Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

МИР ДУШИ

+71 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Константин Еланцев
Все рубрики (50)
Проза (13)
Кондрашкино озеро

Велико Патомское нагорье! Непролазной дремучей тайгой отгородила Сибирь эти места от людских глаз. Валежником и густым кустарником скрыла когда-то проложенные тропы. То сойка крикнет, то кедровка поднимет шум где-то у горизонта! И тишина…
Аркадий вздрогнул от шума открываемой двери. В купе почти бесшумно втиснулся маленький сухонький старичок. С облегчением положил на свободную нижнюю полку свою небольшую сумку и устало вздохнул.
- Гостей принимаете, люди добрые?- проворковал он, хитро посматривая на Аркадия.
- Отчего ж не принять? Присаживайся, дед!
Аркадий в купе был один. Прежние пассажиры вышли на предыдущей станции, поэтому «люди добрые» был он, Аркадий Вольский, писатель и журналист, который ехал в неизвестные ему края, повинуясь неистребимой жажде новых сенсаций и открытий.
Старик долго пыхтел, открывая свою видавшие виды сумку, но современную, пошитую из добротного и, наверное, дорогого материала. Достав, наконец, начатую палку копчёной колбасы, нож и пару кусков хлеба, обернулся к закрытой двери купе, а потом к Аркадию:
- А если мы с тобой, мил человек…
- Доставай, дед! – понял Вольский, улыбаясь обоснованным опасениям старика, - Мы ж тихо.
- Ну-ну, - старичок достал солдатскую фляжку, бултыхнул в руке и гордо прошептал,- Спирт!
- Пойдёт! – опять улыбнулся Аркадий.
Они сразу нашли общий язык. Голос у старика тихий, певучий. Настолько, что сразу располагал к откровениям. Вот и Вольский не смог удержать себя, и стал рассказывать в общем-то незнакомому человеку о себе, о профессии, которую выбрал ещё в юности, о мечте, которой не суждено сбыться, но к которой идёт всю свою сознательную жизнь.
Старичок, Кондратий Феофанович Сучков, ехал от родственников, у которых гостил где-то под Самарой. То ли гостил, то ли ещё что… Аркадий трудно запоминал незнакомые названия, старался их записывать, но в данной ситуации они, эти названия, не имели никакого значения.
- Так едешь-то куда, Аркаша? – ещё раз переспросил старик.
- Ой, далеко, дед, очень далеко! - попытался отмахнуться Вольский, не желая впутывать Сучкова в свои планы.
- А всё-таки? Чего юлишь?
- В Сибирь, Кондратий Феофанович!
- О, Аркаша! Сибирь большая, нет конца ей, матушке, ни на севере, ни на юге! Ты уж поверь, старому человеку!
- Сам-то бывал там? - вроде бы невзначай задал вопрос Вольский.
- Всю жизнь там живу. Много лет живу…- старик вздрогнул, словно сказал что-то лишнее, потом оправился и уставился на Аркадия своими бесцветными, поблёкшими от возраста, глазами.
- Слыхал что-нибудь про Кондрашкино озеро? – не надеясь на ответ, спросил Аркадий.
- Это на Патоме? – удивился Сучков.
- Да! – обрадовался Вольский, - Вот туда и надо попасть!
- Ну, это ведь нетрудно, Аркаша! А зачем тебе?
- Ладно,- Аркадий махнул рукой,- расскажу! Слышал про сокровища?
Старик усмехнулся. Только как-то неприятно, зло:
- И что там?
- Слушай! – Вольский достаточно опьянел, но уже не мог остановиться и выплеснул в стакан оставшийся во фляжке спирт, - Слушай! Лет этак сто пятьдесят назад была в этих местах золотая лихорадка. Десятки, а то и сотни фартовых людей потянулись в тайгу, чтобы поймать наконец эту свою птицу счастья, вырваться из одолевшей нищеты. Кому-то везло, кому-то нет, кто-то безвестно сгинул в таёжной глуши. А те, кто возвращались, рассказывали о неизвестном никому Кондрашкином озере, в котором дно, якобы, усеяно золотыми слитками да человеческими скелетами. Потому что лежали там пропавшие старатели, которые на беду свою встречали Хозяина этих мест.
- И что же это за Хозяин? - после небольшого молчания спросил Сучков.
- Откуда я знаю, дед! Откуда я знаю… Вот и еду, чтобы узнать, увидеть! Я книгу напишу…
Поезд мерно покачивался на рельсах. Грохотали на стыках колёсные пары, а за окном проносились меняющиеся пейзажи Уральских гор, за которыми начиналась она, величавая и таинственная Сибирь, в бескрайних просторах которой хранились ещё никем не разгаданные тайны.
Знал Кондратий Феофанович и про Патом, и про Кондрашкино озеро, и про сокровища, что хранило оно в своих объятиях.
- Жил я там, Аркаша, живу! Проведу тебя заповедными тропами к этому озеру! Ох, и много чего интересного хранится в тех местах! – шептал старик подвыпившему Вольскому, а тот довольно улыбался и утвердительно кивал головой.
- Вот ты старый, вроде, а не пьянеешь! – удивлялся Аркадий, - Я пьяный, а ты нет. Почему? Ты в общем вагоне должен ехать, а ты в купе! Пенсионер ведь!
- Потому, милок, что воздухом таёжным пропитан. Вот и не пьянею! И пенсия у меня хорошая, северная! Вот и езжу в купе – не люблю духоты вагонной, расспросов всяких! Я тишину люблю – привык в тайге! А ты поспи, Аркаша, поспи! У нас столько с тобой ещё впереди, что некогда будет отдыхать! Спи!
Аркадию снилась громадная, нависшая над ним кедровка. Он закрывал голову обеими руками и пытался убежать от этой страшной птицы. Но не слушались ноги. Вольский пытался кричать, только вместо крика в ушах слышался тихий и успокаивающий смех Кондратия Феофановича…
От станции они долго ехали на попутной машине. Только уже стоя на пароме, старик показал Аркадию на противоположный берег:
- Витим, Аркаша! А там – Бодайбо! Поживёшь тут пару дней без меня, рюкзаки купишь, консервы. А мне кое-куда сбегать надо! Да, я и денежки тебе дам! Возьми!
Вольский удивился, но отказываться и переспрашивать не стал.

А потом они снова ехали на попутке, шли пешком и снова на попутке.
В записную книжку Вольского ложились неизвестные названия местных рек, заимок, фамилий… Остановились в небольшом посёлке. Здесь Кондратия Феофановича не знали, а он знал всех и каждого.
- Старика не знаю, про Кондрашкино озеро давно уже никто не говорит! Тёмное место, страшное! Ты туда что ли собрался? – вопросительно спросил подпитый мужичок, у которого не хватало десятки до вожделенной бутылки местного самогона.
- Да нет! – отмахнулся Аркадий, - Так, для интереса!
- А, - понял тот.
Вольский помнил наказ Сучкова, не расспрашивать местных ни о чём. Он сам дорогу знает, а попутчики им не нужны.
- Почему так, старик? – удивлялся Аркадий,- Много лет ведь здесь живёшь, а, как чужой!
- Я ведь в тайге всё, в тайге! – отмахивался Сучков, - Да и тебе-то это зачем, Аркаша? Или боишься? Или на озеро уже не хочется?
На озеро хотелось. Очень хотелось! Теперь Аркадий был уверен, что есть ради чего переться в неизвестные дали с этим странным стариком. А ведь хитрый дед, очень хитрый! Аркадий ему всё про себя, а он почти ничего. Ничего не значащая Самара, хмурый взгляд при первом упоминании про озеро, певучий голос… Странностей много, только так ли легко пересилить желание, когда знаешь, что напишешь главную книгу в своей жизни?! А, что она таковой будет, Вольский уже не сомневался.
- У меня там избушка есть, Аркаша, зимовьё по-сибирски. Захаживаю в эти места, захаживаю. Сокровищ не видел, но сам убедишься…
Они переночевали в небольшом заброшенном доме на самой окраине посёлка. Июльские ночи были достаточно тёплыми, поэтому не было большой проблемы, растянувшись на дощатом полу, задремать под стрёкот сверчка, который беспокоился где-то в углу, то замирая, но начиная свою бесконечную песню.
Это была Сибирь. Это было то самое Патомское нагорье, в глубине которого Аркадия ожидало то, ради чего пришлось отмахать более пяти тысяч километров. Если б знать, Аркадий, если б знать!
Уже к вечеру старик показал Аркадию странные приспособления.
- Это паняги,- объяснил Сучков, - Сибирские рюкзаки, что б ясно было. И вот ичиги ещё, что б ходить легче.
Аркадий не понял, но утвердительно кивнул головой.
А утром они ушли в тайгу. Сколько скверных слов, сколько проклятий услышала она в свой адрес! Старик вёл Аркадия по таким дебрям, что Вольский еле сдерживал себя, чтобы не плюнуть на всё, не накричать на Сучкова. А тот уверенно то сходил с тропы, то снова возвращался на неё, ориентируясь по своим, только ему известным приметам.
День, два… Ночевали возле костра, положив под головы паняги.
- Это тебе не в городах, Аркаша! Это тайга! Не бывал в Сибири-то? – выспрашивал старик.
- Откуда, дед! – Вольскому совсем не хотелось разговаривать. Но молчать было ещё тяжелее, - Далеко ещё?
- Рядом! Рядом уже…
Снова шли. Аркадий потерял счёт часам. Один раз, отстав от старика, сбросил ненавистную панягу и пошёл дальше. Но вернулся, закинул на занывшие плечи, проклиная свою неуёмную мечту и озеро, которое уже ненавидел, но которое нужно было непременно увидеть.
- Кондрашкино озеро… - шептал он еле слышно, - Кондрашкино…
Как ошпаренный пришедшей мыслью, Вольский вдруг остановился: озеро, Кондрашка, Кондратий… Кондратий Феофанович. Да ну, глупость какая-то!
- Ты чего, Аркаша? – голос старика прозвучал рядом, Как будто и не видел Аркадий мелькающую далеко впереди спину Сучкова.
- Да, ничего, устал немного! – успокоил старика Аркадий, - Отдохнуть бы!
- Давай, раз устал! – покорно согласился тот.
Они присели на изнывающую от жары землю. Зной растекался по заросшим сопкам Патомской тайги. Птицы, опалённые солнечными лучами, попрятались в раскидистых листвяных лапах, разомлевшие звери скрылись в прохладных распадках, и только эти двое упрямо продвигались вперёд.
- Слышь, дед, а как давно ты в этих местах? Всё говоришь, что живёшь здесь, а откуда появился - молчишь.
- А тебе это надо, Аркаша? Живу да живу себе!
Аркадий отполз чуть подальше и прислонился спиной к поваленной сосёнке.
Шустрый дед, и взгляд у него какой-то настороженный! Неужели он? Не может быть, тот Кондрашка лет сто, как в землю лёг. Если не убили где, так от старости помер! А всё-таки?
Вольский решил играть в открытую:
- Ты Кондратий, и озеро Кондрашкино! Того Кондрашку Сучком звали, так ведь и ты Сучков!
Старик не ответил. Он долго сверлил Аркадия вопросительным взглядом и о чём-то думал. Потом произнёс:
- Дурак ты, Аркаша!
Как он оказался рядом, Вольский даже не заметил. Пахнуло в ноздри старческим потом, от взмаха руки пролетел мимо табачный дух, и сразу стало мутнеть сознание.
« А ведь он при мне ни разу не курил!» - ещё успел подумать Аркадий…

- Вот сидишь ты сейчас привязанный к дереву и думаешь: кто такой этот старый хрыч? И сам себе отвечаешь – Кондрашка Сучок! Да, Аркашенька, я это!
Руки затекли от неудобного положения, потому что связаны были за деревом. И ноги уподобился связать старик, взяв верёвку из рюкзака Вольского. А ведь просто так взял, на всякий случай!
- Промолчал бы, Аркаша, я б тебе озеро показал! Такую груду золота увидел бы! Я много его за это время прибрал к рукам! – продолжал старик.
- Не ты это! – Вольский попробовал пошевелиться и у него немного получилось.
- Ошибаешься! – Сучок неприятно захихикал,- Я это! В году этак одна тысяча девятьсот четвёртом пришли с батюшкой вкупе с артельной голытьбой в эту тайгу. Так и остались здесь. Сначала мыли золотишко, потом решили проще жить.
- Это как? – стараясь растянуть разговор, спросил Аркадий.
- Проще-то? А всего на всего грабить, Аркаша! Сначала батюшка мой, потом и я!
- И убивать… - добавил Вольский.
- А без этого никак, Аркаша! Сопротивлялись все: кому ж хочется нажитое отдавать! Вот и батюшка мой, тоже сопротивлялся!
- Так ты и отца?! – вскрикнул Аркадий.
- И его, родителя моего! Тоже на дне лежит, бедолага! – Сучок снова хихикнул, - Хозяин один должен быть. А я сильнее оказался. Вот с тех пор и коплю своё богатство. Понемногу, понемногу…
- Ну и урод же ты, дед! – Аркадий начал понимать, что вряд ли старик оставит его в живых. Только страха почему-то не было. Только ненависть, да боль в руках от затянутой верёвки.
- Это как посмотреть! – Сучок внезапно нахмурился, - Вот и ты за тысячи километров припёрся за богатством! Не так, скажешь? Много вас таких здесь было! Даже китайцы: шустрые, маленькие. Намоют золотишко и тайными тропами к границе! А только знал я все их тайные тропы! Выйду навстречу, на чай приглашу, потому как в тайге чай – первое дело! Ну, а потом по голове да в воду!
Сучок заулыбался и подошёл к Вольскому:
- Вот такое оно, Кондрашкино озеро, Аркаша! Жаль, не увидишь ты ничего – тайга вокруг, глушь, и никто сюда дороги не знает! Не напишешь ты свою книгу, милок, не нужна она.
- Так сколько ж лет тебе? – уже без интереса спросил Вольский.
- А ты посчитай: с одна тысяча восемьсот восьмидесятого….
- Врёшь ты, столько не живут!
- Я же живу! – на этот раз громко засмеялся старик.
Он отошёл в сторону и долго разглядывал Аркадия:
- А я тебя, пожалуй, в живых оставлю! Поживи ещё чуть-чуть, подумай. Потом тебя либо звери съедят, либо муравьи обглодают. Так-то, Аркаша!
Сучок закинул на плечи панягу:
- Всё-таки жаль, что ты моё озеро не увидел! И ещё: дорогу назад запомнил? – старик самодовольно осмотрел окрестности и скрылся за густыми зарослями тальника.
- Гад! - крикнул вслед Аркадий.
Попытался ослабить верёвку. Слабина была, но очень уж сильно, видимо, был затянут узел.
«Гад!» - продолжал твердить Вольский и тёр верёвку, тёр… Рук уже не чувствовал, да первые муравьи начинали трапезу на его теле…

Потом по всему Патому гуляла легенда о человеке, который чудом выбрался из тайги. У него начисто было съедено лицо муравьями и мошкарой. Он ходил от дома к дому, рассказывал о золоте Кондрашкиного озера и всё грозился показать к нему дорогу.
« Блаженный!» - сочувственно смотрели ему вслед, потому что знали, что нет никакого такого озера с его несметными сокровищами. Слышали когда-то, но это было так давно…
А тот ненормальный однажды исчез. То ли увезли куда-то, то ли сам в тайгу ушёл. Может, действительно нашёл тропу к Кондрашкиному озеру…
Единственная

В нашем доме тепло, в нашем доме уютно,
И молю, чтобы время быстрее текло.
Я опять тебя жду, а пока, как минуты
Монотонно стучит ветка клёна в стекло.

Оставаясь один, и грущу и тоскую,
А не тронутый ужин стоит на столе.
Ведь нигде не найти мне другую такую,
Потому что таких больше нет на Земле.

Постучав, ты войдешь, виновато смущаясь,
Я тебя обниму и прижму к себе вновь.
И счастливый пойму, что опять возвращаюсь
В мир, где царствуешь ты, и ликует любовь.

Мы друг другу нужны, разве многое просим?
Ведь нельзя повторить каждый миг волшебства.
А по жизни спешит наступившая осень,
Где гуляют дожди, и кружится листва.
Слобода


Часть первая. НА СТРАЖЕ РУСИ СТОЯТИ

Стаей чёрных воронов кружили вокруг мордовского сельца ногайские всадники. На быстрых конях, в надвинутых на брови малахаях, они издавали только им понятный клич, и с визгом врезались в толпу перепуганных сельчан. Рассекали воздух ногайские сабли, мелькали плетёные арканы, и вот уже катится по дымящейся траве чья-то буйная головушка, тянется за конём на длинной верёвке, крича от боли и страха какая-нибудь молодуха. Ужас смерти, который внезапно обрушился на это мордовское сельцо, чёрным дымом от горящих изб окутывал бескрайний лес между речками Сызганка и Тумайка.
Из вихода (подвала) у одного из домов выглянула, было, детская головёнка, но тут же скрылась обратно, захлопнув дверцу. В неё тут же вонзилась стрела, выпущенная одним из всадников.
Местные мужчины, кто с рогатиной, кто просто с голыми руками, пытались наброситься на незваных гостей. Те же, играючи, кружились вокруг своих почти безоружных жертв. А потом с гиканьем и азартом разили их своим смертоносным оружием.
Горела съезжая изба, в которой всегда останавливались купцы, везущие свои товары в далёкую Московию. Мужик с чёрной окладистой бородой выскочил на крыльцо, но тут же свалился на землю, пронзённый стрелой. Он морщась, тщетно пытался вытащить её из плеча. Подскочил на коне ногаец, довольно улыбнулся и взмахнул саблей.
Ях-х! Фонтаном хлынула кровь, тёмной струёй ударилась о тёсаные перила. Ужасной болью вырвался крик, но тут же стих, потому что потерявший силы мужик всё пытался дотянуться до своей отрубленной руки. Она лежала чуть в стороне вместе с вонзённой в неё стрелой, и ещё дёргались пальцы в последних конвульсиях.
Ногаец снова усмехнулся, отскочил в сторону, вздыбил коня и со всего маху, прямо в полёте, опустил свою саблю на склонённую голову. Ях-х! Вот и нет больше купца, нет человека!
Купеческий обоз, загруженный под завязку, грабили несколько воинов, раскидывая непонравившиеся товары.
Схватив за пулай (набедренное украшение) девушку, один из ногайцев, спешившись, тащил её в лес. Там, в прилеске, жались друг к другу с десяток женщин, судьба которых уже была предрешена. Они выли, прикрывая лицо рукавами.
Чёрным дымом поднималось над густым лесом горе человеческое, криками и плачем растекалась над Сызганкой и Тумайкой людская беда, от которой не было ни пощады, ни защиты.


Вечкуш не помнил, сколько просидел в виходе. Час, два, сутки…. Голодный, он пожевал вяленую рыбу, так любовно приготовленную отцом. Голод утих.
- Тетя, авай! – заплакал Вечкуш, - Папа, мама!
В детском сердечке поселилась горе. Ребёнок чувствовал, что никогда не увидит своих родителей. Он плакал навзрыд, колотя ручонками по дубовым бочкам с капустой, валялся в исступлении по земляному полу, кричал, обращаясь к ненавистным врагам, которых видел впервые в жизни.
Покштя (дед) послал его за рыбой. Вечкуш только спустился вниз и внезапно услышал на улице крики. Он пытался выбраться наверх, но увидев множество страшных всадников, испугался. Только успел заметить, как покштява (бабушка), стоявшая возле окна, вдруг схватилась за грудь и медленно стала оседать вниз. Вечкуш захлопнул дверцу и притаился, пытаясь понять происходящее.
Сколько времени прошло? Решившись, ребёнок осторожно выбрался на улицу. Опять стало страшно. Дымились остатки некогда крепких домов, угаром растекался по всей округе смердящий запах сожжённых тел. Вечкуш опустился на колени и снова зарыдал:
- Тетя, авай!
И снова по своей спирали летело время. Минуты, часы…. В отрешённом состоянии ребёнок стал бродить по бывшей улице. Нашёл отца. Тот, прислонившись спиной к стене чужого дома, сидел, сражённый в грудь ногайской стрелой.
- Тетя! – Вечкуш дотронулся рукой до остывшего тела, и отец завалился набок. Испуганный ребёнок в смятении отскочил назад. Размазывая слёзы по испачканному лицу, он пошёл дальше.
- Авай, авай! – неслось по мёртвому селу, и только эхо, наполненное невосполнимой потерей, возвращалось назад безысходностью и наступившей тишиной.
Вечкуш увидел людей, выходящих из молчаливого леса. Длиннющий обоз выползал и выползал на мёртвую улицу. Испуганно оглядывались вокруг незнакомые ребятишки, приютившиеся на телегах, закрывали лицо от угара дородные бабы, а бородатые мужики в длинных кафтанах, вооружённые топорами и ружьями, негромко переговаривались между собой.
- Кажись, беда недавно прошла, Милентий! – проговорил один из бородачей.
- Беда, Осип, беда….
Милентий Климахин, стрелец московский, снял высокую с отворотами шапку и поклонился дымящимся развалинам.
- Здесь наше место, - промолвил он, оборачиваясь к своим спутникам, - Здесь жить и помирать будем!
Осип Мартынов, стрелец огромного роста с вьющимися белокурыми волосами, опустил к ноге бердыш и утвердительно кивнул:
- Здесь, так здесь! Братцы, - крикнул он подходящим стрельцам, - Надо б лагерь разбивать!
И загудел обоз, ожил. Детишки вылезали из телег и бежали по нужде прямо в кусты. Бабы топали ногами, разгоняя застоявшуюся от долгого сиденья в жилах кровь. Стрельцы снимали запылённые кафтаны, бросали их в кучу, и, потирая от нетерпения руки, доставали инструменты.
Давыд Истомин, один из стрельцов, тронул Милентия за рукав:
- Смотри, дитё!
Он показал пальцем на мальчика, лет восьми от роду. Тот стоял возле чернеющего сруба и непонимающими глазами смотрел на незнакомых людей.
- А ну-ка, подь сюда! – поманил пальцем Милентий.
Осторожно приблизившись, ребёнок вдруг остановился, сел на землю и, обхватив руками колени, заплакал. Плакал тихо, горько, лишь подрагивали плечи его худенького тела.
- Ну, что ж ты, вьюнош! – Милентий опустился перед мальчиком на колени и прижал к груди его голову. Он гладил разлохмаченные волосы, понимая, что никакие тёплые слова не смогут сейчас прекратить это плач, - Эко досталось, видать, тебе!
Мальчишка притих, выплеснув своё горе этому чужому бородачу.
- То, что произошло, мы поняли…, - спокойно проговорил Милентий.
Вечкуш не понимал его. Он показывал пальцем на лес и шептал:
- Виряс….
Мол, из леса налетели всадники, которые убили его родителей.
- Виряс… - повторил стрелец, стараясь запомнить, - А зовут тебя как?
Ребёнок снова заплакал, видимо, от нахлынувших воспоминаний, и Милентий, взяв его на руки, понёс к обозу, возле которого уже сгрудились бабы и детишки. Он положил Вечкуша на телегу, заботливо прикрыл рогожей и снова погладил по голове.
- Тише вы! – рыкнул, было, на своих спутников. Но, смягчившись, добавил, - Пусть поспит.
Подбежавший сынишка Милентия прижался к отцовской ноге.
- Запомни, сынок, - Милентий поднял сына, обернулся к спутникам, - И вы все, братцы, запомните: будет здесь ещё один форпост от набегов нагаев! Что б не лилась больше кровь невинная, да не уводили в кочевой полон жён наших! На то и отправлены мы в эти края Великим государем Михаилом Фёдоровичем!
Его слушали молча. Стрельцы поддакивали, соглашаясь со сказанными словами, детишки, открыв рты, посматривали на родителей, а бабы умилённо посматривали на своих мужей, которые были их единственной опорой и защитой в жизни: Абросимовы, Ильины, Егоровы, Пронины, Трошины, Чурбановы, Усынины, Старостины….
… Шёл одна тысяча шестьсот тридцать восьмой год от Рождества Христова. Так начиналась Сызганская Слобода.

Часть вторая. ПЕРЕВЕДЕНЦЫ, СТРЕЛЬЦЫ МОСКОВСКИЕ

Ушло, отгремело грозами, пролилось тёплыми дождями поволжское лето. Улетели в далёкие края певчие птицы. По утрам всё чаще покрывались инеем опавшие листья, и холодный ветер напоминал о приближении ранней зимы.
Стрелецкий урядник Климахин торопил своих людей. Сам с утра до ночи не выпускал из рук топора, помогал валить деревья, размечал будущие улицы.
- До зимы успеть надоть, братцы! – убеждал он, хотя и без этого все понимали, что не продержаться, не пережить морозы без крепких изб.
На самой горе, что возвышалась над Тумайкой-речкой, решили строить новую съезжую избу. И построили. А вокруг неё с каждым днём росли свежие срубы из добротного сосняка. Работали все, даже бабы и дети.
Едва прибыв на это место, отправил Милентий Анфима Трошина да сына его шестнадцатилетнего Андрейку с посланием к голове стрелецкого приказа Григорию Желобову в «саму» Москву. Помощи просил «людьми строильными», потому-что « до морозов лютых место обустроить надобно». Вскочил на гнедого коня Анфим, сунул свёрток за отворот кафтана, и, сверкнув своими голубыми очами, махнул рукой сыну. Жена его Прасковья кинулась, было, к ним, но попридержал Милентий, грозно глянув в её лицо. И стихла стрельчиха. Враз потускнели глаза, безвольно опустились руки. Она повернулась и пошла к бабам, что собирали кору от ошкуренных брёвен. Так и не увидела, как скрылись за тёмными стволами многовекового леса её кормильцы и опора.
Почти год прошёл, весна гуляла солнечными лучами по оттаивающим избам. И вот пришли люди, много людей. Привёл - таки Анфим «строильных людишек»! А с ними и « татары служилые», да несколько стрельцов с семьями для «отбывания» службы. И хлебное жалование привёз, и сукно на новые кафтаны. Значилось в приказе стрелецкого головы, чтобы строил он, урядник Милентий Климахин, «сторожу на этой землице» от набегов степняков да защиты караванов купеческих, что шли в Московское государство по Большому афганскому пути.
- Теперь жить будем! – обнял Трошина Милентий.
- Как отзимовали-то?- как бы вскользь спросил Анфим.
- Прозимовали… – вздохнул урядник, - Да ты не беспокойся, все живы-здоровы! Вон и жёнка твоя бежит!
Урядник показал на бегущую к ним Прасковью.
- Что ж я ей скажу-то… - прошептал Анфим, - Как же ей про убитого в пути Андрейку расскажу?
Он снял шапку, мотнул головой и, переминаясь с ноги на ногу, ждал жену, искоса поглядывая на Милентия.


Закипела жизнь, забурлила! Под топорами ложились наземь вековые деревья, с выдохом падая на прошлогодние травы, через которые едва пробивалась свежая зелень. На раскорчеванных с осени полянах чернели борозды целинных полей, а из открытых дверей добротных домов доносились запахи щей, пирогов и хлеба.
Ушла зима, становилось теплее, но до первого урожая было ещё далеко, поэтому всё зерно хранили сообща, в свежесрубленном амбаре, который поставили тут же, возле съезжей избы.
Часто выходил Милентий Климахин на косогор. Петляла речка Тумайка под самым подножьем высокой горы, то появляясь, то исчезая среди густых зарослей ив и ольхи. А потом и вовсе пропадала среди бескрайних лесов, которым не было ни конца, ни края.
- Не подобраться нагаям, ни в жисть не подобраться! – довольно осматривал окрестности урядник, - Через леса да с подъемом на гору не пройти! С другой стороны селения ров вырыт, и тын бревенчатый построен, да косая острожная стена во рву установлена! А чуть дале засека, а затем опять речка, Сызганка. Укрепили слободу, защитили от пришлых людей!
Вечкуш повзрослел за этот год. Стрелецкие ребятишки учили его русскому языку, и он уже вполне сносно мог с ними общаться. Только не понимал, почему его называли Вечкутом. Но как-то свыкся, откликался на это имя. Жил он в избе урядника Климахина, который принял его, как сына. Замечая грустные глаза мальчонки, Милентий, жалеючи, прижимал его к себе. Молчал, гладя шершавой ладонью по непокорные вихрам.
- Почему меня Виряскиным кличут? - однажды спросил Вечкуш.
- Ты ж в прошлом годе сам говорил, что из леса! – хитро улыбнулся Милентий.
- Я не из леса! – насупился Вечкуш.
- Ладно, ладно! – урядник присел на лавку, притянул к себе парнишку, - У нас, у русских, так удобно. Есть имя, и есть фамилия. Вот какая у тебя фамилия?
Вечкуш не знал и удивлённо пожал плечами.
- Ну, вот! А теперь ты Вечкут Виряскин. Так и в книге тебя запишем. Вот построим церковь и запишем! Ты только подумай, сынок, какая жизнь всех вас ждёт впереди! И тебя, и моих отроков, и других!
… На поволжскую многострадальную землю шла новая беда. Отогнав в южные земли ногайские племена, из-за Каменного пояса через Яик-реку шли другие кочевники. Несметная калмыцкая конница, почти не зная поражений, отвоёвывала для себя новые территории.

Часть третья. ПОСЕРЕДЬ РУСИ

Сдавать начал Милентий Климахин. Семь лет прошло, как первая сосна под острыми топорами упала на землю, а, кажется, жизнь прошла…. Лежал стрелец на топчане, кутаясь в овчинный тулуп. А косточки всё-равно болели, ныли проклятые так, что выть хотелось, как тому волчонку, что поймал на днях Якимка Пронин, сын, Фёдора Пронина, пришедшего в слободу с первыми стрелецкими поселенцами.
Милентий повернулся набок. До тепла дожить бы, а там….
Кружил февраль бесконечными метелями по заснеженным полям, вихрями гулял по улицам, слепя, не признающих холода, ребятишек. Послышится где-то среди этой зимней суеты беспокойный материнский голос, опечалится отрок, помашет своим товарищам рукой и уныло побредёт на зов, потому как нельзя по-другому.
Ушёл с купеческим караваном в Москву Вечкут Виряскин. Как не настаивал Милентий, да не послушался его парень. Сказывал, что прямо в Приказ. После всех бед, что свалились на его голову, кроме как стрельцом себя и не мыслил. Удивился тогда Климахин, но письмо сопроводительное всё-таки написал.
Расширилась слобода, выросла. Из-под Яика пришли казаки, с южных степей беглые, кто от беды, кто от гнёта боярского. Да ещё гонец, что давече прискакал, письмо вручил от стрелецкого головы Желобова, в котором тот наказывал старосте отрядить с десяток людей на строительство острога, который встанет на пути татар да калмыков недалечь от слободы.
Метель приутихла. Климахин поднялся, кряхтя и проклиная свою немочь. Испив воды, вышел на крыльцо в накинутом тулупе. Бабы и мужики тянулись к деревянной церквушке, что поставили совсем недавно на самом людном месте. Вера, вот чем живёт душа человеческая! Не будь веры, и загинет эта душа от бесконечных сомнений, от разброда мыслей, от страха перед неизвестностью!
- Зашёл бы! – услышал сзади Милентий голос жены.
- Ничего, постою… - Он поцеловал в лоб подошедшую Анастасию, - А ты иди, матушка, иди! Ишь, как народ-то радуется! – Климахин вздохнул, - Меланья куда делась, Василий где?
- Здесь я, иду! – к родителям вышел подросток. Глянув на сына, староста порадовался: хороший стрелец вырастет, крепкий!
Стало тревожно; как они без него? Мелашка на выданье, да ещё Ванятка только ходить начал. Тяжко будет, ох, тяжко! Сорока пяти лет от роду Милентий, а, как старик стал. Ноют раны от сабель да стрел вражеских, не повинуются ноги после дальних бесконечных переходов, огнём горит спина от наступающих болей. А теперь вот и до сердца очередь дошла. Обидно. Столько сделано, и столько не суждено увидеть….


Снежок попал Мелашке прямо в грудь. Притворно скривив личико, она упала прямо в снег и, распластав руки, затихла.
- Ух, ты! – с маху опустившись перед ней на колени, выдохнул юноша. Забыв про слетевшую казачью шапку, он склонил голову над девичьим лицом, - Какая ж ты красивая, родная моя!
Не утерпев, Мелашка взвизгнула от счастья и, обняв за шею улыбающегося Данилку, стала жадно целовать такие знакомые и такие сладкие губы.
Забыв про запрет покидать слободу «в малом количестве», они убежали в дальний прилесок, едва закончилась метель. Два дня не виделись – это ж целая вечность! Часовой, было, погрозил им кулаком, но потом, распознав в Данилке сына казачьего сотника, пошёл дальше « по обходу».
- Весной поженимся! – шептал Мелашке на ухо Данилка Егоров,- Ей богу, только снег спадёт! Отец сватов пришлёт, всё, как положено!
Мелашка закрывала счастливые глаза, и виделась в девичьем воображении просторная пятистенная изба с изразцовым сосновым крыльцом и куча ребятишек, сидевших за огромным столом.
- Хорошо-то как! – мечтательно пропела она.
Далёкий конский храп встревожил Данилку:
- Бегом! – крикнул он Мелашке. Поставив её на ноги, он мимолётно глянул на близлежащие кусты,- Бегом!
Они бежали, утопая в глубоком снегу. Данилка придерживал рукой болтающуюся в ножнах саблю, другой тянул девушку за собой.
С десяток калмыков из леса выскочили к Сызганке. Один, натянув тетиву лука, выпустил смертоносную стрелу. Но мимо пролетела стрела, упала в шаге, издав протяжный вой.
- Калмыки! – кричал раскрасневшийся Данилка. Мелашка, от страха потерявшая дар речи, крепко держалась за его руку, страшась оглянуться назад.
Заметил часовой кочевников. Протрубил в боевой рожок, и вот уже бежала к тыну «вооружённая сторожа», уже выскакивали на улицы казаки, а бабы с малыми детишками прятались в избах.
Сотник Егоров увидел сына с дочкой Климахиной. Ринулся было вперёд, но остановился, вскинул бердыш. Взвизгнула пуля и понеслась навстречу неожиданному врагу. Передний калмык взмахнул руками, выгнулся телом, приподнялся в седле и завалился на конский круп, не успев схватиться за гриву обезумевшего от скачки по глубокому снегу коня.
Покрикивали стрельцы, не стреляли, боясь попасть в бежавших. Да только выскочила из-за их спины казачья дружина. Издав клич, двинулись вперёд «пластуны», посверкивая клинками.
И повернули назад калмыки. Заскочив назад за Сызганку, они гортанно выкрикивали какие-то ругательства и грозили кулаками. Выпустив в защитников ещё несколько стрел, калмыки скрылись в лесной чаще.
- Приказ слышали? – после молчания спросил сотник молодых, когда те, отдышавшись от бега, предстали перед ним с опущенными головами, - Ведь для таких, как вы, нужны эти приказы!
- Отец! – начал Данила, но тот прервал его взмахом руки: идите, мол.
А через неделю не стало стрелецкого урядника Климахина. В день похорон светило солнце. На занесённом снегом кладбище толпилось много народа.
- Вот пришёл человек из самая Москвы. А лежать веки вечные будет здесь. Потому что натура такая у русского человека – быть там, где надобно, а не там, где хочется! – сказал над гробом друг Милентия Осип Мартынов.
Вернётся однажды в слободу и Вечкут Виряскин. В стрелецком кафтане он мало будет похож на того затравленного мальчонку, коим был обнаружен первыми «воинскими людьми», ступившими на развалины мордовского сельца. Вот и пойдут от него Виряскины да Вечкутовы, а от Данилы и Мелашки Егоровы, а от сыновей Милентия Василия да Ванятки Климахины…. Потом и вовсе сотрётся сословная грань, до наших времён никому и в голову не приходило каких он кровей: стрелецких или казацких.
Стоит слобода. С древних времён стоит, меняя свои названия. Только вот дух первых переселенцев до сих пор живёт. Аккурат посередь Руси…
Берегиня

- Вот ещё! - Левашов закинул на телегу несколько немецких «шмайсеров», - Кажись, всё подобрали.
- Стало быть, пора домой! – старшина Белоусов тронул вожжи, и Недотрога, повернув морду на стоящих возле телеги бойцов, недовольно фыркнула.
- Давай, давай! – усмехнулся старшина, - Ишь, распоясалась!
Отряд трофейщиков возвращался в свою часть. Восемь солдат интендантской роты.
Над пропахшей солдатским потом и изувеченной орудийными снарядами землёй, кружила дождливая осень сорок третьего года. Где-то вдалеке гремела канонада, и эхо вместе с шумом дождя витало над просёлочной дорогой, а потом сливалось с чавканьем армейских сапог бойцов в промокших шинелях.
- Гремит… - с завистью произнёс ефрейтор Калмыков, среди своих просто Калмык, шагая рядом с сержантом Левашовым, - Кабы не рука, заставь меня этот металлолом собирать! Разведчик я, Андрюха!
- Я ведь тоже, Калмык, не в трофейную роту призывался! – вспылил, было, Левашов, но потом тронул ефрейтора за рукав и прижал к губам палец.
Дорога углублялась в лесной массив, и они как-то незаметно отстали от основной группы, погружённый каждый в свои мысли.
Скрип телеги и шум дождя звучали в унисон с канонадой, но скорее внутренним чувством сержант ощутил тревогу. То ли звук посторонний послышался, то ли мелькнуло что-то среди деревьев!
- Ты догоняй наших, – шепнул Калмыку Левашов, - я сейчас!
Калмык посмотрел на него с удивлением, но прибавил шаг, оставляя сержанта в одиночестве.
Ступив в придорожные кусты, Левашов осмотрелся. Ничего подозрительного, всё так же, но что-то настораживало, мешало. Скорее по наитию, он направился в сторону, приметив небольшой овраг, поросший дикой малиной. Взяв наизготовку ППШ, Левашов спустился вниз и только здесь понял причину своей тревоги: на самом дне оврага, обхватив руками коленки, сидела девчушка лет семи. Дрожа всем телом под бесконечным дождём, она со страхом смотрела на подошедшего сержанта.
- Чего ж ты, родная, одна-то… - Левашов не находил слов, глядя на трясущегося ребёнка, - как же ты одна-то….
Девчушка ещё сильнее обхватила колени и заплакала. Сержант не заметил, как стащил с себя промокшую шинель, как закутав в неё найдёныша, нёс к дороге, стараясь догнать ушедший далеко отряд. А разошедшийся дождь не прекращался ни на минуту, автомат больно бил по спине, и мокрая пилотка то и дело сползала на глаза.
- Дяденька, мне в кустики надо! – услышал Левашов из-под ворота шинели, - Очень надо!
- Слава богу! – обрадовался сержант, - В себя пришла!
Он опустил девчушку на землю. Та выскользнула из своего укрытия, высохшая, разрумянившаяся. Благодарно взглянув на Левашова, юркнула в кусты.
«Как змейка!» - подумал он и удивился. Что ж это такое, как будто только что с печи скользнула!
- Эй! – позвал сержант. Не услышав ответа, направился к кустам, но там никого не было.
- Эй, дитё! – крикнул Левашов ещё раз, оглядываясь по сторонам. И только сейчас приметил он небольшой медальончик, который покачивался на сломленной ветке бузины. Медальон как медальон, только выбито на нём изображение какой-то женщины в древнерусском сарафане. То, что в древнем, это Левашов определил сразу, недаром до войны в библиотеках просиживал, всё в техникум готовился поступать.
Сержант переступал с ноги на ногу, совершенно не зная, что же делать дальше: иль в карман положить, иль выбросить от греха подальше.
- Носи! – ударил в уши знакомый голосок, - И не снимай никогда, слышишь?! Никогда!
Голос удалялся. И вот уже опять в сознание Левашова возвращался шум канонады, и дождь всё так же хлестал по веткам, срывая с них пожелтевшие мёртвые листья.
Бррр! Сержант, как под гипнозом, надев на шею медальон, стал натягивать на мокрую гимнастёрку шинель. «Мои-то уже далеко ушли! - почему-то подумалось вдруг, - потеряли, поди!»
Хотелось думать, что всё привиделось, что не было никакой мокрой девчонки в овраге, не слышался таинственный голос над головой. Ведь расскажи кому, засмеют! И, не дай бог, до особиста дойдёт – это прямая дорога в тыл. Кому ж ненормальные на фронте нужны!
- Ты чего там? – спросил Белоусов, когда сержант догнал отряд, - Приспичило что ли?
- Вроде того! – отмахнулся Левашов.
А уже в части не выдержал, показал медальон Калмыку:
- Не знаешь, кто это?
- Не, не знаю, - всматриваясь в изображение, ответил ефрейтор, - Трофей что ли?
- Да так, интересуюсь просто.
- Что-то я у тебя этой вещицы не видел раньше… - сощурил глаза Калмык.
- Да пошёл ты! Не хочешь помочь, не надо!
Левашов обиделся и собрался уходить.
- Постой, я ж так просто! – Калмык придержал сержанта, - Есть у меня один землячок в штабе, Пичугин Лёшка. Писарь, но грамотный, чёрт! Умный, одним словом, в институте учился.
Пичугин, едва взглянув на медальон, ошарашил Левашова:
- Это Берегиня! – с видом знатока сообщил он.
- Кто? – не понял сержант.
- Ну, Берегиня, древнеславянская богиня. Образ некой древней женской силы, направленной на помощь людям, живущим по чести и правде. Кстати, чистое серебро.
- Ясно, - Левашов застегнул гимнастёрку, - Спасибо, брат!
- Не за что! Кстати, Берегиня призвана сохранять род конкретного человека. Нужный медальон, товарищ сержант!

После того случая через месяц Левашов был переведён в строевую часть и гнал фашистских захватчиков со своей земли в составе пехотного полка. До самого Берлина дошёл сержант. В штурме Рейхстага не участвовал, но окраины города зачищал от недобитой нечисти. И ни одна пуля не задела Левашова за всё это время. Гибли товарищи, а ему хоть бы что! Казалось, в самых страшных ситуациях, когда и выхода никакого не было, что вот она, смерть, здрасте, летели мимо предназначенные для него пули, не брали ножи и штыки немецкие!
С тем и вернулся в родные края: живой, здоровый, с двумя медалями и орденом на груди. Женился, двух детишек на ноги поднял. Слыл по селу лучшим электриком. Пуще глаза берёг вылитый в серебре образ Берегини и верил в её небесное покровительство.
Однажды забылся, видимо: снял в бане медальон, повесил его на гвоздь, да оставил там по непонятной причине. Утром на работу ушёл, а в обед сообщили жене, что разбился её супруг, упав со столба. После похорон вспомнила она про мужнин медальон, но только найти его так и не смогла. Потом всё гадала: может, подарил кому, может, забрал кто-то…
Летний аккорд

Август песню свою допоёт до конца,
И с последним аккордом куплета
Осень мелким дождём посылает гонца.
Как же быстро закончилось лето….

Мы бродили тропинками в травах лесных,
С полным счастьем вдыхая свободу,
И витал аромат от стволов смоляных,
Поднимаясь к небесному своду.

Под сосновыми кронами, спрятавшись в тень,
Серый дятел стучал монотонно.
Как подарок любви этот солнечный день
Нам дарила судьба благосклонно.

А вчера, когда дождик ударил в окно,
И затих в ожидании ночи,
Страх потери пронзил одиночеством, но
… Ты, родная, на кухне хлопочешь.
Недотрога

В своём классе подруг не имела она,
Не сбегала с уроков украдкой,
Дома долго могла простоять у окна
С полосатой потёртой тетрадкой.

С одиночеством горько катилась слеза,
И парням уступая дорогу,
Почему-то всегда отводила глаза,
Недотрога и есть недотрога!

Только знала она – в её сердце давно
Одноклассник с короткою стрижкой,
Что стеснялся позвать хоть кого-то в кино,
Неприметный и тихий парнишка.

Эх, печальная Муза отроческих лет,
То счастливится ей, то взгруснётся!
И смотрела ему, проходящему, вслед,
Всё надеясь, что он обернётся.

Годы лентою вдаль, словно кадры кино,
И морщины порой всё приметней,
Вот и этот парнишка женился давно
На знакомой из школы соседней.

… Говорят, что теперь её дом в образах,
И обряды свершаются строго.
Только видится боль в потускневших глазах,
Недотрога и есть недотрога….
Паруса

Мы по жизни своей
всё куда-то плывём неспеша,
На своих кораблях,
иногда под названием странным,
И не спит по ночам,
и тоскует бродяжья душа
По нехоженым тропам
и дальним таинственным странам.

Там от бед и тоски
закрывает невидимый зонт,
На зелёной волне
блики солнца играют по борту,
И, подняв паруса,
мы ведём корабли к горизонту,
За которым опять
полосою лежит горизонт.

И так будет всегда,
на фарватере тайны круша,
Мы, порвав паруса,
будем новые шить бесконечно.
А ночами не спит
беспокойная наша душа,
И всё ждёт острова,
на которых тепло и беспечно.

Но есть тысячи волн,
что опасности в жизни таят,
Выбирая маршрут,
мы берём себе роль капитанов,
И спешат корабли,
исчезая в далёких краях,
Иногда возвращаясь
легендой о сказочных странах.
Мгновения счастья

Повороты и лихость крутизн,
Время мчит меня через кюветы,
Я чертовски люблю эту жизнь,
Эти ночи и эти рассветы!

Как же славно, упав на траву,
Подсмотреть, как целуются зори,
И как долго над лесом плывут
Облака в своём дальнем дозоре.

А с утра своим первым лучом
Солнце робко скользнёт по макушкам,
И рябина мелькнёт кумачом
На далёкой заросшей опушке.

Затаится под ветками крон
Ностальгия, что сердце пронзала,
… Стоит только ступить на перрон
Позабытого с детства вокзала.
Любите жизнь

Пусть каждый день, как в праздник новогодний,
Вам хочется и танцевать, и петь,
Старайтесь быть счастливыми сегодня,
Иначе завтра можно не успеть.

Не придаваясь искушеньям пошлым,
Любите жизнь, которая дана.
Как можно реже оставайтесь в прошлом,
Стремитесь вверх, когда достигли дна.

Пусть каждый миг вам ярко солнце светит,
А время пролетает не спеша,
Умейте слушать, как смеются дети,
И шум берёз, и шелест камыша.

Живите сердцем и душой светлейте,
Не позволяйте мыслям увядать.
… Сегодня быть счастливыми умейте,
Ведь завтра можно просто опоздать.
Отец

На выцветшем фото живёшь в настоящем,
Всей жизни моей и судья, и истец.
Лишь в память, прошу, возвращайся почаще,
Мой рано ушедший из жизни отец.

Ты быстро загнал своего вороного,
Внезапно прервав незаконченный круг.
И прямо из детства я чувствую снова
Всю силу надёжных и жилистых рук.

Мы годы торопим, как малые дети,
Я тоже старался быстрее пройти.
Мой дедушка рядом с тобой на портрете,
Ты только подумай - ровесник почти!

Смешон человек и наивен, конечно,
А зеркало просто обманщик и льстец.
Ты в детстве моём задержался навечно,
Но в память всегда возвращайся, отец!
В объятьях ночи

Чернеют крыши среди томных дрём,
На завтра звёзды жаркий день пророчат,
Да мотыльки под тусклым фонарём
Беззвучно кружат среди тихой ночи.

И в тишине, в объятьях темноты,
Твоё дыханье буду слушать долго.
Как хорошо, что есть на свете ты,
Моя любовь, родной Сызган и Волга….

Ещё немного, и лучистый блеск
В окно вольётся с песней соловьиной,
Вздохнёт Кувайка, и негромкий всплеск
Мальков разбудит, спрятавшихся в тину.

И снова загудит сосновый бор,
Напомнит гулко о себе кукушка,
И эхо вдруг, взлетев на косогор,
Вернувшись, затаится на опушке.

Ну, а пока лишь звёзды янтарём
Сверкают в небе, жаркий день пророча,
Да мотыльки под тусклым фонарём
Беззвучно кружат среди тихой ночи.
Дождь

Да, незаметно время протекло,
Безжалостно перемешав все даты.
Стучится дождь в оконное стекло,
И затихает в струйках седоватых.

Промокнув, ты на остановке ждёшь,
Судьба опять подбросила свой ребус,
Но всё напутал этот чёртов дождь,
Да задержался, как всегда троллейбус!

Вот только время замедляет бег,
А ты торопишь, обращаясь к Богу,
Ведь дома ждёт любимый человек,
И чайник закипает понемногу.

Там хорошо, там сухо и тепло,
Плед шерстяной покоится на стуле,
Стучится дождь в оконное стекло,
Да ходики от тишины взгрустнули.
Продотряд

Небывалой жарой прошлось по измученной земле уходящее лето. Склонившиеся пустые колосья пугающим шелестом навевали тоску на жёлтых полях, а вместе с тоской приходил страх, и слышались в этом шелесте всхлипывания умирающих от голода ребятишек, да протяжный вой обессиленных баб. Помощи ждать было не откуда, потому как выкосила война с германцами, а потом и безумная гражданская война, половину деревенских мужиков. Кто-то, побросав в окопах винтовки, а то и с ними, по пути домой примкнули к большевикам, кто-то с оказией добрался до дома. Вернувшись, яростно взялись за восстановление своих обветшалых без мужских рук хат, на коровах да быках пахали заросшие сорняками поля. А потом помогали вдовам своих односельчан, зная, что не справятся женские руки с непослушной сохой, не осилят слабые плечи мешка с зерном, который собирали по всей деревне. По горсточке, по крохам….
В стране грохотала гражданская война. Белые войска были отброшены на юг, но спокойствия в центральной России так и не было. Карательные отряды красногвардейцев то и дело сообщали о ликвидации банд, состоявших из бывших фронтовиков, крестьян, а иногда и белых офицеров, но банды после ликвидации появлялись вновь.
Тяжело жила Россия в этот трудный период: со стоном, с болью, с неизвестностью….

Сёмка Павлов не знал деревенской жизни. Бывал несколько раз в соседней с городом Алексеевке: там жил его дядька по отцу Игнат Павлов. Он, жена его Мария, и трое детишек мал мала меньше. Стало быть, двоюродные братья да сестрёнка двух лет от роду. Игнат вернулся с войны на одной ноге. Злой на весь свет, честил нецензурной бранью и батюшку-царя, и большевиков, и белую армию вкупе с ними. А потом успокоился. Выстругал себе деревянную ногу, приладил к колену. Так и стал жить на свете – полухромой, полуздоровый!
А Сёмке уже с весны семнадцатый год пошёл. Завод, на котором работал и погиб его отец, дышал на ладан, потому что при отсутствии сырья, один за другим останавливались цеха. Заводская гимназия закрылась ещё в прошлом году. Преподаватели дружно отправились на фронт, а свободные гимназисты бегали по пустующим коридорам и скандировали красивые лозунги, что-то вроде «вся власть Советам» и прочее, и прочее….
Мать Сёмкина второй месяц не вставала с кровати. Сёмка знал, что она умирает, поэтому старался реже досаждать ей своими разговорами. Варил жидкую кашу из пайка, что выдавали изредка на заводе, кормил из ложечки, переворачивал со спины на бок. А потом незаметно уходил на улицу. Как-то случайно сошёлся с Сидором Милютиным, заводским молотобойцем. Тот помнил его отца, на этой почве и завязался первый разговор.
А недавно Милютин окликнул Сёмку возле заводских ворот:
- Сёмка, подь сюда!
И добавил подошедшему парнишке:
- У нас тут продотряд создаётся, чуешь какое дело?!
- Не, не чую…. – Сёмка развёл руками.
- А это, брат, великое дело! Хлеб изымать будем у буржуазных элементов, которые Советскую власть до сих пор не приняли! Ненавидят они нас, большевиков, вот и прячут своё добро в погребах тайных. Пусть лучше сгниёт зерно от сырости, пусть мыши по своим норам растащат, а не дадим голодающему рабочему классу выстоять в суровую годину! Так они думают, так они и поступают!
- А разве там есть богатые? – удивился было Сёмка.
- Где?
- В деревне.
Милютин не дал договорить:
- Конечно, есть, паря! Поля-то ведь сеются, а, значит, и урожай есть, понимаешь?! А много ты хлеба ел в своей жизни?
- Да нет… - пожал плечами Сёмка, - Только вот у меня родственники в деревне, так они тоже больше воду пьют, чем хлеб едят!
- Вот и получается, что только Советская власть сможет накормить всех голодных, чуешь?
- Ну, да… - вынужден был согласиться Сёмка.
- Что это мы стоим? – спохватился Милютин.
Они сели на лавочку возле забора. Сидор долго и с упоением рассказывал Сёмке о красивой жизни, которая обязательно наступит, как только мозолистая большевистская рука уничтожит всех извергов и супостатов нашей необъятной родины! Какое будущее ожидает грядущие поколения, потому что не будет несправедливости и рабства, не будет богатых, которые только и ждут своего кровавого часа, чтобы вонзить ядовитый нож в спину молодой Советской власти!
- Чуешь?! – глядя в Сёмкины глаза, спрашивал Сидор.
- Кажется, чую… - неуверенно мотал головой тот.
- Пухнут детишки от голода в городах, Сёма, гибнут! Сам видишь – не работают пока заводы и фабрики, а людям всё-равно жить надо!
Я тебя в наш продотряд порекомендовал. Хоть и не комсомолец ты пока, но будешь, обязательно будешь, потому что отец твой самый что ни на есть трудящийся человек был, и голову свою сложил в трудовом бою! А у тебя теперь свой бой будет, смертельный бой с врагами Советской власти!
- Мать у меня… - начал Сёмка, но Милютин прервал:
- За мать не беспокойся, Анне своей накажу, чтобы приглядела. Не бросит в беде, я её знаю!
Так и попал Сёмка Павлов в продотряд, отправленный в губернские глубинки для экспроприации излишков хлеба и других сельхозпродуктов на нужды голодающему рабочему классу. Три дня подготовки верховой езде на отбитых у белогвардейцев конях, два дня на обращение с винтовкой и стрельбе, день на политинформацию…. Пять телег, да пятнадцать конных продотрядовцев составляли костяк этой по-настоящему боевой единицы.
Мотала судьба Сёмку по выжженным зноем полям, по неприветливым сёлам, в которых, завидев продотряд, закрывались калитки и ставни, а потом долго смотрели вслед скрипучим телегам заплаканные женские глаза. И полные ненависти взгляды бородатых мужиков обещали беспощадную месть всем, обрёкших крестьянские семьи на голодную смерть.
Спасали одних, чтобы погубить других…. О, Россия!
Не мог привыкнуть Сёмка к безудержным порывам Милютина! Не принимала душа его бессердечия и жестокости! В одной деревне он без колебания застрелил молодого парня, когда тот хотел накрыть собой заброшенный на телегу мешок с просом, в другой отхлестал нагайкой щуплого старика, который с проклятиями попытался остановить входящих в хату продотрядовцев. Сёмке всё время казалось, что это другая жизнь бурлит в его жилах, что какой-то другой человек сидит на крупе гнедого, и совершенно чужие уши слышат детский плач да причитания перепуганных баб.
И только в Алексеевке он пришёл в себя. Только тогда, когда дядька его Игнат, завидев племянника, отвернул в сторону голову, когда соскочивший с коня Милютин, ударом в плечо легко отбросил в сторону хромого мужика и шагнул в дверь хаты.
- Дядя! – крикнул Сёмка, но Игнат, поднимаясь с земли, показал племяннику кулак:
- Иуда ты, племянничек, изверг! Братьев и сестру свою на смерть обрекаешь. Как жить-то будешь потом, а?! Проклинаю….
- А ты не спеши проклинать! – выкрикнул, появившийся на дворе Милютин, - Не спеши!
Он оглядел покосившийся сарай, поставленный ещё до войны, прошёл за хату и глянул на мёртвое поле, погубленное невыносимым зноем.
Бойцы разбрелись по соседним дворам, пытаясь найти хоть что-нибудь. Где-то закудахтала чудом сохранившаяся курица, потом ещё одна.
- Зерно где? – спокойно спросил Милютин у Игната.
- В земле.
- В земле – это хорошо! И много?
- Было в земле, сам видишь! А теперя нету!
В одном из дворов взметнулся к небу молодой девичий вскрик, послышался звук затвора, но выстрела так и не последовало.
Милютин хотел было повернуться назад, к Сёмке, но не успел. То ли раскалённый воздух принял на себя тяжёлый выдох выпущенной пули, то ли секунда от жизни до смерти пролетела так стремительно, что не понял Сидор, с чего это вдруг он падает лицом в раскалённую пыль. Он так и остался лежать с открытым от удивления ртом, а на застиранной выцветшей гимнастёрке расплывалось громадное кровавое пятно.
- Дядька, бежать надо! – спокойным голосом сказал Сёмка, опуская винтовку.
- Ты что это, Сёма… - глядя на лежащего Милютина, прошептал Игнат, - Ты что.…
А Сёмка оглянулся и снова выстрелил. На этот раз в мужика, продотрядовца, который подбежав, рвался перепрыгнуть через плетень.
- Воронов… – не глядя на Игната, уточнил Сёмка, - Такая же гнида!
Он кивнул на убитого Сидора, а потом добавил:
- Собирай своих, дядька!
Через несколько дней в Губкоме сообщили, что продотряд Милютина бесследно исчез вместе с обозом в одном из уездов. Поговаривали, что в недавно появившейся банде Молодого, видели нескольких продотрядовцев, но подтвердить это было некому. Потом банда исчезла, и ходили слухи, что с боями пробившись через красные кордоны, она влилась в большую армию Антонова в Тамбовской губернии, которая вела смертельные бои с Советской властью.
Маршрут

Отряд геологов шёл по маршруту.
Четыре человека, нагруженные рюкзаками, шли, как заведённые по таёжной тропинке, тупо устремив взгляды на мелькающие ноги идущего впереди, и лишь изредка отмахиваясь от налетающей мошкары.
Старший – Бологов Александр Петрович, кандидат геолого-минералогических наук, научный сотрудник Института земной коры. Мужчина тридцати пяти лет, спокойный, рассудительный, в критических ситуациях наделённый фантастическим хладнокровием, отчего и пользовался в отряде всеобщим уважением.
Артём Колесников, коллектор, студент геологического института. Артём бредил геологией и вместо того, чтобы как все нормальные студенты ехать на каникулы под тёплое родительское крыло, отправился на два месяца в поле, чтобы воочию познать и увидеть все прелести геологической жизни.
Рабочий Антонов половину своей разбитной жизни провёл в тяжёлых полевых маршрутах. Иногда в лагере, когда вокруг вечернего костра собирались люди, чтобы послушать интересные истории, коими очень насыщена геологическая практика, он вынимал из своей палатки гитару и, проведя пальцами по струнам, усаживался на поваленное дерево, оборудованное им же под лавочку. Народ затихал, потому что так, как пел Егор Антонов, мало кто из них слышал когда-нибудь. И песни у Егора были всё новые. Грустные, но добрые и чистые. Без пошлости.
Четвёртым был журналист Елизов. Редактор местной газеты прослышал про изыскания геологического отряда в этих местах, вот и направил Елизова осветить все трудности на маршрутах, заодно в романтических красках описать всю повседневную жизнь палаточного лагеря. Лагерь Елизов описал, а вот в маршрут шёл впервые и успел проклясть и геологическую профессию и редактора, отправившего его сюда.
Елизов с облегчением вздохнул, когда идущий впереди Бологов оглянулся, обвёл с улыбкой уставшие лица спутников своего немногочисленного отряда и махнул рукой. Все, как подкошенные, не снимая рюкзаков, завалились на сочную траву и затихли, натянув на лица накомарники.
Откуда-то донёсся колокольный звон.
- Петрович, это у меня звенит или у нас всеобщее помешательство? – не поднимая головы спросил Антонов.
Не услышав ответа, он сел, откинул накомарник. Артём и Елизов тоже, забыв про усталость, начали вставать, внимательно поглядывая на Бологова.
Бологов пожал плечами, вслушиваясь в таёжную тишину, из которой действительно доносился чуть слышный, но вполне реальный звон церковного колокола. Ни слова не говоря, он вынул из полевой сумки карту-километровку.
- Что же тут у нас… Что же у нас? – Александр Петрович водил пальцем, определяя настоящее расположение стоянки.- А у нас тут ничего… Тайга, знаете ли…
- То есть, Александр Петрович, Вы хотите сказать, что до ближайшей церкви н-ное количество десятков километров?- удивлённо спросил Елизов.
- Возможно… - задумчиво ответил Бологов,- До Беляева километров семьдесят, до Югово восемьдесят пять. Больше населённых пунктов в радиусе ста километров нет… Вы человек местный, должны знать.
- Должен. Только вот не знаю!- вздохнул Елизов.
- Но где-то ведь звенит! Ты слышишь, студент?- Антонов снова прислушался.
- Звенит! – встревоженный Артём смотрел на Бологова.
- Силы есть? Идти сможете? – Александр Петрович посмотрел на спутников.- Раз звенит, значит, кто-то звонит. А кто и зачем, узнаем!
Отряд снова вытянулся в цепочку и двинулся по тропе, ведущей прямо в сторону таинственного, неизвестно откуда льющегося звона.


Таёжные тропы не имеют начала и не имеют конца. Это знает каждый таёжник. Можно пройти несколько дней, можно сбить ноги о десятки и сотни пройденных километров и вернуться на то же место, откуда начал своё путешествие.
Можно просто упереться в болото и увидеть, что тропа продолжается уже на том берегу и исчезает в зарослях тальника.
Поэтому, когда звон исчез, все ещё по инерции продолжали движение. Идущий впереди Бологов остановился и поднял руку. Все прислушались. Стояла мёртвая тишина…
- Интересно… - мрачно произнёс Антонов, - Ведь только что звонил! Совсем рядом звонил!
- Даже забавно… - задумчиво согласился Бологов.
Отряд постоял ещё немного, а потом все вопросительно посмотрели на Александра Петровича.
- Вот что… - Бологов немного помялся,- Звон шёл с этой стороны, из распадка. Там речка течёт, на карте видел. Значит, достаточно нам подняться вот на эту сопочку, и разрешатся все наши сомнения и страхи. Так что, други мои, сходим с проторённой тропы и идём непроторённой!
Отряд свернул вправо и стал медленно подниматься на невысокую сопку, поросшую мелким кустарником и редкими невысокими соснами.
Все разом забыли про мошку, непрерывно пытающуюся попасть в рот и непременно в глаза, про несносную жару, от которой пропитанные потом штормовки ещё сильнее жгли кожу, про неподъёмные рюкзаки, которые с каждым километром весили всё больше и больше… Заканчивался маршрут, оставались жалкие сорок километров, и все стремились поскорее вернуться в лагерь. А тут ещё этот звон!
Когда взобрались на сопку, солнце уже далеко перевалило за полдень. Людям, ещё не успевшим вытереть пот, открылась потрясающая картина!
Вдоль речки, делающей изгиб вдоль горы, внизу, у самой воды, стояла деревня. Домов пятьдесят, добротно сработанных, так, что даже сверху были видны ещё не тронутые временем срубы. А в центре, на небольшой площади, стояла деревянная церковь. На возвышающейся колокольне блестел колокол!
По улице ходили люди. Возле одного из домов играли ребятишки. Из конца в конец, поднимая пыль, проскакал всадник. Дородная бабёнка, ведя за руки двух девчонок, читала нотацию, из-за чего те обиженно опускали вниз головы.
Куда-то торопился подпоясанный кушаком старик. В лаптях...
- Это чего, Петрович? – испуганно покосился на странную деревню Елизов, - Куда мы попали-то?
Бологов какое-то время молчал. Поднёс к глазам бинокль, долго рассматривал невесть откуда взявшееся селение. Потом вздохнул и присел, прислонившись к сосне, не снимая рюкзака.
- Дай-ка, Петрович! – забрал бинокль Антонов. Увидев что-то необычное, присвистнул и удивлённый опустился на землю возле Бологова.
Остальные уселись рядом, пытаясь получить вразумительный ответ.
- Ты видел людей, Петрович? Ты видел, как они одеты? – обращаясь даже не к Бологову, а скорее ко всем присутствующим, спросил Антонов.
- Видел, ребята, видел!
- И что? – задал свой вопрос, молчавший до этого Артём.
- Чертовщина какая-то… На карте деревни нет, дома, как новенькие! Это даже не деревня – в деревнях церквей не ставили. Это село. Но дело даже не в этом, парни! По всем признакам, либо у нас массовая галлюцинация, либо чертовщина вовсе! Ведь над ними самолёты летают, вертолёты! Не могли пилоты не заметить эту поселение, даже если оно и недавно здесь появилась! Впрочем, недавно – это вряд ли!
- Почему? – Елизов удивлённо вскинул брови.
- А потому, - загадочно усмехнулся Антонов, - что одеты они по-старинке. Такую одежду в девятнадцатом веке носили! Разве что лаптей не хватает!
Артём, пытаясь скрыть страх, схватил за руку Елизова.
- Я вот что предлагаю, пока вечер не наступил! – Бологов хмыкнул. – Что б ни рядить, не гадать, давайте ка просто спустимся вниз.
- Я – за! - Антонов вскочил на ноги. - И тебе статья, журналист!
Отряд начал спускаться к речке.
- Может, просто староверы какие-нибудь, а мы тут страху себе нагоняем! – изредка ворчал Елизов.
Под самой сопкой вляпались в непролазные дебри. Густо разросшийся тальник не давал прохода. Стеной стояли кусты каких-то растений. Поэтому, когда исцарапанные в кровь и в порванных штормовках выскочили на открытое место, все облегчённо вздохнули.
Успокаивающе журчали речные воды, а возле самого берега шелестел от порывов налетающего ветерка камыш.
И тут всех удивил Елизов. Сбросив ненавистный рюкзак, он схватился руками за живот, и страшно хохоча, рухнул на землю!
Елизов катался по земле, закрыв глаза, но стоило ему их открыть и посмотреть на своих удивлённых товарищей, как снова над берегом речушки разносился эхом его зычный хохот ненормального человека.
- Ты чего, журналист?! – тряс его за плечи Антонов, то и дело поглядывая на присутствующих, - Ты чего?!
- Петрович, а деревня-то где?! – сквозь слёзы кричал Елизов и снова впадал в истерику.
Все остолбенело осматривались по сторонам. А действительно, красота красотой, но деревни однозначно не было! Ведь вот, на этом самом месте, совсем недавно играли детишки, а оттуда, где сейчас раскинулись кроны зарослей, скакал всадник!
Все испуганно сблизились в одну кучу. Даже Елизов, внезапно прервав истерику, подошёл к остальным и положил руку на плечо Артёма.
- Дела, братцы… - Бологов протёр ладонью заросшее щетиной лицо, - Сказать кому – не поверят! Давайте-ка всё-таки осмотримся вокруг, хоть какие-то признаки должны быть!
Ни через десять минут, ни через двадцать, даже малейших намёков на пребывание здесь людей найдено не было. Махнув рукой, Бологов повёл свой отряд снова на сопку.
Уже затемно, поднявшись наверх, отыскали тропу. Надо было останавливаться на ночлег, но особого желания оставаться ещё на какое-то время в этих местах ни у кого не было. Поэтому ещё пару километров брели в полной тишине.
И уже вдалеке, из-за темнеющей в отдалении сопки, поднимался и растворялся в звёздном небе, всё тот же, знакомый всем, колокольный звон… .


В городе Бологов перерыл кипы литературы, выспрашивал коллег о необычных случаях в районе таинственного села, но чёткого ответа так и не получил.
Елизов вернулся в газету и в ярких красках рассказал о трудной и благородной профессии геолога.
Артём Колесников продолжил учёбу, а Егор Антонов уехал на зиму в свой городок, затерявшийся на бескрайних берегах великой русской реки Волги.
Всех связывала одна тайна, и они, эту тайну, хранили. Только однажды кто-то из них не выдержал, потому что этот случай мне рассказал один мой знакомый, как очередную геологическую байку.
Я несколько раз проходил этим маршрутом, и каждый раз почему-то не оставляла надежда услышать этот таинственный, затерянный в глубокой тайге, колокольный звон.
… Увы!
Колючим снегом февраля

Тропинка в никуда плеядой томных дней
На горизонте миражом дрожит.
И снова белый снег над памятью моей
Колючими снежинками кружит.

Заснеженный кордон зимою упоён,
Торосами расписана река.
Там старый вездеход, как добрый почтальон
Нам письма привозил издалека.

У каждого в судьбе горит своя звезда,
Свой трудный перевал и свой редут.
И не было нужней тех писем никогда,
Поскольку понимали, что нас ждут.

Профессию свою безвыходно любя,
Так трудно непохожее принять.
Ведь в каждый образец вложили мы себя
И труд, который многим не понять.

Развесила зима по крышам бахрому,
По окнам расписала вензеля.
Холодная метель по сердцу моему
Прошлась колючим снегом февраля.
Баба Нюша

В эту смоленскую деревню Васильев попал совершенно случайно. Сломался автомобиль. Пришлось искать временный ночлег, поскольку осенние ночи становились всё холоднее и холоднее. До города было ещё далеко, поэтому, остановившись возле небольшого магазинчика, который был, скорее всего, единственным в ближайшей округе, решил подождать более-менее сведущего человека.
Какая-то бабка, закутавшись в чёрный платок, неспеша прошагала мимо. Посмотрев на незнакомую машину, попыталась рассмотреть Васильева через лобовое стекло, но, видимо, так ничего и не увидев, пошла дальше не оглядываясь.
« Старушка - божий одуванчик!» - как-то мимолётно подумал о ней Алексей, заметив крепкого старичка, который размашистым и уверенным шагом подходил к магазину.
- Извините!- Васильев едва успел к старику,- Извините, пожалуйста! Не подскажите, сдаёт кто жильё ненадолго? Мне бы ночь переночевать, две! Машина сломалась…,- почему-то виновато добавил он.
- Отчего ж не подскажу?!- взгляд у деда острый, так и зыркает глазами из-под густых бровей,- У меня можешь переночевать, например! Один живу!
- Вот, спасибо!- обрадовался Алексей.
- Ты подожди меня, я быстро!- дед хитро подмигнул Васильеву. Как бы ненароком ещё раз оценил будущего постояльца и, видимо, остался доволен.
- Жди!- добавил ещё раз и скрылся за дверью магазинчика.
Дом деда находился на самом конце деревни. За пятьсот рублей какие-то местные пацаны дотолкали машину до старикова дома, за что тот ещё долго ворчал на Алексея:
- Это ж надо, пятьсот рублей! И сотни хватило бы!
Васильев улыбался в ответ, выкладывая на стол всю свою нехитрую снедь - палку колбасы да банку шпрот, заброшенные в бардачок так, на всякий пожарный.
- Картошку пожарю!- не оглядываясь, суетился возле печки старик.
- Ну, а я машину посмотрю! Не на год же я здесь!
- Можешь и год жить, мне не жалко! – услышал Алексей, выходя во двор.
«Девятка», конечно, машина хорошая, надёжная, но давно уж отошла пора таких автомобилей, сейчас все на иномарках ездят. А Васильев к этой прикипел, ни в какую не хотел менять. И должность позволяла (всё-таки коммерческий директор небольшой фирмы), и зарплата вполне достойная. Но, как говориться: «жена, конь и винтовка – понятие индивидуальное»!
Так и есть – срезало привод трамблера! Пока дозвонился до сервиса (обещали пригнать эвакуатор), прошло минут десять.
С удивлением увидел, как мимо ограды прошагала та же бабка, что видел у магазина. Впечатлили глаза: жёсткие, с небольшим прищуром. Васильев провожал её взглядом, пока старушка не скрылась за поворотом переулка.
- Что, интересная старушенция? – услышал Алексей голос деда.
- Да, уж… Васильев обернулся, - Извините, а Вас-то как зовут? Мы ведь так и не познакомились ещё!
- Егорычем зови! А так Василий Егорыч! - дед протянул руку.
- А я Васильев! Алексей…
- Ну, вот и ладно! – старик подтолкнул постояльца,- Пошли в дом! Я и стол уже накрыл.


Уютно потрескивала печка. Хоть и не зима ещё, а улетело тепло в южные края вместе с бабьим летом. На ночь в деревнях уже затапливали печи, первые заморозки опускались на вспаханные поля, и не слышалось больше на тёмных окраинах девичьего смеха и перелива гитарных струн.
- С богом! – Егорыч поднял рюмку, облизнул языком губы и смачно вылил содержимое в рот. Двумя пальцами взял солёный огурец, понюхал и положил обратно в тарелку.
- Ну, ты, дед, даёшь!- Васильев с уважением посмотрел на старика.
- Ты пей, пей!- Егорыч усмехнулся.
Они говорили и пили. Пили и говорили. О международном терроризме, о низкой пенсии, о коррумпированных чиновниках. Почему-то вспомнили о Вьетнаме, а потом о войне, о немцах, что хозяйничали здесь в сорок первом.
- Помнишь старуху, что видел сегодня возле моего дома? – Егорыч впился в Васильева взглядом.
- Помню. Конечно, помню! – Алексей не понимал вопроса старика.
- Это Нюша.
- Нюша? То есть Нюра, Анна или как там ещё…
- Нет, дорогой ты мой! Нюша.
Перед Васильевым сидел совершенно трезвый человек. В доли секунды посветлели глаза, выпрямилась спина. «Чего это он?»- подумал Алексей.
- И чем же особенным отличилась эта Нюша?
Егорыч нахмурился:
- Ты таким тоном о ней не говори. Узнать хочешь?
Старик встал, подошёл к печке и начал подбрасывать дрова. Васильев абсолютно не понимал такой перемены. Только ведь по душам разговаривали!
Егорыч вернулся к столу:
- Наливай ещё по одной! Так и быть, расскажу тебе эту историю. А дальше сам суди!
Они выпили. На этот раз старик похрустел огурцом, немного помолчал.
- Знаешь ведь, что здесь в сорок первом немцы останавливались? Госпиталь офицерский оборудовали. Нюше тогда восемнадцать было. А за год до этого, сразу после школы влюбилась она в Петьку Серова. Крепко влюбилась! А уж как он её любил! Я, говорит, ещё в пятом классе на неё глаз положил. Какой пятый класс?! Самому сопляку в то время годов-то было! Тьфу! Ну, а что любовь у них была – это точно. Все в округе завидовали…, - Егорыч чуть помедлил,- Я тоже завидовал,…
Потряс бутылку:
- Что у нас, закончилось что ли?
Васильев развёл руками.
- Ладно, перебьёмся! Вот такие дела, парень… Перед самой войной уехала Нюша на какие-то курсы в город. Потом вернулась, но уже война шла. Петьку Серова на фронт забрали, так что не застала она его здесь. А вскоре и немцы зашли. Вот тут-то и началось!
- А что началось? – Васильеву стало любопытно, и он подсел поближе к старику.
- Нюрка наша вдруг превратилась в Нюшку!
- Почему?
- А немцам так удобнее имя её произносить было! Встретят кого из местных, «Нюша, Нюша!» кричат. Так и стала Нюшкой! Где какая попойка немецкая – она там уже! И песни поёт, и пляшет полуголая! Весь гарнизон через себя пропустила, так все говорят. То с одним офицером живёт, то с другим. Сколько раз бабы наши местные прибить её тогда хотели, да не ходила она одна. Всё в сопровождении!
- Да…,- только и смог произнести Алексей.
- Это ещё не всё, парень! – продолжал Егорыч, - Худо-бедно, а все войны когда-то заканчиваются…. Петька Серов так и не появился. Нюшка его никогда больше не видела. А я как раз с фронта пришёл. Мужиков почти нет, а если есть, то безграмотные все. Меня председателем выбрали. Ну, думаю, вот пришёл твой час, Нюшенька! Уж я найду способ, как тебя голодом уморить!
- А она что, здесь осталась после войны? – удивился Алексей.
- А куда ей уезжать? Дом у неё здесь, хозяйство родительское… Да и не так просто было в те времена место жительства поменять. Это ладно, я о другом. Все в деревне от неё носы воротят, словом единым не обмолвятся. А ей вдруг бумага приходит – в город вызывают. Так и узнали мы, что наградили Нюшу орденом Ленина за выполнение задания командования, за то, что снабжала штаб армии точными разведданными.
- Вот это да!- цокнул языком Алексей.
- Вот-вот! Отношение к ней, конечно, почти не изменилось, но преследовать перестали. Со временем появились у неё ухажёры, ведь молодая ещё была. Да только всем от ворот поворот выдавала! У меня, говорит, есть мой суженый. Приедет – поймёт, не может не понять. А не поймёт, так простит, потому как не ради удовольствия я с офицерами кружила! Понимали все, конечно, что не простит Петька, появись он в деревне. Да разве ей докажешь?!
- А ты как, Егорыч? Сам же говоришь, нравилась она тебе!
- Я…. Что я! Нравилась, конечно! И сейчас нравится, да куда там! А вот замужем она так ни разу и не была. До сих пор, наверно, Петьку ждёт! Дура старая…
Они ещё говорили о чём-то постороннем, но Васильев уже не слушал Егорыча. Захотелось спать. А во сне приснилась ему баба Нюша, которая смеялась почему-то беззубым ртом и всё норовила пригласить его на бальный танец.
На следующий день к обеду приехал эвакуатор. Алексей тепло попрощался с Егорычем и пообещал заглянуть как-нибудь обязательно. А сам всё посматривал по сторонам, надеясь, что промелькнёт где-нибудь платок бабы Нюши, и глянут на него удивительно строгие старушечьи глаза.
Васильев сдержал слово и приехал к Егорычу через месяц. Там и узнал, что десять дней назад похоронили бабу Нюшу на местном кладбище. И хоронили её четверо нанятых Егорычем алкашей, да он сам, до сих пор не понимающий, а как теперь будет жить без Нюши деревня?
Васильев сожалел, что так и не встретился с этой старушкой. Почему-то не покидало его чувство потери. И вины. Не стало на земле ещё одной святой женщины.
Или грешной?
Разнотравье

Ты смеёшься, и мне тепло,
Ты печалишься, я тоскую,
Словно счётчики на табло
Годы цифрами в жизнь людскую.

Трелью птичьей июль кружит,
Разнотравьем пропахло лето,
Жизнь, как речка, спешит, бежит,
А потом исчезает где-то.

То блеснёт на сырых лугах,
То журчаньем вздохнёт от скуки,
И гуляют на берегах
Чьи-то беды и чьи-то муки.

Нам же выпало - напрямик,
С невозможностью жить по кругу,
И мы знаем, что каждый миг
Бесконечно нужны друг другу.
Наваждение

Всё позади-разлуки и потери,
От томных мыслей хочется сбежать.
Я возвратился, я стою у двери,
Но не решаюсь на звонок нажать.

И перехватит горло от волненья,
Душа умрёт от страшной пустоты,
Прочь отогнав последние сомненья,
В едином равнодушном слове: «Ты?»

Меня осмотришь молчаливым взглядом,
Не радуясь подаренным цветам?!
Ведь это я, и я с тобою рядом!
Но с кухни голос: «Солнышко, кто там?»

И в сердце боль опять вернёт сознанье,
Когда в подъезде сухо скрипнет дверь.
Холодный дождь, звучащий заклинаньем:
« Неправда всё! Пожалуйста,не верь!»

А в лужах, в одиноком старом сквере,
Куда-то звёзды силятся сбежать.
… Я возвратился, я стою у двери,
И не решаюсь на звонок нажать.
Истоки

Дух обозный витал над притихшим сельцом,
Храп коней беспокоил стоянку,
И ругался обозник с опухшим лицом,
От саней отгоняя селянку….

Вот отсюда селение древней мордвы
Под рукой возродилось хозяйской,
Когда первый стрелец из далёкой Москвы
Вскинул бердыш на окрик ногайский.

Тёплый ветер весны приносили грачи,
Суетились сороки-зазнайки,
Песней талой воды наполнялись ручьи
И вливались в потоки Тумайки.

Бег эпох никому не дано изменить,
Память, словно нетленное знамя!
В сотни лет протянулась незримая нить
Между теми стрельцами и нами.

Они с нами всегда в серебре облаков
И плывут в не скончании сроков,
Из седой старины через эхо веков
Светлой памятью наших истоков.

… По оврагам Сызганка течёт не спеша,
По ольховникам змейкою вьётся,
И всё то, чем наполнена наша душа,
Просто родиной малой зовётся.
Снегом белым...

Над землёй позёмка
Запоздавшей птицей,
Лёгкое дыханье
Снежной кутерьмы.
Талые снежинки
На твоих ресницах -
Лучшее создание зимы.

По сугробам мчатся
Сани зимней стужи,
Покрывая снегом
Радужные сны.
Но играет солнце
На замёрзших лужах
Первым приближением весны.

Пусть отмерят счастья
Нам совсем немножко.
Ведь не зря мы вместе
Встретились тогда.
Сердцем отогрею
Я твои ладошки.
И не дам замёрзнуть никогда.

А снегом белым наши судьбы связаны,
Большая жизнь из крохотных плотов.
И все слова, что мною были сказаны,
Я бесконечно повторять готов.
Надежда


Свой каждый жест, осмыслив перед богом,
Слова свои, поступки жизни всей,
Ты вдруг поймёшь – не слышно у порога
Уже давно шагов твоих друзей.

Однажды годы судьбы раскидали
По самым разным дальним адресам,
Тебя влекли к себе и звали дали,
Зачем-то жизнь деля по полосам.

Ты просто жил, но позабыл о многом,
Не выставляя совесть на торги,
Вдруг осознал, что стихли за порогом
Давным-давно прощальные шаги.

Захочется, чтоб было всё, как прежде,
Ведь где-то есть далёкий адресат!
И будет долго теплиться надежда
Без права возвращения назад.
Поезд

Это проще теперь, по прошествии лет,
Быть понятливым, мудрым и тонким.
… Дали мама и папа когда-то билет
Мне на поезд с названием звонким.

Только как же спешил этот поезд тогда
В так желанное мной королевство!
И останется в лете уже навсегда
Остановка с названием "ДЕТСТВО"

Книжный мир вдохновлял, не имея границ
Совершенством своим даже в малом,
И "ОТРОЧЕСТВО" мчалось под шелест страниц,
Увлекая к далёким вокзалам.

А на небе сияла другая звезда,
Уходили и боль, и угрюмость.
Как красива была и манила тогда
Долгожданная станция "ЮНОСТЬ"!

Исчезали за стылым окном холода,
И, я помню, как очень хотелось
Непременно остаться на годы-года
На перроне с названием "ЗРЕЛОСТЬ".

И всё ниже к земле на полях ковыли,
До «конечной» немного осталось.
Вот уже семафором моргает вдали
Остановка с названием "СТАРОСТЬ".

Только мне не сюда…. Не приемля хулу,
Я однажды уйду, словно в замять.
И, порвав свой билет, постою на углу
У безжалостной станции "ПАМЯТЬ".
Мы все из детства

Мы все из детства, это ли вина,
Что в памяти мелькают дни и даты!
Зовёт к себе далёкая страна,
Которую покинули когда-то.

В грядущий день идя в одном строю,
Мы за руки всегда держались крепко,
И в школу деревянную свою
Спешили утром, лихо сдвинув кепки.

Ответ задач, с учебником сравнив,
Ногтём стирали свой ответ дотошно,
Чернильницу легонько накренив,
В тетради кляксы ставили нарочно.

Друзей не продавая за пятак,
Бесстрашие в сердцах стучало гулко,
И яростно дрались за «просто так»
С мальчишками из дальних переулков.

Мы все из детства, что не говори,
Из детских грёз слагалась жизнь большая,
Добро со злом боролось изнутри,
То погибая там, то воскрешаясь.

И каждый волен был судьбу вершить,
И каждый верил в свой зигзаг удачи.
… Мы до сих пор пытаемся решить
Давно уже не школьные задачи.
Здесь апрель, как зима...

Здесь апрель, как зима...
Все дороги снегами завалены,
И оторванный трос
от антенны по крыше стучит.
А в моей стороне
по оврагам чернеют проталины,
И, конечно, давно
на тепло прилетели грачи.

Здесь чаи по утрам,
и овсянка на завтрак, как водится,
А хитрющий песец
у меня теперь ходит в друзьях.
Только наш вездеход
почему-то опять не заводится,
Может, просто весна
не торопится в эти края.

Часто снится мне дом,
где берёзки на взгорке кудрявятся,
Тополиный росток,
что пробился на старой меже.
… Здесь апрель, как зима,
И весна почему-то упрямится.
Я б тебе написал.…
Только письма не пишут уже.
НЕЖНОСТЬ


Блеск в глазах, приподнятая бровь,
Солнце светит, как огни софитов.
И в лучах идёт моя любовь
В ярком платье цвета малахита.

Хоть сейчас под царственный венец!
Фаворитки-ивы ветки клонят.
Ветер, как обласканный птенец
Притаился на её ладонях.

Лес, впитав лазурный небосвод,
Нежится в красе необъяснимой,
И журчанье песней тёплых вод
С голосом сливается любимой.

Стелют травы под ноги поля,
В нежной трели соловьиной свиты
Радуясь, спешит любовь моя
В ярком платье цвета малахита.
Разорванная нить

Когда в дыму погасшей папиросы
Мне от обиды вдруг застит глаза,
Я встану, не крестясь, под образа
И совести своей задам вопросы.

Ты посмотри, как иней накидало
На волосы мои с тех давних дней,
Когда спеша на зарево огней,
Не знал, что сердце тихо увядало.

С годами меркли краски небосвода,
И угасала медленно звезда.
Не замечая, что в душе беда,
Я наслаждался воздухом свободы.

Жизнь поступила всё-таки иначе:
Мне не пришлось вернуться на коне.
Я думал, что печаль пришла извне,
А оказалось, просто сердце плачет.

Года-беда… Уставший от расспросов,
Не зная боль терзаний никогда,
Я вдруг пойму, что хочется туда,
Где на лугах рассыпанные росы,

На улице, как в детстве, пахнет хлебом,
Ольха склонила тоненький росток,
И над речушкой старенький мосток
Дороже звёзд, рассыпанных по небу.

И замолчу со взглядом отстранённым:
Проходит жизнь, и это навсегда.
А я тогда птенцом неоперённым
Однажды просто выпал из гнезда…
Детям из ЗИМНЕЙ ВИШНИ...

Какая боль… Нас, взрослых, обесславив,
Среди огня метались голоса,
Как ангелочки, крылышки расправив,
Детишки поднимались в небеса….

Какой же срок короткий им отмерян,
Какую боль душа перенесёт?!
Ведь кто-то был наверняка уверен:
Здесь рядом мама, и она спасёт!

Но в душегубку превращая здание,
От жара в стенах тлело волокно,
Отец, уже теряющий сознание,
Спасая, сыну открывал окно.

Больней утрат нет ничего на свете,
Эх, знать бы только, что наступит ночь!
И уходя, нас не прощали дети
За то, что мы им не смогли помочь.

… Мы в мир пришли и возвратимся в вечность,
В край светлых душ, которые нас ждут,
Вот только жадность наша и беспечность,
Ещё не раз накликают беду.
Геологам

Жёлтый шмель, прожужжав,
притаился на дикой малине,
И закат проводив,
навострил свои уши сурок.
Распушилась тайга
бахромой кедрача по долине,
Где-то там в глубине,
затерялся и наш костерок.

Верно снова к дождю
ноет рана на сбитом колене,
А спасительный сон,
как назло, не идёт до утра.
По кедровым стволам
разбегаются звёздные тени,
И дымок сигареты
сливается с дымом костра.

Продолжается спор,
что ошибки так часто фатальны,
Что умение жить
равносильно умению ждать.
… И таятся от нас
в образцах не раскрытые тайны,
Те, которые мы
непременно должны разгадать.

Быть примером во всём,
отдавая себя без остатка,
И мечту не предав,
к своей цели идти до конца!
Ведь пока на земле
не разобраны наши палатки,
Будут жить и любовь,
и романтика в юных сердцах.
Встреча

Мы в детстве ссорились с тобою,
С обидой глупой расходясь.
А небо было голубое,
И никогда ещё такое
Никто не видел отродясь.

Спешили годы, разлучая
Нас по далёким адресам.
Тебя принцессой величая,
Я понял, что давно скучаю
По светло-русым волосам.

И в глубине души напрасно
Я продолжал с собой борьбу,
Ты всё-равно была прекрасна!
… Судило время беспристрастно
Мою нелепую судьбу.

И вот мы встретились, о,боже,
Как много лет прошло с тех пор!
Ты до сих пор одна? Я тоже.
Прости меня, но только может,
Продолжим старый разговор?

...Опять стоим вдвоём с тобою,
Забыв преклонные года.
И лето шелестит листвою.
Вот только небо голубое
Не так безумно, как тогда...
Ленкин камень

…Я стою у берега Охотского моря. Море спокойно, и только плотная пелена утреннего тумана опустилась над ним. Где-то вдали кричат чайки, но их не видно за этой плотной стеной. Кольцом протянулась вдоль побережья суровая тайга.А за ней, вглубине материка, высится величественный Джугджур.
Далеко, за этим огромным хребтом, в небольшом посёлке охотников, расположена база нашей геологоразведочной партии, мимо которой несёт свои быстрые воды река Муя.
Я прислоняюсь к огромному валуну, где в ста метрах отсюда, много лет назад был наш геологический лагерь. Он бесподобен – этот камень. Нижней своей частью засыпанный песком, поднимающийся над берегом метра на три, он похож на человека, всматривающегося в горизонт.
Это Ленкин камень. Почему Ленкин? Была такая очень хорошая девушка, Лена Морозова, геолог поискового отряда…Она прилетела в лагерь июльским утром в числе нескольких сотрудников Московского научного института. И в тот день, и позже, стоило ей выйти из палатки, как лагерь озарялся каким-то невероятным светом. Да и люди становились веселее и добрее.
Когда же это было? Да, семнадцать лет назад.

Как-то она подошла ко мне. Был поздний вечер, и мы только что вернулись из многодневного маршрута. Я умывался водой горного ручья, раздевшись по пояс и стуча зубами от холода.
- Холодно?- с улыбкой спросила Ленка.
-Да! - согласился я, - Ты-то что в такой поздний час гуляешь?
Она не ответила, Увидев, что я закончил умываться, подала мне полотенце.
…Возвращались мы вместе. Уже были видны огни лагеря, а мы, завороженные какой-то магической силой, всё замедляли и замедляли шаг.
Да, с этого дня я полюбил её. Полюбил страстно, как не любил ещё никого на свете. И она отвечала мне такой же любовью.
До сих пор не могу понять, почему тогда она подошла ко мне. Много раз порывался спросить её об этом, но всё откладывал. А сейчас уже не узнать.
В свободные часы мы убегали с ней на море, к этому камню.
-Видишь – он, как человек! - говорила Ленка, - Наверное, ждёт кого-то!
-Что ты! – улыбался я, - Он не может ждать, потому что у него нет сердца!
-Есть! У всех на свете есть сердца, только сказать об этом они не умеют!
…Сейчас я бы согласился с ней. Похоже, что камень действительно ждал кого-то. Может, её, Ленку? Мне даже кажется, что он постанывает при слабых порывах ветра.
Ленка… Какая любовь была у нас!
Мне трудно было без Ленки - я думал о ней всегда. Мы умели говорить обо всём, но не умели говорить о нашей любви. И даже в нашем молчании мы умели находить такие слова, какие ещё никто никому не говорил.
Что это было? Сказка? Мираж? И по истечении стольких лет я не перестаю думать об этом.
Где сейчас Ленка – моя первая и единственная любовь? Ничего не осталось в память о ней. Разве что только вот этот камень. Наверное, поэтому я возвращаюсь к нему каждый год.


…Нет, Ленка не умерла. Просто по окончании полевого сезона она улетела в свою далёкую Москву, и больше её я не встречал.
Но до сих пор во мне не затухает надежда, что Ленка вернётся, подойдёт к этому камню и тронет его своей маленькой ладошкой.
Что побудило её порвать всякую связь со мной? Может,моей любовью она попыталась скрасить своё пребывание в этой глуши? Нет, неправда.Я верю, что она любила меня. Тогда что?
Кто знает…. Но что бы то ни было, она оставила яркий след в моей жизни. Как от упавшей звезды. Звезда упала, сгорела, а след её помнят долго.…