Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

лирика,проза

+3780 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Наталья Колмогорова
Моя коллекция обуви
Чепчик, соска, распашонка –
Я совсем ещё мала!
И кружится в вихре звонком
Жизни быстрая юла.

В эту жизнь, дорогой лета,
Громко топаю в пинетах.

Я была прелестной крохою,
Подросла – стал твёрже взгляд,
В платье с красными горохами
Я шагаю в детский сад.

В детский сад, не унываю,
Я в сандаликах шагаю!

«Камень, ножницы, бумага…»
Чили, Альпы, Гондурас…
И товарищей ватага –
Это наш десятый класс.

Каждый шаг чеканю – ах! –
На высоких каблуках.

К чёрту эти каблучищи!
Я сегодня - интроверт,
Повторить не будет лишним:
Тапки – самый лучший бренд.

В эту жизнь, большой растрёпою,
В тапках я по дому шлёпаю.

Притворила на ночь ставенки,
На крючок закрыла дверь…
Я вчера купила валенки –
Чай, не Золушка теперь!

Валерьянка… Сон – не крепкий…
Где же вы, мои пинетки?
Холод мая
Мёрзну на вешнем ветру,
Холод сжигает коленки,
Пускай заболею, умру,
Исчезну, как в полдень – тень…
Ты снова ей нёс портфель -
Моей однокласснице Ленке.

Зябну и дую на пальцы,
И солнце над головой –
Словно большие пяльцы…

А бабки, что у подъезда,
Зорко за внуками бдят,
Внуки – словно воробышки,
Что-то щебечут, галдят,
И смех разлетается эхом,
Бисером – по двору…
Пусть заболею, умру,
В майских ветрах
Растворюсь,
Пусть!..

Вчера на второй переменке
Я подошла к этой Ленке:
- Зачем забираешь чужое?
Отдай мне его обратно!
Слышишь? Не смей! Прогони…
Но Ленка вцепилась в тебя, как клещ,
Сказала, что ты – не вещь,
И ещё добавила: отвали!
Всё равно, что сказала -
«Умри»…

А по улицам,
Лужицам,
Тужится,
Шлёпает май!
Сбежать бы сейчас
Куда-нибудь,
Например, на Алтай,
В какую- нибудь экспедицию,
Но чтоб не нашла полиция…

Вчера мой отец, как обычно,
Пришёл слегка «под шофе»,
Ударился в философию:
Что счастья на свете нет;
А мамка отцу
Закатила скандал…
Я незаметно стрельнула пять сигарет –
Этот грёбаный
«Палл Малл».
Давилась дымом,
Кашляла – аж до слёз!
Зеленела - до рвоты,
Плакала и икала,
Только легче не стало…
А в глазах – круги
И чёрные прыгают зайчики…
Какие вы всё-таки – мальчики!

А мамка запах учуяла,
Вскипела, как чайник,
Что будит свистком по утрам
В несусветную рань;
Размахнулась,
Ударила по щеке,
И сказала обидное
«Дрянь!»

Если бы мамка знала,
Как больно, когда предают!
И дырка зияет вот тут –
В области сердца,
И некуда деться
От этой проклятой любви…

Вчера Мариванна снова
Журила меня своим басом:
- Ты же умница, Иванова!
Постыдилась бы перед классом.
Подтянись! Нервы мне не трепи…
Эх, Мариванна!
Любовь не умеет,
Не может делиться на «три»…
Интересно,
А сколько вам лет?
Пятьдесят или сорок?
Вы когда-то любили?..
Наверное, нет!
А если любили,
То напрочь
Про
Это
Забыли…

А на улице – май!
Жизнь – колесом,
Как лопастями – мельница,
Крутится-вертится.
Помню, однажды ты мне показал
В небе Большую Медведицу,
И запах волос вдохнув,
Сказал: они пахнут дождём;
Что мы навсегда – вдвоём,
Как Джоуль Ленц
И закон Ома…
Да, милый,
Любовь
Не требует доказательств,
Она –
Аксиома.

Я замерзаю,
Ветру подставив щёки,
Боже, как же мы все
Одиноки!..

И вот ты опять с этой Ленкой,
И горизонт,
Словно гипотенуза,
То вправо, то влево,
Кренится,
И искры брызжут из глаз,
И слышно обрывки фраз:
- Есть в небе Большая Медведица…
И пряди твоих волос
Пахнут весенним дождём…
И мы навсегда – вдвоём…

Я вижу сквозь пелену,
Как по палате
Солнечный зайчик скачет,
Словно бы кенгуру…
- Наконец-то очнулась!
- Мама, ведь я не умру?
- Что ты, родная!
Всё хорошо, отдыхай…
Как же порою жесток
И холоден
Месяц
Май!

И как же порой жестока
Эта неподходящая,
Кровоточащая,
Но всё-таки
Настоящая
Глупая
Штука
Любовь.
Памяти Есенина
Что ж ты мальчик ясноглазый
Не сберёг себя,
В чаще леса непролазной,
На исходе дня?

Месяц виден сквозь прореху
Туч над головой,
Отзывается лишь эхо
Мёртвой тишиной.

Луч последний в мраке вязнет
Холод жжёт ладонь…
А бывало рифмы – вязью,
Песни да гармонь!

А бывало ночью летней –
Развесёлый свист…
Облетел в лесу последний
Календарный лист.

Небо высветили звёзды,
В рощах бродит грусть…
По тебе, в тоске морозной,
Тризну справит Русь.

На столе – стакан гранёный,
Хлебушка ломоть,
И рябины обагрённой
На скатёрке – горсть.

Что ж ты, мальчик златокудрый,
Не сберёг себя?
Расплескалась ранним утром
Ясная заря.
Не горит печь
Принесу дров
растоплю печь
за окном зима
за окном ни зги
в сполохах огня
танец кочерги
угли да зола
россыпь белых искр.

Догорает день
догорит и ночь
серебром небес
позолотой свеч
над печной трубой
вьётся дым ввысь
в тишине кричит
чёрным ртом печь.

Чайник на плите
не горяч стыл
ветер во дворе
озорной пёс
мокрый снег он
не щадя взрыл
запуржил сад
и занёс двор.

Чуток мой сон
яблоку луны зреть
над землёй стон
над землёй смерть
чайник на плите
дал вчера течь
зябко и темно
не горит печь.
Поймать ящерицу
А вот и зелёная ящерица -
Присядь же ко мне на ладонь!..
Сидит, жёлтым глазом таращится,
Как будто бы просит: не тронь.

Случайность? Веление рока?
Ответ удивительно прост:
Сбегает в мгновение ока,
На память оставив лишь хвост.

И веря себе, и не веря,
Пытаюсь дилемму понять -
Вот так же стремительно Время
С ладони стремится сбежать?

Туда, где купается Вечность
Среди ослепительных звёзд,
Оставив свою оконечность,
Лишь толику Памяти - хвост.
Песенка про счастье
Мы с тобою плыли вместе
Строго на восток,
Чтоб найти в укромном месте
Райский уголок.

Вот по курсу остров новый
Показался вдруг,
Ты сказал: «Отдать швартовы,
Мой надёжный друг!»

А на острове суровом –
Камни да песок;
Поднимаем якорь… Снова
Путь наш на восток.

Море мы исколесили
Поперёк и вдоль,
Намотав морские мили
Туго на ладонь.

Мы крушения терпели,
Камнем шли ко дну,
Замерзали и горели,
Падали в волну.

Знаю, вовсе не простая
Эта штука – жизнь…
Круг спасательный бросая,
Ты кричал: «Держись!»

А однажды налетели
На подводный риф…
Неужели, в самом деле
Счастье – это миф?

На мели, подчас, сидели -
Нищета да голь;
Незаметно поседели…
В кожу въелась соль.

Закалённые ветрами,
Понимаем вдруг:
Счастье - плыть под парусами,
Если рядом – друг.
Купила баба танк. История награды.
Женщины тыла военной поры…
Простые русские бабы - жёны, матери, сёстры.
Самоотверженным трудом, неустанными молитвами, стойкостью духа приближали вы час Победы.
В сёлах нашего района бабы работали слесарями, трактористками, комбайнёрами.
Забывая про сон и отдых, они сеяли хлеб, растили детей.
Женщины тыла – истинные герои!

Вот факты скупой военной хроники:
«Женщины Клявлинского района Куйбышевской области отправили на фронт:
Тёплые перчатки – более 1000 пар;
Тёплые носки – более 500 пар;
Валенки– 200 пар;
Золота – 1210 грамм;
Серебра – 42497 грамм».
Сколько было отправлено кисетов с махоркой, папирос, посылок с крупой и сухарями – никто не считал.

Из двенадцати тысяч клявлинцев, ушедших на фронт, домой не вернулось более семи тысяч.
Редко можно было найти семью, которую бы не коснулось страшное горе – смерть.
Если к кому-то в дом приходила похоронка, жители села спешили разделить горе, помочь словом и делом.
Трудное было время, лихое, но доброты хватало на всех…
Вот и Елене Григорьевне Шаповаловой, уроженке села Средняя Речка, принесли страшную весть: её сын, Шаповалов Алексей, погиб, освобождая город Будапешт.

«Как над лесом, над полем – облака, облака,
Материнская доля, как река, глубока,
Не легка эта доля и во все времена,
Сердце матери болью обжигает война».

Был Алексей обычным деревенским пареньком: любил полевые ромашки, влюблялся в деревенских девчонок, бегал на местный пруд, косил травы на лесных опушках, собирал грибы да ягоды.
Закончил Алексей школу в сорок первом, и восемнадцатилетним мальчишкой ушёл на фронт добровольцем.
Стал Алексей танкистом.
Казалось, родился под счастливой звездой – прошёл всю войну целым и невредимым.
До счастливого дня Победы не дожил Алексей Шаповалов всего четыре месяца и один день.
- Остался лежать мой Лёшенька в дальней сторонушке… Эх, кабы обернуться мне птицей белою,
да положить на могилку его белые ромашки, - причитала поседевшая мать. – Отольются проклятому немцу материнские слёзы!

В память о сыне, решила Елена Григорьевна собрать средства на строительство танка.
И собрала, по тем временам, деньги немалые.
С тяжёлым вещевым мешком пришла Мать погибшего солдата на почту.
Долго, всем отделом, считали и пересчитывали собранные средства.
- Ровно пятьдесят тысяч рублей, – подтвердил начальник почты. Такую огромную сумму он видел впервые в жизни.
Елена Григорьевна приложила к денежному переводу телеграмму следующего содержания:
« Товарищу Сталину. Все собранные средства перечисляю в Красную Армию, на строительство танка. В память о сыне, сгоревшем в танке под городом Бадапештом. Мать погибшего солдата – Елена Григорьевна Шаповалова, село Средняя Речка Куйбышевской области».

Случилось это в феврале 1945 года, а в апреле этого же года в колхоз имени Кирова пришла телеграмма под грифом «срочно»:
«Спасибо Вам, Елена Григорьевна, за Вашу заботу о Красной Армии. Примите мой привет и благодарность Красной Армии. Иосиф Сталин».

«И через слёзы, пепел, кровь,
Страна к Победе шла великой,
И вот земля оделась вновь
В цветы… и просветлела ликом».
М. Джалиль

Я держу в руках пожелтевший от времени, истлевший до дыр клочок бумаги.
И словно бы время – остановилось…
В этой телеграмме – слёзы Елены Шаповаловой, слёзы всех матерей, их бессмертный подвиг во имя Победы…
Елена Григорьевна Шаповалова похоронена на местном кладбище, в селе Средняя Речка.
И крест – обычный, без прикрас, и оградка давно требует ремонта… Некому ухаживать за могилкой – опустела деревня Средняя Речка, не осталось ни одного жилого дома.

Так и не довелось матери побывать в далёком городе Будапеште и положить на могилу сына любимые полевые ромашки…
Лишь телеграмма, что держу в руках, напоминает нам о самоотверженном подвиге Матери.
Только сердце никак не хочет смириться с тем, что нет в Клявлинском районе ни памятника, ни стелы, в память о подвиге обычной деревенской женщины - моей землячки Елены Григорьевны Шаповаловой, отдавшей последнее ради торжества справедливости.
Хочется верить, что найдётся толика средств - исправить ошибку, допущенную временем и людьми.
И на станции Клявлино, у вечного огня в парке Победы, на мраморном обелиске, мы увидим лицо простой крестьянской женщины. А внизу – надпись « Елена Григорьевна Шаповалова».

КУПИЛА БАБА ТАНК
Случилось однажды так:
Жила-была одна баба,
И купила та баба танк;
Провожала - не голосила,
Одиннадцать олухов родила,
Двенадцатого носила,
Война - она ж не спросила:
косила, косила, косила...

Средняя Речка,
через речку - брод;
в крайнем доме Алёна живёт,
своя скотина да свой огород.

Спросили Алёну:
Откуда денжищи взяла?
- Корову да тёлку,
Да пару овец продала,
Да мать с отцом накопили;
Провожали - не голосили...
Гордилась:
Сталин прислал телеграмму лично!
Писал ей: мол, так и так,
Воюет ваш танк отлично!
Бьёт фрица то в левый, то в правый фланг;
А Алена: подумаешь, танк!
К награде приставили - не голосила...
Одиннадцать - ни дать, ни взять,
А двенадцать - уже сила!
Даже родня мужнина сказала: нужна дюжина!
А фрицы - они от лукавого...
Жила-была баба одна, по фамилии Шаповалова…
Сейчас время не то, или люди не те -
Удавятся за евро да франк,
А вы бы смогли так:
Двенадцать по лавкам, а Родине - танк?

(стихотворение автора )

Хемингуэю
Вино в бокале. Ворон – на заборе.
Окно открыто. Март, весна… хмелею!
Зелёных луж разлившееся море -
Сюда бы старика Хемингуэя;

В пальто и с тростью, на лице – бородка,
Он в дом войдёт, попыхивая трубкой,
И улыбнётся, ласково и робко,
И назовёт меня своей голубкой;

И вот уже не карканье воронье
За окнами как будто раздаётся,
А крики чаек над открытым морем,
А в небе золотая рыба – солнце!

Мы воскресим и навыки, и знанья,
Забросим сеть, без права на ошибку:
Из глубины иного мирозданья
Наловим звёзд и золотую рыбку.

А вот и ночь. И космос – вот он, рядом!
И пуст бокал. И стало холоднее…
Я от чудес таких, скажу вам прямо,
Сегодня и сама «хемингуэю».
Утро Пасхальное
Проснулось утро:
Огненные брызги
Легли над небом золотым венцом,
А на тарелку голубого цвета
Вдруг выкатилось красное яйцо.

Скорлупки крыш
И тёмные оконца
Окрасились в медовую камедь,
И тёплый ветер, спящий у дороги,
Старался понапрасну не шуметь.

Лучи зари горели в водоёмах,
Чешуйки света плыли по воде,
И звон церковный сыпался на землю -
Мозаикой - по сонной слободе.

Душа в исподнем,
Обретая Утро,
Ступала на раскрашенный порог
Лучами солнца...
И внимая многим,
Воскрес Творец, а вместе с ним - восток.

Кулич на блюде,
В сахарной ванили -
Изюминкой на праздничном столе,
Открылись двери:
День благословили
И в городе, и в маленьком селе.
Писанки ярки
Вешнее утро,
Красное блюдо -
Солнце на ранней заре,
Писанки ярки,
На самобранке
Пасха - подарок весне!

Кроткое время,
Ласковый ветер,
Синяя скатерть небес;
Сонные дети
Около двери
Хором:
- Христосе Воскрес!

Слава Тебе,
Что они, Твои дети,
Нам принесли эту весть!
Радость на лицах
Так и лучится:
- Господи, значит Ты - здесь!

Речи пасхальные,
Звоном венчальные,
Ветер их носит
Окрест,
Писанок крашеных
Хватит на каждого:
- Истинно, дети, Воскрес!

Это Ему - в Рождество,
На колядки,
Это о Нём - в Благовест...
Ах, как вкусны
И божественно сладки
Яйца...
- Христосе Воскрес!

С крыши соседней
Сорвалась голубка,
Скрылась под чей-то
Навес;
Чудное время,
Целая вечность
С тех пор, как
Христосе Воскрес!
Солнце на дне стакана
Солнце
на дне стакана
цедрой лимонной
светится
это всего лишь
начало
это всего лишь
лестница
к горизонту приставь
немного накрень
там
новый день

раз
планета
два планета
на одной
зима
на другой
лето
не смотри вниз
и не
сорвись!

звёзд золотые чаинки
завели хоровод
вот пирога половинки
одна Ему
другая тебе
или
наоборот
на донце стакана
солнце
Он тебе улыбается
нет
смеётся!

спрашивает:
- чаю со сливками
или с сахаром?
- мне
пожалуйста
с эфемерным запахом.

- отлично!
а у нас тут
почти что
рай
май
и вечно цветущий
бонсай
в общем
прилично

мне как-то неловко
но только немного
ого!
я сегодня пью чай
я сегодня
в гостях у Бога!
И сладко
и страшно
одновременно
что можно
вот так
по-дружески
с обычными душами

он сидит напротив
пьёт чай
заедая сушками:
- Ну,
рассказывай
я тебя внимательно слушаю

и солнце
на дне стакана
и звёзд золотые чаинки
а где-то внизу
над Землёй
в это время
порхают
снежинки.
Дух Севера
Дух Севера,
Уж скольких ты пленял
своей суровой красотою!
И нас попутные ветра
в широтах южных не сдержали
(судьбы изменчив поворот!),
летим по курсу строго «норд»…
И впрямь, не зря старик Державин
места сии в стихах прославил –
Кивача водопадный звон…
А вот и Северный Афон!
Леса дремучие и горы;
и рек прозрачных лёгкий ход,
и мы, как древние поморы,
летим по волнам – быстры, скоры,
взрезая синь холодных вод…

Дыханьем ветра обожгло
Скупые на улыбку лица.
Что делать?! Север не скупится –
всю мощь показывает нам!
И вот он вдруг возник пред нами -
обетованный Валаам…
Сюда паломники потоком
стекаются который век,
узреть, как усмиряет бег
и норов призрачное время –
летит оно быстрей оленя
и чаек над водой Онеги…

Эй, Север!
Мох, морошка, хвощ;
берёз карельские напевы;
в тебе, от Альфы до Омеги -
досель не слыханная мощь:
суровой Ладоги характер;
Кижей бревенчатая грусть…
Пусть кто-то скажет:
- Север?.. Хватит!..
Но я сюда ещё вернусь.
Ноша
Громоздкий чемодан воспоминаний -
Его несу я из последних сил;
Чего здесь только нет: слова признаний,
И фото тех, с кем дружбой дорожил.

Свидетели явлений судьбоносных:
Пустышка, обручальное кольцо…
В суровых зимах и весёлых вёснах –
Моей Любви счастливое лицо.

Здесь, в чемодане – факты встреч случайных,
Не сказанные вовремя слова,
Событий мимолётных и печальных,
Мгновений удивительных – сполна;

И посреди ненужных безделушек,
Алмазами чистейшей красоты,
Они блистают, лучшие из лучших -
Прекрасные, как лилии, мечты!

И легче шаг, и ветерок – свежее,
И, кажется, рассеялся туман…
Мечты, мечты! Насколько б тяжелее
Без вас бы оказался чемодан.
Над звонницей
В местном храме, над звонницей,
Голуби парят,
Словно это – и не птицы,
Словно снегопад,

Легкокрылый, белоснежный,
В звонкой тишине,
Он летит, наперсник нежный,
Вьётся в вышине.

Прикоснусь и я душою
К таинству небес,
Дотянусь до них рукою,
Чтобы страх исчез:

За родных и за любимых –
Есть, о ком радеть,
Чтобы стаек голубиных
В небесах – не счесть!

Чтоб на праздник Радуницы
На душе – елей…
В местном храме, над звонницей,
Стайка голубей.
Доброта
Сужу о людях я не по одёжке-
Она лишь прикрывает телеса,
Важнее в каждом, будто свет в окошке,
Лучистые и добрые глаза.

Нет ничего прекраснее на свете
Улыбки миловидной на губах,
Она к лицу и нам, и нашим детям,
Она воспета в песнях и стихах.

Но Доброта! Ничто с ней не сравнится,
Без Доброты из глаз не льётся свет,
И без неё улыбка не родится,
И без неё у мира шансов нет.
Глоток Луны
На дужке коромысла,
Серебра полна,
Над крышами повисла
Спелая Луна.

Покачнётся лишнего -
Серебро прольёт,
На снега раскисшие,
На медовый лёд.

Вдруг в колодец, рядышком,
Высветив до дна,
Серебристым катышком
Звякнула она.

Капли, как от выстрела,
В воздух поднялись,
И на небе, вЫсоко,
Звёздами зажглись.

Вызвенит мелодию
Запоёт ведро…
Глядь, в воде колодезной
Льётся серебро!

Ночью, за околицей,
Царство тишины…
Заплатила б сторицей
За глоток Луны.
Гибель империи
В красной ливрее,
Дубовые двери
Открыл мне усатый швейцар,
В фойе ресторана
Звучит фортепьяно –
Классический репертуар.

Белых салфеток –
Что в зале кокеток!
Горжетки, колье, жемчуга…
Хрустальные люстры,
Роскошные бюсты,
Шампанское, сёмга, икра.

Фраки, лорнеты,
Жабо, эполеты,
Монокли, боа, парики,
Мантильи и трости,
Вещицы из кости,
Вельможи, купцы, игроки.

Дичь с ананасом,
Окрошечка с квасом…
- Ну, где вы пропали, гарсон?
Гурьева каша,
Мелодия марша,
Под сводом звучит Мендельсон.

Кольца, браслеты,
Чинуши, поэты -
Беспечный российский народ,
Блеск ресторана,
Под дулом нагана
Гуляет семнадцатый год.
Петушок на палочке
Подарил я Насте -
Не картину в рамочке,
Петушок на счастье,
Леденец на палочке:
Он пурпурный, мятный,
И на вкус – приятный!

Настя хлопает в ладоши:
- Ах, какой же он хороший!
И прозрачный, как хрусталь -
Петушка мне кушать жаль.
Он красивый, он блестящий,
Он как будто настоящий…

Мы решили вместе с Настей
Угостить из вас того,
У кого с напёрсток – счастья,
А несчастий – о-го-го!
Дух земли
Завтра пашни вздыбят чернозём
Под гребёнкой бороны и плуга,
Дух земли – хоть режь его ножом,
Пряный суховей, летящий с юга…

Небо синий цвет черпнёт ковшом,
Пенку облаков разгонит ветром;
Меж холмов речушка – рушником,
И Руси бескрайней – километры.

Зеленью щетинятся леса,
Прорастают в небеса листвою,
Я от счастья вдосталь не устал,
Не напился небом и весною.

Пар земли - как сОчиво, испод,
К босым ступням льнёт густым елеем,
И душа весенний воздух пьёт,
Без вина, как в юности, хмелея.
Страсть
Смотри же,
Сквозь остатки сна:
Утро лазурью сочится,
Стрелки на часах –
Крыла у птицы,
Бьющейся под линзою
Стекла.
Погляди:
Весна. Пейзаж. Сезанн.
Рыхлый снег в ложбинах –
Белой оспой;
Воздух –
Пузырящийся нарзан;
В красной дымке –
Рощи и откосы.

Пробужденья первородный страх
Грудь сжимает, давит на виски,
А на вербе – взбухшие соски
Почек, показавшихся на днях.

Дотянусь до неба высоты –
Синева глаза и душу застит…
Завтра, испугавшись наготы,
Вздрогнет мир
И закричит
От страсти.
Письмо Ивану Тургеневу
Иван Сергевич, голубчик,
Пишу к Вам через столько лет!
Как хорошо, что выпал случай –
Ваш юбилей… Сомнений нет:
Велю запрячь я нынче бричку,
И вслед за ветром – в дальний путь!
Без церемоний, по привычке,
На огонёк к Вам заглянуть…

Всё в Лутовиново, как прежде -
Уютный, райский уголок,
Всё тот же сад и луг безбрежный,
И над речушкою – мосток.
Усадьба, дворик – благодать!
Резная вязь над мезонином…
Да, в Вас видны и ум, и стать,
И благородство дворянина;
Поэт, писатель, драматург,
Охотник, нигилист, мыслитель,
Профессор оксфордских наук,
И дум, и духа просветитель…

С широкой русскою душой,
Имея деньги, власть, признанье,
Вы крепостничество, как строй,
Давно подвергли порицанью;
Вдали от классовой борьбы,
Искали ценности иные:
Под звук охотничьей стрельбы,
Великолепные борзые,
Лишь только крикни им «ату!»,
Летят по чащам и болотам,
И слышно даже за версту,
Как набирает мощь охота…

А что там матушка – жива?
Нижайше кланяйтесь при встрече!
А, впрочем, донесла молва –
Вы не в ладах, но время лечит…

А помните, мой милый друг,
Под сенью тихой светлой рощи,
Вы мне читали «Бежин луг»,
Отрывок из «Живые мощи»?..

Иван Сергеевич, голубчик,
Надеюсь всё же на ответ!
Как хорошо, что выпал случай:
Вам кланялись Некрасов, Фет,
И кум, и друг сердечный, близкий,
И критик Ваш – Вэ. Гэ. Белинский…

Что видел, друг мой, за границей?
Что носят Вена и Париж?
Ты мне писал, что возвратиться
Решил под сень родимых крыш,
Вот только начатый роман
Допишешь строчкою летящей…

Вновь о любви писал, Иван –
Высокой, чистой, настоящей?!
Макая тонкое перо
В густые вязкие чернила…
Ах, как прекрасна Виардо –
Тобой любимая Полина!

В рассказах Ваших мы не раз
Её прекрасный образ встретим,
Любовь - она сильнее нас,
И спор об этом – беспредметен…

Ну, пОлно, ставьте самовар,
Уже лечу, как будто птица,
Чтоб Вас, мой милый юбиляр,
Тотчас поздравить… Багряницей
Заря вечерняя горит,
Звенит над спелой рожью птаха,
Уж звёзды первые зажглись…
«Любовь – она сильнее страха,
Она лишь движет эту жизнь!»
Депрессия
/всем психологам посвящается/

У кого-то сессия, у кого-то – днюха,
У меня – депрессия, на душе - разруха.

Ничего не радует, даже свитер новый,
Настроенье падает, будто курс рублёвый.

Мрачной, непричёсанной шляюсь по квартире,
Позабыта-брошена всеми в этом мире.

Говорят, депрессия бродит по планете;
Жуткая прогрессия – болен каждый третий!

А лекарства – дороги, беды нас прессуют…
Говорят, психологи тоже депрессуют?

Депрессуют области, страны, континенты,
Напрягают новости: путчи, президенты…

Австрия, Словения, Индия и Гоби –
Эта эпидемия вскоре всех угробит!

Улыбаюсь редко я – чуть скривлюсь и хватит…
Жизнь была конфеткою, а остался фантик.
Пончик и Непляй. Экзамен на доброту.
Мне снится сон: по морю, разрезая кормой синюю гладь, плывёт пароход.
Капитан корабля стоит на мостике и, поднеся к глазам бинокль, смотрит вдаль.
Увидев меня на берегу, подносит ко рту рупор и кричит:
- Э-ге-гей! Пончик, хочешь ли стать капитаном?
- Хочу, дяденька!
- Тогда просыпайся, Пончик!
Я открываю глаза.

В моём окне, словно чёрт из табакерки, маячит Непляй.
- Оглох, что ли? – шипит Непляй.
- Тише, не кричи, а то мамку разбудишь.
Я протираю глаза и окончательно просыпаюсь.
Сашка сегодня сам на себя не похож.
Я тычу в него пальцем и спрашиваю:
- Чего это у тебя на башке?
- Шкафандр!
У Непляя на днях выпал передний молочный зуб и он шепелявит.
- Чего?.. Скафандр?
- Ага, бабушка на днях связала!

Скафандр связан из голубой шерсти, на лбу – отворот, подобие козырька, по бокам пришиты крупные пуговицы.
Мне хочется сказать, что Сашка похож вовсе не на Гагарина, а на головастика, потому что из-за этой нелепой шапки голова у Непляя - в два раза больше.
- Немножко похож, - заверил я друга.
И незаметно, под одеялом, сделал кукиш – так научила меня самая красивая девочка - Маринка.
Она сказала, что если врёшь или загадал заветное желание, надо обязательно сделать фигу – чтоб не сглазить.
А враньё в таком случае - вообще за враньё не считается!
Однажды я не сделал задачу по математике, и сильно боялся, что меня вызовут к доске.
Поэтому весь урок держал кукиш в кармане, и учитель меня не спросил.
Сработало!

- Так ты идёшь на рыбалку или нет? – донёсся до меня недовольный шопот Сашки.
- На ставок?
- А куда ещё? На кудыкину гору, что ли?
Я соскочил с кровати, быстро оделся и тихо, чтоб не услышала мамка, вылез в открытое окно.
Через пять минут, с удочками наперевес, мы с Непляем шагали в направлении ставка.

Мне нравится раннее крымское утро, потому что раскалённое солнце своими лучами ещё не успело выжечь росу на траве.
Мириады насекомых еще не поднялись в воздух, а горячий ветер не забил ноздри мелкой песчаной пылью, мешая глубоко дышать.
Навстречу нам, со стороны моря, дул едва ощутимый утренний бриз.
У ставка в этот час было прохладно и свежо.
Утреннюю тишину нарушали тонкий комариный писк да шелест камыша.
Главное на рыбалке – сделать всё правильно!
Сашка насадил червя на крючок, трижды плюнул и, размахнувшись, закинул поплавок.
Круги по воде разошлись медленно и лениво…

На рыбалке я всегда был удачливее Непляя.
Наверно, потому, что терпения у Сашки меньше, чем у меня.
Первое время он внимательно следит за поплавком, потом начинает нетерпеливо ёрзать, будто по телу мураши бегают.
- Пончик, кушать охота! – канючит Непляй.
- Ну, так поешь! - я, не отрываясь, гляжу на поплавок.
Сашка достаёт бутерброд, завёрнутый в газету.
Запах сала и лука щекочет мне ноздри.
Вот охламон!
Сашка прекрасно знает, что теперь для меня рыбалка – не рыбалка.
Я кладу удочку в траву и присоединяюсь к Сашке.
- Слыхал, Пончик, на Керченском проливе опять фашистскую мину нашли, - говорит Непляй, откусывая приличный кусок серого хлеба.
- Почём знаешь?
- Пацаны балакали.
- Взорвали мину-то?
- Не знаю… Вот бы хоть глазом глянуть, как взрывают!
- Ага…

Внезапно, со стороны города, слышится нарастающий гул.
Мы задираем головы вверх: над нами, набирая высоту, летит самолёт.
Он, словно паровой утюг, оставляет в небе белый клубящийся след.
Сашка тут же подскакивает, как ужаленный:
- Пончик, самолёт! Ай, красава…
Непляй сдёргивает с головы шапку, подкидывает её вверх и кричит:
- Самолёт, самолёт, посади меня в капот!
- Дурак, всю рыбу распугаешь!
Но Сашка, не обращая на меня внимания, прыгает по траве, смешно задирая ноги, точно кузнечик, и подкидывает вверх свой вязаный шлем.
Мой друг – странный! Он думает, что лётчик, который сидит в кабине, заметит Сашку и помашет в ответ рукой.
А может быть, приложив ладонь к фуражке, улыбнётся и отдаст Непляю честь.

Я не на шутку разозлился:
- Всё, Непляй, я пошёл домой!
У Сашки, в отличие от меня, всё написано на лице.
Моё лицо редко выдаёт то, что я чувствую на самом деле. А Сашкино лицо – самое предательское лицо в мире!
Непляй виновато и даже заискивающе глядит в глаза:
- Пончик, айда на склад!
Он знает, чем меня заинтересовать.
- Непляй, давай маленько порыбачим. Если приду домой без рыбы – мамка заругает. Скажет: «Чего без толку на ставок шлялся»!
- Не бзди, Пончик! В следующий раз рыбки наловим.

Если Сашке что-то втемяшилось в башку – спорить с ним бесполезно.
Хотя и мне, если честно, рыбачить тоже расхотелось.
- Ну пошли, всё равно рыба не клюёт… Только банку не взяли, и смолы тоже нет.
Сашка хитро улыбнулся и двинулся к зарослям ивняка.
Он извлёк оттуда пустую стеклянную банку, на дне которой лежали шпулька ниток и кусочек смолы.
Мы быстро смотали удочки, сняли рубашки – становилось жарко.
Солнце поднялось довольно высоко.
Золотая рябь покрыла всю поверхность ставка.
Вода блестела в лучах солнца, словно чешуя большой рыбины.
Одинокая чайка пролетела совсем низко, чиркнув крылом по воде – в воздух тут же взлетел сноп ослепительных искр.
Мы с Непляем двинулись в сторону складских помещений, стоявших неподалёку.

Охота – занятие азартное и опасное одновременно. Никогда не угадаешь наверняка, чем всё обернётся.
Мы с Непляем несколько раз занимались этим рискованным делом – охотой.
Мы охотились на тарантулов.
Крымский тарантул живёт в небольших земляных норах, вход в которые закрыт паутиной.
У каждого из них – по восемь ног и по восемь глаз. Зачем одному пауку столько глаз – не понятно.
Может, для того, чтобы всё вокруг видеть и замечать?

Однажды такой тарантул укусил мальчишку с соседней улицы. У бедолаги поднялась температура, он покрылся красной сыпью.
В больнице сказали – аллергия на укус тарантула.
Вот с того самого случая мы с Непляем и начали охоту на этих мерзких тварей.
Как оказалось, излюбленное место их обитания – пустошь, расположенная рядом со складом.
Что хранится в внутри этого склада, мы с Сашкой не знали. Пацаны поговаривали – боеприпасы.
Возможно, так и было, потому что на территории, обнесённой колючей проволокой, мы не раз видели охранника…

- Пончик, видишь дырку?
- Где?
- Под ноги смотри, дурья башка! – разозлился Сашка.
В моменты злости или отчаяния глаза у Непляя становятся узкими, как у китайца.
Вот и сейчас у Сашки не глаза, а две узкие щёлочки.
Теперь и я, присмотревшись внимательно, увидал в земле отверстие, затянутое паутиной.
Я достал из банки шпульку, и на конец нити прикрепил кусочек смолы.
- Я – первый, - Сашка захотел вырвать у меня из рук наживку.
- Почему всегда ты – первый?!
- Ладно, давай ты первый, - смирился Непляй.

Я начал осторожно поднимать и опускать нитку с грузом внутрь отверстия, но ничего не происходило.
И вдруг, после нескольких попыток, я почувствовал тяжесть на конце натянувшейся нити.
- Непляй, давай банку!
Из черноты отверстия показался тарантул – он приклеился к смоле своими челюстями - хелицерами.
Мы вытащили добычу и, не медля, опустили её в банку.
- Штрашшный! – прошипел Сашка.
Таким же способом мы поймали второго паука.
Теперь начиналось самое интересное…

Тарантулы, как и многие особи животного мира, будут делить свою территорию до последнего вздоха.
Поэтому скоро между тарантулами, сидящими в одной банке, начнётся настоящая битва!
Они буду жалить друг друга, не жалея яда, и оставляя на теле многочисленные раны.
А мы с Непляем в это время будем наслаждаться жестоким зрелищем…
- Пончик, твой паук который?
- Вот этот, который поменьше.
- Твой тарантул против моего – слабак!
- Посмотрим.

Мы так увлеклись зрелищем, что не заметили тень, упавшую на траву рядом.
- Шо, мальцы - забавляетесь?
Мы с Сашкой от неожиданности вздрогнули – в нескольких шагах от нас стоял незнакомый дед.
Он был одет в фуфайку, на голове – старый малахай, в руке – толстая сучковатая палка.
У деда была седая борода, загорелое лицо и выцветшие, будто от солнца, голубые глаза.
- Тут, ребятки, играть нельзя.
- А то шо будет? Арестуете?– с вызовом спросил Непляй.

Дедушка покачал головой, усмехнулся:
- Я гляжу – рыбу с утра ловили, теперича – тарантулов.
- Не клюёт рыба.
- Сегодня клёва не ждите, у меня кости ломит – значит, погода меняется.
Дед зачем-то послюнявил палец, поднял его вверх и сказал:
- Ветер с моря непогоду несёт. Думаю, после обеда гроза будет… Отпустили бы вы тварей божьих.
- Они не божьи, они – ядовитые, - грубо ответил Непляй. – Пончик, пошли отселе.
Непляй потянул меня за руку.

- Погодите маленько, огольцы! Успеете домой… Мне тут ишшо до вечера куковать, и поговорить не с кем.
Дед присел на порыжевшую от солнца траву.
- Дед, а ты шо охраняешь? Оружие?
- А это – военная тайна, сынок!.. Слыхали, на Керченском проливе опять мину нашли?
- Слыхали.
- А ты, малец, чего в такую жарищу шапку-то нацепил?
- Непляй замешкался с ответом.
- Это не шапка, а скафандр, - ответил я вместо друга. – Он Гагариным хочет стать.
- Да ну? – удивился дед. – Это хорошо.
- А ты на кого учиться будешь? – обратился он ко мне.
- Не знаю… Может, капитаном стану.
Сашка опять нетерпеливо потянул меня за руку.

Дед внимательно посмотрел на Сашку, потом на меня:
- Только вот кручина, ребята – не возьмут вас ни в капитаны, ни в космонавты.
- Это почему же – не возьмут?
- Там экзамены строгие – вы не сдадите.
- А почём вы знаете заранее? Мы с Мишкой хорошо учимся! Нас теперь мамка за плохие оценки ремнём не лупит .
- Не-ее, пацаны! Главный экзамен вам всё равно никак не пройти.
- Математику, что ли?
- Математика – ерунда! На доброту экзамен не сдадите, так-то вот…
- Нету такого экзамена – на доброту, - неуверенно говорит Сашка.

Дед почесал седую бороду, вздохнул глубоко:
- Без доброты никак не обойтись, даже на войне без неё нельзя.
- На войне надо быть злым и бить врага! – азартно воскликнул Сашка.
- Так-то оно так, - задумчиво сказал дед. – Только смотря с какого ракурса поглядеть. Вот немцы какие были?.. Правильно, злые, поэтому войну и проиграли… Не все злые, конечно, но большинство. А мы почему войну выиграли? Потому что душа у нас милосердная, отзывчивая.
- Дедушка, а ты воевал?
- А кто ж не воевал? Все тогда воевали, и я воевал. От Симферополя до Будапешта дошёл, живым вернулся. А сынок мой, Иван Косолапов, под Берлином в танке сгорел…

Мне почему-то стало нестерпимо жарко. Тонкой струйкой по спине побежал пот.
Я всегда потею, когда волнуюсь, а Сашка – нет.
- Коли слушать охота, расскажу случай, который на войне со мной приключился.
- Взаправду случился? – спросил Непляй.
- Взаправду, - подтвердил дед.

Сашка опустился рядом с дедом на траву, приготовился слушать.
- Дело, значит, было так… Держали мы с товарищами оборону в лесу, несколько дней держали. И закончились у нас запасы воды. Родник-то рядом, только и немцы тоже близко, не дремлют. Как быть?
Делать нечего, снарядили меня к роднику… Вот, значит, миновал я небольшой лесок, спускаюсь к воде и вижу: склонился к роднику немец, воду во флягу набирает, а автомат евойный рядом лежит.
Ну, думаю, сейчас пальну во фрица – и все дела.
- И шо, пальнули? – Сашка напрягся, точно пружина.
- Не-ее, рука не поднялась. Тут немец меня увидал, смотрит в упор, а я - на него. Понял фриц, что стрелять я не буду, взял автомат и пошёл себе потихонечку.
- И шо? Отпустили фрица?
- Погоди-ка, не перебивай… А спустя некоторое время снова я с этим немцем свиделся…
Мы тогда фрица из деревни погнали – название деревни запамятовал… Потому немцы и лютые были - драпать приходилось… Бегу я, отстреливаюсь на ходу.
Смотрю – сарай, я туда бегу – схорониться. Только спрятался, чувствую: в спину, между лопаток, дуло упёрлось. Слышу: «Хенде хох!»
Голову медленно поворачиваю и вижу того самого немца, который к роднику приходил.
- А шо потом?
- Шо потом?.. Добро ко мне добром и вернулось, иначе бы я тут с вами на травке, под солнышком, не сидел!.. Только вот Ванечке моему не повезло, теперь один я кукую на белом свете. Жинка тоже померла – не пережила смерть единственного сыночка… Вот такие дела, огольцы…

- И шо, опять без рыбы? Полдня незнамо где пропадал, лучше бы батьке помог!
Я протянул матери пустую банку.
- А банку откуда взяв? Я ж тебе не велела банки трогать – побьёшь, чего доброго, на закатки помидоров не останется… Ладно, садись обедать – голодный, поди?
Мамка налила в тарелку борщ.
Села со мной рядом, подперев подбородок рукой и глядя, как я кушаю.
- Мам, а ты экзамен сдавала?
- Сдавала. А пошто спрашиваешь?
- Просто так. - Ответил я, доел суп и пошёл помогать отцу – чинить рыбацкую сеть.

Мы с Непляем теперь не трогаем тарантулов – нехай живут в своих норах!
Мы знаем, что чужую территорию нарушать нехорошо.
Даже змея бросается на человека только в том случае, если человек нарушает её территорию.
Эх, знали бы об этом все люди на земле!
Скольких бед, несчастий и войн можно бы было тогда избежать.
Улун
Наше с тобой созвучие
Выверено годами,
Словно в тайге – маршрут;
Солнце – над головами,
Синих небес – лоскут.
В кухне, в горшках цветочных –
Фикус, герань и вьюн;
Ранний рассвет молочный,
В чашки разлит улун.
В каждой чаинке скрученной –
Горных вершин аромат,
Вот и опять созвучие:
Утро. Улыбка. Взгляд…
Вторя игре Мендельсона,
Над чашкой вальсирует пар;
Парит среди звёзд невесомо
Земли удивительный шар!..
Но сколько нам, волею случая,
Осталось затмений и лун?
Неважно! Пусть будет созвучие,
А в чашках – разлитый улун.
Отрывной Календарь или Хроники Женщины
2 августа

Очень удобно иметь в доме отрывной календарь – он прост в использовании и стоит недорого.
И главное, всё заранее известно: восход солнца и долгота дня.
Допустим, 11 июня, когда на дворе седой февраль ещё трясёт бородой-метелью, возможно заглянуть в будущее.
Весь год можно спать спокойно, потому что каждый день года расписан как по нотам – и праздники, и будни.
Один только недостаток – форс мажорные обстоятельства не прописаны на его страницах!
Каждый лист календаря – жёлт и прозрачен, словно осенний высохший лист; словно полуистлевший кусок папируса.
И я могу вернуться в любой день и в любой год, если будет желание.
Вырву лист из его памяти, скомкаю и брошу в урну…
А потом, спохватившись, достану бумажный шарик, разглажу его на ладони и долго, непонимающе, буду всматриваться в дату, так ничего и не вспомнив…
Но должна же быть какая-то подсказка!..

«В ноябре 1973 года состоялся успешный визит генерального секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева в Индию. Во время визита советская сторона продвигала идею о коллективной безопасности в Азии. Однако индийцы…»
Где Индия, а где мы… Но память щёлкнула, словно затвор, предлагая подсказку…
Мы с сестрой в то время думали, что индийцы и индейцы – это одно и то же, а одна буква – не в счёт.
Тем утром нам нужно было многое успеть: придумать наряд индейца (их, кажется, «апачами» зовут?), заготовить луки, копья и стрелы – соседние воинствующие племена не дремлют!
Детские игры – они «по правде», по- настоящему, хотя и начинаются со слов « а давай, как будто»…

Каждая игра – это небольшая репетиция перед выходом на большую сцену под названием «жизнь».

Моя сестра стала Большим Змеем, а я – Орлиным Глазом.
Как и подобает апачам, мы были азартны и смелы!
Жирные туши тыкв были пригвождены к земле одним ударом копья – и поделом!
Незавидная участь ждала воинов из враждующего племени – «кабачки».
Мы с Большим Змеем воевали на чужой территории – иначе и быть не могло.
Наш небольшой огород мы обследовали вдоль и поперёк, заглянули под каждый куст, на каждую грядку – он был чист. Поэтому мы и вторглись в чужие владения соседского огорода.

Этот день, День Краснокожих, останется в памяти как день Великого Позора.
Не повышая голоса, старейшина рода апачей, бабушка Таня, расскажет нам с сестрой о том, как это плохо – пересекать границы и вторгаться в чужие владения; как это стыдно – распоряжаться имуществом, тебе не принадлежащим…
Мы с сестрой, не медля, удалим боевой раскрас, смыв его в роднике.
А потом долго будем сидеть в зарослях крапивы, боясь высунуться наружу…
Этот обычный пожелтевший календарный листок останется в памяти, как укор, как напоминание о том, что «моё» и «чужое» - два полюса, два разных понятия.
Так и пойдём мы с ней по жизни, руководствуясь аксиомой: «Чужое – не тронь!»
Непреложной истиной, не требующей никаких иных доказательств.

6 июля

Новый календарь пахнет свежей типографской краской, новыми возможностями, приключениями и событиями.
Тот календарь, который я держу в руках, давно потерял запах.
В его досье есть особая дата – мой День Рождения.
Да-да, я помню, что на сегодня пригласила самых близких подруг. Они принесут подарки, подёргают за уши и скажут: «Расти до солнышка! Будь большой – не будь лапшой».
Вот уже и чайник на плите вскипел, и пирог с лесной ягодой дышит ароматами леса, ароматами солнца…
Именно о такой книжке я давно мечтала! Спасибо, подружка…
А этот пупс – просто прелесть! Сошью для него много красивой одежды…
Эйфория от внимания гостей и подарков мгновенно затмевает глаза, возносит надо всеми так высоко-высоко – не дотянешься…
А что ты принесла мне в подарок, подружка? Открытку?.. ТОЛЬКО открытку?!
Конечно, Чебурашка на ней – забавный, но… Это всё?!
Моя алчность змеёй поднимает голову и громко шипит.
Подружка собирается уходить.
Хорошо, родители оказались рядом и услышали мои слова.
- Тебе не стыдно? Как ты могла?

Мир сразу переворачивается с ног на голову, и я бегу за подругой.
Она прощает мою алчность.
Благодарность душит меня – как хорошо, что не ушла насовсем, не оттолкнула!
Веселье продолжается для всех, кроме меня, но я не подаю вида.
Да, я помню - это был самый горький День Рождения…
Будут другие – грустные, весёлые, интересные, но такой горький – один-единственный.
Ещё один лист календаря сделает меня старше, мудрее, взрослее на несколько календарей вперёд.

Вскоре на выходные меня увезли к бабушке в деревню.
Стоял жаркий сенокосный июль.
Взрослые с утра до ночи были на лугах, а мы с сестрой оставались на хозяйстве – кур покормить, грядки прополоть. Но свободного времени оставалось всё равно много, и мы не знали, к чему себя приложить.
Можно было сходить на пруд, искупаться, или на деревенскую конюшню – посмотреть на жеребят. И всё-таки было скучно…
Самое интересное предстояло вечером, когда гружёные сеном подводы возвращались домой.
Весь огромный двор перед домом бабушки, и даже грунтовая дорога, устилались большими копёшками душистого сена. И тогда наступало наше с сестрой время!
Мы кувыркались в пушистых, как перина, стогах, испытывая восторг от цветочного запаха, от близости сумерек, от струйчатого звона молока по ведру…
Только после таких шалостей приходилось бежать в баню и смывать с себя жёсткую ость травы, впившуюся в волосы и кожу.
И не было видно конца и края этому сенокосу!
Нужно было срочно что-то придумать, чтобы совсем не заскучать в сонном деревенском царстве.
Решение пришло неожиданно: возле речки мы обнаружили большие залежи красной глины.
Это нам подходило!
Сколько глиняных игрушек теперь красовалось и сохло на дровянике!
Наша фантазия не знала границ: белки, зайцы, петухи…

И вдруг мы припомнили, что глиняные изделия нужно подвергнуть обработке огнём.
В стороне от сохнущего сена мы развели небольшой костёр и побросали в него игрушки.
Пламя жадно поглотило глиняных зверушек и вскоре принялось за сухую траву.
Языки пламени неумолимо поползли в сторону бабушкиного дома…
Мы попытались тушить пожар своими силами, но безуспешно.
Спасло нас провидение в образе конюха, который, громыхая пустой телегой, возвращался на луга.
Он быстро перекрыл путь огню, вылив на него всю воду из бочки, стоявшей в палисаднике.
Мы с сестрой боялись праведного гнева бабушки, и он наступил незамедлительно…

Доверие было потеряно, и чтобы его вернуть, нужно было постараться.
Мы постарались: пропололи огромный огород картошки и тем самым снискали бабушкино прощение.
Так и сейчас: иногда бывает трудно в полной мере оценить масштаб грозящей опасности.
Вот она, стоит рядом, подмигивает, нашёптывает, а ты ничего не видишь и не слышишь.
Кабы знать – постелить бы соломки, ну или сена, на худой конец.

10 декабря

Интересно, что делала я, допустим, между 30 ноября и 10 декабря… надцатого года?
Собирала макулатуру с одноклассниками, зубрила устав и кодекс чести комсомольца?
А может быть, лежала в больнице с воспалением лёгких?
«10 декабря… Долгота дня…. Восход солнца… Рецепт творожной запеканки…»
Память молчит, как природа – перед началом грозы.
Что общего между творожной запеканкой и НЛО? Почему память так настойчиво вдруг напомнила об этом?
Запеканка тут ни при чём - в этот день я усвоила фразу «верь глазам своим!»

Мы с одноклассником, одинаково смущаясь своей первой влюблённости, топтались у подъезда дома. Прыщавый долговязый друг провожал меня с вечерней прогулки.
Стоял декабрь, и было очень морозно. Небо высветило звёздами так, что впору было читать астрономию на свежем воздухе.
И тут я увидела «это»: летящий шар, размером - более футбольного мяча.
Сфера переливалась всеми цветами радуги, плыла плавно и бесшумно, на высоте трёх-четырёхэтажного дома, прямо в нашу сторону. До неё осталось всего несколько метров, когда мы с криком и воплями, заскочили в подъезд, с грохотом захлопнув дверь.
Через пару минут, оправившись от испуга, осторожно приоткрыли дверь подъезда – шара как не бывало!

На следующий день учитель физики сказал:
- Не морочьте мне голову! Этого не может быть, потому что не может быть никогда.
И он с ещё бОльшим воодушевлением стал доказывать закон физики из школьной программы, поглядывая на нас с одноклассником так, словно мы не выучили домашнее задание.
Что ж, учителя – тоже люди…
Теперь, когда меня в чём-то сильно хотят переубедить или что-то доказать, я щипаю себя и говорю: «Верь глазам своим!»
Срабатывает всегда.

Без даты

Умерла бабушка.
Сколько не пытаюсь, не могу вспомнить точной даты сентября.
В нашем дворе золотом горели берёзы, и золотом блистало остывающее солнце.
Родители, приоткрыв дверь в мою комнату, крикнули в спешке:
- Бабушка умерла. Выключи музыку!
Хлопнула дверь – родители растворились в темноте прихожей.
Я выключила старенький проигрыватель и осталась совсем одна.

Знали ли родители о том, как сильно я люблю бабушку? Конечно, знали.
Взрослые часто ошибаются, думая, что их, взрослое горе, намного больше, чем горе маленького человека. На самом деле это не так. Если любишь по-настоящему, то возраст значения не имеет.
Напротив, детское, ни с кем не разделённое горе, во сто крат сильнее.
Возможно, никогда я не была так одинока, как в ту самую минуту.
Мне хотелось побежать следом за родителями с вопросом «почему?», но ноги словно приросли к полу.
«Не надо печалиться, вся жизнь впереди», - звучал в ушах голос солиста группы «Пламя».
Прижав пластинку к груди, я так и стояла истуканом посреди комнаты.

Невыплаканные по бабушке слёзы остались на сердце тяжёлой ношей.
Если бы родители, сообщив трагическую новость, постарались обнять, объяснить…
На похоронах бабушки я не плакала.
- Поплачь, легче станет.
Теперь уже не станет.
Но нужно идти вперёд, принимая душой и радостные, и грустные вести.
И учиться быть сильной, мужественной, чтобы однажды стать для самой себя настоящей поддержкой и опорой.

4 апреля

«В июле 1980 года в Москве, на Центральном стадионе имени В. И. Ленина, вспыхнет огонь ХХII Олимпийских игр. В программе – состязания по баскетболу, боксу, волейболу, гимнастике, плаванию, прыжкам в воду… Встречи олимпийцев пройдут не только в Москве, но и в Таллине (парусный спорт), Ленинграде, Киеве и Минске.
Олимпийские игры станут важным событием…»
Конечно, а как иначе?!
Мы живём в прекрасной стране, и все союзные республики – наши кровные сёстры.
Нам нечего делить ни с Украиной, ни с Латвией, ни с Грузией.
Я хочу стать комсомолкой, а потом, если буду достойна, вступлю в ряды партийцев.
Всё просто и понятно!

Когда с нами случилось это? В какой такой переломный момент мы стали чужими друг для друга? Кто виноват и «что делать» – по Чернышевскому?
А может быть, была только видимость, и мы никогда не были братьями и сёстрами?
Нет же, были!
Собирали металлолом – на благо Родины, были тимуровцами, передовиками производства – тоже на благо Родины. И это понятие Родины не было абстрактным!
Вернуть бы отстойно-застойные времена. Увы, не получится, но так хочется…

Приближается Пасха – великий праздник - так говорит бабушка.
Может быть и великий, я ничего не понимаю в христианской вере – меня так воспитали.
Тайком от родителей крестили в деревенском храме и долго прятали крестик – боже упаси, кто-то узнает!
Вчера в серванте случайно обнаружила небольшую иконку. Ничего себе!
Родители утверждают, что не верят в Бога, в школе преподают атеизм – и вот тебе «здрасьте»!

- Вы что, в Бога верите?
- Положи, где взяла и никому не говори! – строго говорят родители.
Хорошо, я никому не скажу…
Первым по расписанию – урок математики. Учитель рисует на классной доске формулы, извлекает корни.
Вдруг голос с задней парты:
- Татьяна Ивановна, а вы яйца на Пасху красить будете?
Мел в руках Татьяны Ивановны замирает, учитель ставит жирную точку, раскрошив мел; поворачивается лицом к классу.
- Конечно, буду!
Класс не дышит.
- Но это ни о чём не говорит! Моя мама красила, бабушка и я вот крашу, по привычке.
- Тогда я приду к вам христосоваться, - уверяет юный отрок.
- Ну, если хочешь, приходи… Хотя, возможно, я уйду к знакомым в гости.

Все прекрасно всё понимают – Татьяна Ивановна боится…
Вскоре мои родители узнают и про крестик, и про крещение в местном храме, но промолчат.
Потому что в серванте, за фужерами и красивыми коробочками с чаем, стоит маленькая икона.
Потеряв одно, обрящем другое…
Жизнь идёт своим чередом.

Сегодня

Сегодня – хорошее слово, оно твёрдо стоит на ногах, соперничая в надёжности с более непредсказуемым «завтра».
Помню, в известной песенке семидесятых пелось: «Завтра будет лучше, чем вчера».
А из песни слов, говорят, не выкинешь…
Сегодня с девчонками решили наконец-то собраться.
Одна из них уже вдова, вторая и третья – разведены и свободны, словно парусники - в безбрежном море.
Все трое – умные, ухоженные, но недолюбленные бабы.
- На кой чёрт мне сдался какой-нибудь никчемный мужичишка?
- А как же физиология?
- Плевать на физиологию! Всё – сама, везде – сама.
- Если возникнет проблема, куплю бутылочку и местный выпивоха починит кран или вставит дверной глазок.
- Угадайте, а почему я со своим первым развелась?
- И почему?
- Дура была молодая. Никто не научил, не подсказал… Мне бы тогда мозги иметь! Но не было тогда мозгов.
- А сейчас есть?
- Сейчас есть. Только вот мужа – нет.

Каждая из них – по-своему самодостаточна и самостоятельна, но годы берут своё – старость пугает.
- А мой Сашка сгорел за два месяца. Я врачам руки целовала, кричала «спасите»! Глупая, разве Судьбу обманешь?.. Теперь, кроме Сашки, никто не нужен…
- А я вспомнила своего бывшего любовника, жадный был – жуть! Принесёт коробку конфет и бутылку коньяка на свидание, а после то, что не допил, с собой заберёт.
- А Райка Степанова от любовника родила, слышали? Только он первую жену не бросил. Так Райка теперь одна ребёночка растит.
- Не, я бы так не смогла…
- А я бы, может, и смогла, если бы сильно любила.
- А Зойка нашла себе хахаля – аж на двенадцать лет моложе!
- Ну и как?
- Цветёт и пахнет! Говорит, счастье нашла, наконец.
- Надолго ли?
- Говорит, сколько будет – всё моё.
- Ну, прямо Дункан с Есениным!
- Ему до Есенина, как мне пешком - до Юпитера…
- Слушай, а чего у тебя на календаре вчерашнее число болтается?
- Забыла…
- Купи себе нормальный современный календарь, с Собачкой. Год Собаки же скоро…
- Мне отрывной как-то привычнее.
- Ну, дело твоё…
- Давайте за мужиков, что ли?
- Давайте! Не чокаясь….

- А ко мне одни женатики клеятся… Вот почему, а?
- Потому что нормальных свободных мужиков не осталось!
- И где они?
- К рукам давно прибрали.
- Закрути роман с женатым!
- Зачем мне головная боль? И вообще - это дело принципа.
- А мне нравятся женатые – они чистенькие и ухоженные.
- А я, как подумаю про семейную жизнь, зевать тянет – скукота!
- Ой, ладно врать-то! Подвернётся «настоящий полковник» - только пятки засверкают, замуж побежишь.
- Да идите вы!..
- Ага, раз психуешь, значит – в самую точку.
Мы ещё немного посплетничали и приняли решение – разойтись, оставив драгоценное мнение каждая - при себе…
Милые девочки, уставшие от одиночества и мечтающие пусть не о любви, но хотя бы о надёжном мужском плече!
Пусть вам улыбнётся удача…

1 сентября

Если бы календари умели говорить, они бы рассказали много интересного!
Например, в какой день стрела Амура впервые пронзила ваше сердце.
Или о том, когда на ваших губах первым подснежником расцвёл поцелуй…
Ах, если бы они умели говорить!
Случись мне стать издателем календаря, я бы все счастливые даты окрасила в красный цвет, а несчастливые – в чёрный.
Вполне возможно, что праздники души не имели бы ничего общего с праздничными днями, установленными Государством…

Стрела Амура влетела в наш класс следом за учителем русского языка и литературы.
Пётр Иванович был высок, улыбчив и хорош собою. Он носил строгий костюм и синий галстук, под цвет глаз.
В первые дни учёбы он ставил меня в пример: и почерк у меня – каллиграфический, и стихи читаю с выражением, лучше всех.
Но, по мере того, как росла моя влюблённость, похвалы сошли на нет.
Как можно выразить чувства к мужчине, который выше по статусу и старше на семь-восемь лет?
Изъясниться в письме, как Татьяна – Онегину? Ну, уж нет!
Объясниться вслух? Тем более невозможно!
Остаётся только одно: продемонстрировать мнимую неприязнь к субъекту.

А началось всё вполне безобидно: не выучила, не слышала, не задавали…
Мои круглые пятёрочки по русскому и литературе бесследно исчезли из дневника и уступили место сереньким тройкам с натяжкой.
Пётр Иванович стал меньше улыбаться, вызывая меня к доске.
- Чего он придирается всё время? – жаловалась я подругам.
- Да нет, он адекватный - ты сама на рожон лезешь!
Я с облегчением вздохнула – никто ни о чём не догадался.

Первая откровенная провокация с моей стороны случилась через пару недель учёбы.
Заметив, как бежит он по коридору в класс, я схватила швабру и приставила к закрытой двери.
Пётр Иванович рывком потянул за ручку, дверь открылась и швабра угодила ему точно в лоб!
Класс замер.
- Встать! – строго воскликнул Пётр Иванович.
Класс дружно поднялся, словно войско – перед решающим боем.
- Кто?
Опустив головы, одноклассники молчали, боясь и взглядом меня выдать…

Однажды я принесла мыло и, отщипнув перед началом урока пару кусочков, затолкала в ноздри.
Нос от такого вероломного вмешательства покраснел и распух, словно палец – от удара молотком.
Слёзы потекли градом, и через пару минут раздалось громкое «апчхи»!
Потом «апчхи» стали повторяться…
Пётр Иванович внимательно на меня посмотрел и… с треском выгнал из класса.
Кнопки на учительском стуле, отсутствие мела к началу урока – вот неполный перечень моих глупостей!

Сентябрь радовал тёплыми солнечными днями.
Наш класс решено было отправить в колхоз, на уборку картофеля.
Я надела самую красивую кофту, самые лучшие джинсы, закинув ненавистную форму подальше в платяной шкаф.

- Ну, ты даёшь! – присвистнули мальчишки от удивления.
А Пётр Иванович посмотрел внимательно, и как мне показалось, очень грустно.
Я работала быстро и споро – ну, обратите же на меня внимание!
Я острила и смеялась больше других – ну, оцените, наконец, моё потрясающее чувство юмора!

Умаявшись, села на перевёрнутое ведро и взглянула вверх: на облаке, проплывавшем над головой, сидел кудрявый Амурчик.
Он, болтая ножками и отложив в сторону лук, грозил мне сверху маленьким пухлым кулачком.
Я раскрыла от удивления рот…
Пётр Иванович вдруг окликнул меня, а потом, отведя в сторону, заговорщицким тоном произнёс:
- Давно хотел с тобой поговорить… Ты девочка умная, ответственная. Нам нужен комсорг и староста класса. Вот, хочу предложить твою кандидатуру. Ты не против?
- Не знаю…
- Соглашайся! Я всегда помогу и поддержу, если надо. По рукам?
- Хорошо.
- Другого ответа я не ожидал.

С этого дня сумасшедшая глупая влюблённость пошла на убыль.
На место ей пришла настоящая дружба – дружба с человеком мудрым и понимающим.
Хорошие отметки по русскому и литературе вновь заняли достойное место в школьном журнале.
Взросление души, новые ощущения и переоценка ценностей случились со мной в одночасье.
Этот период стал очень важным в моей жизни – период перехода от детского мировоззрения к взрослому.
Мой бунтарский дух и юношеский максимализм были направлены в нужное русло – русло созидания и помощи окружающим.
Спасибо Петру Ивановичу за прекрасно преподанный урок.

5 февраля

Каждая история о Любви – уникальна и неповторима по-своему.
Ромео и Джульетта, Тристан и Изольда, Одиссей и Пенелопа – прекрасные саги об истинных чувствах между мужчиной и женщиной.
Любовь может быть безрассудной, зрелой, взаимной, безответной, болезненной, жертвенной и всепоглощающей.
А ещё Любовь бывает слепа…

Когда моей тёте говорили, что она – настоящая красавица, та всегда искренне удивлялась.
Высокая, с крупными чертами лица, а характер имела ангельский. Сочетание, встречающееся не так уж и часто.
В тяжёлое послевоенное время нашла себе мужа – сморчка-недотёпу, неисправимого пройдоху.
Говорили, вернулся он с войны контуженным, со справкой, в которой чернильной ручкой было прописано «шизофрения».
- На кой ляд тебе сдался этот Семён? – спрашивали подруги.
- Люблю его… Верно говорю - люблю!

Семён не пил горькую, но курил махру, отчего был худым и желтушным, как кожура старой репы.
Нещадно он бил тётку и издевался над нею, как только мог.
Но делал это аккуратно – лицо не трогал, чтоб не привлекли, не посадили.
- Брось ты ирода, Надя!
- Не могу, - отвечала, – люблю!
- Что же это за любовь-то такая? Не любовь, а наказание.

Если бы тётка захотела, она бы сморчка одной левой уложила – была она выше мужа на целую голову и дважды шире в плечах.
Тётя работала главным агрономом, и в её ведомстве были не только кукурузные и пшеничные поля, но также маковые угодья.
Сейчас трудно представить – целое маковое поле, однако это было так.

Также в её подчинении были: личный водитель, маковый склад, стоявший рядом с железнодорожной веткой, несколько разнорабочих и УАЗик, громыхавший при езде каждой своей железякой.
Тётка держала коз и несметное количество кошек – по душевной доброте всех бездомных животных она старалась накормить и обогреть.

Однажды я невольно услышала разговор взрослых, предназначенный не для моих ушей…
- Вот уже ночь на дворе, а Семёну опять неймётся, опять вожжа под хвост попала… Выбежала я на улицу в одной рубахе исподней, валенки на босу ногу нацепила, цигейку накинула – и вон из избы.
Отбежала к сараю, стою и думаю – куда деваться? Ночь глубокая, морозная, все спят давным-давно, чего соседей пугать? Пошла я к своим козочкам. Только в сарай шмыгнула, смотрю – Семён следом выбегает. Спряталась я между козами, ни жива, ни мертва. А козы смотрят на меня дикими глазами – ты чего, мол, хозяйка? Они умницы - я с ними каждый день, как с человеками, разговаривала.
- Тише, говорю, миленькие, не шумите – прибьёт меня Семён!
А сама глажу их, успокаиваю.

Слышу, Семён к сараю топает. Такой страх меня обуял – не передать!
Постоял рядом с сараем, послушал, и ни с чем домой вернулся.
Так и просидела в обнимку с козами остаток ночи.
- Надя, давай заявление на эту гниду напишем. И разведись, в конце концов!
- Не могу… Он побуянит-побуянит и успокоится, и так до следующего раза… И боюсь я! Говорит, смоги только заяву в милицию написать, прибью, а мне за это ничего не будет – справка у меня.
Да и жалко мне его, контуженный - кому он нужен…

В те годы, в нашей российской глубинке, имели слабое представление о наркомании.
Алкаши – были, наркоманов – не было.
Помню, тётка рассказывала, что к ней несколько раз приезжали люди из города и предлагали озолотиться, в обмен на услугу – продать маковые коробочки.
Маковое поле доблестная милиция охраняла хорошо, вот и искали наркоторговцы другие лазейки.
Бесстрашная тётка всегда отвечала отказом. Она становилась безропотной, как овца, только в присутствии больного шизофренией садиста-мужа.

Урожай мака в этом году выдался особенным.
Отделение милиции усилило меры безопасности, и даже выдало тётке на всякий случай старое ружьё.
Рабочие быстро паковали маковые коробочки в специальные контейнеры, чтобы успеть к прибытию утреннего спецвагона.
Время было около полуночи, когда работники склада услышали странный шум под самой крышей.
Приостановив работу, увидели, как из стены кто-то аккуратно вынимает кирпич, а потом в образовавшееся отверстие мужской сиплый голос кричит:
- Надежда Григорьевна, последний раз просим вас по-хорошему!
- Пошли вон, собаки! Сейчас вызову милицию…
- Вызывай! – засмеялись с той стороны.
Тётка бросилась набирать «02», но телефонный аппарат не работал – видимо, обрезали провод.

В ту же минуту из стены стали выдалбливать другой кирпич.
Рабочие испугались:
- Григорьевна, что делать будем?
Тётка сняла со стены ружьё и хладнокровно пальнула в образовавшуюся дыру.
Снаружи кто-то громко заматерился, и наступила тишина.
- Патронов хватит на всех! Перебью, как собак…
Только тогда, когда стало светать, сотрудники склада решились выйти наружу. Они дождались спецсостав, погрузили коробки с маком и разошлись по домам.
Бесстрашная, добрая, умеющая любить и прощать, тётушка!
Именно она помогла усвоить важный для нас всех нас урок: никогда не разменивать Совесть по мелочам…

Прошло несколько лет. Я устроилась журналистом в местную газету.
Мне выдали приличный фотоаппарат и солидную чёрную папку.
Однажды, услышав от тётки очередную историю об унижении и побоях, я приняла решение.
Без стука и приветствия, я вошла в избу к Семёну, и, не дав ему опомниться, сфотографировала крупным планом.
Сработала вспышка, и я, наклонив к нему близко-близко лицо, процедила:
- Слушай, гнида: завтра в районной газете появится твоё фото, а также статья о том, как живут такие нелюди, как ты.
И сделала ещё пару снимков убого жилища вместе с хозяином.
- Поверь мне, резонанс будет – что надо!
Желваки заходили на лице Семёна, он еле сдержался:
- Ах ты… Ну-ка, покажи удостоверение!
Я сунула красную корочку ему под нос: «Журналист районной газеты «Знамя Труда» такая-то».
- У меня есть справка, ты знаешь.
- Купил, справочку-то?...Пойдёшь в сортир – не забудь с собой прихватить.
- Ладно, племяшка, не кипишись!

Я ушла, хлопнув дверью.
Тётка о моей выходке так и не узнала, но потом говорила:
- Семён остепенился, смягчился, наконец. Руки не распускает, орёт только…
Но недолго радовалась тётка новой жизни – через пару лет неизлечимая болезнь подкосила ещё не старую привлекательную женщину.
Дядя Семён умер в нищите - не нужный ни родственникам, ни соседям.
Он до последнего дня держал коз и многочисленных кошек, доставшихся в наследство от жены.

Если случалось встретить его на базаре или в магазине, он всегда одинаково начинал свой разговор:
- Вчерась Наденька снилась – такая красивая, улыбалась мне, и с собой звала.
Лишь только отойдя в мир иной, моя тётя, наконец, удостоилась чести называться «Наденькой».

Постскриптум

У каждого из нас – свой отрывной календарь, своя история, своя Судьба.
Годы и месяцы; дни и недели; беды и радости; удачи и разочарования – всё умещается в его нетленных скрижалях.
Один за другим, опадают календарные листья, отцветают будни и праздники, выгорает яркая его обложка…
Неумолимо пролетело время, а когда – мы и не заметили. Неужели – так быстро? Неужели – бесследно и навсегда?
Каждый из пожелтевших листов – это маленькая и неповторимая жизнь!
Это новый восход и новый закат.
И с каждым новым восходом, с каждым новым закатом мы должны найти в себе силы стать лучше, чище, мудрее.
И непременно, во что бы то ни стало, научиться любить.
Алая лента
Какая чудовищная несправедливость – родиться в небольшом провинциальном городишке,
затерянном среди болот и лесов!
Мраком преданий и легенд покрыто его прошлое - что из них правда, а что ложь - одному Богу известно.
Отрезанность от мира, удалённость от цивилизации, скудный быт и тяжёлый труд – всё это наложило определённый отпечаток на жителей нашего городка.
В большинстве своём, они суеверны и раздираемы противоречиями: верить ли в Бога или отрицать всё истинное, божественное. Как отрицают сам факт существования иных прекрасных городов, иных ценностей и достояний.
Лишь иногда бричка или телега, подняв в воздух облако грязно-рыжей грунтовой пыли, огласит округу стрёкотом колёс.
Или по центральной площади, покрытой булыжником, промчится голенастый стригунок.
И вновь наступает тишина, изредка нарушаемая скрипом ведра у колодца или криком петуха.
И такая она, тишина, вязкая и недвижимая, словно воздух в душной комнате…

В нашем городке все знали друг друга наизусть, как свои пять пальцев. Однако было всё-таки одно исключение - это тётка Варвара.
Если идти в сторону ближайшей гати, мимо полусгнившей церквушки, то как раз упрёшься в ворота её дома, стоящего на отшибе.
Никто из жителей не знался с нею накоротке, и за глаза часто звали не Варварой, а «бабой Ягой».
Сколько лет тётке и откуда она пришла в наши края, доподлинно не было известно.
Слухи ходили разные: будто чернокнижница она, а может голубых кровей, но многие, по непонятным причинам, обходили её дом стороной.
Возраст её был также весьма неопределённым – тётке могло быть всего сорок, а могло быть и все семьдесят.
Вороной волос - такой же чёрный, с отливом, как крыло ворона, убирала тётка Варвара под такой же чёрный платок. И, в цвет платку, до самых пят, носила одно и то же платье.

Дом у «Яги» - с виду небольшой и добротный, но как там внутри – никто не ведал, потому, как не жаловала хозяйка гостей, не привечала.
Курей да коз держала, небольшой огород обихаживала, впрочем, как и многие жители.

Вот и я, будучи ещё отроковицей, не любила ходить мимо дома тётки.
Бывало, соберёмся с девками в лес, за ягодой или грибами, стараемся быстрее миновать странный дом, вместе с его хозяйкой, стоящей на крыльце и смотрящей в нашу сторону пристальным взглядом. Недобрым светом горели в тот миг глаза тётки Варвары, ох, не добрым!
Хотя и была тётка красива наружностью, но красота то была нечеловечья, дьявольская.
И сколько бы мужиков к ней не сваталось, всем тётка давала отворот-поворот...

Я хорошо помню то грозовое лето.
Орехов в лесу народилось видимо-невидимо!
И, кроме того, зверья в лесу развелось великое множество, особо - хищных серых тварей, волков.
Ни бабы, ни девки, в лес по одной – ни-ни, даже нос боялись сунуть!
Дочь мельника, подружка моя, Олеська, с лукошком явилась в то утро:
- Айда, - говорит, - за орехами.
- Нет, - отвечаю, - мать с отцом в поле, а младшенькие на моём пригляде.
- Айда завтра пойдём? – не унимается Олеська.
- Страшно больно – бачут, волков в лесу много.
- А мы с собой робят покличем!
На том и порешили.
Если Олеся кого просит – уж ей не откажут.
Да и как откажешь писаной красавице: коса пшеничная ниже пояса вьётся, алой лентой перехвачена.
Талия узкая – двумя ладонями объять можно; грудь высокая, а ежели улыбнётся – и злата-серебра не надобно!

Вот пообещала Олеське за орехами в лес, а поди ж ты - с вечера недобрые предчувствия стали терзать.
Да и татка мой стал отговаривать:
- Опять серые разбойники шуткуют, не ходили б вы в лес!
- А мы робят с собой позовём!
- Коли стая, и робята не помогут.
- Татку, орехов надобно к зиме собрать - щелкать будем.
- Эх, вспомни, дурёха эдакая, сколько девчат сгинуло в лесу!
- Помню, тату: Параська да Грушка, да Фёкла косая…
- Э-э, девонька, поболе их пропало… Дай-то Бог памяти - одиннадцать отроковиц, душ невинных. Даже косточки не отыскали…

Однако отпустил меня батька в лес.
Повечеряли – и по полатям разошлись.
Матушка младших спать уложила, свечу погасила.
Глянула я в оконце – луна полная, красная, будто яблоко наливное. Загляделась я на луну и не заметила, как сон сморил.
И слышу вдруг сквозь сон – стучит кто-то в окно. Батька, как был в исподнем белье, на крыльцо выскочил.
Потом вернулся в хату, портки натянул - и был таков.
Слышно стало, как взлаяли собаки по всей округе.
- Мамо, батька куды убёг?
- Спи, доча, спи…

Тут, немного погодя, и петух в сарае заголосил – значит, рассвет близёхо.
Под крики петушиные провалилась я в сон, и был он тяжёл, словно камень с нашей реки.
Явилась ко мне Олеся в одной ночной рубахе, волосы пшеничные по плечам струятся-извиваются. Сама бледная, как смерть, и только губы красными маками на лице цветут.
Тянет она руки встреч и что-то шепчет, а что – не понять.
- Олеся, подруженька, что с тобою?
А она только губами еле шевелит, и, не моргая, глядит на меня серыми глазищами…
Вызволил меня из этого кошмара отец:
- Вставай, дочка, проснись же!
Открываю глаза и вижу – батьку моего будто подменили, так он постарел за одну ночь.
На впалых белых щеках морщины прорезались, под глазами – черным-черно.
- Нет у тебя теперича подруженьки, нетуть!
Я гляжу на него, и слова вымолвить не смею, словно язык проглотила.
Собралась с силами, спрашиваю:
- Как так - нету?
- Ведьма проклятая сгубила твою Олесю… Варька – отродье диавола.

Зашлась я тут в страшном крике, зарыдала.
Батька прижал к себе крепко-крепко и долго по волосам шершавой ладонью водил.
Тут мамка в горницу дверь отворила:
- Айда с хаты, - говорит, - народ весь на площади – кострище жгут. Не иначе, самосуд устроят…
- Погоди, мамо, знать хочу – как подруженька моя погибла.
И поведал мне батька страшную историю…

Оказалось, постучал ночь-полночь к нам в окно мельник, отец Олеси:
- Выручай, говорит, соседушка – дочка пропала!
Отец, недолго думая, факел засветил, прихватил старенькое ружьишко – и ходу.
Пока других мужиков в подмогу собирали, заря алой лентой по небу легла.
И поведал мельник мужикам такой рассказ…

Легли они с дочкой спать: мельник в своей каморке, Олеся – в своей, девической.
Мамки у Олеси давно на белом свете нет – от чахотки померла.
Мельник сам дочку растил, холил да лелеял.
Долго, говорит, уснуть не мог, всё с боку на бок ворочался.
Только задремал, слышит – вроде как щеколда в сенцах стукнула. Думал, показалось… Глянул в окно и видит – идёт Олеся, как слепая, по двору, руки вперёд вытянув, будто боится на преграду ненароком налететь.
А после, точно сомнамбула, отворяет калитку и исчезает в ночной кромешной тьме.
Спохватился мельник, выскочил из хаты: глядь влево, глядь вправо – дочки и след простыл!
Тут он и побёг мужиков собирать…

И вот идут они гуртом к лесу. Туман по ложбинам змеится, утренняя роса ноги обжигает.
Долго они аукали, кричали да блукали в лесу – нет ответа. Только филин гукает да выпь на болоте покрикивает.
Уж и солнышко высоко поднялось, пар от земли пошёл. Первые птахи, прочистив клюв, завели весёлые песни…
А следов Олесиных как не было, так и нет.
Глядят мужики-товарищи, а у мельника волос - будто золой присыпан, поседел за ночь.
Что делать? Решили мужики домой возвертаться.
- Облаву делать надобно, да капканы на зверей лютых ставить.
На том и порешили…

Идут, значит, гурьбой, мимо дома тётки Варвары. А хозяйка стоит на крыльце, с глиняной чашкой в руках, курёх своих подманивает:
- Цыпа-цыпа…
Отец ближе к воротам подошёл, спрашивает:
- Варвара, не видала ли чего, не слыхала?
Глянула хозяйка с прищуром:
- Нет, - говорит, не слыхала, не видала – сплю больно крепко… Сказывайте, что приключилось.
Поохала-поохала, чашку на крыльцо поставила, да в дом пошла.

Батька уже уходить собрался - следом за мужиками двинулся, да только что-то взгляд зацепило, будто соринка попала. Пригляделся, видит: что-то в траве алеет, а что – не понятно.
То ли черепушка глиняная, то ли тряпочка красная… Так это лента девичья!
- Вертайтесь, мужики! – кличет батька.
Зашли мужики в дом:
- Сказывай, ведьма, куда Олесю спрятала?
Тётка клянётся-божится:
- Не ведаю, не знаю!
Весь дом перерыли мужики, во все шкафы да сундуки заглянули – нет ничего.
Неловко им стало, собрались уходить:
- Прости нас, хозяюшка…
- Бог простит…
Да только отец мой, в отличие от других, ушлым оказался.
Глянул под ноги – половик самотканый на полу лежит. Поддел он половик ногой, а там – колечко, к полу прибитое – значит, лаз есть в подпол.
Потянул батька за колечко, люк и открылся.
Матерь Божья!
Что тут с тёткой случилось! Глаза закатила, побледнела и в двери – шасть!
Только мужики не сплоховали - связали, скрутили.

Мельник первым в подвал спустился – запричитал, заголосил так, что волосы дыбом встали.
Татку мой следом спустился.
И предстала его взору картина: свечка чёрная на столе мерцает, на стене знаки непонятные начертаны, а запах серы такой силы – аж с ног валит!
Вдоль стены, аккуратным рядком, девушки лежат, а с самого краюшка – Олеся.
Девки как есть – все обескровленные, настоящие скелеты, обтянутые кожей; в одеждах, тронутых тленом.
И только Олеська, как живая лежит, только не дышит, а на шее белой лебединой – несколько запёкшихся кровью ранок.
И губы, точно красные маки, на лице пылают…
Узнал батька девчат пропавших – вот Параська, кузнеца дочка, вот Феклуша косоглазая…
Помутилось у отца в голове – кое-как мельника от дочери оторвал и из подвала вылез.

Обыскали мужики дом, как следует, и нашли другие улики – перевёрнутое распятие Христово да Библию от люцифера…
- Вот, такие нонче новости, дочка… Молодость свою ведьма таким способом сохранила – кровушку девичью невинную пила … И стоит теперича это отродье на площади, привязанное к столбу, и ждёт судного часа. Только суд Божий вершиться будет не тут, на земле, а на небесах. Пусть же горят и корчатся в языках пламени и тело, и душа её грешная!
Так и свершилось…

С того страшного дня минул год.
Заказали мы панихиду в нашем храме по всем невинно убиенным.
Нашу церквушку – ветхую и кособокую – мужики вскоре всем гуртом починили. Давно пора было!
И, кажется, на первый взгляд - ничего боле не изменилось в нашем городишке.
Однако, это на первый взгляд.
После тех страшных событий сплочённее народ стал, веселее, что ли…
И в поле – вместе, и гулять – вместе, и в храм, на праздники – также.
А место проклятое, не медля, с землёй сравняли и святой водицей окропили.
Заросла туда тропинка чертополохом да крапивой – захочешь, не найдёшь.
Мельник недолго топтал свет белый, захворал вскоре и помер, и похоронили его рядом с дочкой любимой…

Коли вдруг случится вам побывать однажды в наших краях и посетить городское кладбище, то знайте: справа от небольшой часовенки, аккурат напротив берёзы, могилка, а на кресте дубовом, овеваема ветрами, омываема дождями, вьётся алая ленточка с косы девичьей.
И, глядючи на это, подымается в душе грусть лёгкая, и звенит высОко, точно жаворонок в летнем небе.
И увядший букет полевых ромашек, неизвестно кем принесённый – как дань памяти о прекрасной девушке Олесе, жившей в нашем городе много-много лет назад.
Земля ей пухом.
Уходи!
Прощай, Зима… Все «за» и «против»
Ты исчерпала. Уходи!
Не оступись на повороте,
Не возвращайся с полпути.

Связав вязанкою метели,
Кроша фарфоровые льды,
Беги в другие параллели,
В уделы Северной Звезды.

Я остаюсь! И рыжей кошкой,
Так неожиданно и вдруг
Весна царапнула окошко
И красный выкатила круг!

Ажурным облаком портьеры
В окно открытое летят,
И стаи птиц, как гондольеры,
По глади солнечной скользят.

Апрель забавы и причуды
Надолго прятать не привык -
Заплакал, словно от простуды,
Осевший в лужу снеговик;

Холмы проталинами пеги,
Как стадо тихое телят,
Они в истоме, в сонной неге,
В речные омуты глядят;

А эти омуты-чернила,
Виднеясь сквозь прогалы льда,
Хранят в глубинах, без причины,
Зимы ушедшей холода.

Она, оставив это место,
Уйдёт за тридевять земель,
И я услышу звук оркестра:
Журчанье, щебет и капель!
Предлагаю к прослушиванию
Друзья! Предлагаю к прослушиванию несколько песен, написанных на мои стихи.

Композитор и исполнитель - Андрей Кравцов, Германия.

Песня "Друзья мои уходят налегке" - http://www.samarabard.ru/internet-konkurs/3256-kravcov-andrey-druzya-moi-uhodyat

Песня "Новогодье" - http://www.samarabard.ru/internet-konkurs/3691-duet-trofimova-kravcov-novogode

Песня "Последний дилижанс" - https://www.realmusic.ru/songs/1598450

Буду благодарна за мнение - какой вариант понравился более остальных?
Масленица
Лишь солнце поднимется выше,
Ручьями дорога расквасится,
Весна на снегу распишется:
- Здравствуй, Масленица!

Отведай лепёшек с нами,
Конфет разноцветных горошины;
А тройки твои – с бубенцами,
А солнце твоё – скоморошиной!

Петушки-леденцы на палочке,
Лапта, городки да салочки,
Качели и карусели,
Лыжи, коньки да санки,
Бублики и баранки,
Пряники мятные,
Зазывалы знатные,
Толкотня, беготня, сумятица…
Эх, гуляй, Масленица!

Открывай пошире роток,
Отведай горячий блинок –
С мёдом, с пылу да с жару,
Накорми без денег, задаром;
Щи да кашу лаптем хлебай,
Эх, гуляй, Масленица, гуляй!
……………………..
Гуляли неделю,
Пока не наскучило,
Вместе с другом Емелей
Сожгли твоё чучело;

Глядь – а солнце за гору катится,
Ночь заблестела от звёзд…
Прощевай, Масленица,
Завтра – Великий Пост.
Семечки для Насти или карантин
За окном шумит ветер.
Он машет мокрыми от дождя ветками сирени, словно только что выстиранным бельём.
Из окна больничной палаты видна только эта сирень и краешек ненастного неба.
Моя кровать стоит возле самой двери. На её железной «ноге», синей краской, нарисована цифра «восемь».
Эту цифру я не люблю – её трудно рисовать и поэтому восьмёрка часто получается кривобокой.
Я давно выучила все цифры и буквы, а считать умею долго-долго – до «ста»!
Мама говорит, что я – способный, во всех отношениях, ребёнок.
Даже болею я чаще, чем другие дети с нашего двора. Чем я только не переболела!
Однажды у меня случилась «свинка».
Мама, заглянув утром в спальню, воскликнула: «Ну вот, только этого нам не хватало! Теперь – «свинка»!
И побежала искать градусник.

Я взглянула в зеркало и увидела отражение девочки с опухшими щеками и толстой шеей.
- Не хочу быть свинкой!
Тогда я была маленькой и глупой и подумала, что превращаюсь в поросёнка.
Но мама меня вылечила и я осталась девочкой Машей…

- Ну-ка, тёзка, спускай колготы – будем делать укольчик! – говорит мне тётя в белом халате.
Все зовут её «Мариванна», и похожа она на любимую бабушку – такая же маленькая, толстая, но очень добрая.
Мариванна делает уколы не больно, - не то, что эта красивая высокая Люся!

В нашей палате восемь девочек.
Девочка с кровати номер «семь» часто плачет. Она новенькая и сильно боится уколов.
Остальные к уколам давно уже привыкли!
- Кровиночка моя! – заплакала бабушка, когда меня привезли в больницу.
А папка сказал: «Ну, хватит причитать, мама! Сейчас все болезни умеют лечить».
И вышел на улицу.
Я вцепилась одной рукой в бабушкину широкую юбку, а другой – в мамкину руку, но тётя врач меня кое-как отцепила и отвела в палату…
Вот возьму и умру, тогда будут знать, как издеваться над детьми!

В больнице тихо и скучно.
Иногда мы с девочками рисуем. Я всегда слюнявлю кончик карандаша, а девочки говорят, что так карандаши быстро портятся.
А я говорю, что так получается красивее, и поэтому мы спорим.
Возле каждой кровати, и моей тоже, стоит зелёный железный горшок.
На каждом горшке нарисована такая же цифра, как и на кровати. Зачем это нужно – не ясно.
И так понятно, что в чужой горшок никто в туалет ходить не будет, даже самая маленькая девочка - Оля.
И кровать, и пододеяльник, и простынь - всё пропахло лекарствами.
Но с этим приходится мириться – здесь больница, а не детский сад.
Вот дома у нас всё красивое: на столе – скатерть с подсолнухами, на пододеяльнике - снегири и ягоды рябины, а на стене – ковёр с оленями.
А тут – серая простынь и такой же серый пододеяльник.
На простыни есть маленькие дырочки, а ещё – капельки крови. Это потому, что ватка иногда из трусиков выскальзывает и кровь выливается наружу.
Я даже боюсь, что однажды из меня вытечет вся кровь…

- Так-так, а глазки у нас повеселели, и желтизны меньше, - говорит на обходе тётя Главный Врач.
Она берёт меня длинными пальцами за подбородок и поворачивает лицом к свету.
Белый халат её, при каждом движении, скрипит также, как снег - под ногами.
Тётя осторожно оттягивает мне кожу возле глаз, заглядывает в рот.
- Я хочу домой, - говорю я врачу и роняю одну-единственную слезинку на её красивую руку.
- Маша, потерпи, карантина осталось - две недели!
Ну, кто такой этот «карантин», чтобы столько времени держать меня в больнице?!
У меня ничего не болит, только постоянно чувствуется усталость, а ночью сильно потею…

- Анализы подтвердились, у вашей девочки - болезнь Боткина, - сказал врач.
Мама прижала меня к себе.
- Ужас!.. Сколько продлится лечение, доктор?
- Карантин – не менее сорока дней. К сожалению, наше инфекционное отделение закрыто на ремонт, поэтому вам придётся везти девочку в соседний район. Вот направление…
- Как же так? – растерялась мама. – Это же далеко, и мы не сможем часто навещать дочь!
Врач в ответ поджала губы и пожала плечами…

Так я оказалась за тридевять земель от дома, родителей и бабушки.
Самое интересное развлечение в больнице – это встать на цыпочки и выглянуть в окно.
Вот вчера, например, на куст сирени прилетали два воробья.
А сегодня по подоконнику прополз настоящий муравей. И откуда он только здесь взялся, в больнице?!
Иногда, через всю палату, пробегает чёрный жирный таракан, и тогда мы с девочками визжим.
Нет, нам не страшно, просто хочется повизжать – кто громче?!
А ещё мы придумали такое занятие – прыгать на кроватях, когда никто не видит.
У всех кроватей – провисшая панцирная сетка, а сверху – тонкий полосатый матрас.
Однажды нянечка увидела, как мы дурачимся, и нас отругала:
- Кровати и так старые, а вы скачете, как стрекозы!
- Разве стрекозы скачут? – удивилась Наташка с кровати номер «пять».
- Скачут лягушки, - сказала я, и мы покатились со смеху.

Мы с Наташкой быстро подружились, потому что она - весёлая.
И ещё – смелая! Даже когда брали из пальца кровь, она не пикнула.
Я теперь знаю: больница – это место, где можно быстро познакомиться.
И, кажется, будто живёшь в одной квартире и все тебе - родня. Даже врач с нянечкой!

Ко всем в палате приходят, кроме меня.
Сначала, скрипя дверью, входит нянечка и, шелестя бумажным свёртком, кладёт его кому-нибудь на тумбочку.
Пока Наташа или Оля разворачивают пакет, остальные делают вид, что им вовсе не интересно - что лежит в пакете.
Я в этот момент залезаю под одеяло или отворачиваюсь к стенке.
Через пять минут, сложив руки лодочкой, чья-то мама или папа заглядывают в окно.
- Мама, - кричит через стекло Наташка, - принеси мне ирисок!
- Мне врач сказала – ты плохо кушала кашу. Вот будешь кушать кашу – куплю ирисок!
- Ну ма-аа, - канючит Наташка и, оттопырив нижнюю губу, демонстративно отворачивается.
- Хорошо, завтра принесу ирисок, - обещает Наташкина мама.
- Маська, хочешь петусёк? – шепеляво спрашивает Оля и кладёт мне на пододеяльник петушка на палочке.
Ах, как же я люблю петушки!
Я глотаю слюни и равнодушно говорю:
- Не люблю петушки…
Оля нисколько не обижается и уходит в свою кровать грызть петушок…

- Ну, что моя хорошая, - говорит тётя Главный врач, - завтра мы тебя выписываем.
- Ура! – Наташка не может скрыть своей радости.
Я смотрю на Наташку и по глазам вижу - она уже дома, с мамой и папой.
Слёзы предательски текут по моим щекам. Я закрываюсь подушкой, чтобы не слышать, как Наташка собирает в пакет свои вещи.

- Машка, ты приедешь ко мне в гости?
Наташка садится на краешек кровати и смотрит на меня серыми серьёзными глазами.
Я молчу.
- Обязательно приезжай! У меня дома живёт морская свинка!
- Морская свинка? – я убираю подушку от лица.
Что за новости? Разве бывают свинки «морскими»?
И живо представляю весёлую хрюшку, в полосатой тельняшке и с биноклем в лапах.
- Она классная, вот увидишь! Шёрстка мягкая, как пух, - продолжает Наташка.
Таких свиней - покрытых шерстью и в тельняшке - я точно не видела. Даже в мультфильме!

На следующее утро пришла нянечка и стала менять постель на Наташкиной кровати.
В воздух поднялось лёгкое облачко пыли.
- Выписали подружку?.. Ничего, девочки, и вы скоро домой поедете, к мамке с папкой.
Нянечка ушла, и в палате стало совсем грустно.
Я взглянула в окно: сегодня ветер стих и дождя уже не было видно.
Сквозь тучи кое-где просвечивало голубое, чистое небо.
Я лежала и смотрела в окно, когда вдруг стукнула дверь и в палату, шурша пакетом, снова вошла нянечка.
Она положила пакет на мою тумбочку и тихо вышла.
Что такое? Не может быть!.. Это - мне?!
Я осторожно развернула пакет – он был до верха наполнен семечками!
И не просто семечками, а семечками без кожуры!
Только мои родители и бабушка знали про то, что больше всего на свете - больше ирисок и петушков - я люблю семечки!
И тут же кто-то осторожно забарабанил по стеклу.
Я повернулась к окну – сложив руки лодочкой и вглядываясь в сумрак палаты, стоял мой папка!

- Папка! - Закричала я и бросилась к окну.
Он приложил свои большие ладони к стеклу с той стороны, а я – со стороны палаты.
Так мы и стояли, ладошка к ладошке, глядя друг на друга и улыбаясь, по разные стороны окна.
- Машка, ты как – не плачешь?
Я помотала головой и сильно зажмурилась, чтобы не заплакать.
- Потерпи немножко, чуть-чуть осталось!
- А как ты приехал? – закричала я.
- На попутках!.. Мамка и бабушка тебе привет передавали… А Бимка – целых два привета!
- Ты мне семечки принёс!
- Эх, Машка, как же долго я их грыз!
- Целыми днями, да?
- С утра до ночи, Машка!… Там ещё петушок и яблоко…

Когда папка ушёл, я спрятала кулёк под подушку, как самое большое богатство.
Ни с кем делиться не буду!
Мне было жалко не семечки, а было жалко папку.
Я представила, как он, придя с работы, не раздеваясь и не ужиная, садится за стол и всё грызёт и грызёт для меня семечки…
Ночью, когда все уснули, я достала горсточку и тихо, чтобы никто не слышал, немного съела.
А потом крепко уснула…
Утром, держа за руку незнакомую девочку, в палату вошла тётя Главный Врач.
- Девочки, принимайте подружку по несчастью!
Незнакомую девочку положили на Наташкину кровать.
Девочка была испуганной, и было заметно, что она недавно плакала.

Главный врач ушла, и в палате снова наступила тишина.
- Как тебя зовут? – спросила маленькая Оля у незнакомки.
Но девочка промолчала и только тихо всхлипнула в ответ.
- У тебя тоже болезнь Боткина? – спросила я девочку.
Кто такой «Боткин» - никто из нас не знал.
Девочка молча кивнула.
Я засунула руку под подушку и нащупала там кулёк с семечками.
- Хочешь?
Я насыпала ей в ладошку лакомство.
- Меня зовут Настя, - еле слышно сказала девочка.
- Ты поправишься, Настя... Девочки, и вы - угощайтесь!
Кулёк с семечками быстро закончился, но мне было совсем не жалко.
А ровно через день меня выписали.