Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

лирика,проза

+4711 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Наталья Колмогорова
К дочери
На деревьях проклюнулись почки,
Алым цветом тюльпаны зажглись…
Как давно мы не виделись, дочка!
Лишь полгода, а кажется – жизнь.

Не заштопать душевные раны
И сердечной тоски не унять…
Только как это всё-таки странно –
По тебе постоянно скучать!

Слёз моих не удержат и шлюзы,
Ты шепнула: я скоро вернусь…
Кровь от крови – надёжные узы,
Плоть от плоти – двужильный союз!

Разливаясь туманом молочным,
Брезжит утро… А мир так велик!
Я всегда с тобой рядышком, дочка, -
И в печальный, и в радостный миг.

Пишет дождик наклонные строчки,
Или ветер шумит в камышах,
Я всегда буду рядышком, дочка -
На земле, на воде, в небесах…

Ты – как я… Только много моложе,
Я – закат. Ты – весенний рассвет…
Никого - ни родней, ни дороже
У меня в целом мире нет.
Накануне Благовеста
Неуютно.Дождь.
Обрывки ветра.
Голенастый грач-по огороду.
Предпоследние сугробы прячут
Клокотом беременную воду.

Сквозняком распахнуты
Портьеры.
Жаворонки пресные-
Из теста.
Завтра полетят,
Как гондольеры,
За великой вестью Благовеста.

Дождь.Апрель.Шестое.
Накануне!
Голенастый грач на огороде...
Из окна зеленая рассада
Хитро улыбается
Природе.
Covid -19
А боль и к нам пришла извне
Ненастным утром…
И вопль прошёл по всей земле –
Война как будто.

Кричат о вирусе везде,
И жаждут чуда,
Но вой летит по всей земле,
И всем нам худо…

А на войне, как на войне -
Быть стойким нужно,
Чтоб враг в родимой стороне
Сложил оружье!

Ты помни и не позабудь
Врага коварство,
Но от него когда-нибудь
Найдут лекарство!

Мы перед ним пока слабы,
Он злобой дышит,
И снова множатся гробы
И гибнут тыщи…

Он – смерти жнец! Своей рукой
Народы косит,
Ведь он «испанке» - брат родной
И чёрной оспе;

А чтоб родных не подвергать
Напрасным рискам,
Не выходи во двор гулять –
Враг слишком близко!

Не только к немощным больным
Стучится в двери,
Он смотрит в лица молодым
Жестоким зверем!

Врачи идут в неравный бой,
Об этом помни,
Ведь каждый врач сейчас – герой,
Отважный воин.

И каждый, словно Дон Кихот:
Коль трудно стало,
На смертный бой с врагом идёт,
Открыв забрало.

Пусть covid не коснётся вас,
Здоровье будет…
И на прощание наказ:
- Крепитесь, люди!

* Эпидемия испанского гриппа. В 1918—1919 годах, за какие-то восемнадцать месяцев, умерло до 100 миллионов человек или 5% населения Земли.
* Эпидемия чёрной оспы. В IV веке эпидемия чёрной оспы прокатилась по Китаю, в VI – достигла Кореи. В 737 году от оспы в Японии погибло около 30% населения.
Солнечное
А Солнечного Зайца
Поймать совсем не трудно!
Тут главное, дождаться,
Когда наступит утро.

Он – тёплый, он - хороший,
Он мягкий, как шарпей…
Поймай его в ладоши,
К груди прижми своей!

Его послало солнце,
Как счастья – верный знак,
Его сердечко бьётся
С твоим сердечком – в такт.

Он тронет лапкой ухо:
- Вставай же, егоза!
И ты, собравшись с духом,
Сквозь сон протрёшь глаза…

А ну-ка, просыпайся,
Кивни ему в ответ!
И Солнечному Зайцу
Шепни скорей: - Привет!

Он на потеху – скорый,
Ему шалить – не лень,
И значит, будет добрым
Твой новый, новый день.
Дуэль
И вновь апрель! Я принимаю вызов,
Как дуэлянт – последний в жизни бой,
И кто-то справит по погибшей тризну,
И нимб луны взойдёт над головой.

Проталины в сугробах – чёрной раной,
И секундант испуганно молчит…
Я упаду, и в заводи карманов
Тихонько звякнут первые ручьи.

Паду у рощи, за рекой – безвинно!
Друзья заплачут, недруги – простят,
И грачий гам накроет мир лавиной,
И свиристели враз заголосят.

Какое счастье быть тобой сражённой –
Иль в поле, иль в берёзовом лесу…
О, как легко и как заворожённо
Апрель целует спящую Весну!

По мне заплачут первые капели
И небо проплывёт над головой…
Из года в год я гибну на дуэли,
И снег последний тает подо мной.
В мире без болезней
Низкие и рослые ходят по планете,
Здесь болеют взрослые – там болеют дети.
В жизни есть и минусы, будьте настороже:
Атакуют вирусы, и микробы – тоже.

Чтоб не знали горя мы, говорю по делу:
Надо быть в гармонии и душе, и телу.
Для борьбы с хворобами способ знаю верный:
Чтобы быть здоровыми, берегите нервы!

Чтоб побольше – радости, чтоб поменьше – злобы,
Не творите гадости - будете здоровы!
Слёзы – это крайности, смех всего полезней...
Будем жить до старости в мире без болезней!
Солдайя
Если бы камни могли говорить! Но камни молчат…
Знаю, претит им пустой болтовни многоцветность.
Там, где свивает тугую лозу виноград,
Свод подпирая, стоит Генуэзская крепость.
Башни взирают на мир, сквозь века и бойницы,
Тени эпох по брусчатке разбитой спешат.
Мне бы проснуться, но сон этот длится и длится!
Мне бы вернуться на годы… и годы назад.

Консул рассержен, как будто он - раненый бык!
Взгляд – Минотавра, остро торчащий кадык.
Волос у консула – как беспросветная сажа…
Консул плюётся словами: - Безмозглая стража!
Как этот вражий лазутчик к нам в крепость проник?
Пыткам, не медля, предать, разузнать, что да как:
Чьи корабли у стены цитадели стоят,
Жерла орудий направив на башни и стены?
Стражу усильте у южных и западных врат,
В оба смотрите, нам надо стеречься измены.

Консул потёр подбородок могучей рукой,
Перстень на пальце его – чёрный знак Скорпиона,
Красная мантия, крест на груди золотой,
В грозных очах – власть и ярость дракона.

Консул припомнил: в Девической башне, одна,
Дева прекрасная грустно глядит из окна,
Злато отвергнув и лживую сладость речей,
Гордячка не делит с ним ложе горячих ночей.
Характер гордячки - как будто бы отлит из стали!
Такого ещё не встречали в прибрежной Солдайе…

Консул спешит на свидание быстро и споро,
Последний правитель Солдайи – дон Христофоро,
Возможно, сегодня он будет намного смелей,
Возможно, сегодня красавица станет нежней…

Если бы камни могли говорить и кричать!
У стен Генуэзских османской империи – рать,
Эскадра турецкая с моря из пушек палит,
У Главных ворот войско турок, как туча, стоит.
- Эй, Христофоро, отдай нам свою цитадель!
Не тронем мы вас, не пожжём плодородных земель,
Мы пощадим стариков и, конечно, детей…
И льются турецкие речи, как сладкий елей!

Но, осаждённые града, под всполох зарниц,
Кричат им в ответ: - Эй, османы, Солдайю - не тронь!
И в подкрепление слов, из отверстий бойниц –
Ядра и стрелы, и пороха адский огонь.

Осада и битва в Солдайе - трудна, и долга,
Немногие в битве с османской ордой уцелели,
Но Христофоро не сдался на милость врагам,
И жители града не сдали своей цитадели.

Спасаясь от турок, защитники спрятались в храм,
Но разве сдержать злых шакалов большую орду?
Костёл подожгли, и огонь запылал тут и там!
Защитники сгинули заживо в «красном аду»…

Если бы камни, как люди, могли говорить!
Город Солдайя – какой аппетитный кусок…
Шёлковый путь – золотая, бесценная нить,
Тянется к морю - от Запада и на Восток.
…….
Иду по тропе…
Солнце выжгло до пепла траву,
Земля генуэзская залита солнечным светом!
Кактус цветёт… и стрекочут цикады во рву…
Было ли - то? Было ль когда-нибудь - это?
Пристально время глядит на любого из нас,
Будто алхимик на камень - сквозь толстую призму,
Бродит по замку в полуночный маревый час
Дух Христофоро, его сверхъестественный призрак.

Кто с ним встречался на узкой и тесной тропе,
Все говорили, что было мучительно страшно!
Мнится мне профиль прекрасной девицы в окне.
Самой высокой из всех - той Девической башни.
Город Солдайя... и чайки кружат в вышине…
И шепчутся камни… и молвят истории мне…

• Солдайя – город в Крыму, современное название «Судак», он же – Сугдея и Сурож.
• Христофоро ди Негро – последний консул Солдайи.
• В 1928 году, при раскопках храма, были обнаружены останки человеческих скелетов (около тысячи) со следами сожжения. После этого, в стенах Генуэзской крепости, стали встречать призрак консула.
Пандемия
Мир привычный, в котором жила,
Пал, будто карточный домик,
В сердце – тревога, в сердце – зима
За тех, кто мне слишком дорог.

В эти тревожные, смутные дни
На нас свалилась напасть…
Пусть же останутся люди – людьми,
Духом не смогут упасть.

Мне до отчаянья – маленький шаг,
Паника бродит рядом,
Но всё-таки волю беру я в кулак,
Чтоб помнить о самом главном:

- Не выходить в магазин без нужды,
На время забыть про подруг…
Ещё мы помнить с тобою должны
О бедах немытых рук.

Нам бы чуму не пустить за порог,
Пускай нас минуют беды!
И да поможет нам в этом Бог,
И да поможет небо…

Прошу помолится вместе со мной,
При свете лампад и свечей,
За тех, кто сражается с этой чумой –
За наших стойких врачей!

Свет милосердия… Боль – велика!
Забота не будет напрасна:
Помочь одиноким, как перст, старикам -
Еду принести и лекарства.

Меняется всё на планете Земля,
Предчувствую это заранее…
Вирус изменит тебя и меня -
Душу, взгляды, сознание.

Да, всё проходит, и это – пройдёт,
В лучшее верить будем…
Крепись, землянин! Крепись, народ!
И будьте бдительны, люди.
Супермены
Из школы домой мы всегда возвращаемся втроём– Сашка, я и НикитОс.
Сашка – самый высокий из нас и худой, как швабра.
Никитос, на самом деле, это Никита. Он всё делает быстро: быстро бегает, быстро падает, поднимается и снова куда-то бежит.
А меня все зовут Кузей, потому что фамилия Кузьмин, и похож я на домовёнка Кузю из известного мультфильма. Волосы торчат в разные стороны, уши большие, а нос – картошкой. Мои родители, семь с половиной лет тому назад, видимо, решили испортить мне жизнь, поэтому и назвали Игорёшей. Все Игори – стеснительные тихони. Вот и я такой же…
Мы шагаем по тротуару, и Сашка такой говорит:
- Чуваки! Смотрите, какая глобальная глыба снега!
Какое противное слово – «чуваки»! Похоже на - «червяки».
Сашка мог сказать:
- Пацаны, смотрите, какая большая глыба снега.
Так нет! Он русский язык перевернул шиворот навыворот… А глобальная глыба снега? Разве так говорят? У Сашки по русскому языку - тройка, а по математике пятёрка, а у меня – как раз наоборот.
Никитос сказал «ого!» и решил пнуть снежный ком, но ничего не вышло. Никита вдруг поскользнулся на ровном месте и упал носом в мокрую кучу снега. Он частенько падает на ровном месте.
- Кто положил этот дурацкий комок на тротуар? – Никита быстро вскочил, отряхнулся, потёр ладошкой ушибленный нос.
- Ну-ка, давайте сдвинем глыбу с места, - скомандовал Сашка.
Мы втроём поднатужились и стали двигать ледяной ком туда-сюда, но он не поддавался.
- Всё ясно, - сказал Сашка, - потому что весна, и снег к асфальту присосался.
Во-от, опять! Разве так говорят – «присосался»? Правильнее сказать – «прилип».
- Да ладно, пускай тут лежит, - я махнул рукой, - люди же не слепые, увидят и обойдут.
Честное слово, некоторые проблемы лучше не трогать, и тогда они исчезнут сами собой. Или растают, как снег…
Сашка с Никитой со мной согласились, и мы пошли дальше.

Тут, как назло, дорогу перешла чёрная кошка… А может, кот?
Я в них не разбираюсь, потому что все они на одно лицо - и кошки, и коты.
- Я дальше не пойду! Чёрные кошки приносят несчастья. - Сашка остановился, как будто увидел незримую преграду.
Кошка про это услышала и сразу пошла в нашу сторону.
- Бежим! – крикнул Никитос и побежал напрямик, через грязную лужу.
Сашка оказался с ним заодно:
- Мне тоже неприятности не нужны.
И большими шагами, как цапля – по болоту, перешёл лужу вброд.
А я остался один… Вернее, один на один – с чёрной незнакомой кошкой.
Чёрная кошка (а я уверен, что это была именно кошка) подошла ко мне, выгнула спину и жалобно сказала «мяу».
Я отдал ей остатки печенья, которое мама положила в рюкзак. Кошка шершавым язычком слизала с ладони всё, до единой крошки, потёрлась о мою ногу. Я погладил кошку-чернушку, помахал на прощание рукой, спокойно обошёл лужу и догнал Сашку с Никитой. Они стояли в сторонке и наблюдали за нами издалека. Смотрели и как будто чего-то ждали. Наверное, неприятностей…
- Ну, - сказал я, - у кого из нас неприятности, у вас или у меня?
Друзья смерили меня взглядом с ног до головы, а потом посмотрели на свои ноги… Обувь и брюки у Сашки с Никитой оказались заляпаны грязью.
Да, иногда с неприятностями лучше встречаться лицом к лицу!

- Эх, - вздохнул Сашка. – От мамки сегодня влетит по пятое число!
Почему по пятое число, я не понял, ведь сегодня с утра было восемнадцатое марта.
А потом Сашка добавил:
- Пошлите улицу перейдём.
Мы с Никитосом поплелись следом…
Сашку слушались все. Наверное, поэтому его выбрали старостой нашего класса. Он умел сказать так, что все подчинялись.
- А я наклейки про суперменов собираю, - похвалился Сашка.
- И сколько наклеек собрал? – Никитос сморщил нос и сделал рыжие брови «домиком».
Никита, сколько помню, всегда был рыжим, его лицо украшала щедрая россыпь веснушек.
- Сколько собрал? Я не помню…
Сашка задумался, как будто хотел немного приврать, но потом честно сказал:
- Пять штук.
- Пять наклеек? Ха-ха-ха! – рассмеялся Никита. – Вот я возьму и соберу сто штук!.. Кузя, а ты хочешь стать суперменом?
Я не успел ответить, потому что Никита опередил и закричал:
- Йо-ох-хо!А я хочу стать суперменом! Суперменом стать легко! Не верите?
- Ну, допустим, верю. И что?
- Ничего, я просто так спросил, - захихикал Никита.
- Тогда неси мой рюкзак до дома, супермен! – Сашка лукаво улыбнулся.
- Ага, щас! – обиделся Никитос. – Какой ты умный, сам неси свой рюкзак!

И подставил Сашке подножку. Сашка разозлился и… Думаю, случилась бы драка, но тут мы увидели Ленку!
Вы слышали песню: «А глаза у Синеглазки, вы у неба взяли краски»? Эту песню сочинили точно про Ленку! Глаза у неё такие синие, что долго в них смотреть нельзя – можно ослепнуть. Возможно, я ошибаюсь, и другие мальчишки смотрят на Ленку без страха, но только не я!
Ленка догнала нас у пешеходного перехода. Какая она всё-таки прекрасная! И голубой беретик так подходит под цвет её васильковых глаз…
- Я вас обгоню, мне домой надо срочно, - сказала Ленка и улыбнулась.
Мне кажется, она улыбнулась именно мне…
- Ну, и перегоняй, а мы не торопимся, - Сашка посмотрел на Ленку с высоты своего роста.

Загорелся жёлтый глаз светофора, и вечно спешащие автомобили, будто по команде, замедлили свой бег. Ленка решительно ступила на белую полоску «зебры», собираясь перейти дорогу…
Вдруг, краем глаза, я заметил, как красный автомобиль, не сбавляя скорости, летит на Ленку! Но она этого не видела, потому что смотрела себе под ноги. Я очень испугался и на секунду зажмурил глаза, а когда разжмурил, то очень удивился - рядом с Ленкой я увидел Никиту. Как он мог так быстро оказаться рядом? Никита дёрнул Ленку за капюшон куртки и, не удержав равновесие, упал вместе с ней на мокрый асфальт. А я от страха снова зажмурил глаза…
Красный автомобиль, едва не задев их колёсами, пролетел мимо на большой скорости. Я успел заметить бледное лицо водителя - им оказалась молодая девушка в солнечных очках. Я так и не понял, зачем нужны солнечные очки за рулём? Курица!
Движение на шоссе полностью остановилось, а мы с Сашкой побежали к Никите с Ленкой…
Ленка не плакала. Она только смотрела на нас синими-синими глазами и молчала.
- Девочка, ты ушиблась? Девочка, ты испугалась? – Тараторили тётеньки, столпившиеся вокруг.
Но Ленка упорно молчала, и только одна-единственная слезинка медленно скатывалась по её щеке. Вернее, не слезинка, а слезища…
- Какой ты молодец! – толстая тётенька погладила Никитоса по голове. – Если бы не ты, мальчик, то быть беде.
Никита повёл себя странно. В этот раз он не стал суетиться, гримасничать, спорить, а неподвижно стоял в окружении толпы, низко опустив голову. Веснушки на его лице побледнели, будто выгорели на солнце. Шапка отлетела в сторону, и спутанные пряди волос оказались не ярко-рыжими, а тускло-серыми.
- Как твоя фамилия, мальчик? – спросил у Никиты дяденька в длинном шарфе.
- Его зовут Никитос, - гордо сказал Сашка и сделал шаг вперёд.
- Никитос – это имя или фамилия? – удивился дяденька.
- Его зовут Никита, а фамилия Иванов, - ответил Сашка и покраснел.
- Надо про вашего Никиту заметку в газету написать. Ваш друг – настоящий герой! Пусть про его поступок знают все в нашем городе.
- Не надо про меня писать в газету, - обиженно сказал Никита, подобрал упавшую шапку и бросился бежать.
Ленка кое-как отряхнула куртку и, оглядевшись по сторонам, поспешила за Никитой.
Мы с Сашкой вздохнули и последовали за ними.
- Мамке моей не говорите, - Ленка посмотрела на нас так, как будто мы её тоже обидели.
Мы с Сашкой отрицательно замотали головами…

Он сидел возле мусорных баков, вытянув морду, и пытался поймать носом доносящийся из контейнера запах. Запах доносился совсем не съедобный! Такой не съедобный, что хотелось заткнуть нос… Щенок оказался похож на плюшевую игрушку, которую выбросили за ненадобностью на свалку. Короткую, шоколадного цвета, шерсть, покрывали грязные потёки. Одно плюшевое ухо торчало вверх, а второе ухо почти закрывало круглый чёрный глаз.
- Ой, какой хорошенький! – Ленка присела на корточки и погладила щенка. Щенок будто только этого и ждал - он ткнулся носом в Ленкину ладонь и звонко тявкнул.
- А мне мама не разрешает гладить бездомных животных, - Сашка демонстративно засунул руки в карманы.
- Почему? – поинтересовался Никитос.
- Потому что они блохастые, - пояснил Сашка.
Мне стало обидно за щенка:
- Он совсем даже не блохастый!
Я погладил щенка по плюшево-шоколадной спине.
Щенок благодарно лизнул мою руку.
- Блохастик хороший, Блохастик умный! – Никитос почесал щенка за ухом. – Может, кто-нибудь заберёт его домой? Я бы взял, да только не могу.
- Почему не можешь? – взгляд у Ленки стал недоверчивым.
- Потому что у нас дома живёт злой кот… И потому что квартира маленькая.
- Мне тоже не разрешат, я уже спрашивал у родителей, - Сашка вытащил руки из карманов и посмотрел в сторону дома. Как будто именно сейчас за ним наблюдали папа с мамой и грозили пальцем – «ай-яй, сынок, не смей!».
- Может, какой-нибудь добрый прохожий подберёт щенка? – с надеждой сказала Ленка. – Смотрите, какой он голодный! Кузя, у тебя, случайно, нет печеньки или хлебушка?
- Нету.
- Жалко…
- Чуваки! Если никто не берёт собаку, то пошлите по домам. Нечего тут сидеть. - Сашка, как всегда оказался прав.
Мы, не оборачиваясь, двинулись в сторону родной пятиэтажки. Мы старались казаться равнодушными, чтобы Блохастик не увязался следом. Но когда дошли до игровой площадки, я не выдержал и обернулся… Щенок по-прежнему сидел возле мусорных баков и смотрел в нашу сторону, слегка склонив голову на бок.
- Подержи-ка рюкзак! – Я стянул со спины тяжёлый ранец и отдал Никитосу.
- Кузя, ты куда?
Я во всю прыть побежал туда, где меня ждал шоколадный щенок. Он ждал именно меня, потому что сразу бросился навстречу, виляя коротким хвостом.
- Ничего, блошек мы тебе повыведем! – я поцеловал щенка в мокрый нос и крепко прижал к груди.

Возле Ленкиного подъезда мы остановились.
- Когда будешь выгуливать нашу собаку, позови меня, хорошо?
Ленка так и сказала – «нашу собаку»! Я сначала удивился, а потом обрадовался… И как я сам не додумался? Каждый день я смогу видеть Ленку рядом. Это же счастье!
- А можно, я тоже буду с вами гулять? – осторожно спросил Сашка.
- А можно, и я тоже? – Никитос заискивающе улыбнулся, и веснушки рыжими кляксами проступили на порозовевшем его лице.
- Можно, - согласился я.
Мы почти попрощались с друзьями, но тут дверь подъезда с грохотом открылась и на крыльце появилась Ленкина мама.
Тётю Раю я немного побаивался, и не только из-за того, что у неё громкий голос и чёрные усики над верхней губой. Я боялся тётю Раю потому, что она любила кричать с балкона: «Ленка! Где тебя черти носят? Иди ужинать!» Но больше всего за то, что она всех обсуждала и говорила про соседей гадости.
Тётю Раю не любили даже дворовые кошки, а соседки за глаза называли «склочницей». И только тот факт, что тётя Рая была Ленкиной мамой, обязывал меня с ней здороваться.
- Лена, это что такое? – тётя Рая упёрла руки в боки и строго посмотрела на Ленку.
Мы все дружно посмотрели на Ленку, но ничего особенного не увидели.
- Это как понимать? – тётя Рая нахмурила чёрные брови. – Что случилось с твоей курткой?
И только тут мы заметили, что куртка у Ленки немного мокрая, немного грязная.
Наверное, куртка испачкалась, когда она упала на асфальт вместе с Никитой.
- А ну, марш домой! – скомандовала тётя Рая. – Не видать тебе сегодня ни телевизора, ни компьютера.
Ленка шмыгнула носом и сделала шаг по направлению к подъезду…
- Тётя Рая! – громко и с вызовом сказал Сашка. Сказал так громко, что я от неожиданности вздрогнул.
- Чего-о? – удивилась Ленкина мама.
- Ребёнка надо любить, а не ругаться без причины.
- Как это – без причины? Ты что, самый умный? – угрожающе спросила тётя Рая и прищурила глаза.
- Вот вы сначала ругаетесь, а надо наоборот.
- Что надо наоборот?
- Надо сначала спросить у ребёнка - «что случилось». Моя мама всегда так делает.
Вот это да! Оказалось, Сашка совсем не боится тётю Раю! Я смотрел на друга и думал: «Вот это герой!».
- Ваша Лена упала в лужу, потому что поскользнулась. Разве вы, тётя Рая, никогда не падали в лужу? – язвительно спросил Сашка.
- Не помню, - буркнула тётя Рая.
И более мягким голосом добавила:
- Ладно, попробуем отстирать… Лена, идём домой.
И тётя Рая, пропуская Ленку вперёд, захлопнула дверь подъезда…

- Ну, ты даёшь! – восхитился Никита. – А я тётю Раю боюсь, она злая.
- Да ладно, чего её бояться? Если ты прав, то бояться ничего не надо… До завтра, пацаны, - Сашка махнул на прощание рукой и скрылся в дверях.
- Пока, Кузя, - Никита отдал мне рюкзак, погладил щенка и пошёл догонять Сашку. Они жили в одном подъезде, только на разных этажах.

Мой подъезд – самый крайний в нашем доме.
Сегодня моя мама работает во вторую смену, а это значит, что сейчас она наверняка стоит у окна и ждёт моего возвращения.
Я угадал!
Мне навстречу, раскинув руки, бежит мама… Она всегда встречает меня так, как будто не видела тысячу лет! Или как будто я только что вернулся из космического путешествия.
- Игорёша, сынок!.. Что за чудо ты принёс?
- Мамочка, ты не будешь ругаться?
Мама погладила моего нового друга:
- Видимо, ты не мог поступить иначе?
- Никак не мог!
- Мне кажется, вы уже подружились?
- Да! Он такой умный.
- Как же зовут твоего друга? Ты уже придумал имя?
- Нет ещё, не успел… Мам, а хочешь, я тебе что-то расскажу?
- Очень хочу!
- Представляешь, Никитос – настоящий герой!
- Правда?
- Да! И Сашка тоже - герой, он сегодня с тётей Раей поспорил и за Ленку заступился.
- А что Лена такое натворила, что за неё надо было заступаться?
- Она чуть под машину не попала, только ты никому не говори. Хорошо?
- Хорошо, идём домой, расскажешь всё по порядку. Герой ты мой!
- Разве я тоже герой?
- А разве нет?.. Сынок, ты у меня – самый настоящий герой, и я тобой горжусь!
- Но я же ничего такого не сделал…
- Ты спас от гибели щенка, не прошёл равнодушно мимо… Думаю, шоколадный щенок станет тебе настоящим другом.
Мама обняла меня за плечи, и я понял: самая лучшая мама на свете – моя любимая мама.
Дельфины
Смотри, мой мальчик: дом твой на горе
стоит у моря, синевой расцвечен,
он ожидает, чтобы каждый вечер
ты разжигал закаты и камин,
а я бы клала в кофе чёрный тмин...

Светило плавно опускалось в лоно
морской пучины, сонной тишины,
когда дельфины, слуги Посейдона,
всплывали к нам из тёмной глубины,
и что-то пели нам с тобой о вечном,
на языке дельфиньем до утра...
Всё в нашей жизни, друг мой, скоротечно,
но пусть когда не станет нас с тобой,
поют дельфины в глубине морской.
Точка отсчёта
(подвигу десантников шестой парашютно-десантной роты сто четвертого гвардейского парашютно-десантного полка семьдесят шестой гвардейской воздушно-десантной дивизии посвящается)

Над Аргунским ущельем небо –
Будто глаз сатаны,
В царство Аида – прореха…
Я там не был,
Но горное эхо,
По-предательски горное эхо,
Доносит раскаты войны.

Пройдя Грозовые ворота
Не все возвратятся назад,
И станет точкой отсчёта
Ущелье, где ляжет рота -
Десантный шестой отряд.

Пройдя Грозовые ворота,
Канет в кипящий ад…
Умывшись кровавым потом,
На сопки свалился закат.

Снег – как цветы акации;
Март от свинца озяб…
Рычит, будто зверь, по рации
Наёмник - Амир Хаттаб:
- Эй, гоблин, вояка русский,
Со мною так не шути!
По горной тропинке узкой
Дай нам теперь уйти.

Слышишь?
Нас больше - в десятки раз,
На каждого пули хватит!
В туман, по-тихому, прямо сейчас…
Мы вам хорошо заплатим.

- Эй, душманы, трусливые псы,
Из преисподней - духи,
С вами сейчас говорит командир,
Я - подполковник Евтюхин.
Закройте, гиены, грязные рты,
Десант
Никогда
Не сдаёт
Высоты!

- Ты знаешь, Евтюхин, - фыркнул Хаттаб, -
Слаб я на деньги, на доллары слаб.

- Знаю, ты жадный до крови шакал,
Я от тебя что-то очень устал…
Вновь повторяю: прижмите хвосты!
Десант
Никогда
Не сдаёт
Высоты.
Десант без неё, как казак – без коня,
А ну-ка, ребята, поддайте огня!..

В Аргунском ущелье – кровавая мгла,
То гром,
То затишье погоста,
На тысячи бешеных, диких собак
Наших ребят – девяносто.

Бой рукопашный… Глаза – в глаза!
Приклад, лопатка и нож.
- Эй, братишки, ни шагу – назад,
Заживо нас не возьмёшь!

- Где Доставалов? Ранен?
- Убит. Патроны – на пересчёт.
Смерть чёрным вороном в небе кружит…
- Где же подмога, чёрт!?

- Поплачь, братишка, слеза – чиста,
А слёз материнских – не счесть!
Это – твоя и моя высота,
Семьсот
Семьдесят
Шесть.

Это – слава! И чей-то – позор…
Это – доблесть и честь.
Наша точка отсчёта с тех пор –
Семьсот
Семьдесят
Шесть.

В Аргунском ущелье красот –
Через край!
Бушует, беснуется солнечный май,
Но сквозь Грозовые ворота,
Ключом отворяя рай,
Туда, где синь неба -
Хоть ложкой хлебай,
Уходит шестая рота.
Зов весны
Над синим лесом, над сонной пашней
Весна крылами, как птица, машет.

Зовёт в дорогу, куда-то кличет,
Над крышей дома с утра курлычет…

На зов весенний душа стремится,
И я – как ветер, и я – как птица!

И мне б за нею – по кромке неба…
Я – эта речка, и эта верба…

И мне как будто опять семнадцать!
Учусь быть сильной и улыбаться.
Другу
Над крышей дома – небо и стрижи,
Природа в состоянии покоя…
Врагов я опрометчиво нажил,
А друга приобрёл на поле боя.

Мы с ним бывали у черты огня,
Мы с ним в одной бывали мясорубке,
Ценою жизни друг спасал меня,
Делил табак последней самокрутки.

Я скрипкой был, а он – моим смычком,
Ботинком левым, я – ботинком правым,
Друг был надёжным, каменным плечом,
И с дьяволом, и с ангелом – на равных.

Мой локон – рус, у друга – вороной,
Но без него грозит душе сиротство,
А внешнее различие порой
Лишь подтверждает внутреннее сходство.

Над крышей дома – небо и стрижи,
О мой плетень июль облокотился…
- А дружба там, где нет причин для лжи, -
Сказал мне друг, и я с ним согласился.
Остановите машину!
Весеннее солнце слепит так, что даже мутное автомобильное стекло не может сдержать яростный его напор – веки слипаются сами собой.
Мы едем в храм…
Набухшие влагой снеговые глыбы вдоль обочины оплакивают свою незавидную участь, оставляя на асфальте бегущие ручейки.
Каждая идущая на обгон машина оставляет после себя шлейф летящих брызг, и он грязными потёками стекает по стеклу, заставляя «дворники» работают почти без остановки.
Грачи, испуганно срываясь с придорожных столбов, лоснятся на солнце оперением так, будто их жирно смазали растительным маслом.
Хочется ехать вот так бесконечно, окидывая взглядом белые поля с вкраплениями сухостоя, с темнеющими проплешинами земли… И глядя в бездонное синее небо, с белыми акварельными разводами облаков, предаваться размышлениям о том, что всё в мире переменчиво, и ничего постоянного нет.

Белокаменный храм, открывшийся нашему взору, востро сверкнул золотом маковок на ярком солнце. Сбавив ход, наш внедорожник, плавно повернул в его сторону... Оказалось, дорога к нему расчищена от снега основательно, и этот факт отозвался в сердце благодарностью.
На перекрёстке, у автобусной остановки, маялся молодой человек. Его нескладная долговязая фигура тёмной тенью маячила на фоне серо-белых сугробов. Не предпринимая абсолютно никаких попыток, чтобы остановить одну из проносящихся машин, он лишь в каком-то отчаянии, подавшись корпусом вперёд, с надеждой вглядывался в лица водителей. Но ни «Москвич», ни идущий на большой скорости «Фольксваген», ни на секунду не сбавили скорость.
Когда наша машина на перекрёстке повернула вправо, молодой человек отвернул лицо, будто испытывая большую неловкость от того, что я бесцеремонно пытаюсь его рассмотреть.
Мне почему-то стало грустно и даже обидно за незнакомого молодого человека. Я загадала: дай Бог, чтобы над юношей сжалились обстоятельства и он, наконец, смог остановить попутку. А ещё промелькнула мысль: если на обратном пути он окажется на прежнем месте, то моё заветное желание обязательно сбудется. Да, странными и нелепыми иногда бывают наши желания, граничащие с суеверием и предрассудком…

У ворот храма, в длиннополой чёрной рясе, стоял батюшка. Дерзкий весенний ветер играл с тонкой хлопчатобумажной тканью его одеяния, поэтому батюшка очень напоминал большую чёрную птицу, готовую вот-вот сорваться с места и взлететь туда, где колокольный звон, слившись с лазурью небес, замирает на высоких тонах.
Улыбаясь широко и даже восторженно, он о чём-то тихо беседовал с приезжими. В том, что двое его собеседников приехали издалека, сомнений не оставалось. Это было ясно и по тому, какой дорогой автомобиль стоял рядом, и по тому, как они одеты. Мужчина – в несуразной вязаной шапке, с длинными, как у зайца, ушами и в новомодной куртке с накладными карманами. Женщина – в стильном красном пальто, в сапогах на высоких каблуках. Контраст бросался в глаза и заключался не только во внешнем облике собеседников, но и в выражениях лиц – батюшка улыбался, а лица мужчины и женщины казались печальными и одновременно растерянными.

Осенив себя крестным знамением и поздоровавшись с батюшкой, я ступила на шаткий мосток, ведущий от храма к святому источнику.
Каждый год на Крещение здесь случается настоящее паломничество! За святой водой люди едут не только из близлежащих деревень, но и из областного центра.
Когда-то храм, возведённый в 1861 году честь Александра Свирского, решили снести, да не тут-то было! Кладку строители делали на совесть, помолясь, испрося благословения. Советская власть, руками атеистов, смогла снести всего несколько рядов кирпичной кладки, на том дело и закончилось. Не поддался храм полному уничтожению, выстоял, заплатив за это слишком дорогой ценой! Намоленные иконы канули в неизвестность, полы и алтарь разобрали, растащили по дощечкам. Долгие годы стоял храм под открытым небом, являя взгляду жалкое зрелище – купола снесли, сторожку при нём разорили, окна выбили. Но на этом надругательства не закончились. Храм превратили в хранилище, но не духовных ценностей и святых реликвий, а в хранилище удобрений и семян для колхозных нужд…

Однажды, в тёплый майский день (запамятовала, какого года) учительница привела своих учеников к святому источнику на экскурсию. Детям экскурсия понравилась: подкрепившись бутербродами и вкусив чистой родниковой воды, непоседливые пятиклашки захотели посмотреть храм изнутри. Учительница вздохнула, и со словами « там ничего интересного нет», всё-таки шагнула вместе с детьми через порог. На них вдруг повеяло запахом сгнивших досок, птичьим помётом, сырой земли. И вдруг…
И вдруг! На красной кирпичной стене, на глазах изумлённой детворы появился нерукотворный образ Богородицы!
- Боже мой! – прошептала учительница и дрожащей рукой наложила на чело крест.
С этого дня судьба храма была решена, его снова отремонтировали, и с тех пор здесь исправно идёт служба.
К сожалению, часовенка, возведённая над купелью, давно покосилась и потемнела от времени. Мосток с перилами, переброшенный через речушку скрипит не первый год, словно старик, которого одолел радикулит. И только купола по-прежнему сверкают на солнце позолотой…

Я набрала в кружку, заранее приготовленную чьей-то доброй рукой, святой воды. Пригубила, ощутив и холод, и свежесть, и сладость, и святость… Загадала желание: всем моим близким – здоровья на долгие лета!
Огляделась по сторонам: в двух шагах журчит небольшая речушка, в раскидистой иве, склонившейся к воде, щебечет невидимая глазу птаха, где-то вдалеке кричит петух…
И – тишина, и – благолепие!
Единение и слияние с Природой и с Богом, с вечным и прекрасным… Не это ли потерял, разменял на мелочь современный человек? Не это ли ищет он и не находит? Мается, страдает, замещая настоящее суррогатными ценностями...

Нам пора возвращаться.
На первый взгляд, кажется, ничего в мире не изменилось: вот трасса, с несущимися по ней автомобилями… Вот – автобусная остановка…
На остановке, окончательно замёрзший, тот же самый молодой человек (сбудется ли загаданное?) Он прячет руки в карманы и топчется на месте, пытаясь хоть как-то согреться. Распахнув дверцу автомобиля, предлагаем подвезти. Я пытаюсь с заднего сидения автомобиля хорошенько рассмотреть юношу, но вижу лишь в профиль.
- Долго стоял, замёрз уже. Слава Богу, вы остановились. Никто не остановился… Почему люди проезжают мимо?
Он повернулся, наконец, вполоборота – мягкая курчавая бородка, длинные, как у девушки, ресницы. Запомнился взгляд – мягкий, с поволокой, беззащитный, как у ребёнка. Или как у убого. Убогий – который у Бога…
- Почему никто не остановился? Жалко, что ли? Пустые машины едут, а они не сажают.
- Ты при храме служишь?
- Служу.
- А в райцентр тебе зачем?
- Надо помочь, снег знакомым почистить.
- Назад как будешь добираться?
- С Божьей помощью, на попутках.
- Нравится тебе в деревне?
- Там хорошо, спокойно. Только маленько скучно.

Мы высадили молодого человека (на вид – лет 18-20) там, где он попросил.
В прощальном приветствии он поднял руку и нескладной походкой, перешагивая лужи, направился в сторону небольшого пятистенного дома.
Странное чувство осталось у меня после того, как он ушёл – ощущение присутствия. Вроде бы ушёл человек, но что-то после себя оставил. И человек-то незнакомый, а ощущение такое, будто знаю его давно, целую вечность.
Мне снова вспомнилось его детское недоумение и замешательство:
- Почему никто не остановился?
Бедный мальчик! Человек не от мира сего…
Стоп, а почему бедный! Это мы – бедные и несчастные, несущиеся на всех скоростях. Это мы – нищие духом, которым ни до чего нет дела, ни до соседа по подъезду, ни до прохожего, ни до случайного попутчика. Это мы, не замечающие ничего вокруг, выхолощенные и пустые, словно детские погремушки, словно пустополые барабаны, от которых шуму много, а толку - мало. Это мы, в душах которых гуляют сквозняки, растут сорняки и хранятся невсхожие семена для невспаханного поля.
Но может быть, я сгущаю краски и всё не так уж страшно, и шанс у нас всё-таки есть?
Если это так, остановите, пожалуйста, машину! Если, конечно, встретите того мальчика, который не от мира сего.
Музыка из детства
С утра сегодня подморозило,
На лужах появился лёд,
Тумана белое молозиво
Над нашей улицей плывёт.

Идут прохожие неспешные –
Кто по делам, кто без нужды,
В своих раздумьях – безутешные,
В своей угрюмости – важны.

А вдоль обочины, по лужицам,
Ломая первый хрупкий лёд,
Набравшись дерзости и мужества,
Девчонка рыжая идёт.

Пальто на ней демисезонное,
С помпоном – вязаный берет…
Первопроходцу царства сонного –
Примерно пять неполных лет.

Разносит эхо вдоль по улице
Ледышек хрусткий перезвон,
А рыжей девочкой любуется
Всего-то парочка ворон.

Вдали просвет на небе узенький,
Алеют проблески зари…
А я давно не слышал музыки,
Ребячьей радости – сродни!

Земля сегодня – будто платина,
Снежинок редкий хоровод…
Как ледокол – по морю Лаптевых,
Смешная девочка бредёт.
Примирение
Пора проститься и пора простить,
И отпустить все беды и печали,
А там, где звёзды теплятся ночами,
И жизнь легко со смертью примирить.

Соприкоснувшись с чьей-нибудь душой,
Вдруг с удивленьем обнаружить сходство,
И ощутив сполна своё сиротство,
Не горевать над трудною судьбой…

Взлети до Солнца, несмотря на страх,
И не страшись при этом ушибиться!
Пока живёшь, нельзя не ошибиться –
Ни в мыслях, ни в поступках, ни в словах.

Пора у Неба отмолить грехи,
Пора у Неба вымолить прощенье…
Жизнь пролетела, словно бы мгновенье,
Как лист пожухлый осенью - с ольхи.

Как трудно быть у бездны на краю,
Как хочется всё в раз переиначить…
Кто говорит, что сильные – не плачут?
Кто видел ночь, увидит и зарю!

Пора проститься? Встретимся ли вновь?
Ты всё же не спеши, прошу, останься!
Пока ты здесь, мечтай и улыбайся,
Ведь миром правят Вера и Любовь.
Краски жизни
С годами душа выгорает,
Тускнеет с годами душа…
Так с клёнов листва облетает,
Легко под ногами шурша.

Ей радуга снится всё реже,
И сны её часто пусты -
Погасли былые надежды,
Поблекли былые мечты…

Но знаю, наполнится светом
Душа от обычных вещей:
Лиловых июльских рассветов,
Летящих на юг журавлей.

Пусть бродит душа без опаски
По лесу, без горя и бед,
И там обретает окраску -
Зелёный оливковый цвет.

Пусть бродит душа без опаски,
Вдоль кромки песчано-морской,
И там обретает окраску -
Лазоревый и голубой.

И снова желанье окрепло,
И мысли в едино слились:
С годами душа не поблекла –
Она повзрослела на жизнь.
Стакан гранёный
Дядя Ваня, неторопливо переставляя ноги, ковылял в сторону родного барака.
Он с удивлением и даже с каким-то внутренним восторгом замечал, как сильно раскачивается под старыми башмаками грунтовая дорога; как щерится покосившимися штакетинами забор, тянущийся вдоль дороги. И даже июльское солнце, готовое скрыться за горизонт, катается в лиловом безоблачном небе, точно оранжевый мяч, подкинутый детской рукой.
Дядю Ваню Столетова в посёлке знают все, от мала - до велика.
- Палыч, а ты сможешь вот такую штуку выточить? Надо - позарез!
Дядя Ваня сдвинет замасленную кепку козырьком назад, прищурит левый глаз, примерится и включит свой агрегат. Токарный станок у него знатный, добротный, потому и имя ему дал подходящее - «Добрыня».
- Ну, Добрынюшка, не подкачай!

В руках токаря, откуда ни возьмись, появится железная болванка. Цветная стружка, в ореоле летящих искр, замысловатым кружевом полетит к ногам, а гул в мастерской поднимется такой, словно одновременно бьёт в набат десяток колоколов.
Дядя Ваня, обжигаясь, вынет из железной пасти готовую деталь, подует на неё нежно, словно в темечко - ребёнку, снова прищурит левый глаз. Потом оботрёт готовое изделие о грязную спецовку и нехотя, будто не желая с ним расставаться, протянет заказчику:
- Держи, мил человек.
Заказчик выудит из-за пазухи пол литра «беленькой», предварительно завёрнутой в газету, льстиво улыбаясь, протянет мастеру:
- Не побрезгуй, Палыч!
Дядя Ваня снова оботрёт руки о спецовку, бережно примет бутылку в широкие, с крупными пожелтевшими ногтями, ладони:
- Яхшы!
«Яхшы» - любимое дяди Ванино словечко, он употребляет его к месту и не к месту, когда доволен своей работой и когда не очень, когда трезв и когда пьян. Но что означает это слово, которое приклеилось к нему ещё с армейских времён, как погон – к гимнастёрке, уже не припомнит. «Яхшы» - так любил повторять старший лейтенант Ахметзянов, которого Иван Столетов шибко уважал за честность, прямоту и человечное отношение к солдатам.
- Хороший ты, Ваня, человек, правильный. Мал-мало слабый, однако. И руки у тебя золотые. Куда после армии лыжи навострил?
- Механиком или токарем хочу выучиться, товарищ старший лейтенант.
- Яхшы! – отвечал старлей Ахметзянов.
То ли из уважения, то ли из симпатии к старшему по званию, приклеилось слово к Ивану на долгие годы…

Да, у токарного станка дядя Ваня был и царь, и Бог!
В лицо его знал не только каждый тракторист или механик в колхозе, но и последний забулдыга в посёлке.
- Палыч, опохмелиться нема? Нутро горит – страсть!
- Заходи, коли горит, налью.
Дядя Ваня пошарит рукой в глубине колченогой тумбочки, заваленной шурупами, гайками, грязной ветошью, и выудит из недр, пропахших железом и солидолом, мутный гранёный стакан да початую бутылку водки.
- Наливай, скока душа просит…

Да, многогранен был Иван Павлович Столетов, как гранёный стакан! Душой никогда не кривил, перед колхозным начальством не заискивал, к слабым относился с пониманием, потому как и сам имел грешок – тягу к спиртному.
К родной жене Иван давным-давно повернулся одной гранью души, и не хотел поворачиваться другим боком, как ни крути. Характер у Натальи оказался железным, и если в начале семейной жизни такое противоречие казалось взаимодополняющим и взаимовыгодным, то по истечении многих лет совместной жизни разность во взглядах на жизнь лишь увеличила пропасть между супругами. Последние годы жена звала Ивана не иначе, как алкашом и дармоедом. Он соглашался с таким определением, но с одной только оговоркой:
- Дармоедом никогда не был и не буду. Покамест руки на месте, и глаз – вострый, на кусок хлеба всегда заработаю.
- Брал бы ты с людей за калым не водкой, а деньгами, давно бы машину купили, - жена, собирая ужин, в сердцах швыряла тарелки и ложки на потёртую клеёнчатую скатерть.
- Не дают деньгами-то, нет денег у людей… А совсем без оплаты никак нельзя, нехорошо это, - виновато откликался Иван и, крепко зажав ложку в дрожащей руке, приступал к трапезе.
- Как это денег нет у людей? Совести у них нет, вот что!.. Вон, у Синицыных, и «Жигули», и стенка «Горка» последней модели. А мы чем богаты?
Иван громко икнёт, отрёт губы шершавой ладонью:
- И мы, Наташа, не хуже других живём.
- А могли бы жить лучше, если бы не твоя поганая водка!
- Ты в шифоньер-то загляни. Скока одёжки у тебя в шкафу?.. Во-о-от! А у меня, окромя спецовки, ничего нет.
- Я секретарём в правлении колхоза работаю, мне положено хорошо одеваться. А тебе, Иван, на кой одёжа нужна? Дальше своего токарного цеха никуда не ходишь.
Иван хотел что-то возразить, но, подумав, молча встал из-за стола и, прихватив пачку «Беломор-Канала», вышел на свежий воздух. Дымя папиросиной, он долго размышлял о том, почему граней соприкосновения с женой с каждым годом становится всё меньше и меньше. Однако ответа на свои вопросы так и не находил…

Дядя Ваня, покачиваясь, словно маятник, пересёк улицу, даже не взглянув по сторонам – нет ли машин. До дома оставалось всего ничего - обогнуть угол «Гастронома», пройти по тротуару промеж невысоких тополей… Эти тополя дядя Ваня посадил вместе с соседом несколько лет тому назад, и каждый раз, возвращаясь с работы, радовался тому факту, что тополя на неблагодарной, глинистой почве хорошо прижились, с каждым годом всё больше набирая силу.
- Дяденька Ваня идёт! – услышал он из-за угла барака звонкий детский голос. И тут же, словно по команде, навстречу ему вылетела стайка галдящих ребятишек.
Глядя на детей, глаза Ивана отчего-то потемнели, а губы широко расползлись в глупой, по-детски наивной улыбке.
- ЗдорОво, пацаны! А Ирка моя где?
- Васа Илка на лавоцке сидит и здёт.
Дядя Ваня схватил карапуза за тёплую ладошку, обретая некоторое равновесие, дыхнул перегаром:
- Сашок, а папка твой дома?
- Нету, - беззубо улыбнулся Сашок. – В галаже пьяный спит.
- Охламон твой папка! – радостно откликнулся дядя Ваня. – Ничё, завтра суббота, проспится твой папка, и снова за «баранку» сядет.
- Дядь Вань, айда домой, - мальчик постарше взял его за руку и потянул в сторону дома.
- Васька, коленку где зашиб? – Дядя Ваня потрепал мальчишку по рыжим вихрам.
- Это я с яблони свалился. Заживёт, небось…
- Якшы.
Дядя Ваня, будто слегка протрезвев, в окружении ребятни, шагнул в тень двора…

Иринка, сидя на лавочке, давно поджидала отца. Бежать навстречу, как остальные, она не спешила. Во-первых, Ирка уже взрослая - осенью исполнится десять лет! Во-вторых, в самой глубине души, Ирку съедает ревность, которую она сама плохо осознаёт. Ирка не может понять одного: почему именно её отца бежит встречать местная детвора? Неужто из-за этих дешёвых пряников и конфет? Ну, почему соседские дети не виснут на шее у отца Кольки Морозова или, например, Людки Сомовой? Загадка!
Ирка, надув губы, чертит на земле носком сандалии непонятные загогулины, иногда поглядывая на окна спальни - мамка ещё не спит, отца ждёт.
Лавку у подъезда, с аккуратными подлокотниками и ажурной спинкой, тоже смастерил Иркин отец, спустя неделю после того дня, как они получили комнату в бараке.
- И зад некуда приткнуть! - Ворчал тогда отец, доставая инструмент -стамеску, ножовку, молоток. – Дом, значицца, есть, а лавки и песочницы, значицца, сами мастерите. И дела никому нет!

- Иришка, - дядя Ваня грузно опустился на скамью рядом с дочкой. – Я тебе глянь чего купил.
На лицах детей, окруживших скамью, проступило явное любопытство. Дядя Ваня, чуть замешкавшись, достал из нагрудного кармана помятую подтаявшую шоколадку.
- Вот, шоколадка. Называется - «Сказки Пушкина».
Он протянул дочери шоколад, провёл рукой по спутанным волосам, но Ирка так сильно тряхнула головой, сбрасывая руку отца, что дядя Ваня несколько оробел…
Дочка, на радость отцу, получилась полной его копией: чёрные брови – красивыми полукружьями на высоком лбу… Кожа смуглая, волос каштановый, с медным отливом. Черты лица приятные, мягкие...
- А мне соколадку?
Сашок взглянул на дядю Ваню круглыми блестящими глазами, нервно комкая в руках подол испачканной рубашонки.
- Обождите, мальцы, я щас.
Дядя Ваня похлопал по карманам, наконец, достал из-за пазухи шуршащий бумажный кулёк:
- Там ириски, батончики, кушайте на здоровье… Тока поровну делите, шоб без обид!
Ребятня, не мешкая, побежала к песочнице – делить сладости.
Только Сашок не сдвинулся с места. Он забрался к дяде Ване на колени, за каждую пухлую щёчку положив по ириске. Разговаривать с набитым ртом Сашок не мог, лишь с победным видом раскачивался на колене и взирал на Ирку.
- Ириш, мамка дома?
- А где же ей быть? – Ирка шуршит фольгой, отламывает мягкий, точно глина, кусочек шоколада. – Мамка опять ругалась, что тебя с работы долго нет. Сказала – «опять папка придёт на рогах».
Дядя Ваня вздохнул, отвёл взгляд и, со словами «погоди-ка, малец», снял Сашка с колен и тяжело поднялся с лавки.
- Спасибо, дядь Вань! – кто-то из детей запоздало крикнул вслед.
Дядя Ваня, не оборачиваясь, махнул рукой и решительно шагнул в темноту подъезда. Запах пыли, кошачьей шерсти и июльской духоты привычно ударили в нос. Дядя Ваня с силой захлопнул потемневшую дощатую дверь…

Ирка останется сидеть на лавке до тех пор, пока окончательно не стемнеет. Она специально выждет время, когда дома уляжется очередной скандал и можно будет спокойно поесть прямо из сковородки остывшую жареную картошку, запивая её мутным чаем… И потом, отвернувшись к стене и засыпая под тиканье ходиков, всласть мечтать о том, как однажды Ирка, мама и отец поедут к морю... И поедут не на скрипучем поезде, а на новеньких «Жигулях»! На папке, вместо промасленной спецовки, будет красоваться костюм с галстуком, а мамка сделает на голове «химию», как у одной тётеньки - в модном журнале. А Ирка… Ирка будет ехать на заднем сиденье автомобиля и считать проезжающие машины. Людка Сомова, которая из квартиры напротив, сказала, что если насчитать ровно пятьдесят машин и загадать желание, то желание обязательно исполнится! А мечта у Ирки только одна. Вернее, две: чтобы отец больше не пил, и чтобы мамка стала добрее. Потому что у одного из них есть характер, но не хватает доброты, а у другого – с точностью до наоборот.
Ирка улыбается, и засыпает крепким, спокойным сном…
Ранним утром свежий июльский ветер (соседка сказала – «быть дождю») разгонит конфетные фантики по всему двору. И разноцветные бумажки, точно яркие бабочки, будут цеплять взгляды прохожих до тех пор, пока их не втопчут в пыль… Или же бойкий июльский ливень не смоет «бумажных бабочек» в придорожную траву.
- Пап, сегодня суббота, - Ирка спросонья, в ночной рубашке, умоляюще смотрит на отца, - поедем на реку, карасей ловить?
- Якшы! После дождя карась клюёт отменно.
И сдвинулась невидимая ось
Ну, слава Богу, милый, слава Богу!
Холодный ветер тише, тише, тише…
Уходит прочь душевная тревога,
Лишь кое-где летучей серой мышью
Таится тень отчаянных минут,
И память голосит вчерашним эхом –
Ещё одна, большая в жизни веха,
Но Жизнь тебе, как знамя, подают!
Держись покрепче за его древко -
Победа нам досталась нелегко…

Ну, слава Богу, милый, слава Богу!
Ночь поднимает свой тяжёлый полог
И первый луч - как робкая надежда,
И стал он виден - горизонт безбрежный…
Вдруг рядом кто-то прохрипел «дыши»
Дотронувшись до выцветшей души…
Глубокий вдох… Восхода полоса
Разрезала, как скальпель, небеса
И сдвинулась невидимая ось…
Всё обошлось, мой милый, обошлось!

Не бойся, милый - то всего лишь сон,
Нам наяву явившийся кошмаром,
И этот день – весны твоей начало,
И жизни пульс - как в храме перезвон…
Снимая с неба черноты нагар,
Вновь катит солнце нашей жизни шар.


Ну, слава Богу, милый, не молчи!
Мы перед горем, словно дети, наги…
От сердца твоего лежат ключи
На столике в прихожей - это ангел
Дежурный прилетал тебе в подмогу…
Ну, слава Богу, милый, слава Богу!
Я на тысячу лет постарела
На востоке заря заалела,
Над землёю пролив маков цвет…
Я на тысячу лет постарела,
Стала старше на тысячу лет.

Время ласточкой вдаль улетело,
Ни догнать, ни окликнуть – невмочь!
Я на тысячу лет повзрослела
За одну непроглядную ночь.

Там, где жгло, полыхало, болело,
Там, где сердце - теперь мерзлота…
Я на сорок веков онемела,
Я сомкнула надолго уста.

Ничего не осталось от прежней
Беззаботно-весёлой – меня,
Знаю, мёртв человек без надежды,
Не прожить без надежды и дня!

Вновь вращается в небе Венера,
И кометы хвостами метут,
Вот и я, наконец, помудрела,
Под прицелом расстрельных минут...

Если горе хребет не сломает
И не скрутит упавшего в рог,
Тот сильней и выносливей станет,
Тот и духом однажды воспрянет,
Да поможет упавшему Бог!
Ночной морок
По комнате крадётся тишина -
Я от её шагов почти оглохла,
И ночь – как чаша, без краёв и дна,
И свет луны приник к холодным окнам.

А ночь – как морок! Ни одной звезды,
Ни малого намёка на надежду…
Под снегом спят притихшие сады -
Им снятся сны, белы и безмятежны.

Уныние звенит в ночной тиши,
Как муха, что попала в паутину,
А по сугробам немощной души
Бредёт февраль, ветрам подставив спину.
Люди добрые, помолитесь!
Прошу всех неравнодушных помолиться за раба Божьего Ивана. В течение ближайших дней (завтра-послезавтра) многое решается в его судьбе. Господи, помоги!
Ты - свеча!
(к Ивану)

Всё проходит, и это пройдёт…
Солнце брызнет янтарным соком!
В каждой клеточке, будто в сотах,
В каждой жиле – цветочный мёд!

Ты забудешь, как страшный сон,
И печаль, и тревоги с болью.
Страхи – вон! И сомненья – вон!
Видишь свет? – Это путь к здоровью.

Будет всё: голубой апрель,
В небесах – жаворонок-птаха…
Ты в себя до конца поверь,
Не оставив ни шанса страхам!

Жажду жизни испей смелей!
Дрожь в коленях оставь тщедушным…
День вчерашний забудь скорей -
Новый день станет самым лучшим.

Жизнь – подарок… А ты – свеча!
Яркий свет отпугнёт ненастье…
Видишь, Ангел стоит у плеча?
Он тебе напророчил счастье!
Фонарь
На сад, застигнутый зимою
На перекрёстках января,
Спустилась ночь...И сам собою
Вдруг вспыхнул лучик фонаря!

Сугробов белые барханы
Подёрнул отблеск желтизны,
И месяц, пасынок Мораны,
Взошёл над прозою зимы.

Крестом на снег упали тени,
Графитом вычерчен плетень,
А там, где мы когда-то пели,
В холодном инее - сирень,

А там, где был весной очерчен
И сад, и синий небосвод,
Фонарь, раскачивая ветер,
Скулит у замкнутых ворот.
Ироничное
Если творчество вам – не обуза,
Если творчество просто – бзик,
То к поэтам приходит Муза,
А к поэткам тогда – Музык!
Безысходность
С новой силой волна-цунами
Прибивает меня ко дну,
Хлещет ветер под парусами,
Кренит лодку… И я тону!

Безнадёжно искать подмогу,
Бесполезно взывать к судьбе,
Всё с собой – и молитва к Богу,
В сердце исповедь – при себе.

Мне не выжить… Надежда гаснет,
Будто солнце – в кромешной тьме.
Крик о помощи – он напрасен!
Течь изрядная на корме.

Не прощает ошибок море,
Не прощает ошибок жизнь…
Небосвод пополам раскроен,
Манит бездна – поторопись!

Рок? Случайность? Я в лодке утлой
Оказалась совсем одна…
Как же трудно бывает утром
Осознать всю погибель сна.
Голос
Буквально через один космический период мы подлетали к Солнцу.
Внутренние часы показывали полночь от Рождества Христова.
Я взглянул в иллюминатор – та же кипящая магма, тот же крутящийся смерч солнечных излучений.
- Пристегнуть ремни. – Наш капитан, добившийся оглушительных результатов в сфере аэронавтики – совсем ещё юнец. По космическим часам планеты Аппа ему – всего девять с половиной временных периодов. Именно поэтому Дюк всегда выглядит несколько самоуверенно.
К полёту в соседнюю галактику, где звезда G2V, иначе говоря Солнце, ещё вращается вокруг своей оси, мы готовились ни много ни мало – 5 периодов! Сейчас Солнце не такое яркое, каким видели его наши далёкие предки – земляне. Да и планеты с таким названием давно не существует! Когда-то мы, потомки обитателей Земли, перебрались в Большое Магелланово Облако.
Оказалось, зелёно-голубая планета, изображённая на старых атласах, всё ещё вращается на своей орбите! Только теперь она напоминает безжизненный булыжник грязно-бурого цвета – ни растений, ни животных, ни атмосферы. Ничего…

- Готовность номер один, - капитан Дюк поднял вверх указательный палец.
Корабль сильно затрясло, видимо, магнитная буря проверяла нас на прочность. На мониторе вдруг появилась необычная голограмма.
- Что это? – глаза капитана запульсировали голубым. Это бывает всегда, когда перед ним встаёт сложная задача.
Мы со Вторым Помощником недоумённо переглянулись – символы и знаки переплелись в замысловатые, не поддающиеся объяснению, непрерывные линии. Я вздрогнул – в моих наушниках раздался щелчок, а затем вдруг неожиданно заиграла музыка. Я вздрогнул… Необыкновенные звуки вибрировали, волновали, трепетали, погружая меня в состояние транса. Я прикрыл глаза… Мне показалось, когда-то я слышал нечто подобное – в прошлой жизни, в прошлом своём воплощении.
Перед глазами замелькали странные, непривычные для нашей планеты пейзажи - горы в белоснежных шапках… большие растения, кожура которых имела белый, в чёрную полоску, цвет… зелёная растительность… голубой полог неба…

Сквозь удивительную, завораживающую музыку до моего сознания донеслись слова:
- Это – планета Земля. Колыбель человечества. Ваша малая родина.
Картинки, словно слайды на экране, быстро сменяли другу друга: вот на смену зелёной траве пришла выжженная пустыня, а вместо голубого неба появился чёрный смог из газов и копоти.
- Что происходит? – обратился я неведомо к Кому.
Но в ответ на вопрос мне показали ещё одну яркую картинку: летящее насекомое с полосатым брюшком, видимо, надышавшись ядовитых испарений, замертво упало на землю, задрыгало лапками.
- Это – медоносная пчела, - грустно сказал Голос. – Правда, симпатичная?
И чуть помедлив, добавил:
- Несколько периодов назад, именно с гибели пчёл, началась цепочка экологических катастроф на планете Земля.
Кажется, словосочетание «экологическая катастрофа» я встречал в одном из справочников по аэронавтике.

- Послушайте, - обратился я к Неизвестному, - мы, жители планеты Аппа, не виновны в том, что случилось. Это – дело рук землян!
Голос в ответ промолчал… А мне показали странное существо: шарообразная голова, две руки, две ноги, и полное отсутствие хвоста. Тело существа, в отличие от моего, лёгкого и полупрозрачного, состояло из уплотнённой тёмной материи.
- Это – твой далёкий предок, Homo sapiens, человек разумный, - грустно сказал Голос.
Музыка изменила плавное звучание - в голове задребезжало, заскрежетало, застучало…
- Зачем вы сюда явились? – устало спросил Голос.
- Мы хотим понять причину странного поведения Солнца. А ещё в наших планах – наблюдение за планетами Солнечной Системы.
Голос промолчал, а в моей голове наступила звенящая, в тысячу децибел, тишина. Музыка смолкла окончательно.

- Эй, Ты где? – не выдержав напряжения, крикнул я в пустоту. – Ты слышишь меня?.. Мы не отвечаем за то, что сотворили наши предки – земляне. Мы не в ответе за человека НЕ разумного! В процессе эволюции лично во мне не осталось ничего от того существа, которое когда-то обитало на земле.
- Разве? Совсем ничего? – в Голосе послышались нотки сарказма.
- Конечное нет! – горячо воскликнул я. – Посмотри Сам: мы – бескровны, мы – бесполы. Мы содержим нашу планету Аппа в чистоте… В конце концов, мы не питаемся себе подобными, как это делали земляне!
- Но кое-что общее у вас всё-таки осталось, - возразил Голос.
- Что же?
- Подумай сам.

Музыка внутри меня вновь завибрировала, задрожала вспышками неонового света. Снова замелькали яркие картинки: радуга над полем, пчела, вьющаяся над цветком, золотая рыбка, плескавшаяся в пруду…
- Прекрасно! – невольно воскликнул я.
И в тот же самый миг яркая картинка исчезла… Я увидел море, бьющееся о скалы, и тонны мусора, и рыб, плавающих кверху брюхом… Я увидел мёртвых пресмыкающихся, пожираемых червями… и обугленный лес… и низкое серое небо без проблесков света.
- Ужасно!
- Совершенно с тобой согласен, - Голос слегка дрогнул.
Я вознегодовал:
- Это – не человек разумный. Это - человек алчущий!
Тревожная неясная мысль билась в моих висках.
- Именно – Мысль! – поспешно согласиться Голос. – В ваших скрижалях сказано: и было вначале Слово… Я бы выразился иначе: вначале была Мысль! Ибо именно с неё, Мысли, всё берёт своё начало и имеет свой конец.
- Ну конечно! Как же я сразу не догадался! – Всё, наконец, встало на свои места. – Правильные мыслеобразы рождают всё хорошее, прекрасное. Грязные помыслы сеют хаос.
- Значит, ты догадался, что погубило землян?
- Да! Большинство землян знало, что Мысль – материальна. Но всю силу Мысли они осознали и оценили слишком поздно. Тогда, когда исправить ничего уже было нельзя… Забыл слово… Э-э-э…
- Эгрегор.
- Точно! Коллективное бессознательное.
- Всё верно… А теперь возвращайтесь домой, в этой Галактике делать вам больше нечего.
- Ты считаешь, ничего исправить нельзя?
Голос тактично промолчал, и вдруг задал встречный вопрос:
- Скажи, лично тебе чего не хватает для счастья?
Я задумался… Кажется, всё, к чему стремился, у меня есть - дом-капсула, работа в сфере аэронавтики, два преданных робота…
Я почувствовал, как в том месте, где у землянина когда-то находилось сердце, стало горячо. На задворках моего сознания появилась картинка: цветущая поляна и пчела, собирающая нектар с цветка. Увы! На планете Аппа таких полян нет, существует всего несколько оранжерей, где разводят цветы, и искусственно их опыляют.
- Мне пришлась по душе твоя Мысль, - я почувствовал скрытую улыбку в Голосе. – Не беспо…
Окончание фразы утонуло в зазвучавшей музыке. И была эта музыка так божественна, так прекрасна, словно шёпот ветра – в листве дерева; словно журчание ручья, бегущего с горы; словно шелест дождя в луговых травах... В душе наступило такое умиротворение, какого я не испытывал никогда! Я плыл по волнам наслаждения, как будто космолёт – по волнам солнечного ветра, как будто созвездие Рыб – по космической глади… Я захлебнулся от восторга! Я потерял ощущение пространства и времени…

- Очнись! – лицо Дюка выражало крайнюю степень недовольства вкупе с недоумением.
Я отогнал наваждение и взглянул в иллюминатор – за стеклом бушевало обжигающее солнечное пламя.
- Мы не можем продвинуться вперёд даже на одну световую единицу, - капитан выглядел явно сбитым с толку. – Начальство меня за это по голове не погладит, и премии лишит.
- Мы упёрлись в невидимую стену, - подтвердил Второй Помощник.
Монитор неожиданно булькнул и вспыхнул красным.

- Видите это? – Дюк ткнул длинным крючковатым пальцем в экран.
Я почему-то не удивился - с монитора на меня внимательно смотрело насекомое. Да-да! Полосатое брюшко, мохнатые лапки, два прозрачных крыла и чёрные блестящие глаза…
Моя Мысль выстроилась в правильную цепочку, приобрела определённый вес:
- Пчела. Цветок. Лес. Птица. Земля!

- Смотрите! – испуганно воскликнул Второй Помощник. – Какое странное насекомое.

- Это – пчела. – Я увидел в мониторе своё счастливое лицо. – Дюк! Пожалуй, нам рано ещё возвращаться. Настало время навести порядок здесь, в пределах этой Галактики.
- Ты считаешь это целесообразным? – иногда капитан Дюк соображал довольно туго.
- Да! Я считаю разумным обратиться к начальству с предложением.
- Каким же?
- Реставрировать планету Земля, возродить на ней жизнь.
- Ты сошёл с ума? На это понадобится огромное количество времени и колоссальные средства!
- Мысли позитивно, Дюк! С такими помощницами, - я поднёс к лицу палец с сидящей на нём пчелой, - это случится гораздо быстрее, чем ты думаешь.
Дюк неуверенно пожал плечами.
Пчела, словно почувствовав, что говорят о ней, издала дребезжащий звук (видимо, так они разговаривают) сорвалась с руки и, покачивая крылами, точно минисамолёт, подлетела к Дюку и уселась на плечо.
- Разворачиваем корабль. Направление – планета Земля!
- Есть, капитан! – весело откликнулся Второй Помощник и сделал плавный манёвр.
Развернув космолёт, мы двинулись к Земле.
- Спасибо, - сказал я в пустоту, хотя и знал наверняка, что абсолютной пустоты в космосе не бывает.
- Удачи-и-и-и…
В моём скафандре послышались помехи, и Голос окончательно замолчал.
Вместе с ним смолкла и музыка.
- Да, удача нам не помешает, - я вздохнул и прикрыл глаза. – Каждая Мысль также материальна, как капитан Дюк, пялящийся в монитор корабля… Каждая Мысль также материальна, как звезда G2V… Или как эти прекрасные насекомые... А это значит - у Земли есть будущее! И пока я, астронавт Зак, жив, я сделаю всё, что в моих силах.
У купели
В тёмную ночь Крещения
Гулко гудят провода…
Вот бы мои прегрешения
Смыла святая вода!

Чтоб не осталось пятнышка,
Ни в помыслах, ни в душе,
Чтоб в небе луна – оладушком,
И звонкий набат в вышине.

В белой рубахе исподней
В воду войти - не страшусь!
Вместе со мною сегодня –
Вся благоверная Русь.

Рядом – безусый мальчик,
Тут же – седой старик…
Вера – жива! И значит
Жив православья родник.

И – просветленье в лицах!
Шёпот и тихий смех…
Божьей живой водицы
Хватит с лихвой на всех.

Тайну и жизни, и смерти
Нам не узнать наперёд,
Просто душой поверьте
В силу крещенских вод.
Баба Каша
Святочные дни – особые, до Крещения - всего ничего, рукой подать.
Выстудил мороз январский избу деревенскую легко, играючи.
На стёклах оконных наледь в палец толщиной.
В сенцах вёдра с родниковой водой корочкой льда успели покрыться.
Половицы в доме скрипят-поскрипывают.
Дым печной поднимается к небу столбом и долго не тает.
Только рядом с печью воздух в доме сух и горяч. Печь старая, давно пора перекладывать - кирпич во многих местах осыпался.

Глаза мои отчего-то слезятся – видно, баба Клаша задвижку в печи закрыла слишком рано.
- Чего, голубки, притихли?.. В райцентре чего нового?
- Всё по- старому… Ба, глаза щиплет!
- Это я от нечисти всякой хоронюсь. Так меня бабка учила: на Святки все ходы-выходы на ночь в доме закрывать, иначе нечистая одолеет - и глазом не моргнёшь!
Баба Клаша вытирает краешком ситцевого платочка слезящиеся глаза.
Она глуховата на оба уха, но ещё при памяти и в здравом уме.
В избе давным-давно провели электричество, но баба Клаша, на всякий случай, держит под рукой керосиновую лампу. Говорит, привычка.

Мы с сестрой за глаза называем нашу бабушку не иначе, как «Бабой Кашей».
От бабы Каши, сколько себя помню, всегда вкусно пахнет – то блинами, то пирогами, то кашей из печи.
Наши родственники иногда спорят – кто заберёт бабу Кашу к себе жить.
Только бабуся упрямится: «Ни за что не променяю свою избу на квартиру с удобствами! Тут и помирать буду».
Вот и ходим мы с Танькой в деревню проведать бабушку. Благо дело – не далеко, всего-то 5 километров.
Ничего, мы привычные!..

Сквозь старенькую тюль в комнату заглядывает месяц.
Бабушка подпирает сухоньким кулачком подбородок, задумчиво глядит в тёмное заиндевелое окно:
- Деда Гришу, чай помните?
- Ну, ба… Конечно помним!
- Коли на дворе Святки, случай вам расскажу, взаправду всё было.
Танька тут же привалилась спиной к бревенчатой стене – приготовилась слушать.
Да, было в моей сестре что-то от бабы Клаши – такая же маленькая росточком, худенькая, но хваткая.
Я больше по отцовской линии пошла.
- Ну вот, значицца… В деревне нашей в ту пору народу много было - дворов двести, не меньше.
А я чего-то в девках засиделась… Вот и решили мы как-то с Прасковьей, подружкой, на Святки погадать. Помните рябую Прасковью? Возле колодца, наискось от нас жила. Она тоже в девках засиделась – рябых не больно-то парни жалуют.
- Ага, помним!
Мы с Танькой одновременно заулыбались – образ бабки Прасковьи начисто стёрся из нашей памяти.
- Пришла я как-то святочным вечерком к Параське – у ней баня попросторнее, чем наша была. Там и решили погадать… Всё, что надоть, приготовили: свечки, зеркало, гребень для волос. Бабы сказывали, обряд энтот - самый страшный, но зато самый верный! Надели на себя новые рубахи, только чтоб без пояса, и без пуговиц.

Татьяна пнула меня под столом ногой – дескать, запоминай обряд.
- Крестики нательные, конечно, сняли; косы распустили. Зеркала поставили друг против друга, чтобы коридор получился; свечки зажгли.
Татьяна подалась вперёд – так ей интересно стало.
- Параська говорит: «Давай, Клавдя, ты первая!»
- Первая, так первая. Стала я волосы гребнем причёсывать да приговаривать: «Суженый-ряженый, приди ко мне наряженный! Суженый-ряженый, приди ко мне наряженный».

Я заметила, как лёгкая тень промелькнула по лицу старушки. А, может, показалось?
Мельком взглянула в окно: месяц, будто подслушивая наш разговор, зацепился блестящим рогом за занавеску и не хотел уходить.
Баба Клаша повернула голову вправо и вверх – туда, где горела лампадка и мерцали лики святых.
Трижды перекрестилась:
- Вот греховницы мы с Прасковьей были, царствие ей небесное!
- Ба, а что дальше? Пришёл суженый?
- Погоди маленько, слушай… Глядела я глядела во все гляделки – нет ничего! Только свечка в зеркалах отражается много раз. А Параська рядом сидит – ни жива, ни мертва. Я уже замерзать стала – в бане-то холодно. Вдруг гляжу, а в зеркале будто движение какое случилось; будто в стоячую воду камешек кто-то бросил… Сама боюсь, а интересно, что дальше будет, моргнуть не смею…
Не успела бабка договорить, как в эту самую секунду с печи на пол что-то как-аак брякнется!..
Мы с Танькой одновременно вздрогнули.
Уф-фф! Это кошка бабкина, Василиска.
Василиска сердито сверкнула зелёными глазами, потёрлась у ног бабы Клаши и запрыгнула ей на колени.

Тут и месяц рогатый, наконец-то, решился и сдвинулся чуть правее.
- Ей-Богу, девоньки, Гришку я своего тады увидала, суженого своего.
Не верить бабушке мы никак не могли – врать баба Клаша не умела.
- Я бы умерла от страха! – воскликнула Танька. – Ты хорошо деда разглядела?
- Сначала вроде как в тумане было, а потом, когда поближе подошёл, я и разглядела: высокий, широкоплечий и чуб кудреватый.
Бабушка кивнула на портрет деда в застеклённой раме. Чуб у него и вправду лихо закручивался в непослушный чёрный локон.

В левом ухе у меня вдруг зазвенело – будто комар пролетел.
- Ба, не томи!
- Так вот… У меня холодный пот тогда по спине побежал, поплыло всё перед очами, я в обморок-то и бухнулась! А Прасковья со страху – и в дверь. От сквозняка, видать, свечки потухли… Пришла в себя, лежу на полу – простоволоса, испугана. Темно, холодно… Свят, свят, свят!
Танька вздрогнула всем телом, будто замёрзла:
- Ой, страшно!
Кошка Василиска вдруг зыркнула на меня глазищами, спрыгнула с бабкиных колен и удалилась в самый тёмный угол избы, слилась с темнотой.
Была Василиска от роду чёрной масти.

Я взглянула в окно – месяца как не бывало. Чертовщина какая-то!
- Ба, а когда ты Гришу своего встретила, удивилась наверно?
- Шибко удивилась… А кто мне Гришку в зеркале показал – знать не знаю и ведать не ведаю. Не дано нам, человекам, лишнего знать.
Баба Клаша помолчала, после вздохнула:
- Мужики завтра идут на реку – иордань во льду рубить.
- Ба, жди нас в гости на Крещение!
- Пёхом или как?
- Не-ее, папка машину наладил.
- Родители работают?
- Работают.
- И то ладно… Ну вот, голубы мои, вечерять пора и на боковую.

Бабушка загремела чугунками, доставая нехитрую снедь.
Танька подхватилась ей помогать. Мы с сестрой хоть и двойняшки, но совсем разные – она шустрая, а я нет.
Только взялись за ложки, бабуся глянула строго:
- Я к чему вам всё рассказала, голубы мои… Вам по двадцать годочков стукнуло, пора про женихов думать.
- Не-ее, ба, мы ещё погуляем! – засмеялась Танька.
- Глядите мне, гадать не вздумайте, особлИво как я! – бабушка погрозила пальцем.
- Хорошо, бабулечка, ни за что не будем!
- И то ладно…
Печь потихоньку остывала.
Стало слышно, как мороз вплотную подобрался к старенькому пятистенному дому, вымораживая бревенчатые стены.
Я поёжилась.
Бабушка, словно прочитав мои мысли, сказала:
- Часов в пять встану, печку истоплю, чтоб вам не мёрзнуть; блинов напеку.
Я кивнула в ответ.
Возле печки, источая тонкий запах свежего дерева, лежала небольшая поленница дров.
- На Крещение вёдро будет, - задумчиво проговорила баба Каша, глядя в окно. – Ну, и слава Богу.
Мы с Танькой одновременно зевнули и отправились на боковую.
Святки
За окном звёзды шепчутся,
Спят снега мёртвым сном…
На краю полумесяца
Чёрт уселся верхом.

Чешет чёрные пятки,
Машет длинным хвостом…
Долгожданные Святки –
На пороге моём!

Полуночные гости –
Дети света и тьмы,
И копыта, и когти,
И рогатые лбы.

Свет свечи – осторожен,
И в мерцанье зеркал
Отражаются рожи
И звериный оскал.

Свистопляска и ужас!
Свет в лампадке потух,
Но уже в зимней стуже
Трижды крикнул петух.

И послышался вроде
Колокольчиков звон…
Тьмы кромешной отродье
Дружно ринулось вон!

Лишь заря-заряница
Засияла с высот,
Глядь, повсюду копытца -
У крыльца, у ворот…

Кто играл со мной в прятки?
Я сказать не берусь!
Верю в чудо… и в Святки…
И в дремучую Русь.