Повитуха утёрла со лба пот, всплеснула сильными, обнажёнными по локоть руками и стала похожа на злую куру-наседку.
- Чекита, и баста!
Василий был от рождения упрям, политически подкован и верен идеалам революции. Не зря на заседании правления колхоза его кандидатуру единогласно утвердили председателем этого самого колхоза «Красный Октябрь».
- С ума вы, что ли, все посходили? У Силантия девку Революцией кличут, у Матроны – Октябриной. Тьфу!
Бабка в сердцах кинула в Василия окровавленное полотенце – «иди, забирай свою красоту» - и заковыляла домой.
Спустя почти полгода в правлении колхоза родителям торжественно вручили выписку из метрики, где синими чернилами по белому было писано: «Чекита Васильевна Прохорова, уроженка села Михайловка, Самарской области. Родилась 22 октября 1934года».

Некогда было родителям пестовать да лелеять дочку.
Отец – то на скотном дворе, то в поле, то на партийном собрании. Мать по хозяйству - цыплят покормить, печь истопить, жрать приготовить.
Вся надёжа на свекровь, бабку Ненилу.
А Ненила, хоть стара да глуховата, хороший пригляд за дитём имела: то в зыбку посадит покачать, то куклу в руку малютке даст, то песню затянет.
Куклу для дочки отец выстругал ладную, из чурбачка липового. На голове – косыночка красная, глаза да брови угольком прорисованы.
- Мама, идите с дитём погуляйте, погода – как в раю, - просит Татиана свекровку.
- Ась? – откликнется Ненила.
Татиана подойдёт ближе, наклонится, крикнет в самое ухо:
- Гулять, говорю, идите! Я пока мест зерно запарю для порося.

Ненила негнущимися узловатыми пальцами укутает малышку, да айда на улицу.
Сама сядет на завалинке, а дитю старую овчинку подстелет – играйся, мол.
Дремлет Ненила на солнышке, а пригреется – уронит на грудь седую голову, не держащуюся на тонкой старушечьей шее; дышит чуть слышно – будто померла.
Глядела Ненила за внучкой, глядела, да недоглядела…
Пока старуха спала, Чекита по жухлой осенней траве доползла до корыта, что стояло поодаль, полнёхонько родниковой воды. Так напрочь вся и искупалась девка, с головы до пят...
Услыхала Татиана детский крик, выглянула в окно – похолодела от ужаса, будто сама искупалась в этой ледяной водице. Схватила дочку, дрожащую и в крике зашедшую, и в дом понесла, на тёплую печку.
Всё бы ничего, только вода в ушки ребятёнку попала, и началось у Чекиты страшное воспаление.
Спохватились, да поздно – стала девочка по ночам кричать от боли, а потом чуть слух вовсе не потеряла.
Бабка Ненила изъела самоё себя за недогляд, угасла на глазах и вскоре отошла в мир иной, на вечное упокоение…

Как-то раз посадил отец восьмилетнюю дочку с собой рядышком:
- На фронт иду, дочка, фрицев бить. Ты мамке по хозяйству помогай да за сёстрами приглядывай.
- Надолго, батька?
- Да не-ее, не на долго… Вернусь - на дальнюю просеку за опятами пойдём.
- Чаво? За робятами? – Чекита прикладывает к уху ладошку «лодочкой», чтоб лучше слышать отца.
- Эх, - горько вздыхает отец и заправляет за ухо дочери длинную прядь волос, а после заглядывает в ушную раковину, будто пытаясь разглядеть причину Чекитиной глухоты.
На плечах Татианы остались в том сорок третьем году: Чекита да две сестры-погодки – Верка с Галькой, а четвёртым Татиана была брюхата уж почитай как два месяца…

- Мамка-ааа, мамка-аа, - Чекита размазывает слёзы по худым щекам. – Мальчишки опять дразнятся-ааа!
Мать смотрит вроде бы на дочь, но Чеките кажется – сквозь неё.
- Не обращай внимания на дураков-то… Как дразнют?
- «Чекита - в саду калита», а Петька сопливый – «чекушкой»… а-ааа!
Татиана кладёт на голову дочери заскорузлую ладонь:
- Галька с Веркой где?
- На речке.
- Иди позови – картоху есть будем, да лепёшек с лебеды.
Ослушаться мамку – боже упаси!
Чекита уже занесла ногу ступить через порог, но вдруг передумала, развернулась к матери:
- Гальке с Веркой-то хорошие имена дали. Пошто меня Чекитой назвали? За какие такие грехи?
Татиана ничего не отвечает, только гладит свой округлившийся живот.
- Олькой теперь меня кличьте, понятно? Олькой, и боле – никак!
Так и стала с этого дня Чекита - Лёлькой.
Подружки-то быстро привыкли, а с мальчишками пришлось договариваться, и чаще - кулаками.
А за детишками вслед и взрослые как-то попривыкли…
Только Василий Прохоров так ни разу и не назвал любимую дочку ласковым именем «Лёлька», потому как погиб Василий в танковом сражении у села Прохоровка под Ленинградом в сорок четвёртом году…

- Это куды ж вы на ночь глядя так причипорились? – Татиана строго глядит на повзрослевших дочерей. – Зорька не доена, сено переворошить ишшо разок надобно.
- До клуба идём прогуляться… А Зорьку и Чекита подоить может!
Младшая, Наташка, народившаяся без отца, крутится подле мамкиной юбки и канючит:
- Тюрьку дай, с молочком.
Лёлька в это время просеивает муку через сито – свежую опару для хлеба затевает.
- Лёльку чего с собой не зовёте? – хмурит Татиана брови.
- Так мы скока звали – она не хочет. – Галька и Верка крутятся перед зеркалом, пожелтевшим от времени. Амальгаму давно съела то ли ржа, то ли другая какая зараза.

Лёлька не слышит разговор, но будто спиной чувствует, что говорят про неё. Она поворачивает к сёстрам улыбчивое, в мелкую веснушку лицо.
Чего бы Лёлька ни делала – она всегда улыбается!
И тогда, когда машет косой на цветущей поляне; и тогда, когда запрягает лошадь в сани; и тогда, когда грузит на подводу неприподъёмную охапку сена.
Но взгляд карих Лёлькиных глаз – всегда вовнутрь, будто она старается услышать в глубине своей души то, что другим не под силу.
Может, потому Татиана любит Лёльку больше остальных? А может, за то, что давняя вина, как чирей, не даёт матери покоя? А может, потому, что Лёлька – первая в доме помощница?
Лёлька, смеясь, и сама любит повторять:
- Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик!

- Ма-ам-ка-аа, - хнычет Наташка. – Тюрьки да-аай!
Татиана тяжело поднимается из-за стола, крошит в алюминиевую посуду корку хлеба, заливает молоком.
- Глядите мне, по клубам долго не шляйтесь! – Татиана вновь хмурит тонкие красивые брови. И сама она, Татиана тонкая, стройная, с высокими бёдрами, правильными чертами лица – чем не красавица?
- Завтра затемно подыму – огород полить надобно, а после – в поле, картошку полоть.
- Ой, да знаем мы про то и про это! Кажный день – одно и то же, - отвечают дочери и выпархивают на улицу.
- Лёлька, иди Зорьку доить – вон как орёт, сердешная, - громко говорит Татиана. – Чевой-то мне сегодня неможется.
- Щас, иду, - отвечает Лёлька и идёт в сарай, позвякивая подойником…

Утром Лёлька заглядывает сёстрам в глаза:
- Кто вас давеча провожал?
- Ой, Лёлька! Чево в клубе было!.. Мужики самогона жахнули, опосля все передрались. Ваньке-Жердяю аж зуб передний вышибли!
- Чаво? – Лёлька по губам говорящих пытается разобрать то, чего не может донести слабый слух.
Но сёстры, не заботясь о том, поймут ли их, строчат, будто из пулемёта.
Лёлька, склонив голову, внимательно слушает пару минут, затем улыбка медленно сходит с миловидного Лёлькиного лица.
Она в сердцах пинает пустое ведро, попавшее «под руку», и, хлопая дверью, выбегает из избы вон.
И там, за углом амбара, даёт волю слезам – горьким и безутешным…

К Лёльке снова сватается старый бобыль Косолапов.
- Иди замуж, Лёлька! Стерпится – слюбится, - увещевает Татиана.
- На кой он мне сдался, старый черт? Я с ним не то что - в кровать, на одном гектаре срать не сяду!
Мужиков в деревне – ой какой дефицит! Кто на войне сгинул, кто женился давным-давно.
Глухая-то – кому нужна, тут хороших девок – хоть пруд пруди.
- Ты во всём виновата! – кричит в сердцах Лёлька на мать. – Чево не доглядела? Зачем старухе нянькать отдала? Кому я такая теперь нужна?
- Кабы знать наперёд, - отвечала Татиана и украдкой вытирала слезы…

- В райцентр завтра едем, в больницу. – Татиана собирала в сумку какие-то бумаги.
- Чаво я в больнице-то забыла? – удивилась Лёлька.
- Люди сказывают, аппарат слуховой можно заказать, слышать хорошо станешь.
Лёлька светлеет лицом, в глазах плещет надежда:
- А деньги откуда возьмём?
- Вот бычка на мясо сдадим – при деньгах будем.
Лёлька, как сумасшедшая, кружится по комнате…

- Ольга Васильевна, вы меня хорошо слышите?
Лёлька, от налетевших на неё звуков, точно в ступор впала – слОва не может вымолвить.
Так и сидит перед доктором - открыв рот и выпучив глаза.
- Вижу, что слышите меня хорошо, - врач понимающе кладёт на Лёлькино плечо аккуратную, с розовыми пальчиками, ладонь.
- Слы-ышу-уу, - растягивая звуки и улыбаясь, отвечает Лёлька.
И в душевном порыве целует врачихе руку…

С этого дня ничего особенно не изменилось в Лёлькиной жизни.
Так же, как и прежде, она косит, сеет и пашет за троих.
Галька с Веркой уехали в город учиться, младшая, Наташка, была пока при матери.
Татиана сильно сдала за последние годы, поэтому все заботы по хозяйству свалились на Лёлькины выносливые плечи.
И хотя Лёлька теперь прекрасно слышала, она по-прежнему говорила мало и неохотно, но также много улыбалась.
За годы своей глухоты Лёлька научилась о многом молчать…

- Ольга Васильевна, у вас ни разу не было мужчины, ведь так? – Врач бросила металлический, похожий на щипцы, инструмент на железный столик у гинекологического кресла.
Этот громкий звук металла о металл заставил Лёльку содрогнуться и сжаться от страха.
- Не было, - краснея, выдавила Лёлька.
- Одевайтесь, я выпишу вам направление на операцию.
- Операцию? – Лёлька ощутила сильную дурноту.
- К сожалению, да. Против природы, Ольга Васильевна, не попрёшь.
- Где ж их взять, мужиков-то, а, доктор?
Врач неопределённо пожала плечами, дыхнула напомаженным ртом на круглую печать, а потом поставила подпись-закорючку в направлении в преисподнюю – на хирургический стол…
Лёлькино лоно, спустя пару недель располосовали вдоль и поперёк, а после того, что осталось, сшили суровой медицинской нитью. Живи как-нибудь - не тужи…

- Лёлька, глянь чево принесла. – Татиана стояла подле кровати прооперированной дочери.
В руках Татианы – блюдце со свежими, источающими аромат, сотами.
- Нынче Михайловна угостила… Кушай, тебе надобно, сил набирайся… Ох и мёда в этом году уродилось!
Лёлька опускает указательный палец в янтарную лужицу, растёкшуюся по тарелке.
- Новости у нас, - Татиана тщательно подыскивает слова. – Наташка замуж засобиралась.
- Пущай идёт, пока берут, а то останется в девках, как я.
- И то правда… У меня и силов-то совсем мало осталось. Сколько ишшо отмеряно – одному Богу известно, - вздыхает Татиана.
Лёлька отламывает истекающий мёдом восковой кусочек, кладёт в рот, жмурится от удовольствия.
- Зорька моя там как?
- Скучает Зорька. Сядешь доить – лягается, к твоим рукам привычная.
- Да, состарилась Зорька, молока всё меньше да меньше даёт.
- Куры целы? Коршун, чай, не перетаскал?
- А Жулик-то на што? Не зря кусок хлеба ест – охраняет курок-то. На ноги подымешься – курку зарежем, гостей позовём… А можа, тебе куриный бульон на днях с оказией отправить?
- Можа, отправить, - отвечает Лёлька и отворачивается к стене. – Спать хочу. Ты ехай, мама, домой.
- Ладно, ладно! Отдыхай, дочка…

Бабье лето свалилось нежданно, как снег – на голову!
Солнце ласкало лучами первую пожелтевшую листву, играло бликами на куполах церкви, золотом чешуи плескалось в реке...
Сегодня Лёлька шла по райцентру в новом крепдешиновом платье цвета зрелой вишни.
Лёлька достала платье из сундука всего третий раз за всю свою жизнь.
Первый раз платье было надёвано по случаю праздника Светлой Пасхи, второй раз – на крестины, и третий раз – в этот солнечный сентябрьский день.
Лёлька попарилась в бане, по привычке помыла волосы яичным желтком и уложила в красивую причёску: разделила волос на прямой пробор, заплела две косы и уложила на затылке «корзиночкой», закрепив шпильками.
Лёлька приехала в райцентр по делу – «сорвать аплодисменты и получить награду» - так сказал председатель колхоза Пантелеев, а он слов на ветер не бросает.
Туфли у Лёльки – одни-единственные, только для особого случая, на низком каблучке, с модной пряжкой, на которой поблёскивает медная пуговка.
За правым ухом у Лёльки – слуховой аппарат, хитро спрятанный в волосах.
Лёлька немного робеет, но виду не подаёт.
Она приехала в райцентр ранним утром – сама Красулю запрягала, сама и погоняла.
Фуфайку, да сапоги, да затёртые до дыр гамаши оставила у сестры Веры.
И хотя одета Лёлька была не совсем по погоде - в платье было прохладно, - но Лёльку это не смущало, ей было жарко.
А вот и здание Сельхозуправления…
Здесь, в актовом зале, примерно через десять минут, и состоится награждение передовиков колхоза – доярок, комбайнёров, трактористов.

- Для получения заслуженной награды на сцену приглашается… Ольга Васильевна Прохорова!
Лёлька идёт по ковровой дорожке к трибуне, чеканя каждый шаг.
А чего ей стыдиться или бояться? На колхозной ферме работает, сколько себя помнит…
И Лёлька высоко подымает голову!
Лысый дядька в очках крепко жмёт Лёлькину руку и вручает ей хрустальную вазу, грамоту, а ещё - крупную красную розу.
Щёки Лёльки мгновенно становятся такими же пурпурными, как цветок…

- Поздравляю вас!.. Давайте познакомимся. Меня Митрием зовут.
Только сейчас Лёлька замечает мужчину, сидящего рядом и протягивающего ей, Лёльке, широкую, как лопата, ладонь.
- Дмитрий, механизатор колхоза «Красный Партизан».
Лёлька отшатнулась от незнакомца так, словно её ударили по щеке.
- Слава людям труда!.. Ура, товарищи!
Последние слова оратора тонут в грохоте аплодисментов…

Стуча каблучками, Лёлька почти бегом пересекает центральную площадь райцентра. Она торопится к своей Красуле – ей нужно затемно вернуться домой, в родную деревню.
- Ольга, подождите!
Лёльку догоняет запыхавшийся Дмитрий.
- Чево вам?
- Вы с какой деревни, Оля?
- Вам-то какой интерес?.. Михайловские мы.
- А мы – Лександровские будем.
Мужчина улыбается, откровенно разглядывая Лёльку и вводя её в ещё большее смущение.
- Беги, дура! – говорит себе Лёлька, но туфли её будто вязнут в новеньком асфальте по самый рант.
- Не хотите со мной в столовую? С утра ничего не ел… Там вкусно готовят, ей-богу – не вру.
- На кой ты ему сдалась? – задаётся вопросом Лёлька. – Старая да глухая.
- А пирожки с ливером вы любите? – не отстаёт Дмитрий.
На глаза Лёльки неожиданно наворачиваются слёзы.
- Некогда мне, Дмитрий. Тороплюсь я, - лепечет Лёлька.
- Ась? Говорите громче – я плохо слышу, - говорит мужчина и прижимает руку к груди, словно извиняясь.
И тут Лёлька вдруг забывает, что буквально пару минут назад пыталась куда-то бежать.
Взглянув внимательнее, она замечает за ухом мужчины такую же коробочку слухового аппарата, как и у неё.
Лёлька дотрагивается рукой до своей заветной коробочки и громко заливисто смеётся.
Дмитрий оторопело смотрит на Лёльку и тут же становится серьёзным, обиженно поджимая нижнюю губу.
Лёлька понимает, что сейчас произойдёт непоправимое – Дима уйдёт из её жизни так же, как когда-то ушёл отец.
Лёлька хватает Дмитрия за руку:
- И у меня! Гляди-ка, и у меня – такая же!
Лёлька быстрым и выверенным движением выуживает из причёски шпильки – все до единой.
Две небольшие косы падают на плечи, выдавая Лёлькин секрет.
Дмитрий берёт женщину под локоть и уверенным шагом ведёт в столовую…

Лёлька вернулась домой далеко за полночь.
Мать дремала за накрытым столом, по-видимому, давно. Яйца вкрутую, пол литра медовухи, чашка свежих помидор…
- Чево не спишь? – спросила Лёлька осипшим вдруг голосом.
- Гляжу, загуляла ты, девка, - Татиана долгим взглядом смотрит на дочь.
Лёлька, не говоря ни слова, опустилась на табурет.
- Значит, вечерять будем, - мать плеснула по рюмкам медовухи.
Лёлька залпом осушила рюмку браги, посидела тихо, прислушиваясь к теплу, разлившемуся где-то около сердца.
- Как звать-то?
- Дмитрием.
Мать глянула строго, из-под бровей, потом вдруг крепко обняла Лёльку, притянула к себе, поцеловала в холодный лоб.
Потому как не привычна была Татиана к ласкам да телячьим нежностям. Потому как не было у неё времени на эти самые нежности, и выгорели они у неё давным-давно, как и не бывало…
А то, что бывало – давно быльём поросло…

Лёлька забралась на остывшую к утру печь, укрылась овечьим полушубком и провалилась в сон.
И снилась Лёльке родная урема, земляничные поляны и бескрайние поля пшеницы.
А по этим полям, громыхая колёсами комбайна, навстречу Лёльке ехал Дмитрий.
- Здравствуй, Олюшка-аа! – кричал Дмитрий.
- Здравствуй, полюшко-ооо, - слышалось Лёльке.
- Здравствуй, мил человек…
И слышали они друг друга так же хорошо, словно находились совсем близко, рядышком.
Ни шум комбайна, ни свист ветра, ни шелест пшеницы – ничто не могло заглушить поселившейся в душе радости.
Ибо, имеющий уши – да услышит.
Квазар
Там, где звёздных дорог скрещение,
Где кипит галактический взвар,
Словно дьявол, не зная прощения,
Меж вселенных блуждает Квазар.

Он - как будто исчадие ада,
Сеет смерть и разруху вокруг,
Он – великого Хаоса чадо
И явлений мистических друг.

А в утробе его ненасытной
Потеряться и Хронос бы смог!
И в кольце его хмари бесстыдной
Превращаются звёзды в песок…

Как орехи, щелкает планеты
Огнедышащий мраком Квазар!
Он несётся со скоростью света,
Сея панику, ужас, кошмар…

Он – всеяден, опасен, прожорлив,
Как дракон, что парит в небесах,
Челюстей его мельничный жёрнов
Обращает галактики в прах!

В этой хмари, как в дебрях вокзала –
Так легко заблудиться, пропасть…
Есть в душе моей область Квазара,
Где бесчинствует тёмная власть.
Высшая правда
ВЫСШАЯ ПРАВДА

(генералу Анатолию Романову посвящается)

Краски.
Палитра.
Мольберт.
Над теменем –
Нимб тишины.
Рисует Время портрет
Гражданина
Своей
Страны.

Вот,
Мазок за мазком,
По чистому полю холста…
Ты впитал с молоком:
«Жизнь, как искусство, проста:
Пройди от рожденья и «до»,
С сердцем своим в ладах,
То, что Судьбой решено -
Вынеси на плечах»…

А помнишь, небо - в огне,
И красными были скалы?
И плавились камни в Чечне,
И плакали аксакалы.
Пыль с чеченских дорог
Села на лица и берцы,
И горечи кровоподтёк -
Где-то у самого сердца…

Завтра в твоей судьбе
Выстрелит город Грозный,
И время тронется
Вспять,
Чтоб на груди твоей «звёздной»
Свинцом поставить
Печать…

Солнце в глазах – круговертью,
Камнем по крышам - вниз,
Анатолий Романов со смертью,
Заключил не пакт –
Компромисс…

Знайте, не плачут мужчины!
Микстура,
Пилюли,
Халат…
Губы любимой
Коснулись щетины:
- Борись до конца, солдат!..

Серая осень,
Улыбки - тень,
Лист пропеллером кружится…
Смотрит в окно рябиновый день -
Пусть тебе хватит
Мужества…

И снова пошёл снегопад,
Но до весны – полчаса…
Выстоял, выжил солдат -
Любовь творит чудеса!..

- Всё для тебя, родного -
Радуга, краска… Твори!
Жертва во имя другого –
Высшая
Правда
Любви.
Карты,виски и старый винил
Виски, карты, сигары и старый винил,
Твои любимые «Арабески»,
Мне сегодня что-то дерьмово, чертовский сплин…
Взгляни в окно, отодвинув край занавески:
Видишь, красной луны перезревший гранат,
Звёзд золотой песок…
Да, плесни-ка виски глоток!
Надеюсь, ты мне сегодня всё-таки рад?
Когда-то нас потрепали и вьюга, и дождь, и град.
Тасую! Ва-банк… Вскрываюсь… Такие вот, брат, дела…
Карты, деньги и два ствола!
Снимем куш – и пусть нас ищет полиция,
Сегодня – наш с тобой бенефис,
Генеральная репетиция,
Путешествие в мир казино: бабы… карты… вино… бабло…
К чёрту деньги, деньги – песок! Да, налей-ка ещё, браток.
Бубы, трефы и два валета… Блин, куда подевалось лето?
А помнишь: «клён»?
«В поле бродит мгла»… и бла-бла-бла…
Ну, что, братишка, идём? Пора?
Твои зрачки – точно два ствола,
Буравят насквозь своим недоверием,
Впрочем, туз в рукаве – это уже моя
Тяжёлая кавалерия!
Жаль, не удастся дослушать песню в исполнении «Арабески»…
Доводы в пользу Смерти всегда были более вески.
Я ждал твой выстрел… Что ж, отлетай душа!
К иным планетам, иным достойным мирам,
Тут, на Земле, все дороги давно истоптал я –
От муки рождения – до омута самопознания…
То ль к Богу, то ль к чёрту лечу на свидание?
Под «Арабески», винила прощальный хит,
Лучшим другом, фраером и аферистом,
Я только что
Был
Убит.
Восемнадцать лет
Гроздья виноградные
осень подарила;
я его любила
кажется, вчера,
вечерами длинными
я вино давила -
восемнадцать градусов
и моя вина.

Осы пьяно кружатся
над пролитой лужицей;
лью в воронку узкую
и не вижу дна;
Укатилась бубинка,
солнце - меньше бублика,
восемнадцать градусов
и его вина.

Выпила - не лишнего,
за него, не ближнего,
над смешными крышами
месяц цедит свет;
голубые бубины
навсегда загублены,
восемнадцать градусов -
восемнадцать лет.
Прощай, Оливия, навек!
Какая мрачная обитель –
Твой замок средь угрюмых скал,
Над замком – месяц-небожитель…
Оливия, мой час настал!
Покинув улицы Турина,
В доспехи облачась с утра,
Готов я завтра, в день турнира,
Под крики публики «ура»,
Явить геройство за награду:
Где камни держат анфиладу,
А эхо катится волной,
Склонить колено пред тобой,
Чтоб ночью, в глубине двора,
Отлить я мог из серебра
На лунном диске, в поздний час
Твой образ в фас или анфас…

Но как ужасно скроен мир!
Окончен в честь твою турнир,
И в сердце бедное моё
Соперник вдруг вонзил копьё…
Как жаль, что смертен человек –
Прощай, Оливия, навек!
Закат лета вручную
Я закатываю лето
В банки и бутыли,
Здесь – закаты, там – рассветы,
Тут – морские мили.

Я закатываю лето -
Пот ручьями льётся…
Почему-то в банку эту
Не влезает солнце!

Дым костра и хвост кометы –
Всё вместить хочу я,
Угощайтесь этим летом,
Собранным вручную!

Даже облако вместилось,
Чудеса – и только,
Даже радуги светилась
Между тучек долька.

Уместилось всё же лето,
Банок стало - тыщщи,
А в сиропе ветер – это
Просто вкуснотищща!

Удивительные ветры –
С гречки и душицы,
И почти что километры
Ветра из пшеницы.

Я закатываю лето
У овина, рядом…
Скоро сяду на диету
С первым снегопадом.

Угостить могу любого,
Правда, мне не жалко!
Из стекла из голубого
Опустеет банка…

Вот и ужин закипает,
Доставайте ложки…
Осень лето доедает
До последней крошки.
Мачо
На беду иль на удачу,
В суматохе дней,
Повстречала как-то мачо
Я в кафе «Бродвей».

Шляпа модная – сомбреро,
Пончо на плечах…
Настоящий «кобельеро» –
Чёртики в очах!

Он гавайские сигары
Целый день курил,
На свиданье без гитары
Мачо не ходил.

И текилу без закуски
Сильно уважал,
Ничего не знал по-русски -
Только намекал…

Ничего ужасней нету
В этой жизни злой,
Чем фальшивую монету
Спутать с золотой!

Вот сижу теперь и плачу,
Слёзы – не вода,
Это вовсе был не мачо –
Рыжий Джигурда!