Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

лирика,проза

+4467 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Наталья Колмогорова
Марусина почта
Плачет Маруся ночами,
Горькие слёзы льёт,
Лихо стоит за плечами -
Сорок четвёртый год.

Век бы не знать Марусю! –
Люди отводят взгляд…
С гулом летит над Русью
Огненный камнепад.

Маруся обует валенки,
Через плечо – котомка…
Не повезло ей, маленькой,
Стать в войну почтальонкой!

То по замёрзшей пашне,
То по замёрзшим лужам…
Как же Марусе страшно
Нести похоронки людям!

Мысли с душой – в раздоре,
Сердце рвётся на части,
Маруся разносит горе
И сеет вокруг несчастье.

Ах ты, кручина-долюшка!
Слёзы – как море синее,
Сколько пролилось горюшка
Над золотой Россиею!

Худенькая девчонка,
Давно разучилась смеяться,
Трудно быть почтальонкой,
Если всего - семнадцать…

Ночами Марусе снится
Холод внутри конверта,
Сельчан дорогие лица,
Герои войны – посмертно.

Нет ничего тяжельше,
Труднее всего на свете,
Для маленьких хрупких женщин –
Чувствовать близость смерти…

Летит золотая пчёлка,
Покинув тепло избушки,
Девочка – почтальонка,
Рыжие конопушки.

Откуда брала только силы?
Сказать я теперь не берусь…
Сколько в моей России
Было таких «Марусь»?

Смерть не щадит солдата,
Но я бы поклясться мог:
Выбывшим адресатам
Письма приходят в срок.
Отпуск для Манюни
Хозяйка уверяет, что «лето – это маленькая жизнь». Я бы с ней поспорила!
Блохи досаждают – это раз, колючки цепляются – два, а лапы после дождя тяжелеют в два раза и требуют педикюра.
Вода в миске становится такой невкусной, что даже мухи, прилетающие на водопой, брезгливо морщат свои чёрные хоботки.
Кроме того, валяться на грядке с луком – нельзя, на грядке с морковкой – нельзя… А где – можно? Вот если бы вам столько блох подарил соседский кот, что бы вы делали, а?
Я-то мечтала: вот наступит лето, нагуляюсь вволю, буду с хозяйкой в гамаке качаться, гулять допоздна, а спать – всласть! И что - в итоге?
Хозяйка, не оставив даже записки, бесследно исчезла на одно Полнолуние и плюс два дня! Я чуть с ума не сошла…

Утром пришла какая-то незнакомая тётка. От неё пахло шерстяными носками, селёдкой и картошкой в мундире.
- Иди, - говорит, - киса, я тебя покормлю. Хозяйка просила за тобой присмотреть.
И суёт мне под нос селёдочный хвост.
Я так обиделась!
- Сама ешь рыбий хвост, - сказала я тётке и, гордо задрав морду, удалилась ловить мышей. Уж лучше мыши, чем остатки дохлой рыбы!
И вот иду я такая вся независимая, обиженная на весь белый свет, прямиком к сараю, где водятся мыши.
А мыши меня увидели, удивляются:
- Манюня, что случилось? Что мы тебе плохого сделали?
- Отстаньте, - говорю, - плохо мне! И жрать я вас не собираюсь. Так, за жизнь побеседовать…
Рассказала мышам, что хозяйка в отпуск уехала, а меня на произвол судьбы бросила. Мыши охают, ахают, а мне - приятно!
Посидела немного в сарае, пожалилась, и пошла хвост селёдки догрызать…

Нет, тётка конечно молодец - не пропустила ни единого дня! Приходила ко мне исправно, как на работу. Только и половины того, что приносила, мне не доставалось – соседский Барсик, зараза, повадился!
При хозяйке наш двор стороной обходил, боялся, а тут обнаглел – ужас!
Придёт, мордой усатой туда-сюда поводит, оглянется с опаской по сторонам и к трапезе приступает…
Глаза б выцарапала, паразиту! Жаль, что весовые категории – разные...

Говорю Барсику:
- Брысь отсюда, химера рыжая! Погоди уж, вот хозяйка вернётся…
- Очень я боялся твою хозяйку! – отвечает Барсик.
А мне обидно – хоть плачь! Помню, как в марте-месяце Барсик меня обихаживал.
- Манюня, - говорит, - жить без тебя не могу! Снишься ты мне ночами. Пойдём на крышу, погуляем… А хочешь, на забор, или на берёзку залезем? Посидим, поокаем…
Хорошо, что в марте я с Барсиком не связалась. Не мой это экземпляр, не мой мужчина!

А тётка, что приносит еду, оказалась ничего себе… Через три дня я позволила себя погладить. А как иначе? Кошка без ласки - всё равно, что ботинок без шнурка!
Сегодня тётка принесла кусочек сосиски и варёное яйцо. Если и дальше так пойдёт, то, может, уйду к ней жить насовсем. Пускай хозяйка рыдает, просит прощения, кричит «Манюня, вернись!», ни за что не вернусь. Я всё ей припомню: и как полотенцем меня огрела, когда я со стола пельмешек утащила, и как мою шерсть какой-то дрянью от блох мазала – я чуть не задохнулась!

Уж сколько я натерпелась – ужас! Конечно, были и приятные моменты: то за ушком меня почешет, то свежей рыбкой накормит, то поспать рядышком позволит. А теперь в отпуск укатила – и в ус не дует.
У неё, видите ли, отпуск. А у меня – стресс!
Я со счёта сбилась, сколько дней прошло с тех пор, как уехала хозяйка. И чтобы совсем не запутаться, на заборе зарубки когтями стала делать. Барсик подумал, что я просто когти точу… Вот дурак!
А сегодня у меня какое-то странное предчувствие… Это - как если бы хозяйка купила сухой корм и припрятала от меня. Но я-то чую! И знаю, что корм – где-то рядом.
И такое сумасшедшее беспокойство где-то в области желудка – словами не передать! Уже и тётка приходила меня покормить… И Барсик приходил пожрать… А я места себе не нахожу!
Слышу, калитка – «хлоп!»… Шаги – «топ-топ-топ»…
Неужели?! Не может быть!
Выскакиваю из-за угла дома и бросаюсь хозяйке прямо под ноги.
- Манюня! Соскучилась?!
Ещё чего! Ни капельки не соскучилась. Я – кошка, которая гуляет сама по себе…
Хозяйка запускает в мою шерсть длинные пальцы с лакированными когтями:
- Ну, не обижайся, Манюня! Я тоже по тебе соскучилась…
И чешет мне за ушком.
Вот ведь, хитрюга! Даже хитрее, чем я…

Я кое-ка высвободилась из хозяйских объятий и спрыгнула на землю.
- Манюня, ты куда?
Задрав хвост, я гордо отправилась в сарай:
- Пойду, длиннохвостым расскажу, что хозяйка из отпуска вернулась - худая и голодная.
Захожу в сарай, а мыши почему-то по углам разбежались, и только один, самый старый Мышь, издох своей смертью. Видимо, от сильного испуга.
Я осторожно взяла бедолагу зубами за хвост и понесла угощение хозяйке:
- Угощайся, любимая моя!
Которых нет
А я всё чаще вспоминаю
всех тех, кого со мною нет,
с кем шла по берегу след-в-след
и в воду камешки бросала…
Кричало небо у причала
по отплывавшим кораблям,
и горизонта синий шрам
делил единое на части,
на "до" и "после",
"здесь" и "там"...
А мне, бегущей по волнам,
приснилось счастье:
все те, кого со мною нет,
но чьи следы в песках прибрежных
прибой неистовый не смыл,
плывут в каноэ золотом,
и так светло, как будто днём!
А по-над морем - синий свет...
Мне машут те,
которых нет.
Горький мёд
Мне кажется, ты рядом был всегда,
И до последней ноты будешь рядом.
Горчащий мёд, холодная вода,
И солнца луч – за облетевшим садом…

Я шла в костёр, как будто Жанна Дарк,
А ты в огонь подбрасывал поленья.
Горела осень… Солнечный медяк -
Как дань надежде, откуп от забвенья…

Когда ты шёл ко дну, как старый бот,
Я падала с тобой в пучину вместе,
Маячила тюрьма иль эшафот,
Я рядом шла и немо пела песни…

Без сладких мук не мыслю бытия,
Да что таить - не мыслю даже смерти!
И каждый день, где нет следов тебя,
Пускай сгорит и канет в круговерти.

Как дела у помидора?
Ах, какие златогривые денёчки!
Кукуруза нянчит зрелые початки,
И меняет листья клён на ярко-желтый
Как перчатки, как перчатки, как перчатки.

Ах, какая респектабельная встреча -
Дождь осенний и брюссельская капуста!
Как и я, в Брюсселе он ни разу не был,
Видно пусто, видно пусто, видно пусто.

Ах, какие изумительные грозди!
Винограду подмешали цвет "индиго",
Для вина ещё как будто слишком рано,
Вот интрига, вот интрига так интрига!

Ах, какое удивительное небо!
Обещает живописную картину:
Ярко красное на безупречно синем,
Я погибну, я погибну, я погибну!

Ах, какая аппетитная морковка!
Огурцам кивает как-то неприлично...
Угадайте, как дела у помидора?
Всё отлично, всё отлично, всё отлично!
Золушкам
Двенадцатый час… Не спится!
Я с мыслью суровой свыклась:
Мой кучер в мышь обратится,
Карета – в большую тыкву.

Рядом, на мягком пуфике
Скептично щурится кошка,
И вместо хрустальных туфелек –
Сланцы да босоножки.

А вместо лебяжьих пёрышек
В жёсткой подушке – ряска…
Скольким на свете Золушкам
Принцы не дарят ласки!

Скольким на свете Золушкам
Принцы не дарят чудо:
В левом кармане – солнышко,
В правом – горсть изумрудов.

Зябнут от одиночества,
Укутываясь в одеяло…
Но как же им утром хочется,
Чтоб тыква каретой стала!

Двенадцатый час… Не спится!
Луна белой льдинкой тает…
Жаль, что на Золушек принцев
Всё-таки не хватает.
Победоносный
О, боги! Ради ли забавы,
Раскинув кости на столе,
Решили: Александру славы
Дать больше,
Чем кому-то на Земле?!

Склонив к скрижалям солнечные лики,
Вы дали имя – «Александр Великий».
…………………………………………………………
- Что снится, Александр, тебе теперь,
Когда, на смертном почивая «троне»,
Ты отворяешь в царство мёртвых дверь
Не где-нибудь, а в славном Вавилоне?

В твою ли честь горел в Эфесе храм,
Воздвигнутый богине Артемиде?..
Полмира упадёт к твоим ногам,
Как матадор испанский - на корриде…

Царь македонский, в обществе гетер,
Великий и прекрасный Искандер!

Но что тебе на смертном одре снится?
Рабов твоих измученные лица,
Или Таис, которую ласкал,
А может, своенравный Буцефал?
А может, Диоген в лицо смеётся:
«Не стой, мой мальчик,
Между мной и солнцем»…

А может, мать твоя, Олимпиада,
Сваяла из тебя исчадье ада?
И, в умиленье голову склонив,
Твердила: «Как же ты честолюбив!»

Ты сеял смерть,
Держа в руке клинок,
Ты нёс её на Юг и на Восток,
С тобою шли на смерть твои дружины,
Оставив позади себя руины…

И Персия, и Азия – у ног,
И Сирия в мгновенье ока пала,
Кровь пропитала пыль чужих дорог –
Аналогов история не знала -
Чтоб человек, с талантом полководца,
Сумел на миг закрыть собою солнце…

В бреду горячем,
Тих и недвижим,
Тебе осталось только вспоминать:
- Идеей, словно демон, одержим -
Весь этот мир, пройдя, завоевать!

И всё же, несмотря на ухищренья –
Тебя ль забыть в скрижалях и в веках?
Твой образ вызывает восхищенье
В отважных и отчаянных мужах!

Кто ты, листавший главы «Илиады» -
Философ, параноик, полубог?
И на челе твоём, как символ славы –
Вечнозелёный лАвровый венок…

Цветёт пурпуром дикий олеандр,
И пахнет воздух, словно кровью, сладко…
Кто ты таков – Великий Александр?
Ещё одна и тайна, и загадка.
Солнечное сплетение
Ты плюс я – «двое»…
Позади километры дорог,
Мы словно перекати-поле,
Пара армейский сапог.
Ты – бескрайнее море,
Я – твой бессменный челнок…

Чайки реют над нами,
В термосе – чай, как хина.
Каньоны, скалы… Картина -
Будто из сказок Гримм…
Ты – мой полуостров Крым,
Я – твоя бригантина…

Летим по трассе… Огонь!
Солнце - в затылок. Жарко!
Встречный ветер от крика осип,
Впереди – Казантип и Татарка,
Ты мне улыбаешься,
Словно бы Херувим…
Ну, здравствуй,
Терра инкогнита,
Планета с названием «Крым»!

Серые будни там, позади,
И ничто не имеет значения,
Крым – магический оберег,
Моё солнечное сплетение….

Внизу, у подножия гор –
Будто шеренги солдат,
Карабкаясь выше к небу,
Покоряет скалу виноград,
И эти большие плантации –
Нашей любви аффирмации…

Дороги, развязки, мосты,
Крыш разноцветных скорлупки,
И розовые кусты –
От Феодосии до Алупки.
Летим по Крыму, в объятиях жара,
Мы с тобой –
Два сапога пара…

Нас манят линии автострад,
Отсчитывая километры,
Грохот прибоя – в ушах,
Хор золотых цикад,
И ветры,
И ветры,
И ветры…

А над морем – бескрайнее небо,
Под ногами – горячий песок,
Горстка ракушек белых,
На счастье – Куриный бог,

И мы глубоко уверены:
Край этой силы недюжинной
В короне Российской империи
Станет Главной Жемчужиной…

Вперёд, мой штурман!
Вперёд!
Туда, где зреет инжир,
Где море блестит голубое…
Ты и я – это целый мир,
Ты и я – перекати-поле.
Слушаю ветер
Слушаю ветер, не спится…
Там, за кирпичной стеной
Море израненной птицей
В белый уткнулось прибой.

Дом мой надёжен и крепок,
В скалы прибрежные врос;
Ветер – отчаян и цепок,
Дует всегда на износ.

Солью пропитаны стены,
Солью пропитан мой сад,
Моря голландец бессменный
Ветер - не знает преград!

Крутит песочное время,
Катит на берег волну
Или, баркасы накренив,
Тянет навеки ко дну.

Вдруг закричит гулким басом,
Взвоет, как сотня сирен…
Редко бывает он ласков,
Редко бывает смирен.

Он, причастившийся суши,
Канет в бурлящий прибой,
Выветрив нервы и душу,
Вновь обретая покой...
Недостающее звено
Всю ночь шёл дождь…
И громкий стук в окно
В моей душе печалью отзывался,
Дождь замирал, влекомый ветром, но…
Но непременно снова возвращался.

Он взял меня
У тишины в залог,
Спас от сиротства, клятвы не нарушив…
Мне дорог дождь, пришедший точно в срок,
Чтоб окропить иссушенную душу.

Когда стучит
Он в звонкое стекло,
Я забываю горести и беды,
И верю: он – то самое звено,
Недостающее, между землёй и небом!

Наверняка
Я знаю об одном:
Когда душе захочется забвенья,
Пусть в такт звучит знакомый метроном,
Не нарушая ритм сердцебиенья.
Гном рисует облака
Небо Облачко баюкало:
- Спи, малютка, сладким сном!
Там, в зелёной роще буковой,
Поселился рыжий Гном.

Носит он камзол вельветовый,
Ярко-ярко голубой,
Ну, а вместо шляпы фетровой –
Колокольчик луговой.

Любит Гном уединение -
Лес, лужайка и река…
У него есть увлечение –
Гном рисует облака!

Он рисует краской масляной,
Сидя на корявом пне,
И картины распрекрасные
Получаются вполне!..

Засыпай скорее, Облачко,
Спи до самого утра,
Видишь, в пруд скатилась звёздочка,
Это значит – спать пора.

- Ах, - вздохнуло грустно Облачко, -
Мне, пожалуй, не уснуть,
Завтра, лишь проглянет солнышко,
Я отправлюсь в дальний путь.

Ветер лёгким дуновением
Пригласит меня летать…
Очень нужно вдохновение
Тем, кто любит рисовать!

…И ещё, наверняка,
Всем, кто любит облака!
Как жить?
Мне у Ветра бы спросить,
Как на свете дальше жить?..
Он шепнёт одно лишь слово:
- Невесомо… Невесомо…

Мне спросить бы у Небес,
Как попасть в края чудес?
Мне ответит Небо чутко:
- Что ж, лети, моя голубка!

У Дороги бы узнать,
Как идти - не уставать?
Скажет мне Дорога тихо:
- Пусть в пути не будет лиха!

И спросить бы мне у Моря,
Как проплыть, не зная горя?
Зарычит пучина грозно:
- Это просто невозможно!

Долго я Огонь пытала:
- Чтоб душа всегда пылала,
Дай совет мне в добрый час…
Но огонь тот час погас!

Время спрашивала я:
- В чём загадка бытия?
Только Время, что вода -
Вдруг исчезло без следа.

И спросила я у Смерти:
- Как прожить на белом свете?
Смерть ответила серьёзно:
- Осторожно… Осторожно!

Только вот какая жалость,
Я спросить не догадалась:
- Как мне жить в горячке дней
С бедной Совестью моей?

У кого же мне спросить,
Как на свете дальше жить?..
Август
Мой милый друг!
Ненастьям нет числа,
Но мы с тобой
В одной постели тёплой.
Горит камин и крошится зола
И ночь прильнула
Лунным глазом к окнам…

Благословен наш август!
У дверей
Разлёгся он безродною дворнягой,
И лист осенний,
С каждым днём быстрей,
Летит в наш двор
Пергаментной бумагой…

Какой неповторимый аромат!
Повсюду явно чувствуется осень –
Твоих волос чуть видимая проседь,
Моих стихов меланхоличный ряд,
А в тишине – чуть слышимое эхо:
На пламя астр
И дней янтарных след
Роняет сад
Не вызревший ранет…
Не посрамить Гагарина!
Если бы Таньке Латыповой предложили сменить фамилию на «Гагарину», она бы, не раздумывая, согласилась. И для этого найдётся немало причин: и родились они в один день, 9 марта, и лоб у Таньки такой же чистый, округлый, и взгляд – открытый и весёлый – ну точно, как у космонавта!
И все бы в классе обзавидовались, если бы её, ученицу второго класса, вызывали к доске не иначе как: «Татьяна Павловна Гагарина, повторите пройденный материал».
Даже подружка Зауреш восхищённо поцокала бы языком, откинула назад две чёрные, извивающиеся, точно змеи, косы и спросила:
- Ты что, родня Юрию Гагарину?
И ещё раз внимательно посмотрела на портрет известного космонавта, висящего напротив окна.
Танька бы немного помедлила с ответом, а потом, растягивая слова, ответила Зауреш:
- Да-аа, мы с Гагариным – родня…

Но сейчас Танька хочет только одного: чтобы мать, прихватив подойник и чистую марлю, ушла доить козу Машку. Мать у Таньки проворная! Пока отец на работе, всё успевает: шерсть спрясть, плов приготовить, компот из сухофруктов сварить. Танька придёт из школы, не снимая формы, зачерпнёт из кастрюли ароматную жидкость кружкой, выпьет залпом – вкуснот-а-а! Компот пахнет то алычой с яблоками, то вишней с абрикосами.
Мать говорит: «Это отец посадил саженцы возле дома. Давным-давно, когда мы переехали из Поволжья в Казахстан - поднимать целину, и когда тебя, дочка, на свете ещё не было». Но сколько бы мать ни просила – «Павлуша, помоги урожай собрать», отец неизменно отвечал – «Не могу, Наталья, дела! Надо на зернохранилище заглянуть, а потом в мастерскую».
Мать обречённо махнёт рукой, вздохнёт: «Незавидная у меня должность – быть женой председателя колхоза»…

Дверь чуть скрипнула – это мать ушла доить козу, а отец отправился в правление ещё ни свет, ни заря. Младший брат Колька спит под стёганым лоскутным одеялом, сладко посапывая… Пора! Танька осторожно, чтобы не разбудить братишку, открыла дверь шифоньера…
Вот оно! Подарок родителей ко Дню рождения – новое пальто… Мать обещала, что разрешит сегодня надеть обнову в школу.
Танька прижимается щекой к рукаву пальто и вдыхает ни с чем несравнимый аромат: новой ткани, цигейкового воротника, фабричной краски. Аромат праздника и хорошего настроения!
Танька представляет, как удивится Бекнур - сосед и просто хороший товарищ по совместным играм, походам в степь за первыми тюльпанами или к прозрачной, как горный хрусталь, речушке, что протекает в ложбине между холмов недалеко от села…

Отец привёз пальто из города три дня назад.
- Это тебе, дочка!
Танька приняла из рук отца пакет так, будто внутри спрятана драгоценность, не имеющая цены. Подарок, завёрнутый в жёлтую вощёную бумагу и перевязанный крест-на-крест бечевой, к тому же оказался довольно тяжёлым... Танька нерешительно потянула за кончик бечевы, заглянула внутрь и ахнула…
- Примеряй! – Мать подтолкнула дочку к зеркалу.
Танька взглянула на себя и не узнала: из зазеркалья, чью амальгаму слегка подпортила ржа, на Таньку смотрела худенькая, слегка испуганная девочка. Коричневое, в крапину, пальто доставало чуть ли не до щиколоток Танькиных ног. Худые, в мелких веснушках, руки полностью скрылись в рукавах обновки. Цигейковый серый воротник оказался под цвет Танькиных глаз…
Несмотря на казусы, Танька необыкновенно счастлива!
- Ничего страшного, рукава можно подвернуть. Года два проносишь, а может даже три.
- Мам, а можно я завтра пальто в школу надену?
- На день рождения наденешь. Так будет правильно, - строго сказал отец. – Что забыла сказать?
Танька так обрадовалась, что забыла даже поблагодарить. Ещё бы не обрадоваться!.. Её старое демисезонное пальто больше напоминало ветошь для уборки дома.
- Спасибо! – Счастливая улыбка озарила Танькино лицо.
- Носи аккуратно, а то я тебя знаю.
- Я буду очень аккуратной, - заверила родителей Танька Латыпова, которая почти что родня Гагарину…

Танька погладила рукой пальто, осторожно прикрыла дверцу шкафа и пошла умываться. Она не любит опаздывать в школу, потому что её так приучили – всегда и везде приходить вовремя, будь то школа, ужин или игра в салки.

Танька подставляет ладони под рукомойник, набирает пригоршню воды и ополаскивает лицо, едва удержавшись от того, чтобы не запеть. Сегодня – чудесный день! День рождения Юрия Гагарина, день рождения Таньки Латыповой, которая спустя полчаса, выпьет стакан козьего молока вприкуску с ломтём домашнего хлеба, заплетёт две тугие косы, наденет новое приталенное, с двумя карманами, пальто, и отправится в школу. Танька знает наверняка: одноклассники Вовка и Ержан будут смотреть на неё робко и восхищённо, потому что Танька им нравится. А вот кто из них нравится Таньке, она пока ещё не решила…

Жёлтый кожаный портфель щёлкает металлической застёжкой, словно изголодавшийся зверь – пора бежать за новыми знаниями. Пора, пора! Танька слышит этот призыв и выбегает на крыльцо.
Свежий мартовский ветер, такой привычный в казахских степях, гонит по небу низкие влажные тучи, шумит ветвями кряжистой алычи, готовой вот-вот выстрелить белыми соцветиями, раскачивает провисшие нити электропроводов… Ветер завывает так громко, словно муэдзин – в местной мечети, и Таньке становится немного не по себе.
Девочка накидывает на столбушок калитки верёвочку, и нерешительно оглядывается по сторонам. Сейчас из соседнего дома выбежит Катька, которая хоть и учится с двойки на тройку, но зато хорошо прыгает на скакалке и участвует во всех мероприятиях. Из другого дома степенно выйдет Бекнур, и втроём они неспешно побредут по сельской улице в школу, считая ворон и обсуждая вчерашнее домашнее задание…

Мокрая глина под Танькиным резиновым сапогом громко чавкнула, обнажив более светлый, с вкраплениями песка, пласт. Танька замечает, что арык вдоль дороги полнёхонек воды. Утренний воздух влажен и свеж, но Танька знает, что после обеда, когда в школе прозвенит последний звонок, на улице заметно потеплеет, и можно будет не застёгивать пальто и даже снять с головы платок, а возле самого дома снова надеть, чтоб мамка не заругалась.
Танька запрокидывает голову: в прогалах между серыми бегущими облаками виднеются осколки чистого синего неба. В самой вышине, едва заметной точкой, расправив крылья, парит какая-то хищная птица, высматривая добычу… А где-то там, ещё выше, в запредельных высотах космоса, недавно парил Гагарин!
Танька даже на минуточку не может себе представить, как можно летать так высоко и не падать! И ничего не бояться! Танька бы умерла от страха, едва оторвавшись от земли… Конечно, ей интересно взглянуть на своё родное село с высоты птичьего полёта, а ещё лучше – с высоты летящей ракеты… Вон там, слева – небольшой редкий лесок, а справа – степь, такая манящая и такая разная, убегающая за горизонт.
Танька знает про степь всё и даже больше: усеянная сусличьими норами, колючками, верблюжьими и конскими лепёхами, степь каждую весну дарит людям настоящее чудо – крупные «бокалы» тюльпанов всевозможных цветов и оттенков, от белого до ярко-красного…
Танька чувствует какое-то необъяснимое родство со степью, с её жарким дыханием летом, и ледяным веянием – зимой.
Она не раз видела, как горячий воздух, преломляясь, отражал небо и тогда казалось, будто среди степи плещется голубое бескрайнее озеро. Отец говорит, что там, где кончается степь, начинаются солончаки… А ещё Танька любит смотреть, как пастухи перегоняют большие отары овец с одного пастбища на другое; слушать, как перекликаются в небе орлы, как разносит суховей лошадиное ржанье по округе…

- Сыр хочешь? – Бекнур протягивает Таньке кусочек сыра. Танька кладёт угощение в карман пальто. Она знает, что мать Бекнура делает настоящий казахский сыр – сухой, как корка чёрствого хлеба и солёный, как селёдка из местного Продмага.
- Катьку подождём?
Танька выжидательно молчит… Бекнур, видимо, не замечает нового Танькиного пальто. Даже обидно!
- Подождём немного.
Танька оглядывает мальчишку: тюбетейка, торчащие в стороны крупные «музыкальные» уши, широкие тёплые штаны, короткое добротное пальто. В хозяйстве Бекнура – самое крупное поголовье овец, так говорит Танькин отец.
- Моя мама сегодня бешбармак готовит.
- А моя – плов.
- Выйдешь на улицу после уроков?
- Не знаю, - щурится Танька. – Если мамка не заставит с братишкой нянчиться.
- Пошли, Катька догонит.
Танька с Бекнуром медленно бредут по улице, постоянно оглядываясь. Катька догоняет их у самого оврага – запыхавшаяся, растрёпанная, с ярким румянцем на щеках.
- Проспала? – Бекнур исподлобья смотрит на одноклассницу.
- Ага! – Весело отвечает Катька. – Надо бежать, а то в школу опоздаем. Давайте через овраг – так ближе!

Катька вдруг резко, с размаху бросает на землю потрёпанный, видавший виды, портфель, садится на него верхом и, крикнув «ух-ты!» съезжает по глинистому склону оврага, оставляя за собой гладкий бурый след.
Танька и Бекнур глядят друг на друга так, словно видят впервые.
Танька пятится назад, подальше от края оврага, нерешительно перекладывает портфель из одной руки в другую.
- Ты что? – удивлённо кричит Бекнур.
- Не бойтесь! – Снизу отвечает Катька. – Так не опоздаем.
- Мы и не боимся, - рассудительно отвечает мальчишка. – Только испачкаемся, апа ругаться будет.
- Не будет! – убедительно отвечает Катька. – Вжик! – и вы уже тут.
Бекнур внимательно смотрит на Таньку, словно ища поддержки, а Танька внимательно смотрит на своё новое пальто, переминаясь с ноги на ногу…
- Трусы! – Раззадоривая, кричит Катька.
- Чур, я после тебя, - Танька слегка подталкивает Бекнура в спину. – Ты – первый.
Мальчишка вздыхает, аккуратно кладёт на землю портфель и, оттолкнувшись, скользит по глине, словно на санках – с ледяной горы…
Танька остаётся наверху совсем одна…
Ею вдруг овладело сразу несколько противоречивых чувств: не хотелось показаться трусихой, не хотелось испачкать новое пальто, не хотелось огорчать родителей, не хотелось разочаровывать друзей, не хотелось опоздать в школу… Но главное - не хотелось посрамить фамилию «Гагарина»!
Это он, Юрий Гагарин, не побоялся оторваться от земли и улететь в неизвестный космос; это он, сидя в тесной ракете, не переставал улыбаться землянам и слать им пламенный привет; это он, Юрий Гагарин, остался верен своему слову и не подвёл товарищей в последний момент…
Танька вздохнула, крикнула тоненько «я щ-а-ас!», зачем-то отряхнула пальто, подвернула длинный подол, чтоб не испачкать, взмахнула рукой точно так же, как Гагарин, тихо сказала «поехали!» и полетела вниз…

Удивительно быстро забылась школа, новое пальто, и угрозы совести...
Сначала с горы катались по очереди, потом - «кто быстрей», потом – «кто проедет дальше»… С переменным успехом побеждал то Бекнур, то Катька, то Таня. Глина оставила неизгладимые впечатления и отпечатки на лице, руках, одежде каждого. Портфели обросли толстым слоем суглинка, одежда стояла колом, а на лицах светились улыбки и крупные бурые веснушки…

Теперь Танька стоит в углу, окончательно потеряв счёт времени.
Глаза слипаются, коленки горят огнём…
Отец заранее позаботился о том, чтобы наказание оказалось как можно более суровым и перед тем, как поставить дочку в угол, заботливо рассыпал на полу две пригоршни зерна. Поэтому Танька, отвернувшись лицом к стене, ощущает коленями каждое зёрнышко, впившееся в тонкую нежную кожу…

Однажды учительница рассказала, что Юрий Гагарин, перед тем, как полететь в космос, много тренировался. Он крутился в центрифуге, поднимал гантели и каждый день делал зарядку. Таньке вдруг стало грустно и досадно: и за испорченное пальто, и за прогул в школе, и за то, что не сдержала обещание, данное родителям.
Но главное, сегодня Танька поняла: никакая она не Гагарина, а обыкновенная девочка, Таня Латыпова. Потому что из таких, как она, космонавты не получаются! А Гагарины – тем более…
Таньке стало совсем невмоготу, и чтобы не разреветься и хоть чем-то себя занять, лизнула стену. Известковая побелка оказалась неожиданно вкусной, поэтому Танька лизнула ещё разок, потом ещё разок… Боль в коленях отступила, слёзы замерли где-то на самых подступах - в районе груди.

- Павел, отпусти ребёнка, не то я за себя не ручаюсь! – С угрозой в голосе крикнула Танькина мать.
- Отпущу, конечно… Только пусть сначала прощения попросит.
- Ты же знаешь – не попросит. Вся в тебя!
- Значит, будет стоять в углу до утра.
- Вот ведь порода Латыповская! Упрямые и настырные.
- Зато в нас есть стержень, характер и сила воли.
- Ну, конечно! Как же…
- Именно так! Благодаря таким, как мы, делаются открытия, осваивается целина, а в космос запускают ракеты.
- Ну, прямо не муж, а Гагарин какой-то!
Танька улыбнулась, услышав знакомую фамилию и, прежде чем окончательно провалиться в сон, почувствовала, как чьи-то сильные заботливые руки оторвали её от пола и куда-то понесли.
И Таньке показалось, что находится она не на земле, а где-то в космической невесомости. И высоко над нею мерцают звёзды, а внизу простирается такая многоликая, такая манящая, бескрайняя, в цветущих тюльпанах, степь! И предчувствие новых открытий, чего-то важного и прекрасного поселяется в её душе, накрывая горячей волной, как будто ласковый чиликский ветер, дующий с гор и несущий долгожданное тепло.
Ветрогон
Ты зол и весел!
Был замечен в драке,
Цеплялся к каждому,
Кто ниже и слабее,
И каждой облюбованной собаке
Сулил из листьев
Золотой ошейник.

Срывал афиши,
В парке поскандалил,
Хотел у бабки выхватить котомку!
И даже светофор,
Маяча красным,
Тебе позволил перейти дорогу.

Ты свеж и выбрит,
Твой парфюм - не дорог,
Твоя небрежность -
Дань осенней моде...
За сломанным зонтом гонялся мальчик
И шансонье твоих мелодий -
Дождик.
Любовь - позарез!
Остывший чайник на плите.
Негромкий свет,
А ты ушёл, не попрощавшись, в снегопад…
В других мы ищем то,
Чего в нас нет!
Мы слишком разные, никто не виноват.

Не согревает даже свитер
Цвета «беж»,
Морозный иней накрахмалил провода,
А мне ничем не залатать
На сердце брешь!
Нам трудно вместе, но поврозь – совсем беда.

Погасли звёзды - им претит
Столь поздний час,
И даже месяц с поля зрения исчез…
Мы любим тех, кто слишком мало
Любит нас,
Но нам любовь нужна, как воздух – позарез!

А нам любовь нужна надолго,
Навсегда,
Но слишком трудно удержать огонь в груди,
Ты в снегопад шагнул в четверг,
Теперь – среда,
А двери скрипнули вослед – «не уходи!»

Я буду ждать тебя, как ждут
Приход весны,
Как Пенелопа Одиссея – двадцать лет…
Ещё колеблются
Душевные весы,
Ещё качают фонари неясный свет.

А ночь прошла, сложила в ножны
Месяц-меч.
Скребётся кошкой за дверьми седой январь…
Вскипает чайник. День летит
На крыльях встреч…
Мне было горько, а теперь немного жаль.
Зона отчуждения
ЗОНА ОТЧУЖДЕНИЯ

Белая стена моя белёная,
Мелом обведённые черты,
Я в тебя сегодня не влюблённая,
И причины, в общем-то, просты.

Между нами – зона отчуждения,
Антарктиды белоснежный пат,
Никакого нет теперь значения –
Кто был прав, а кто был виноват.

Белое дыхание пустынное,
Белое дыхание зимы,
Стали неугодными, постылыми
Друг для друга в этом мире мы.

Между нами – зона отторжения,
Антарктиды белой – тишина,
Как же больно мне далось решение –
Я теперь в тебя не влюблена.

Поистратив жизненные силы,
Мы бредём среди холодных льдов,
А вокруг, отчётливым курсивом –
Параллель затерянных следов.
Агония огня
Я видела агонию огня!
Дыханье жара обжигало губы,
И плавилась, как олово, земля,
И тут же пепла вырастали груды.
Кипящий жар невидимой стеной
Вставал между огнём и мной…
Зашёлся в крике, захлебнулся рот –
Так бил водой брандспойт –
Как пулемёт.

Шипели угли, будто сотни змей…
Их красные от яда языки
Готовы были жалить всё сильней,
С горячим смрадом наперегонки,
И разуму как будто вопреки…

Сирена – слышишь? –
Будто зверь, кричит,
И чёрный пепел, словно снег,
Летит…

Огонь живуч, как сотня диких псов,
Коварен, будто хищная гиена!
Непросто вырваться из огненных оков,
Непросто вырваться из огненного плена.

У дома – липа, вся черным-черна,
Всё тянет ввысь обугленные ветки,
И яблоня, чья участь решена,
Роняет оземь чёрные ранетки.
И паникой охвачен небосклон -
Летит до неба колокольный звон…

Огонь – безумец! Нрав его жесток,
С ним шутки неуместны и опасны,
Он – бог славян. Он – солнечный Сварог.
Дар Прометея... Он – янтарно-красный!
В его костре пылала Жанна Д`Арк
И книги Галилео Галилея…
Огонь способен уничтожить мрак,
Но сделать нас и чище, и сильнее!

Он был врагом, он другом был моим,
В его горниле закалялось время…
Я, будто Феникс, породнилась с ним,
Ему то веря, то опять – не веря.
Он сжёг дотла мой сад и мой цветник,
Чудовищен, но вместе с тем – прекрасен!
Он словно Янус (римский бог) двулик,
Издалека - красив, вблизи - опасен…

Но есть другой в груди моей пожар,
Ниспосланный вселенной, мирозданьем…
Пускай бы долго-долго он пылал –
Огонь Любви, а значит - Созиданья!
Пусть благодатен будет тот огонь,
Воспламеняя наши души снова:
Пусть любит безрассудно Казанова,
Дождётся Грея юная Ассоль,
И новый гений (странный, угловатый)
Для нас напишет «Лунную Сонату»…

Сгорает жизнь, как хворост – в топке дней,
И Вечность толмошится у крылечка…
Но даже в царстве призрачных теней
Огнём янтарным полыхает свечка.
На звёздах, где нас ждут
А ход часов необратим,
Как смена дней,
Как смена лет,
Мы к звёздам сквозь туман летим –
Найти хоть чей-то след.

Сквозь толщу вод
Морей и рек
Мечтаем об одном –
Хоть чей-то след,
Остывший след
Найти на дне морском!

На плато Наско, в письменах,
В петроглифах – везде…
Силён в нас первородных страх,
А ведь давно, не только в снах,
Ходили по воде!

И мы, уставшие от бед,
Надеемся вполне,
Найти тот след,
Хоть чей-то след
На Марсе иль Луне.

Сквозь лупу смотрим, в телескоп,
В окно на лунный свет,
И нам мерещется:
Вот-вот,
Среди дорог и млечных троп
Найдётся этот след!

Он даст надежду для сердец:
В космической глуши,
Мы во вселенной –
Не одни,
У нас кругом полно родни,
И поискам – конец!

И инквизиции там нет,
И книг в кострах не жгут,
И мы с тобой оставим след,
И мы с тобой оставим след
На звёздах,
Где нас ждут.
Грусть в маринаде
- Всё, поехали домой! Тут грибов вообще…
Я не успела закончить фразу – под моей ногой что-то хрустнуло.
Огляделась вокруг… Ух ты! Вздыбив бурую охристую листву и приподняв мохнатые шляпы, белые грузди приветствовали нас, грибников-неудачников, от мала до велика!
Семья оказалось большой: штук пяток – не более пуговицы, шестеро – размером с чайное блюдце. Один из грибов (видимо, глава семейства) в шляпе, размером с крышку от кастрюли. Вот так повезло! Примерно за час грибная поляна исхожена нами вдоль и поперёк. Рядом то и дело слышится: «чирк-бамц»! Это мой муж Женька ловко срезает ножку очередного гриба и опускает в эмалированное ведро. Обнаружив новый гриб, радуется так, словно нашёл не гриб, а слиток золота.
Грибы явно нас дурачат: чуть углубишься в лес – пусто, а по самой окраине – пожалуйста!

Немного погодя, моя спина деревенеет и начинает гнуться со скрипом. Муж напоминает новогоднюю ёлку – голова и грудь щедро обвешаны паутиной, точно мишурой.
Мошкара и оводы давно уже празднуют победу! Их закалённый характер и сила воли легко переносят дорогой аэрозоль против гнуса, клещей и всякой лесной нечисти. Но паутина, оводы, непролазные заросли – всё это меркнет перед грибным азартом охотников!
- Ты сколько набрал?.. Ха-а, слабак! У меня ведро почти полное, а у тебя – чуть больше половины.
На эти слова Женька не обижается, но отправляет меня куда подальше - в направлении трухлявой берёзы. Я остаюсь довольна заданным направлением – именно здесь нахожу парочку груздей-переростков. Ставлю себе цель: найти большую поляну грибов, пусть обзавидуется!
Ой, что это?.. Чья-то нора!
Земля разбросана в радиусе полутора метров, свежие следы чьих-то лап… Беру в руки палку, потолще и поувесистее - мало ли что! Внимательно присматриваюсь к берёзе, растущей рядом, соизмеряя свои возможности – смогу взобраться на дерево с ведром?
- Женьк-а-аа! – ору на весь лес, вспугнув не только сороку, но и всех обитателей березняка.
В ответ – тишина…
- Ой, мамочки! – бегу от проклятой норы, не разбирая дороги, во всю прыть, на какую способна. Перевести дух могу, наконец, только возле небольшого овражка, заросшего папортником. Озираюсь по сторонам – а вдруг тут водятся змеи?
Что такое?
Небольшая поляна справа вытоптана так, будто на ней резвилось стадо африканских слонов! Гляжу под ноги – горошки помёта возвышаются небольшой аккуратной горкой.
- Мамочк-а-аа!
- Чего орёшь на весь лес? – раздаётся рядом Женькин голос.

Со вздохом облегчения опускаюсь на пенёк, покрытый зелёным мхом, так, словно это – вожделенный трон, а я – принцесса датская. Ощутив присутствие мужа, восседаю на мшистом «троне» торжественно и важно, будто это не я орала минуту назад, как оголтелая.
- А я вон там нору чью-то видела.
- Ну и что?
- Испугалась, что! А вдруг там бешеная лисица живёт? Она бы ка-а-ак набросилась на меня, ка-а-ак бы укусила!
- Бешеные лисицы в норах не сидят, - резонно ответил супруг. – Они по лесу носятся, с ведром груздей в руках.
- Дурак!
Муж бродит рядышком, ворошит каждую подозрительную кочку, заглядывает под каждый кустик. Я продолжаю злорадствовать: у меня грибов всё равно больше!

Мухи и оводы куда-то вдруг исчезли. Видимо, флюиды страха отпугивают насекомых гораздо лучше, чем всяческие бесполезные изобретения цивилизации.
Восседаю на пне и откровенно наслаждаюсь окружающей природой: какая-то птаха жалобно и тонко тренькает в кроне дерев; ветерок перебирает листву берёзы, видимо, подсчитывая своё богатство… Вот муравьишка ползёт по моей руке… Интересно, цапнет или нет? Цапнул, паразит! Впился в мою кожу с таким наслаждением, словно ничего более вкусного не пробовал в своей муравьиной жизни.
- Жень, я пи-ить хочу, поехали домой!
- Начинается… Подожди, я своё ведро наполню, тогда и поедем.
- Да ладно! Все грибы не соберёшь, нам и этих хватит.
- Поешь пока костянику, утоли жажду. Я вон до той опушки и обратно.
Я срываю кисточку недозревшей ягоды – кислятина! Тьфу-ты, пить ещё больше хочется…

Справа, со стороны дороги, неожиданно слышится шум мотора, и вот уже между стволов деревьев мелькают чьи-то белые «Жигули». Машина останавливается от меня метрах в двадцати.
Нет, ну вы видали а, какие наглецы! Посягнуть на наше грибное место! Не лес, а проходной двор какой-то…
- Женя-а-а! Женя-а-а!
Ору погромче - пускай эти, которые на «Жигуях», поймут, что место давно забронировано. На чужой каравай, как говорится, рот не разевай…
Водитель автомобиля посмотрел в мою сторону и пошёл в противоположную сторону. Догадливый!
- Ладно, поехали домой!
Женька вернулся с полным ведром грибов. Счёт сравнялся – «один-один». Жаль! Я как-то сразу перестала ощущать себя победителем…

Дома вывалили грибы в большое корыто, доверху залили водой.
- Сколько их надо вымачивать? – Пытаю я мужа.
- Минимум сутки.
- А зачем так долго?
- Чтобы горечь из грибов ушла.
- Я и горькие согласная кушать… Это же с ума можно сойти! Полдня грибы собирать, кочевряжиться, обливаясь седьмым потом, потом сутки вымачивать, а потом ещё и мариновать!
- Ничего, потерпишь! Любишь кататься, люби и саночки возить…

Впрочем, сутки пролетели довольно быстро, в приятных делах и заботах: сборе свежих огурчиков, поедании спелой вишни прямо с ветки, любованием васильков на клумбе, подсчитыванием жирненьких кабачков на грядке…
- А ты чего грузди-то не моешь? Сутки уже прошли. – Женька смотрит на меня строго, с явной ноткой осуждения.
У меня от неожиданности вытягивается лицо:
- Я что, одна должна вот эту гору грибов перемыть?
- Ну да, а с кем? У меня есть другое, важное мужское занятие.
- Интересно, какое же?
- Колка дров для бани.
Да, это аргумент серьёзный. Я вздыхаю, и, вооружившись губкой и ножиком, приступаю к работе…

Нет, ну зачем нам столько грибов, а? Мы что, одни грибы зимой есть будем? Собрали бы пару киллограмчиков – и хватит!
Под весёлое потюкивание топора и залихватское «ух-эх! ух-эх!» я перемыла два с хвостиком ведра груздей. Не сказать, что с большой радостью, но со слезами на глазах – это точно!
- Ты хороший рецепт нашла для засолки? – Пытает супруг вопросами.
- Конечно, хороший! На литр маринада – две столовые ложки цианистого калия, щепотка синильной кислоты…
- А если серьёзно?
- А если серьёзно, то рецепт называется «Классический», с некоторыми интерпретациями. Давай, неси стеклотару!

На плите кипит маринад, крышки стерилизуются, банки – закаляются до звона в ушах… Духовка работает на полную мощь! В доме стоит такая невыносимая жара и влажность, что кажется, это не дом, а настоящие тропики… Чёрт бы побрал эти грибы!
- Так, на полтора литра маринада – две столовые ложки соли, перец горошком, лавровый лист… Слушай, у нас что, лаврушка закончилась?
- Получается, так. В магазин надо топать.
- Замечательно! И кто идёт в магазин?
- Ты, конечно!
- Почему это – я?
- А кто у нас в доме – рачительная хозяюшка?!
- Я что, в таком виде попрусь в магазин? Мне одеваться надо целый час!
Муж осматривает меня с ног до головы (волосы взлохмачены, пот струйками бежит по лицу) и подводит краткое резюме:
- Да, пожалуй, лучше я схожу в магазин.
Буквально через полчаса в доме появилось столько лаврушки, что груздей можно было бы засолить - вагон и маленькую тележку!
- Куда столько?
- На всякий случай, – привёл муж в оправдание веский аргумент.

– Кстати, ты хорошо укутала грибы?
- Конечно, хорошо.
Думаю, грибы вряд ли остались на меня в обиде: на перевёрнутые вверх дном банки я набросила два одеяла, шерстяной плед и старенькую шаль.
Наша кошка Масяня по достоинству оценила композицию… Она долго ходила вокруг да около, присматриваясь к необычной конструкции, и ощутив исходящее от банок тепло, запрыгнула наверх, свернулась калачиком и уснула, отдавая грибам всё своё кошачье тепло…
- А что, грибов на «попробовать» совсем не осталось? – Муж выглядит огорчённым.
- Осталось. Доставай вилки!

Я торжественно водрузила на стол стеклянную салатницу с маринованными грибочками.
Муж подцепил вилкой самый маленький гриб, захрустел, блаженно прикрыв глаза.
- Ну, и как?..
- Погоди маленько, не распробовал пока ещё...
Второй гриб (чуть крупнее пуговицы на моём демисезонном пальто) растаял в страждущем рту супруга в мгновение ока… И тут я поняла, что промедление – смерти подобно! Я выбрала подходящий грибок и надкусила… Груздь аппетитно хрустнул на зубах, отдавая мне весь аромат – аромат лаврового и дубового листа, душистого перца, чеснока… Аромат леса!
- Ну, и как тебе?
- М-м-м, блаженство! Язык можно проглотить.
- А, может, со сметаной?
- Не порть мне грибы! Со сметаной – в следующий раз.
- Понял. Может, завтра опять – в лес?
- Давай! Только с утра, пораньше, ладно? А то ходют там всякие, все наши грибочки соберут.
- Согласен! Как проснёмся, так сразу и поедем…

Маринованные грузди растаяли в чашке так быстро, словно сон - в летнюю ночь. Грузди получились изумительные! Кстати, если вы ещё не пробовали – очень рекомендую. Записывайте рецепт…
Значит, так:
- количество человек – лучше двое (третий будет лишним);
- количество вёдер – можно два (но лучше четыре);
- количество груздей – чем больше, тем лучше.
Записали? Отлично! Тогда – приятного аппетита!
Станции Государства Российского
поэма

1 часть

Стою на перроне, раззявя рот:
Носильщики, бабы, да пьяный сброд…
Как вдруг из-за леса –
ВражИна! -
Длинный, словно удав,
Дыша драконьим смрадом,
Достоинство люда поправ –
Долгожданный состав.
Рядом – тётка с широким задом…
В картузе - плюгавый мужчина,
Орёт:
- Наконец-то подали состав,
Не поезд – махина!

Толпа провожающих и зевак
Песни поют, гогочут,
Кричат непотребное матом,
Чего-то, по-моему, хочут,
Наверное, ехать плацкартом…
Жандармы кричат: - Расступись!
Геть, шантропа беспризорная…
Сивый отрок в ответ: - Окстись,
Харя твоя подзаборная!
И, оттолкнув мужика с гармошкой,
С ходу взлетел на подножку…

Давка, корзины, баулы,
Лапти, калоши, штиблеты,
В небе овечками - облака,
И солнца - ржаная галета.
От сильной жажды
Брюхо свело и скулы -
Лето палит нещадно!
И куда на перроне не плюнь -
Маслом кипит июль.

Сквозь толпу продираюсь грудью,
Словно бы ледоход,
Словно баржА кормой –
Только вперёд!
Сзади: - Стой, окаянный,
Стой!
И тычут в спину четыре разА…
А пот, набегая горячей ртутью,
Застит мои глаза.

Наконец-то на нижнюю лавку
Бросаю дорожный куль:
- Ну-ка, подвинься, бабуль.
И тут – как в аду, жара!
Чёрт побери…
Июль!

Бабка крЕстится: - Слава Господу!
Откедова едешь, сынок?
- Вертаюсь с Гражданской, бабуля.
В кармане – ветер,
А в голове – пуля.
- Жалко тебя, милок!
Паровоз громыхнул колёсами
И дал прощальный гудок…

Бабке не спится, затеяла разговор:
- Про Белый террор,
- Про Красный террор,
Неурожайный год и разруху.
Я слушаю бабкин вздор
Только в пол уха…
Вздремнуть бы под мирный колёс перестук:
- Тук да тук,
Тук да тук,
Тук да тук!
Забыть про войну, лазарет и прочие страхи…
Вон, напротив мужик –
В сапогах и папахе,
Слева – дядька в потёртой шинели,
Мордат, усат,
С родимым пятном на шее.
Поодаль – девка,
Не девка - кровь с молоком!
Как встренусь взглядом – краснею,
Уж лучше глядеть в окно…
Эх-ма, Рассея!

Соломенных крыш золотое руно,
Бурьяном заросшие пашни,
Заброшенное гумно,
Реки, речушки, горы…
Сказал как-то раз есаул Егоров:
- Знаешь, Петруха,
Война – дерьмо,
Красное горе,
Белое горе,
Кровищи в России – море!
Куда только взор не кинь –
Повсюду, Петруха, клин,
Повсюду, Петруха, разруха,
Вот так-то, братуха…

2 часть

Под перестук колёсный
Всё же меня сморило,
Как после сражения ратного,
Проснулся вдруг, открываю глаза –
Ни бабки,
Ни того мужика
Мордатого,
Ни скромной отроковицы…
Глянул туды-сюды –
Незнакомые всюду лица…

Вагон набит до отказа,
Как у матушки в бочке –
Малосольные огурцы,
Слева и справа, корчась от боли –
Раненые бойцы.

Напротив дед –
Белее, чем лунь.
Февраль –
Это вам
Не июль!
Поезд летит как будто бы наугад…
Пытаюсь скрутить самокрутку,
А руки дрожат.
- Братцы, какой нынче год?
В ответ – тишина…
Поезд прибавил ход.

Боец с боковушки просит:
- Дай, браток, закурить!
Сизый дым плывёт по теплушке,
А рыжий солдат
(Голова – в бинтах,
Грудь – в орденах,
Лицо – в веснушках)
Шёпотом просит:
- Пить…

Рыжий мальчишка – худ и безус,
Словно в бреду, твердит,
Пробуя буквы на вкус:
- Я не трус,
Я не трус!
Голод и жажда, гангренная вонь,
Кровью омытая Русь…
«Бьётся в печурке
Тесной огонь» -
Я подпевал, будто знал наизусть
Песни простые слова…
Такие, браток, дела!

- А помните, Ржев поливали свинцом?
И шли поезда под откос…
И отрок к окну отвернулся лицом,
Чтоб мы не увидели слёз.
- А помните, братцы, как плавился снег
Под рокот любимых «Катюш»?
- А Гитлер – изверг,
Не человек!
Не долог фашистской Германии
Век –
Грянет победный туш…

Тепло от буржуйки. Стынь за окном.
В глазах – и горько, и сухо…
За мутным стеклом
Нудно и зло,
Воет февраль,
С войной – заодно,
И сыпет лебяжьим пухом.

3 часть

Видно, меня укачало…
Вдруг, в самое ухо – свист,
Подумалось, поезд встречнОй,
Глаза открываю – какой-то дядя,
Худой, как глист,
Сильно трясёт за плечо.
Сам лысый, как чёрт,
Зубы – на пересчёт…
Лыбится нагло, блестит фиксОй,
Говорит:
- Паря, ты что, глухой?
Куда едешь,
Раз-Так-Твою-Мать!
Есть чего-то пожрать?
Я по карманам хлоп-хлоп -
Ни хлеба,
Ни тебе монпасье
Чтоб...
- Как звать-то? – пытает дядя. –
Есть у тебя кликуха?
- Намедни звали Петрухой.
- А меня все кличут «СерьгА»…

Глянул в окно -
Вокруг сплошная тайга!
Над сопками солнце встаёт колесом…
Господи, куды ж меня занесло!
- Беглый я, - говорит Серьга, -
Ноги еле унёс,
А чего хорошего видел?
Баланда, гнус да дикий мороз,
Пять лет с кувалдой,
Кайлом да буром,
В общем,
Попал я на стройку с дуру!
Чего уж теперь пенять…
Слыхал про Байкало-Амурскую Магистраль?
- Не-е, не слыхал.
- Жаль, дурачина,
Жаль…

Не успел расспросить, что да как –
В вагон ввалилась толпа работяг,
Парень с девчонкой (красивая пара!)
На груди – значки, а в руках – гитара.
- Понаехали тут, - сплюнул Серьга. –
В тайге копыта откинуть –
И вся недолга!
Медведи, холод, тайга…

- Ну, что, молодёжь? –
Подсел к гитаристу Серёга. –
Много ль средь вас комсомольцев?
- Много.
Улыбнулся Серёга неловко:
- Народ бает,
Была «Золотая стыковка»?
Девчонка от слов Серёги смеётся,
А парень её патлатый,
Косая сажень в плечах,
Кулак – что кувалда.
- Была, дядя, стыковка на днях,
В посёлке Куанда.
Золотое звено, дядя -
Это наш ответ Чемберлену.
Даёшь Магнитку!
Даёшь Беломорканал!
Даёшь Новую эру!

- Прощай, паря, -
Тихо сказал Серёга.
- И тебе не кашлять, дядя!
Конец диалога…

Серёга сел рядом:
- А хошь, расскажу на ухо,
Тебе одному, Петруха,
Как нас на БАМе –
И в бога, и в душу,
И в гриву, и в хвост?
Как мы работали на износ?
И как на горбу
Тащили и рельсы, и брус
По скалам, лесам да болотам?
И кровь мою выпил не гнус –
По шестнадцать часов работа…
Вот такая, Петруха,
Наша житуха!

А знаешь, сколь безымянных могил
У Комсомольска и Тынды?
- Как же ты выжил, Сергей?
- Сам не пойму, хоть убей!
Разбуди меня через час,
Дурында…

Серёга уснул, а я всё глядел в окно,
Поди ж ты, втемяшилось в голову:
«Даёшь Золотое звено!»
И откуда-то вдруг слова:
«От Волги –
До Енисея!»
Эх-ма,
Рассея!

Похоже, меня укачало,
Но даже сквозь чуткий сон
Слышу: пульсирует нервом
Махины железное чрево,
Колёс колокольный звон
С сердцем поёт в унисон…

И тут я будто оглох!
Чудится или снится? -
Поезд стальной Жар-Птицей
До самых летит облаков!
Слева и справа -
Синее
Плещется через край!
Лечу над Россией -
В рай…

Щипаю себя за ухо:
Эй, погляди-ка, Петруха -
Поезд железным брюхом
Шпалам ведёт подсчёт,
А шпалы – как будто рёбра,
А мост – как большая вобла,
Выгнув костлявую спину,
Против теченья плывёт.
- Неужто всё это не снится?
Только б, Петруха, с моста
В море тебе не свалиться!

Мелькают моста опоры
(В глазах аж рябит!)
И что-то там, вдалеке,
Мерещется…
Может быть это, Петруха, не мост,
А в небо,
К Господу,
Лестница?
И так вдруг весело стало,
Что не сдержался и заорал:
- Ур-а-аа!
Смотрите, смотрите – море!
- Нет, товарищ, это не море,
Это река
Ангара.

Напротив – мужик в керзачах,
Лыбится
Во весь белозубый рот,
А я читаю в его глазах –
«Идиот»,
Угадываю по губам –
«БАМ».
- Знаешь, браток, время настало -
Покориться даже ветрам,
БАМ – это стройка Родины.
- БАМ?
- Да!
Это, товарищ,
БАМ.
Я слушал его и верил каждому слову,
Как Эзоп – аллегории…
Маленький болтик я –
В машине истории.


4 часть

Поезд нырнул в тоннель,
А я сижу,
Шевельнуться от страха не смея…
Когда же, чёрт побери,
Появится свет
В конце большого тоннеля?
Нет, не видать ни зги…
Не вспомнить, кто я и где я…
Эх, велика Рассея
От Крыма -
До уссурийской тайги!
От Хабаровска – до столицы,
Не измерить Русь, не объять…
- Молодой человек,
Бельё-то будете брать? –
Улыбается проводница.
- Буду, -
Лепечу еле-еле…
А, вот долгожданный свет –
Свет в конце тоннеля!..

Дай-ка прикину в уме,
Сколько же я проехал?
Первая веха,
Вторая веха…
Да, Петруха, тут – не до смеха!
От станции «А» до станции «Б» -
Рельсов стальные жилы
Протянулись в моей судьбе…
И я – пассажир,
И все мы здесь – пассажиры,
Вон тот мужик бородатый,
И пацан нагловатый,
И странно одетый пижон
(Битый час тычет пальцем в Айфон!)
И карапуз в пинетках…
Быстрым Сапсаном летит
Сквозь время локомотив
И тащит вперёд вагонетки…
Дороги моей лейтмотив –
Свершения и пятилетки…

- Что нового пишут в газете? –
Сосед по купе завязал разговор. –
Есть дети? Внуки?
Жена?
В поезде так естественно –
Говорить по душам!
Слушать колёс напевы,
Поэзию проводов…
От Чёрного моря до Лены -
Я завсегда готов!
Город, село, станица…
От Волги и до Суры –
Истории нашей страницы,
Нашей с тобой страны.
Воспоминания – живы!
От слов теплеет в груди:
- Уважаемые пассажиры,
Счастливого всем пути!
Счастливого всем пути…
Литерный
На карте есть две удивительных точки,
Две литеры важных в пути и в Судьбе,
Мой поезд по рельсам летит даже ночью,
От станции «А» и до станции «Б».

Мелькает ландшафт… Я вздыхаю устало….
Стучит, громыхая, железом, состав…
И станция «Детство», с уютным вокзалом,
Растаяла в дымке, как пуля - стремглав.

Гудок паровоза – как прошлого эхо,
Но всё-таки куплен в дорогу билет…
Развилка, шлагбаум, и новая веха,
И вот уже Юность взмахнула мне вслед.

В дороге, порой, мне грустилось и пелось,
Но литерный поезд летел напрямик!
Я вижу, в окне замаячила «Зрелость»…
- Вам скоро на выход, - сказал Проводник.

Окончен маршрут… Станционный Смотритель
Мне дарит улыбку с печалью в ответ,
И месяц над миром, святой Небожитель,
Струит над перроном задумчивый свет.
Ловушка для принцесс
- В этом славном королевстве -
Всё спокойно, всё на месте,
Во дворце сидеть до коле?
Я – принцесса, крошка Полли,
Погляжу на белый свет,
Я принцесса али нет?

Ненавижу в доме скуки!
Расступитесь няньки, слуги,
С вами скушно, с вами – пресно,
Покидает вас принцесса!
Уезжаю… Всё! Пардон!
В славный город Лиссабон…
Вот седло, уздечка, кнут,
Пусть министры подождут.
Засиделась тут на троне…
Запрягите-ка мне Пони!

Вот ручей, дорога, поле…
По дороге мчится Пони,
Впереди – огромный лес,
Там – ловушка для принцесс!
Это всё не кривотолки –
Здесь живут большие волки,
Злой оскал и дыбом шерсть –
Волки тоже хочут есть!
Задрожал от страха Пони,
И без чувств упала Полли…

Вдруг отважный Трубадур,
И плечист, и белокур,
Вышел на дорогу,
И сказал: - Таких вот дур
Не встречал, ей-богу!

Трубадур без лишних слов
Шестерых сразил волков,
На испуганную Пони
Посадил принцессу Полли,
И сказал, что в Лиссабоне
Их не ждут с малышкой Пони…

В тихом славном королевстве
Всё спокойно, всё на месте.
Под кареты перестук -
«тук-да-тук» да «туки-тук»,
Под весёлый «и-го-го!»
Возвратились ИТОГО:

«Раз» - прекрасная Принцесса,
«Два» - лошадка после стресса,
Вновь, в мечтах о Лиссабоне,
Полли царствует на троне,
А молва о Трубадуре
Ходит даже в Сингапуре,
И в народе говорят:
- Трубадур-то, вот потеха,
До сих пор и не женат!
Котята-поварята
Испекли сегодня маме
Пирожок большой с… мышами!
Очень вкусный, настоящий,
С толстой корочкой хрустящей.
Кушай, кушай, маменька,
Пирожок румяненькай!

Улыбнулась мама Кошка:
- Я попробую немножко…
Да, пирог чудесный,
Не сухой, не пресный…
Только это полный бред -
В пироге начинки нет!

- Мама!
- Мама!
Мы старались!
- Где же мыши?..
- Разбежались…

Вот такие поварята -
Эти рыжие котята.
Шквал
А тучи несутся быстрей и быстрей,
Как будто табун разъярённых коней!
И ветер июня – горячий, игривый,
Шутя разметал и хвосты им, и гривы,
И пар раскалённый валит из ноздрей,
И конское ржанье – всё яростней, злей!
Эй, кони залётные! Ветер – как хлыст!
И грохот, и топот, и бешеный свист…

Чёрных коней под уздечку – не взять,
Чёрных мустангов – несметная рать!
Огромный вожак, удила закусив,
Под ветра неистовый новый порыв,
Встал на дыбы, будто столб исполинский,
Изрыгнув из пасти огонь сатанинский,
И с пеной у рта взял с карьера в галоп,
И хлынул, беснуясь, вселенский потоп!
А в небе, как метка, как адовый знак -
Серебряной молнии чёткий зигзаг…

Разверзлась над миром небесная хлябь!
По крупу коня – будто сильная рябь,
По крупу коня – будто новая дрожь,
И хлынул, и хлынул безудержный дождь!
И дождь полчаса по земле молотил,
Но вдруг заскучал и остался без сил…

И снова над миром – простор голубой,
И кони – смиренны, и чист водопой,
И радуга тонет у плавней дремучих…
Ах, кони мои – огнегривые тучи!
Откуп
Дождь ли стучит по окнам
Или звенит капель,
Будто от смерти откуп –
Вновь наступивший день.

Летний костюм из плюша,
Белый наряд зимы…
Каждый стук сердца – глуше,
Каждый толчок – взаймы.

Жизнь не стелилась шёлком,
Заново – не скроить!
Брошенным кукушонком
Трудно на свете жить.

И в волосах не пряди –
Белые ковыли…
Всё было для и ради -
Лишь во имя Любви!

Осень стучится в окна,
Всё на земле – не в новь…
Лучший от смерти откуп -
Любовь!
Нерождённые стихи
Ненаписанные стихи –
Не зажжённые в доме свечи,
Тихой поступью монахинь
Иногда мне спешат навстречу…

Не начертаны их имена
В фолиантах больших и умных,
И плутают стихи без сна
Меж галактик и терний лунных.

Неприкаянные стихи –
Не рождённые в муках дети,
Не отмоленные грехи,
Тихий реквием о поэте...

Каждый стих – безымянный солдат,
Что за веру погиб в Человечность…
И растёт стихотворный ряд
Сорняком у дороги в Вечность.
Баба Вася, сундук и Шельма
Большой сундук, что стоит за печкой-голландкой, каким-то странным образом перекочевал из сказки про Кощея Бессмертного в избу к бабе Васе. На самом деле, бабушку зовут Василиса Петровна, но Таська с Олькой (две любимые бабкины внучки) называют её так же, как остальные – бабой Васей.
Таська с Олькой давно бы открыли сундук, да бабка бдит: ключ, подвешенный на замусоленный шнурок, висит на гвоздике в серванте, в самом верху. И что там, в сундуке, неизвестно, но очень хочется узнать!
- Таська, Олька, даже думать не могите! – бабка грозит внучкам длинным, пожелтевшим то ли от времени, то ли от солнца, пальцем в такт ходикам с гирьками. Получается что-то вроде: «Тась-ка, тик-так, Оль-ка, тик-так, не-мо-ги-те!»
Да, бабка бдит…
Скоро бабушка уйдёт на вечернюю дойку, Олька позовёт сестру Таисию, или проще говоря, Таську, они придвинут тяжёлый табурет к серванту и достанут, наконец, заветный ключ. А уж там, в сундуке, богатства – видимо-невидимо! Может леденцы, может петушки на палочке, а может серебро да злато, как в сказке.
Олька старше Таськи и это даёт ей явные преимущества перед сестрой: Олька первая измеряет глубину лужи, первая переходит вброд стремительную речку и первой взлетает на забор, опасаясь гусиного клюва. Сначала Олька специально дразнит гусака, а потом, сидя на заборе, словно растрёпанный воробышек, кричит оттуда сестрёнке – «беги!»

… Олька, встав на цыпочки, дотянулась до вожделенного ключа. Озираясь по сторонам, вставила его в замочную скважину и дважды повернула. Ключ скрипнул по-стариковски, дужка замка щёлкнула, и Олька уверенно откинула железную навесную щеколду.
Приподняв тяжёлую крышку, сёстры переглянулись и, не мешкая, принялись изучать содержимое. Так… Ничего интересного… Ни сокровищ тебе, ни золотого Кощеевого яйца.
Отрезы новых тканей, пачка денег, перетянутых резинкой, небольшая, но красивая икона, пожелтевшие фотографии… Ни конфеток в железной коробочке, которые бабушка почему-то называет «монпасье», ни злата-серебра, ни петушков на палочке.

Олька вдруг по-мышиному пискнула и замерла, уставившись круглыми от ужаса глазами на неизвестный объект за Таськиной спиной. Таисия повернулась…
Баба Вася, прислонившись к дверному косяку и скрестив на груди руки, смотрела на Таську с Олькой с какой-то странной задумчивостью, и даже с грустью.
- Нашли, чаво искали? – равнодушно спросила баба Василиса.
- Ба, мы сейчас всё на место положим… Мы боле так не будем! – в боевом Олькином голосе на этот раз послышались жалобные нотки.
Бабка и ухом не повела…
- Таисия, подай-ка мне вон ту кумачовую тряпицу.
Девочка повиновалась.
Бабка развернула свёрнутую конвертиком ткань.
- Скока-ж можно нехристями ходить? – Будто сама себе задала бабка вопрос. – Гляньте, голубы мои, крестики вам в храме сама выбрала. Завтра воскресенье, в соседнее село в храм поедем – крестить вас, окаянных.
- Ба, а коли мамка заругает?
- А мы мамке вашей не скажем, - хитро улыбнулась баба Вася.
Олька наморщила чуть вздёрнутый, с широкими ноздрями, загорелый нос:
- Мамка сказала, что если ты, бабуля, станешь нас в храм звать да крестик на нас наденешь, то мы к тебе в гости больше не приедем. А мамку с работы выгонят, потому как она – партийная.
Что значит «партийная», ни Олька, ни Таська наверняка не знали, но предполагали, что мамка сидит в кабинете за красивой партой точно так же, как Олька - на уроках в школе. Только парта эта – новая, свежекрашенная, с откидной крышкой, а не такая, как у Ольки – исписанная, исцарапанная, с облупившейся зелёной краской…

- Вы мамке не сказывайте, всё и обойдётся, всё сладится, - улыбается баба Вася. – Коли мамка партийная, так что с того?.. Дети должны страдать?.. Не бывать тому! Я уж вам и крёстных нашла, и подарки приготовила.
- Какие подарки, ба?
- Загодя говорить не стану, потерпите до завтра. А теперя – вечерять, да по кроватям.
Сколько себя Таська помнит, бабка Вася всегда спала в задней комнате, рядом с огромной, занимавшей чуть ли не половину комнаты, русской печью. Внучкам стелила на высокой, с железной блестящей спинкой, кровати с белым подзорником, мягкой периной и огромными подушками. Таська и Олька тонули в пуховых объятиях точно также, как тонет деревянная ложка в густой деревенской сметане; как тонет оса в чашке со свежим мёдом; как тонет гребень для волос в стоге сена – поди отыщи!
- Я боюсь, - зевая, прошептала Олька.
- Чего боишься?
- Креститься боюсь. Мамка узнает – заругает, и бабе Васе влетит.
- Не бойся, Олька! Я тоже боюсь.

Утро в деревне наступает исподволь, украдкой, долго предаваясь неге, словно дитя малое. Сначала сквозь сон Таська слышит петушиную перекличку, чуть позже – птичьи рулады, и наконец, мычание коровы Зорьки. Гремят чугуны и ухваты – это бабка Вася хлопочет по хозяйству.
Бабушка держит внучек в строгости и практически ни в чём не даёт слабины. Намедни Ольга с Таськой и двумя подружками залезли в соседский сад за яблоками. Яблоки оказались кисло-горькими и такими жёсткими, что зубы можно обломать! Даже хуже, чем в бабушкином палисаднике… Прознав про это, бабушка придумала изощрённое наказание: прополоть пострадавшей бабке Авдотье (ветки у яблони сломали!) во искупление греха грядки с луком – «чтоб неповадно было!»
Красная то ли от злости, то ли от жары, обливающаяся потом Олька остервенело дёргает с грядки сорняк, и две её тонкие светлые косички, словно живые, подскакивают на худых загорелых плечах.
- Ну, что, голубы мои, осознали?.. Брать чужое – не моги! – баба Вася глядит на внучек сердито и свысока.
- Ба, мы просто так, попробовать хотели, - лепечет Таська.
Олька только носом от возмущения шмыгнула, и слёзы блеснули в её ярких, как цветы незабудки, глазах…

Председатель колхоза дал бабе Васе самую строптивую, самую непутёвую кобылу по кличке «Шельма».
- Звиняй, Петровна, других нету-ть! Сама понимаешь, страда сенокосная… Ты это, поласковей с ней… Ужо шлея под хвост попадёт – греха не оберёшься.
Шельма, каурая кобыла с крупным задом, нечёсаной гривой и белой звёздочкой во лбу, глянула из-под чёлки лукавым взглядом лиловых глаз, словно понимая, о чём идёт речь…
Баба Вася ещё раз проверила упряжь, ласково похлопала лошадь по загривку:
- Будешь умницей – сахарку дам.
И обращаясь к внучкам:
- Залазьте, девоньки, в телегу.

Баба Вася сегодня нарядная, как никогда! Синяя сатиновая юбка в горох, белая кофта с отложным воротником, на голове – тонкий, с бахромой, платок. И вся бабка Василиса так и светится, так и светится! Ростом высока, кость широкая, тяжёлая, на теле – ни одной лишней жиринки. Спина ровная, фигура статная.
Олька с Таиськой отглажены, отмыты, волосы заплетены в косы и перетянуты яркими лентами.
Олька аккуратно, чтоб не замараться, ставит ножку, обутую в сандалию, на облучок телеги, а после легко взлетает на кучу свежего сена. Поверх сенной подстилки баба Вася загодя постелила самотканое покрывало с алыми розами.
Олька протянула сестре руку:
- Таська, залазь!
Бабка Вася ухватила двумя руками вожжи, уверенно крикнула:
- Но, родимая, пошла!
Шельма медленно тронула с места…
Подле дома с резными наличниками бабка Василиса подсадила будущих крёстных – близняшек Уткиных. Сестрицы – кровь с молоком! Косы – пшеничные, брови – дугой, глаза – серо-зелёные, как вода в озере. Отличались сёстры друг от друга лишь тем, что у одной на голове надета косынка белая, у другой – голубая.
- Ну, с Богом! – бабка Василиса тронула с места…

Грунтовая дорога вывела повозку за околицу села, провела между ельником, подступавшим к дороге почти вплотную, спустилась в небольшой лог, опять услужливо вывела на ровное место.
Жёлто-зелёное разливанное море пшеницы простиралось так далеко, как только можно представить! Оно колыхалось и шелестело под порывами ветра, волновалось, шевелилось и трепетало, точно живое.
Сквозь размеренный стук колёс доносился стрёкот цикад и разноголосая трель жаворонков. Поднимая облако охристо-рыжей пыли, Шельма миновала поле и въехала в тень небольшой берёзовой рощицы. Из чащи пахнуло настоявшимся запахом муравейника, летней прохлады, перезревшей земляники…
Шельма, до того спокойная, вдруг с шумом выдохнула воздух, громко всхрапнула, и задрав хвост, рванула с места в карьер.
- Стой, Шельма! – крикнула баба Вася, и что есть силы натянула вожжи.
Да куда там! Кобылу понесло…

Таська зажмурилась. Сёстры Уткины ойкнули и одновременно вцепились в деревянный остов телеги. Олька закусила нижнюю губу и округлила глаза, отчего стала похожа на испуганного кролика.
Шельма летела по лесной, заросшей невысокой травой дороге, во весь дух! Телегу подкидывало и подбрасывало на каждой кочке.
- Тпр-у-у! Стой, дура! – Крикнула баба Вася и крепко выругалась.
Лес неожиданно расступился и путешественники, к счастью своему, оказались на открытом пространстве. И тут случилось чудо – Шельма вдруг пришла в себя… Ещё тяжело вздымались её бока, ещё прядала она ушами и скалила жёлтые зубы, но шаг лошадиный становился всё тише, спокойнее, дыхание – ровнее.
Таська взглянула на бабушку – руки у бабы Васи слегка дрожали, красивый платок сбился на затылок, волосы, собранные при помощи шпилек в небольшой, с проседью, пучок, растрепались.
Таська хотела заплакать, но потом передумала.
- Што, девоньки, испужались?.. Слава Тебе, Господи – обошлось!
Баба Вася поправила на голове платок, достала из кармана кусочек сахара, спрыгнула с телеги:
- Не шали более, дурёха… На-ко тебе сахарок, угощайся.
Шельма повела мордой, потянулась губами и аккуратно подобрала с бабкиной ладони кусочек сахара.
Дорога пошла под горку. Впереди, полыхая в лучах восходящего солнца, показались маковки храма…

Странное чувство охватило Таську с Олькой, когда они перешагнули высокий порог церкви! Робость и любопытство, ощущение чего-то манящего и в то же время запретного, чувство присутствия мистического, необъяснимого, невидимого глазу, сказочного и непонятного!
Однажды Олька наткнулась на маленькую иконку, спрятанную в недрах необъятного шкафа.
- Дочка, положи на место! – прикрикнула мать.
- Ты что, молиться будешь? – удивилась Олька.
- Сказано тебе, положи! – мать ещё пуще рассердилась.
А потом, словно извиняясь, добавила:
- С Тасей дальше двора не ходите. Приду с партсобрания – ужинать станем.

И вот теперь Олька с Таськой видят вокруг такое количество икон, что голова идёт кругом!
Батюшка нараспев что-то говорит на непонятном языке и кроме отдельных слов - «Господь», «во имя Отца и Сына» - девочки ничего не понимают. Батюшка размахивает железным горшочком, привязанным к длинной верёвке, и от каждого взмаха руки из этого волшебного горшочка вылетает облачко прозрачного дыма. Облачко пахнет смолой и тлеющими угольками. Олька с Таськой стоят смирно, смотрят во все глаза и ничего не понимают в таинстве Крещения…
Батюшка обмакивает пёрышко в масло и рисует на животах Ольки и Таськи крестики. Ольке невыносимо щекотно, она смеётся громко и так заразительно, что Таська подхватывает радость сестры, смеётся, трясёт выгоревшими на солнце кудряшками… Сёстры Уткины тут же одёргивают сестёр, батюшка смотрит строго и печально, а баба Вася, стоя у самой двери и понимая свою беспомощность, громко вздыхает, укоризненно качая головой…

- Вот вам подарки, голубы мои, - баба Вася достаёт из сумки четыре пакета. – А это теперича ваши крёстные мамки – Маша да Наташа. Спасибо, девчата, что согласились.
Сёстры Уткины благодарно кивают головой, разворачивают свёртки. Олька с любопытством глядит через плечо: у каждой из девушек в пакете – духи «Красная Москва» и платочек с тесьмой по краю. Таська разворачивает свой подарок и млеет от восхищения: кроме новенького пенала с ручками, там лежит коробка цветных карандашей, пачка вафель и три большие конфеты «Гулливер». Больше всего Таська обрадовалась пеналу – в этом году она идёт в первый класс!
- Спасибо, бабуля! – пропела Олька.
- С праздником! Слава Богу, крещёные… Теперь Господь хранит вас… Уговор-то помните? Мамке – ни гу-гу!
- Ла-а-а-дно, - отмахнулась Олька.
Таська дотронулась до крестика – он был надёжно спрятан под платьем и приятно холодил кожу…

Мамка вышла из машины нарядная: на голове – высокий шиньон, в руках – лакированная сумка, на ногах, под цвет сумке, белые лакированные босоножки на высоком каблуке.
Олька, как всегда, успела первая… Она подбежала к матери, обхватила руками, уткнулась лицом в юбку…
- Оля, Тася, я – за вами. Собирайтесь домой!

И в этот самый момент Таська поняла, что не сможет хранить и прятать в сердце ту радость, что рвётся из груди.
- Мамочка, сейчас я тебе что-то покажу!
Таська метнулась в комнату, достала из-под подушки свой заветный крестик и кинулась в дверь...
Баба Вася угрюмо и в то же время, с чувством превосходства взглянула на сноху.
- Крещёные мы теперь. Так-то вот!
- Тише, мама! – вскинулась молодая женщина и испуганно оглянулась на водителя, ожидающего в машине. – Нас могут услышать.
Молодая женщина подошла вплотную к свекрови и шепнула:
- Спасибо, мама! Я бы никогда на это не решилась.
Молодая женщина наклонилась и легко коснулась губами морщинистой щеки свекрови. Баба Вася что-то быстро смахнула со своего лица. Таська не успела разглядеть, что именно - может быть, пылинку, а может быть, маленькую мушку, нечаянно попавшую в глаза бабе Васе.
Чёрное пальто
(Анне Ахматовой посвящается)

Чёрное пальто твоё на вешалке -
Нелепо, неуместно, безрассудно!
Пугали нас НВКД и СМЕРШами,
Под гриф «секретно» пряча наши судьбы.

Отступники – от Ермака до Стеньки,
И от «Крестов» - до ужасов ГУЛАГа,
Неловко оступившись на ступеньке,
Ушли на эшафот нетвёрдым шагом…

Я реквием писала кровью чёрной!
А новый стих – ещё одна молитва…
Пальто твоё в прихожей – обречённо
Висит на вешалке.
Но я к нему привыкла!

Ни этих стен, ни этих книг не брошу -
Они пропахли смертью, как духами,
К моей груди навек приколот брошью
Талант к любви, осиянный стихами!

Мой волос чёрен, будто ночь в Ташкенте,
В одном лице – монашка и блудница…
Мой профиль – будто оттиск на монете,
Мои стихи – как раненые птицы…

Пальто твоё на вешалке пылится.
А жизнь – пустяк! Разменный рупь в кармане…
Да, я была, была тогда блудницей
На страстных зарисовках Модильяни!..

Кольцо с финифтью
Бережно храню,
Оно на пальце безымянном светит матово…
Я на ветру веков и вех стою…
За всё,
За всё
Тебя благодарю!
И вензель к эпилогу:
«А» - « Ахматова».
Небо вчера горело
Небо вчера горело
Падало на мостовую
Мы закрывали ставни
Мы закрывали уши
Небо стирало грани
Между собой и сушей
Ярко мерцало алым
Жаром сжигало душу

Красные окна спальни
Ночь примеряет схиму
Залит огнём сусальным
Каждый дом Хиросимы
Пеплом укрыло зимы
Кровью налились маки
Ночь пришла в Хиросимы
Мгла пришла в Нагасаки

Цвет облетает с сакуры
Молотом бьётся сердце
Мир распался на атомы
Мир обжёгся о герцы
Солнце потухшим шариком
Катит свой вал по кругу
В детских руках журавлики
Тысячи дивных цуру
В хрупких руках Садако
Вера на исцеление
В хрупких руках Садако
Небо
Земля
Искупление

. цуру - журавль
. Садако Сасаки – японская девочка, символ неприятия ядерной войны, верящая в то, что сделав 1000 бумажных журавликов, излечится от лейкоза.