Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

МИР ДУШИ

+108 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Константин Еланцев
Все рубрики (74)
Проза (16)
Старенький баян

Кружился снег и падал на бурьян,
Ледовой коркой покрывались лужи,
Лежал на свалке старенький баян,
Который больше никому не нужен.

Казалось раньше – вечен постамент,
Хозяин молод и одет по моде,
И, как наиглавнейший инструмент
Он гордо красовался на комоде.

Менялись парки, сцены, адреса,
Где музыка божественно витала,
На мягких кнопках жили чудеса,
И пел баян, насколько сил хватало.

Вот только, жаль, с годами меркнет след,
Всему однажды свой конец приходит.
В кладовке пыльной много-много лет
Он простоял, бездельничая вроде.

Ну, а потом очередной вираж
С предательством и замолчавшей лирой,
Баян, как устаревший антураж,
Отвёз за город сын его кумира.

Так и лежал в засохших лопухах,
Уже ненужный у замёрзшей тропки.
Метался ветер в порванных мехах,
И, видимо, давно запали кнопки.

Эх, время-время, сколько не проси,
Часы не встанут даже на мгновенье!
… А снег всё так же свалку заносил,
И уходило прошлое в забвенье.
Край

Я хочу возвратиться туда,
Под молчание гор вековое,
Где озёра блестят, как слюда,
И тайга в малахитовой хвое.

Где по берегу утро плывёт
Над поставленной кем-то корчагой,
Где медведь от бессилья ревёт,
Уколовшись случайно корягой.

Где таятся в природных ларцах
Долгожданные мною пиропы,
Где надежда живёт до конца,
И ещё не истоптаны тропы.

Я хочу возвратиться туда,
В дни раздумий, мечтами согретых,
Где под пологом снова вода,
И намокли опять сигареты.
Утро

Посмотри, лишь окно открой,
Красоту в этом звёздном море,
И я знаю, за той горой
На рассвете целуются зори.

Ранним утром, взмахнув лучом,
Солнце спешно бежит по крыше,
Я целую твоё плечо
И биение сердца слышу.

В каждом стуке любовь таю,
Чтоб осталась со мной навечно,
Если кто и живёт в раю,
То в таком, как у нас, конечно.

И опять, словно ночь дразня,
Слышишь, льётся в волшебном блеске,
Открывая страницу дня,
Соловьиная трель в прилеске.
Уходит лето

Листья грустно крутят пируэты,
Значит, осень снова на порог,
Вот и всё, опять уходит лето
По одной из тысячи дорог.

А над лесом пёстрые рассветы,
Дождевые капли серебря,
С тихой грустью провожают лето,
Растворяясь в красках сентября.

Буйство трав, лучами разогретых,
Разукрасит ранняя заря.
Вот и всё, опять уходит лето,
В дальние-предальние края.

И набором солнечных буклетов
В отрывных листках календаря,
Нам безмолвно улыбнётся лето,
Тая на палитре сентября….
Мой любимый адресат

Мой любимый адресат….
Мой до самой тризны.
Если б отмотать назад
Киноленту жизни.

Годы грустно отпоют,
Беды отмахнутся.
Мне бы в молодость свою
На чуть-чуть вернуться!

Где душой не огрубев,
Через все отроги,
Всё вели меня к тебе
Дальние дороги.

И писались для одной
Спутанные в числах,
Не отправленные мной
Заказные письма.

Буквы, сбитые в строфе
На листке помятом,
И отсутствует в графе
Имя адресата.

…Сядь, родная, этот бой
Выигран до срока.
Почитаем мы с тобой
Письма издалёка.

Мой любимый адресат,
Мой до самой тризны!
Каждый день, как летний сад
В киноленте жизни.
Родина

За закрытою защёлкой
Тихий школьный вестибюль.
Кружит тучи над посёлком
Разыгравшийся июль.

То дождём падёт на поле,
То лучами на порог,
И играется на воле
Свежий летний ветерок.

В переулках запах хлеба,
Лист осиновый дрожит,
От земли взмывают в небо
Вездесущие стрижи.

И колышутся в ненастье
Волны нежных ковылей.
Вот таким бывает счастье
Тихой родины моей.
В большую жизнь

Ну, вот и всё, теперь открыты двери….
Не помня текст записанных цитат,
На школьной сцене, всё ещё не веря,
Смущаясь, получаешь аттестат.

Ты промолчишь, но это ли ошибка,
Ведь впереди ждут тысячи дорог!
И в зал сбежишь с нескрытою улыбкой,
В большую жизнь, переступив порог.

Родная, знаешь, берегись трусливых,
Есть у врагов и милое лицо!
Нет на земле предателей счастливых,
И не бывает верных подлецов.

Не жги себя в обидах ерундовских,
Счастливой будь от прожитого дня.
Но это так, ворчу по-стариковски….
Ты извини, пожалуйста, меня.

… Всё впереди: и слава, и афиши,
А я надежду в сердце поселю.
Тебя, обняв, когда-нибудь услышу:
«Ну, здравствуй, дед, я так тебя люблю!»
Площадка памяти моей

Парк в объятьях сумрака аллейного….
На площадке вдруг затихнет бас,
Девочка из класса параллельного
Пригласит меня на школьный вальс.

Только я в плену оцепенения
Постояв, ни слова не скажу,
А потом, смущаясь от волнения,
Ей с усмешкой глупой откажу.

Через годы многое забудется,
Но однажды болью зазвеня,
Летний вечер в памяти пробудится,
На площадку ту вернув меня.

Вспомню, как из парка поселкового
Не ушёл, обидой вдохновим,
И смотрел из-за ствола кленового,
Как кружилась девочка с другим.

Время мчится, и планета вертится,
Разве можно молодость корить?
Всё мечталось: вдруг она мне встретится,
… Чтобы ни о чём поговорить.
Наташкины глаза

Поспи чуть-чуть, не скоро до рассвета,
А я прижмусь к тебе своей щекой.
Прости меня – не верю я в приметы,
Ни в амулеты силы колдовской.

Пригрело солнце свежие посевы,
Гуляет май в плену весенних нег,
Я ж уезжаю от тебя на Север,
Где до сих пор ещё не стаял снег.

Усталая, спешишь душой согреться,
Ну, почему подушка вся в слезах!
И неустанно смотрят прямо в сердце
Моей Наташки ясные глаза.

Всю нашу жизнь из встреч и расставаний
В душе своей разлуку не кляня,
Улыбкой милой от переживаний,
Наверно, хочешь оградить меня.

А месяц в окнах, бликами играя,
Нам дарит сказку в звёздной мастерской.
… Надёжная хранительница рая
Тревожно спит, обняв меня рукой.
У реки

Льются воды вдоль лугов многозвучные,
И усталые вздохнут у мостка.
Бродят берегом реки неразлучные
Безответная любовь да тоска.

А на картах всё-равно не гадается,
О другом совсем душа говорит.
Неужель, не видит он, как страдается,
Как сердечко, горько плача, горит?!

У излучины река всё сужается,
На мостках притихла тень у перилл,
В слёзах девичьих звезда отражается,
Та, которую никто не дарил.

Так и хочется от мысли отчаянной
Крикнуть издали ему «дорогой»!
… Но отводит взгляд при встрече нечаянной
Предназначенный кому-то другой.

Льются воды вдоль лугов многозвучные,
И плеснёт хвостом пескарь у мостка.
Бродят берегом реки неразлучные
Безответная любовь да тоска.
Дикие пионы

В мир детских сказок попадаем мы,
Едва увидев, как зарделись склоны,
Раскрасили соседние холмы
Багряной краской дикие пионы.

В погожие весенние деньки
Пролили в землю жизнь дожди косые,
Рассеялись под небом огоньки
На сочных травах посреди России.

Весь этот мир, как музыка души,
Звучащая от края и до края,
Да тёплый ветер листьями шуршит
В оазисе пионового рая.

Нельзя забыть дыханье сказки той,
Своей земли надежду и опору,
И каждый миг, сливаясь с чистотой,
Мы чувствуем российские просторы
Пятнадцатый вагон

Мне уже достаточно много лет, но именно сейчас решил рассказать о случае, который произошёл со мной в конце восьмидесятых годов прошлого века. Тогда ещё существовал Советский Союз, и билеты на курорты страны распространял профсоюз каждого предприятия совершенно бесплатно.
Вот и получил «горящую» осеннюю путёвку на один из курортов Черноморского побережья. Мне было уже под тридцать, но семьи тогда не имел. Даже радовался, что на всю катушку могу загулять с девушками, не опасаясь за последствия. Да и товарищ по вагону достался наш, заводской, Витька Карнаухов из ремонтного цеха.
- Ну что, брат, - радостно потирал руки Витька, усаживаясь рядом со мной, - отдохнём!
- Ещё как! – поддакивая я ему.
Соседи были пожилые, поэтому нам они были неинтересны.
- До отправления минут пятнадцать, может, за пивком сбегать? – предложил Карнаухов.
- Давай! – согласился я.
Витька убежал, а мне стало скучно. Чтобы скоротать время, вышел из вагона на перрон и достал сигарету.
- Угостишь? – кто-то спросил сзади. Я оглянулся и увидел парня лет двадцати пяти. Ему очень шла железнодорожная форма. Подтянутый, в чистой белой рубашке и наглаженных брюках он был похож на военного.
- Конечно, угощу! – я достал сигарету и протянул незнакомцу.
Он закурил и посмотрел на меня:
- В отпуск?
- Да, на Чёрное море! А ты проводник?
- Вроде того! – парень улыбнулся, - С пятнадцатого вагона.
- Интересная у тебя работа! – чтобы как-то продолжить разговор вставил я.
- Да, города, люди….
- Постоянно в разъездах?
- То к одному составу прицепимся, то к другому. И так всегда.
- Прицепимся? – не понял я.
- Прицепят, конечно! – поправился парень, - Кстати, меня Андреем зовут. А фамилия Туманов.
Я назвал своё имя и добавил:
- Впереди два дня пути, увидимся! – и протянул ему руку.
Потом Андрей пошёл в конец состава, видимо, к своему вагону, а я, увидев Витьку с пивом, зашагал навстречу.
Мы пили пиво и смотрели в окно. Даже когда стемнело, и соседи-старики улеглись спать, мы шёпотом продолжали мечтать о том, какой же у нас впереди замечательный отпуск, и какие девчата ждут нас на берегу самого синего моря в мире!
Потом Витька полез на свою полку и, пожелав мне спокойной ночи, быстро уснул. А мне не спалось. В вагоне было тихо, лишь изредка доносилось детское бормотание да храп какого-то пассажира. Я вспомнил про Андрея. Посмотрев на часы, решил прогуляться до пятнадцатого вагона: вдруг не спит, а дежурит? Для чего пошёл, я теперь и сам не знаю. Тем более, наш вагон был девятым, а, значит, совсем рядом.
В пятнадцатом вагоне пахло очень странно, и запах был непривычным. Возникло какое-то беспокойство, но тогда я не придал этому значения. Меня поразило другое – никто не спал! Я смотрел на пассажиров , и становилось не по себе. При тусклом освещении пассажиры сидели на своих местах. Никто не ходил, не шелестел бумагой. Все сидели и просто смотрели друг на друга. И ещё…. Все они были преклонного возраста, старики и старушки.
Пройдя по вагону, я ввалился в купе проводников. Андрей не спал, а тоже смотрел в окно. Увидев меня, сразу засуетился:
- Ты здесь откуда?
- Да вот, в гости решил….
- Ночью? Ну, садись, коли пришёл. Не спится?
- Не спится, - кивнул я головой.
- Чай будешь? – спросил Андрей, - только… холодный. Титан, понимаешь, не работает.
Если честно, чаю мне не хотелось, и махнул: не надо, мол!
Я ругал себя за то, что пришёл незвано, да ещё в такой час. Андрей молчал и покачивался в такт вагона, сложив на коленях руки.
- Ты куда своих везёшь, в дом престарелых? – чтобы как-то разрядить обстановку, пытался пошутить я.
- Им этого не надо, они в другое место едут!
Андрей вдруг встал со своего места и открыл дверь:
- Ты уж извини, друг, давай завтра! И поговорим, и сообразим что-нибудь!
Поезд заскрипел тормозами и остановился. Какая-то станция. Я попросил Андрея выпустить меня на перрон: было просто неуютно идти мимо странных пассажиров. Едва я коснулся земли, дверь странного вагона захлопнулась.
Всё верно: табличка под номером пятнадцать, только вагон какой-то весь потёртый и облезлый, как - будто не красился много лет. Недаром там такой запах стоит, как на кладбище! Я содрогнулся от этого сравнения и поспешил в свой девятый.
Утром попытался узнать об Андрее Туманове из пятнадцатого вагона, только наша проводница очень странно смотрела мне в глаза и уверяла, что никакого Андрея с такой фамилией в их бригаде нет. А окончательно добил меня бригадир, который констатировал, что и пятнадцатого вагона нет в составе, поскольку четырнадцатый - последний.
- Как же… - пытался поспорить я, - лично видел….
- Ошиблись, молодой человек! – завершил разговор бригадир и поспешил по своим делам.
- Бывает! – хихикнула проводница.
- Знакомишься?! – хлопнул по плечу Витька. Видимо, мой разговор с проводницей он принял за ухаживания, и я не стал его разочаровывать. Рассказывать о своём ночном бреде ему не хотелось.
На одной долгой остановке я всё-таки сходил в конец состава. Пятнадцатого вагона, действительно, не было!
Отпуск, естественно, был испорчен. Витька на море разгулялся и всё пытался познакомить меня с кем-нибудь. Но потом, скорее всего, решил, что я не могу забыть проводницу, с которой познакомился в поезде, и отстал.
А мне всё думалось тогда: что же было в ту ночь? Что это был за проводник и те странные старички в вагоне? И вообще, куда девался пятнадцатый вагон, если я по нему ходил? И… запах. Теперь я знаю, что это был запах ладана.
Весенняя песня

Не торопится весна, канителится,
В талых водах ручейки в закромах,
А по улицам гуляет метелица,
Занося до самых ставен дома.

Но просел уже сугроб у валежника,
Время мчится и спешит по прямой.
Начинается весна не с подснежника,
А с твоей улыбки поздней зимой.

До чего же мне обнять тебя хочется,
И, прижав, не отпускать никогда,
Покуражится метель и закончится,
А потом уйдёт с зимой в никуда.

И весеннее нарушив молчание
Вдруг проснувшийся ручей зажурчит,
Из далёких мест, покрыв расстояния,
Непременно возвратятся грачи.

А пока искрится снег на завалинке,
Наконец-то снова встретились мы.
Начинается весна не с проталинки,
А с улыбки на исходе зимы.
Забвение


Меня не стало много лет назад,
Когда я поднял рюмку коньяка,
Ещё не зная, что дорогу в ад
Помогут мне найти наверняка.

Ещё не ведал путь короткий мой,
И вот впервые я пошёл ко дну,
Когда однажды, возвратясь домой,
Не захотел поцеловать жену.

Я быт семейный яростно рубил,
Возненавидев в страхе слепоты
Ту женщину, которую любил,
Которой раньше приносил цветы.

Мне Змий Зелёный верным другом был,
И умирала медленно душа,
Я быстро всё хорошее забыл,
Никчемные обиды вороша.

Когда же мысль печалью изошла,
Желая то, что в жизни не дано.
Я понял вдруг – любимая ушла,
А все друзья на кладбище давно.

Так и пропал, не возвраждаясь вновь….
Стихает время, замедляя бег,
Пусть тело живо, и гуляет кровь,
Вот только умер я, как Человек.

… Меня не стало много лет назад.
Девяностые

Девяностые…. Трудное время
Наложило на судьбы печать,
Нам досталось нелёгкое бремя:
Всё разрушить и снова начать.

Это нынче узорная плитка,
Да под «хитрый» замок щеколда,
А вот раньше любая калитка
Без запора стояла всегда.

Мы не видели наши огрехи,
Нам казались все беды извне,
И текли самогонные реки
По истерзанной нами стране.

Мы в наивности нашей не знали,
Что Союз безвозвратно ушёл,
И в семейном кругу обсуждали
Как же было тогда хорошо!

А юнцы без сомнений и страха,
Находя себе новых богов,
Лезли в бизнес до полного краха,
За друзей принимая врагов.

Ведь они из особого теста,
Быть богатым – вершина судьбы!
А потом нуворишей невесты
На погост провожали гробы.

… Всё распродали, всё разметали,
Опускаясь до самого дна.
Даже если мы лучше не стали,
Всё-равно это наша страна.

Эх, забросить бы время на полку,
Превратить девяностые в тлен!
Нулевые, десятые…. Только
Как же трудно подняться с колен!

Может быть, и не ели мы сладко,
И одежды не так хороши.
… Я Россию люблю без остатка
Каждой хрупкой частицы души.
В морозный день


Морозный день. Стоит январь. Среда.
Искрится снег в расцветках всевозможных,
И воробей, присев на провода,
Нахохлился, чирикнув осторожно.

По кромке запорошенной каймы
Струится змейкой ветерок неспешно,
А я иду по улицам зимы,
В которых детство бродит безутешно.

Ведь здесь я свой, и здесь моя земля,
Здесь каждый атом сердце осязало,
И молча поприветствует меня
Иссохший клён у старого вокзала.

Ну, а камыш, замёрзший на пруду,
Зашелестит напутствием в дорогу.
Я молча по Ульяновской пройду
И на Советской задержусь немного.

Вздоху печально, грусти не тая,
Взгляну на дом с нависшими снегами,
Где бабушка любимая моя
Румяными кормила пирогами.

А под сугробом ещё жив родник
В отметинах былого лихолетства,
И через поле прямо напрямик
Куда-то вскачь несётся моё детство.

В моём краю все люди на виду,
Здесь доброта, дарованная богом.
… Я по Нагорной улице пройду
И возле парка постою немного.
Выбор

Решений тьма – они перед тобой:
Подняться вверх или пойти ко дну.
Из всех дорог, предложенных судьбой,
Мы выбираем всё-таки одну.

Избрав свой путь когда-то навсегда,
Он через жизнь проляжет, как основа.
Нельзя потом остановить года,
Назад вернуться, чтобы выбрать снова.

Умейте ждать и честью дорожить,
Людскую слабость не судите строго.
Ведь чтобы жизнь достойную прожить,
Так важно выбрать верную дорогу!

Не поддавайтесь хитрости льстецов:
В их каждом слове кроется коварство,
Ведь стоит только потерять лицо,
И… нет уже былого постоянства.

Красавица, одетая в гипюр,
В душе быть может монстром, между прочим!
Нельзя судить достоинством купюр
Хороший человек или не очень.

Сюда нам можно, а сюда нельзя:
Здесь каждый волен выбирать ответы,
И каждому предложена стезя,
В которой есть закаты и рассветы.
Мой друг Валера Чумнов


Валера Чумнов – мой друг. Дружим давно, ещё с самого детства. Только как-то всё не везёт ему. Я пошёл в девятый класс, а он кое-как закончил восемь классов и решил: всё, учёба не идёт ему на пользу!
- Учись, учись! – выговаривал мне лучший друг,- Всё-равно дураком помрёшь! Всего не узнать, а то, что мне надо, я и так узнаю.
Логика странная, но для жизни верная. Впрочем, смотря для какой жизни….
После института я женился, а Валера ходил в холостяках.
- Эх, друган! – сетовал Валера,- кончилась твоя жизнь, помяни моё слово. Сам посуди: я куда хочу, туда и иду, что хочу, то и делаю. А ты? Не, меня на такой крючок не поймать! Вот ткну в карту: куда палец попадёт – туда и уеду.
Ткнулся Валеркин палец в деревню Хлопушку, есть такой населённый пункт в нашей области. А ведь, действительно уехал! Благо, курсы какие-то загодя окончил: то ли тракториста, то ли комбайнёра.
Теперь Валера изредка приезжает ко мне в гости. Осматривает мою «двушку» и качает головой:
- Вот и всё, чего ты добился!
- Но, кроме этого, я ещё и начальником цеха работаю! – пытаюсь ему возразить.
- Эко, достижение! – искренне недоумевает Валера.
- И дочка у меня скоро в школу пойдёт… - добавляю я.
- Не то, всё не то! – возражает мне друг.
На днях Валерка приехал снова. А днём, когда супруга моя с дочкой отправились по магазинам, мы засели с ним на кухне за очередной бутылкой пива. Употребляю я редко и исключительно пиво. А поскольку завтра воскресенье, да ещё лучший друг приехал….
- Слушай, - оглянувшись, Валера заговорщически наклоняется ко мне, - у тебя ничего такого не бывает?
Он водит ладошкой возле виска.
- Это о чём ты? – удивляюсь я.
- Понимаешь, я ведь в доме один живу….
- Да, знаю! – пытаюсь разобраться в его мыслях.
- С месяц назад прихожу с работы, потому как уборочная закончилась, и нам, сельским труженикам, выходные положены,- продолжает Валера, - Дома, как всегда, тишина. Жены, ты знаешь, у меня нет. Пока нет! – Он многозначительно поднимает палец.
Я его не перебиваю.
- Ну, у меня, естественно, литр сорокоградусной с собой. Не скажу тебе, друг, долго я сидел за столом, мало ли…, - он смешно пожимает плечами, - только не заметил, как спать завалился!
- Свалишься тут, с литра-то! – я пытаюсь поддержать и успокоить друга.
- Ну, да. Так вот, просыпаюсь я от скрипа двери. И что ты думаешь? Вижу, как в дом вваливаются цыгане!
- Кто?! – в ужасе вздрагиваю я.
- Я ж говорю тебе – цыгане.
- А откуда они взялись?
- А я знаю? – Валера ёрзает на табуретке, - Бабы, цыганята маленькие…. Что это, думаю, вы в мой дом припёрлись, кто вас звал? Не, дорогие, не тот я человек, чтобы меня игнорировать! А у меня возле печки топорик припасён, чтобы дрова, значит, на растопку готовить. Соскочил я с лавки, где сны свои видел, схватил этот топорик и….
- Что?! – ужаснулся я.
- Что-что…. Гонять их начал. Машу направо-налево, а в них всё попасть не могу! А они бегают и смеются!
Тут я начинаю кое-что понимать:
- Ну и….
- Во двор они выскочили, а я за ними. Вижу – на столб, заразы, залезли!
- Кто? - стараясь сохранить серьёзный вид, спрашиваю я Валеру.
- Цыгане, естественно! – Он очень удивляется тому, что я не могу понять такие элементарные вещи.
- А потом?
- Потом я по столбу стучать начал топориком. Думаю, может, попадают!
- Упали? – я держусь из последних сил.
- Не, крепко в него вцепились.
- Чем кончилось дело-то? – понимаю, что больше не хватит моих сил.
- Убежали, наверно….
- Как это? А ты где был?
- Возле столба, - Валера озабоченно чешет затылок, - Чего пристал? Не помню я дальше!
Чувствую, как колики смеха подкатывают к горлу.
- Да! – вспоминает Валера, - Домой захожу, а там вся мебель перемолочена, словно, комбайн прошёл. Неделю всё ремонтировал!
Вот тут я уже не выдерживаю и бегу в туалет, закрыв рот руками.
- Эко тебя припёрло! – слышу вслед Валерины сочувственные слова.
В туалете дал волю своим чувствам. Закрываю лицо руками и чувствую, как во мне всё клокочет! Живот по-настоящему скрутило. И смех, и грех!
Выхожу на кухню и вижу жалостливое дружеское лицо.
- Совсем тебе употреблять не надо, - тоном знатока советует Валера, - а то не дай бог….
- О чём это?
- Да позавчера опять неприятности были. Вроде тех, с цыганами….
- Кто на этот раз? – готовлю себя к очередной волне, поскольку понимаю, что держаться становится всё труднее.
- Немцы….
Я, вытаращив глаза, смотрю на Валеру и понимаю, что выгляжу идиотски:
- Какие такие немцы?
- Обыкновенные. Фашистики такие маленькие. Мне как раз по коленки будут.
Я обессилено опускаю руки.
- Вижу – по двору бегают. Ну, я их, естественно, согнал в кучу, схватил за шкирки и на гвоздики повесил!
- ???
Валера, увидев мой немой взгляд, добавляет:
- У меня, знаешь, вешалки нет. Я вместо неё гвоздики вбил.
- Так… - я пытаюсь сказать хоть слово, только чувствую, как убывают силы.
- И забыл ведь про них совсем! Не вспомнил бы, если б не случай.
- Какой?
- Позавчера пол-литра взял. Домой захожу, а один из них возьми, да скажи:
- И мне налей!
- Тут я уж не выдержал, - кипятится Валера, - Схватил их всех и за ограду выбросил.
… Вернулся я к Валере минут через двадцать. Он допивал свой бокал пива и грустно смотрел в окно.
- Думаешь, я дурак? – огорошил меня его вопрос.
- Просто пить тебе поменьше надо! – я пытаюсь быть корректным,- Совсем завязывать надо. И женись, наконец, чёрт неугомонный!
- За этим дело не встанет, - впервые в жизни соглашается Валера, - Вот вернусь в Хлопушку и женюсь! Есть там у меня одна на примете…. Фермерская дочка!
Я понимаю, что ждут меня в дальнейшем удивительные Валеркины рассказы, в которые и поверить нельзя, и не поверить сложно.
Сокол

Об этом коне лопатинцы вспоминают до сих пор. Много лет прошло, а в каком-нибудь разговоре нет-нет, да промелькнёт:
- А помнишь, вот Сокол…
Собеседник горестно вздохнёт:
- Помню….

Раньше в районе часто проводились конные соревнования. Со всех сёл свозили в Лопатино беговых лошадей. И это был настоящий праздник! Перед скачками толпы детишек собирались вокруг участников, чтобы посмотреть, как наездники лелеяли своих питомцев: чистили щётками, чесали короткоостриженные гривы и осматривали подковы на копытах, коротко цокая языками и недовольно посматривая на любопытных.
Ответственное дело – скачки! Это ведь не бега какие-то. Здесь всё от коня зависит, и только потом от наездника. Старались по-возможности защитить животину от посторонних глаз, чтоб, не дай бог, пакость какую не сотворили!
Вот и в этот раз бурлило и рокотало Лопатино от наехавших гостей. Ипподрома, как такового не было, а было просто огромное поле, специально отведённое под соревнования. За десяток лет набили конские копыта твёрдую дорожку, над которой во время скачек поднималась такая пыль, что не только зрителей, но и солнце было трудно разглядеть. Только к этому все привыкли и не обращали на неудобства никакого внимания.
- Лютый где?! – спросил лопатинский директор у растерянного конюха.
- Дык, Василь Иваныч, не будет его….
- Как это не будет?! – свирепо глянул тот на конюха Феоктистова.
- Никак не можно, Василь Иваныч, - пытался вставить слово ветеринар Лопахин, - ногу поранил на выгоне. Так уж получилось….
- Почему узнаю об этом только сейчас?! – директор вдруг выдохнул и безнадёжно махнул рукой, - То есть хотите сказать, что мы участвовать не будем?
- Некому, получается,- мотнул головой Феоктистов.
- А это кто? – заметил Василий Иванович приближающуюся повозку, на которой сидел паренёк лет шестнадцати.
- Так это Сокол. Он тут у нас по хозяйственной части: то сено, то навоз, а в основном молоко по фермам. Вы у нас человек новый, можете и не знать, - ветеринар поддержал конюха,- Кроме Лютого скаковых лошадей нет.
Но совхозный директор уже воспрянул духом:
- А это что, не конь? – показал он пальцем на Сокола.
- Так он не….
Но Василий Иванович уже не слушал никого.
- Сможешь, парень? – бросился он к седоку, как только телега остановилась рядом, - Зовут как?
- Сокол.
- Да не коня, а тебя! – засуетился директор.
- Федька.
Зрители топтались в ожидании на кромке поля. Нещадно палило солнце. Неспешные разговоры сливались со стрекотом кузнечиков, но в воздухе витало самое главное – состояние праздника! Ради этого уже который год в последнее июньское воскресенье люди откладывали все свои дела и ехали сюда, в Лопатино, чтобы ещё раз увидеть одно из самых зрелищных состязаний – лошадиные скачки. В каждом селе местные наездники считались почти героями, и всякий считал за честь иметь в друзьях или знакомых такого человека.
- Скачут! – крикнул кто-то, и сразу смолкли разговоры, сотни глаз устремились туда, откуда в единый гул сливались топот копыт и крики верховых. Пыль стеной приближалась от горизонта. И вот прямо из неё вперёд вырвалась сначала конская голова, потом половина туловища.
- Лешак чешет! – довольно произнёс конопатый мужик, - Из нашенских… - потом он вдруг напрягся и удивлённо посмотрел на окружающих.
Впереди летел гнедой конь. Наездник, молоденький, с взъерошенными пыльными волосами, прижимался к телу скакуна и лишь изредка оглядывался назад. Это было единое целое – конь и человек! Никому из зрителей ещё не доводилось видеть что-нибудь подобное.
Вот, наконец, гнедой вырвался из пыльного облака и летел уже впереди него. Вот он на два крупа впереди, вот на три! А конь, словно почувствовал свободу. В расширенных иссиня-чёрных глазах метались молнии. Застоявшиеся лошадиные мышцы выдавали такую мощь, что, казалось, это была не скачка, это был полёт, на который способен один из тысячи, один из сотен тысяч, скакунов.
- О-па! – завопил кто-то от удивления.
И понёсся над нестройными рядами свист. Теперь свистели все, подбадривая лидера, топали ногами и хлопали друг друга по плечам. И не было уже «ваших» и «наших», а был всеобщий любимец - гнедой жеребец с сероватой звёздочкой на лбу.
- Такого коня и под навоз! – кричал лопатинский директор на конюха и ветеринара. Те виновато опускали глаза и молчали.
- Уж, я вас! – негодовал Василий Иванович.
И на следующий год Соколу не было равных. Теперь за ним был особый уход. Федьку Евграфова прикрепили к скакуну, и он подолгу пропадал в конюшне. Слава Сокола вышла за пределы района и прошла по области. Многие задавали вопрос: как такой феномен не был замечен раньше?
К очередным скачкам готовились все. Зрители так же толпились на поле, и мужики, отмахиваясь от назойливых насекомых, делали ставки, по местным меркам вполне достойные. Все ждали очередного чуда, и когда вдали возникло пыльное облако, все смотрели только туда, переминаясь с ноги на ногу и нервно сжимая кулаки.
Вот показалось несколько скакунов. Они мчались во весь опор, только… среди них не было Сокола.
- А где? - спросил, было, кто-то, и полетел этот вопрос по нестройным рядам. Зрители удивлённо посматривали друг на друга и снова устремляли свой взгляд на поле. Мимо проносились всадники, мелькали крупы вороных, серых, рыжих…. Вот только Сокола не было видно.
- Что-то не того, Василь Иваныч, - сказал ветеринар директору перед скачками.
- То есть? – директор напрягся.
- Да Вы сами посмотрите, - Лопахин указал головой на Сокола, возле которого суетился Федька. Конь стоял неуверенно, пытался удержать равновесие, вот только почему-то предательски подгибались ноги.
- Что-о-о?! – в ужасе вскрикнул Василий Иванович.
Сокол вдруг замер, а потом медленно опустился на землю.
- Соколёнок, ты что это! – бегал вокруг него Федька, пытаясь поднять своего друга, - Ты что, родной!
Конь завалился на бок, глянул на Федьку своими огромными чёрными глазами. Последняя слеза прокатилась по лошадиной морде и упала в иссохшую землю. И, может, послышалось Соколу, как где-то гремят на дорожке конские копыта, потому что вдруг напряглись соскучившиеся по бегу мышцы. Он попытался поднять голову, а потом замер, умиротворенно закрыв глаза.
- Отравили, сволочи, травой отравили!!!

Об этом коне вспоминают до сих пор.
- А вот был Сокол, - нет-нет, да промелькнёт где-нибудь в разговоре среди лопатинцев.
Неразлучники

Посмотришь ты чуть вскинув бровь,
И в пору мне отчаяться,
Но колокольчиком любовь
Звенит и не кончается.

Она в тебе живёт всегда,
В глазах счастливых светится,
И знаю я, что никогда
Другой такой не встретится.

А мог дорогою любой
Пройти когда-то мимо я.
Неразлучимы мы с тобой
На все века, любимая!

Года спешат, теченье их
Несёт в любую сторону,
Мы время жизни на двоих
С тобой поделим поровну.

Любую боль себе приму
С наветами жестокими,
Не сможем мы по-одному
Остаться одинокими.

Желаю видеть вновь и вновь
Тебя, моё страдание,
И каждый миг моя любовь
Торопит на свидание.
Даль

Позови меня в даль,
где моя затерялась работа,
Где дымок от костра
на маршрут провожает ребят,
И доносит тайга
терпкий запах медвежьего пота,
А на той стороне
одиноко изюбри трубят.

Позови меня в даль,
где разбросаны наши дороги,
Где нечаянный стон
из палатки войдёт в тишину,
Потому что болят
на курумнике сбитые ноги,
И не знаешь, что ждёт,
и что выше стоит на кону.

Позови меня в даль,
где поделена жизнь на этапы,
Там куда-то спешит
в неизвестность от дальней реки
Ветер дальних дорог,
что качает кедровые лапы,
И вершины грядой
протянулись по кромке тайги.

Позови меня в даль,
чтобы сердце, как прежде стучало,
Чтобы пот заливал
на подъёме по склонам гольца,
Позови меня в даль,
за которой конец и начало,
Только знаю, у троп
никогда не бывает конца.
Край мой отчий

Утоли мою боль, утоли,
Дай мне, боже, душой согреться!
Нет на свете другой земли,
Где бы так отдыхало сердце.

Где зима, постелив ковры,
Прячет радость свою в метелях,
Где мальчишки летят с горы
Прямо в снег на своих портфелях.

Где дворняга по льду реки
Устремлённо спешит по следу,
А на улице старики
С важным видом ведут беседу.

Что живётся легко молодым,
Что для дел не хватает суток.
… Поднимается кверху дым
От желтеющих самокруток.

И с покинутого гнезда,
Жизнь прошла где-то «до» и «между»,
Но пока я живу, всегда
Тлеет искра моей надежды,

В перепутьях дорог, вдали,
Дай мне, боже, душой согреться!
Нет на свете другой земли,
Где бы так отдыхало сердце.
Звонок маме

Мама, слышишь меня? Дорогая, привет,
Ты прости, что звоню мимоходом!
Я спешу на трамвай, просто времени нет,
Да и мерзкая нынче погода!

Извините, я маме звоню, а не Вам!
Как в больнице? Что с нею случилось?
Понимаю – обширный…, не ждать волшебства…,
Запустила…, почти не лечилась….

Почему замолчал? Я сражён и смущён
Этой нашей короткой беседой,
Только знаете, доктор, скажите ещё,
Что я к ней непременно приеду….

Почему-то всегда был собой упоён,
И не знал, что она увядала,
Разве видел тогда, как в молчанье своём
Её сердце от боли рыдало?

Я не вспомню когда наступил этот сбой,
И не ждал наступающей драмы,
А потом был всегда занят только собой,
Забывая на время про маму.

Извините, немного застило глаза,
Осень, слякоть, дожди в эту пору.
… Я не еду домой, я спешу на вокзал
Чтоб успеть за билетом на скорый.
Ложится снег

Свет фонаря к полуночи потух,
Грустит ноябрь, и нет зиме управы.
Ложится снег, как будто белый пух,
Периной мягкой покрывая травы.

Так умирает осень не спеша,
Ледовой коркой на замёрзших лужах,
И стонет разноцветная душа
В пустых лугах от приходящей стужи.

Горят огни в натопленных домах,
В белесый цвет раскрашивая крыши
Кружа, снежинки мечутся впотьмах.
Уходит осень. Тише, тише, тише.…

А я всё время думаю о том,
Что счастье не зависит от погоды,
Ведь есть на свете самый тёплый дом,
В котором задержались наши годы.
Кондрашкино озеро

Велико Патомское нагорье! Непролазной дремучей тайгой отгородила Сибирь эти места от людских глаз. Валежником и густым кустарником скрыла когда-то проложенные тропы. То сойка крикнет, то кедровка поднимет шум где-то у горизонта! И тишина…
Аркадий вздрогнул от шума открываемой двери. В купе почти бесшумно втиснулся маленький сухонький старичок. С облегчением положил на свободную нижнюю полку свою небольшую сумку и устало вздохнул.
- Гостей принимаете, люди добрые?- проворковал он, хитро посматривая на Аркадия.
- Отчего ж не принять? Присаживайся, дед!
Аркадий в купе был один. Прежние пассажиры вышли на предыдущей станции, поэтому «люди добрые» был он, Аркадий Вольский, писатель и журналист, который ехал в неизвестные ему края, повинуясь неистребимой жажде новых сенсаций и открытий.
Старик долго пыхтел, открывая свою видавшие виды сумку, но современную, пошитую из добротного и, наверное, дорогого материала. Достав, наконец, начатую палку копчёной колбасы, нож и пару кусков хлеба, обернулся к закрытой двери купе, а потом к Аркадию:
- А если мы с тобой, мил человек…
- Доставай, дед! – понял Вольский, улыбаясь обоснованным опасениям старика, - Мы ж тихо.
- Ну-ну, - старичок достал солдатскую фляжку, бултыхнул в руке и гордо прошептал,- Спирт!
- Пойдёт! – опять улыбнулся Аркадий.
Они сразу нашли общий язык. Голос у старика тихий, певучий. Настолько, что сразу располагал к откровениям. Вот и Вольский не смог удержать себя, и стал рассказывать в общем-то незнакомому человеку о себе, о профессии, которую выбрал ещё в юности, о мечте, которой не суждено сбыться, но к которой идёт всю свою сознательную жизнь.
Старичок, Кондратий Феофанович Сучков, ехал от родственников, у которых гостил где-то под Самарой. То ли гостил, то ли ещё что… Аркадий трудно запоминал незнакомые названия, старался их записывать, но в данной ситуации они, эти названия, не имели никакого значения.
- Так едешь-то куда, Аркаша? – ещё раз переспросил старик.
- Ой, далеко, дед, очень далеко! - попытался отмахнуться Вольский, не желая впутывать Сучкова в свои планы.
- А всё-таки? Чего юлишь?
- В Сибирь, Кондратий Феофанович!
- О, Аркаша! Сибирь большая, нет конца ей, матушке, ни на севере, ни на юге! Ты уж поверь, старому человеку!
- Сам-то бывал там? - вроде бы невзначай задал вопрос Вольский.
- Всю жизнь там живу. Много лет живу…- старик вздрогнул, словно сказал что-то лишнее, потом оправился и уставился на Аркадия своими бесцветными, поблёкшими от возраста, глазами.
- Слыхал что-нибудь про Кондрашкино озеро? – не надеясь на ответ, спросил Аркадий.
- Это на Патоме? – удивился Сучков.
- Да! – обрадовался Вольский, - Вот туда и надо попасть!
- Ну, это ведь нетрудно, Аркаша! А зачем тебе?
- Ладно,- Аркадий махнул рукой,- расскажу! Слышал про сокровища?
Старик усмехнулся. Только как-то неприятно, зло:
- И что там?
- Слушай! – Вольский достаточно опьянел, но уже не мог остановиться и выплеснул в стакан оставшийся во фляжке спирт, - Слушай! Лет этак сто пятьдесят назад была в этих местах золотая лихорадка. Десятки, а то и сотни фартовых людей потянулись в тайгу, чтобы поймать наконец эту свою птицу счастья, вырваться из одолевшей нищеты. Кому-то везло, кому-то нет, кто-то безвестно сгинул в таёжной глуши. А те, кто возвращались, рассказывали о неизвестном никому Кондрашкином озере, в котором дно, якобы, усеяно золотыми слитками да человеческими скелетами. Потому что лежали там пропавшие старатели, которые на беду свою встречали Хозяина этих мест.
- И что же это за Хозяин? - после небольшого молчания спросил Сучков.
- Откуда я знаю, дед! Откуда я знаю… Вот и еду, чтобы узнать, увидеть! Я книгу напишу…
Поезд мерно покачивался на рельсах. Грохотали на стыках колёсные пары, а за окном проносились меняющиеся пейзажи Уральских гор, за которыми начиналась она, величавая и таинственная Сибирь, в бескрайних просторах которой хранились ещё никем не разгаданные тайны.
Знал Кондратий Феофанович и про Патом, и про Кондрашкино озеро, и про сокровища, что хранило оно в своих объятиях.
- Жил я там, Аркаша, живу! Проведу тебя заповедными тропами к этому озеру! Ох, и много чего интересного хранится в тех местах! – шептал старик подвыпившему Вольскому, а тот довольно улыбался и утвердительно кивал головой.
- Вот ты старый, вроде, а не пьянеешь! – удивлялся Аркадий, - Я пьяный, а ты нет. Почему? Ты в общем вагоне должен ехать, а ты в купе! Пенсионер ведь!
- Потому, милок, что воздухом таёжным пропитан. Вот и не пьянею! И пенсия у меня хорошая, северная! Вот и езжу в купе – не люблю духоты вагонной, расспросов всяких! Я тишину люблю – привык в тайге! А ты поспи, Аркаша, поспи! У нас столько с тобой ещё впереди, что некогда будет отдыхать! Спи!
Аркадию снилась громадная, нависшая над ним кедровка. Он закрывал голову обеими руками и пытался убежать от этой страшной птицы. Но не слушались ноги. Вольский пытался кричать, только вместо крика в ушах слышался тихий и успокаивающий смех Кондратия Феофановича…
От станции они долго ехали на попутной машине. Только уже стоя на пароме, старик показал Аркадию на противоположный берег:
- Витим, Аркаша! А там – Бодайбо! Поживёшь тут пару дней без меня, рюкзаки купишь, консервы. А мне кое-куда сбегать надо! Да, я и денежки тебе дам! Возьми!
Вольский удивился, но отказываться и переспрашивать не стал.

А потом они снова ехали на попутке, шли пешком и снова на попутке.
В записную книжку Вольского ложились неизвестные названия местных рек, заимок, фамилий… Остановились в небольшом посёлке. Здесь Кондратия Феофановича не знали, а он знал всех и каждого.
- Старика не знаю, про Кондрашкино озеро давно уже никто не говорит! Тёмное место, страшное! Ты туда что ли собрался? – вопросительно спросил подпитый мужичок, у которого не хватало десятки до вожделенной бутылки местного самогона.
- Да нет! – отмахнулся Аркадий, - Так, для интереса!
- А, - понял тот.
Вольский помнил наказ Сучкова, не расспрашивать местных ни о чём. Он сам дорогу знает, а попутчики им не нужны.
- Почему так, старик? – удивлялся Аркадий,- Много лет ведь здесь живёшь, а, как чужой!
- Я ведь в тайге всё, в тайге! – отмахивался Сучков, - Да и тебе-то это зачем, Аркаша? Или боишься? Или на озеро уже не хочется?
На озеро хотелось. Очень хотелось! Теперь Аркадий был уверен, что есть ради чего переться в неизвестные дали с этим странным стариком. А ведь хитрый дед, очень хитрый! Аркадий ему всё про себя, а он почти ничего. Ничего не значащая Самара, хмурый взгляд при первом упоминании про озеро, певучий голос… Странностей много, только так ли легко пересилить желание, когда знаешь, что напишешь главную книгу в своей жизни?! А, что она таковой будет, Вольский уже не сомневался.
- У меня там избушка есть, Аркаша, зимовьё по-сибирски. Захаживаю в эти места, захаживаю. Сокровищ не видел, но сам убедишься…
Они переночевали в небольшом заброшенном доме на самой окраине посёлка. Июльские ночи были достаточно тёплыми, поэтому не было большой проблемы, растянувшись на дощатом полу, задремать под стрёкот сверчка, который беспокоился где-то в углу, то замирая, но начиная свою бесконечную песню.
Это была Сибирь. Это было то самое Патомское нагорье, в глубине которого Аркадия ожидало то, ради чего пришлось отмахать более пяти тысяч километров. Если б знать, Аркадий, если б знать!
Уже к вечеру старик показал Аркадию странные приспособления.
- Это паняги,- объяснил Сучков, - Сибирские рюкзаки, что б ясно было. И вот ичиги ещё, что б ходить легче.
Аркадий не понял, но утвердительно кивнул головой.
А утром они ушли в тайгу. Сколько скверных слов, сколько проклятий услышала она в свой адрес! Старик вёл Аркадия по таким дебрям, что Вольский еле сдерживал себя, чтобы не плюнуть на всё, не накричать на Сучкова. А тот уверенно то сходил с тропы, то снова возвращался на неё, ориентируясь по своим, только ему известным приметам.
День, два… Ночевали возле костра, положив под головы паняги.
- Это тебе не в городах, Аркаша! Это тайга! Не бывал в Сибири-то? – выспрашивал старик.
- Откуда, дед! – Вольскому совсем не хотелось разговаривать. Но молчать было ещё тяжелее, - Далеко ещё?
- Рядом! Рядом уже…
Снова шли. Аркадий потерял счёт часам. Один раз, отстав от старика, сбросил ненавистную панягу и пошёл дальше. Но вернулся, закинул на занывшие плечи, проклиная свою неуёмную мечту и озеро, которое уже ненавидел, но которое нужно было непременно увидеть.
- Кондрашкино озеро… - шептал он еле слышно, - Кондрашкино…
Как ошпаренный пришедшей мыслью, Вольский вдруг остановился: озеро, Кондрашка, Кондратий… Кондратий Феофанович. Да ну, глупость какая-то!
- Ты чего, Аркаша? – голос старика прозвучал рядом, Как будто и не видел Аркадий мелькающую далеко впереди спину Сучкова.
- Да, ничего, устал немного! – успокоил старика Аркадий, - Отдохнуть бы!
- Давай, раз устал! – покорно согласился тот.
Они присели на изнывающую от жары землю. Зной растекался по заросшим сопкам Патомской тайги. Птицы, опалённые солнечными лучами, попрятались в раскидистых листвяных лапах, разомлевшие звери скрылись в прохладных распадках, и только эти двое упрямо продвигались вперёд.
- Слышь, дед, а как давно ты в этих местах? Всё говоришь, что живёшь здесь, а откуда появился - молчишь.
- А тебе это надо, Аркаша? Живу да живу себе!
Аркадий отполз чуть подальше и прислонился спиной к поваленной сосёнке.
Шустрый дед, и взгляд у него какой-то настороженный! Неужели он? Не может быть, тот Кондрашка лет сто, как в землю лёг. Если не убили где, так от старости помер! А всё-таки?
Вольский решил играть в открытую:
- Ты Кондратий, и озеро Кондрашкино! Того Кондрашку Сучком звали, так ведь и ты Сучков!
Старик не ответил. Он долго сверлил Аркадия вопросительным взглядом и о чём-то думал. Потом произнёс:
- Дурак ты, Аркаша!
Как он оказался рядом, Вольский даже не заметил. Пахнуло в ноздри старческим потом, от взмаха руки пролетел мимо табачный дух, и сразу стало мутнеть сознание.
« А ведь он при мне ни разу не курил!» - ещё успел подумать Аркадий…

- Вот сидишь ты сейчас привязанный к дереву и думаешь: кто такой этот старый хрыч? И сам себе отвечаешь – Кондрашка Сучок! Да, Аркашенька, я это!
Руки затекли от неудобного положения, потому что связаны были за деревом. И ноги уподобился связать старик, взяв верёвку из рюкзака Вольского. А ведь просто так взял, на всякий случай!
- Промолчал бы, Аркаша, я б тебе озеро показал! Такую груду золота увидел бы! Я много его за это время прибрал к рукам! – продолжал старик.
- Не ты это! – Вольский попробовал пошевелиться и у него немного получилось.
- Ошибаешься! – Сучок неприятно захихикал,- Я это! В году этак одна тысяча девятьсот четвёртом пришли с батюшкой вкупе с артельной голытьбой в эту тайгу. Так и остались здесь. Сначала мыли золотишко, потом решили проще жить.
- Это как? – стараясь растянуть разговор, спросил Аркадий.
- Проще-то? А всего на всего грабить, Аркаша! Сначала батюшка мой, потом и я!
- И убивать… - добавил Вольский.
- А без этого никак, Аркаша! Сопротивлялись все: кому ж хочется нажитое отдавать! Вот и батюшка мой, тоже сопротивлялся!
- Так ты и отца?! – вскрикнул Аркадий.
- И его, родителя моего! Тоже на дне лежит, бедолага! – Сучок снова хихикнул, - Хозяин один должен быть. А я сильнее оказался. Вот с тех пор и коплю своё богатство. Понемногу, понемногу…
- Ну и урод же ты, дед! – Аркадий начал понимать, что вряд ли старик оставит его в живых. Только страха почему-то не было. Только ненависть, да боль в руках от затянутой верёвки.
- Это как посмотреть! – Сучок внезапно нахмурился, - Вот и ты за тысячи километров припёрся за богатством! Не так, скажешь? Много вас таких здесь было! Даже китайцы: шустрые, маленькие. Намоют золотишко и тайными тропами к границе! А только знал я все их тайные тропы! Выйду навстречу, на чай приглашу, потому как в тайге чай – первое дело! Ну, а потом по голове да в воду!
Сучок заулыбался и подошёл к Вольскому:
- Вот такое оно, Кондрашкино озеро, Аркаша! Жаль, не увидишь ты ничего – тайга вокруг, глушь, и никто сюда дороги не знает! Не напишешь ты свою книгу, милок, не нужна она.
- Так сколько ж лет тебе? – уже без интереса спросил Вольский.
- А ты посчитай: с одна тысяча восемьсот восьмидесятого….
- Врёшь ты, столько не живут!
- Я же живу! – на этот раз громко засмеялся старик.
Он отошёл в сторону и долго разглядывал Аркадия:
- А я тебя, пожалуй, в живых оставлю! Поживи ещё чуть-чуть, подумай. Потом тебя либо звери съедят, либо муравьи обглодают. Так-то, Аркаша!
Сучок закинул на плечи панягу:
- Всё-таки жаль, что ты моё озеро не увидел! И ещё: дорогу назад запомнил? – старик самодовольно осмотрел окрестности и скрылся за густыми зарослями тальника.
- Гад! - крикнул вслед Аркадий.
Попытался ослабить верёвку. Слабина была, но очень уж сильно, видимо, был затянут узел.
«Гад!» - продолжал твердить Вольский и тёр верёвку, тёр… Рук уже не чувствовал, да первые муравьи начинали трапезу на его теле…

Потом по всему Патому гуляла легенда о человеке, который чудом выбрался из тайги. У него начисто было съедено лицо муравьями и мошкарой. Он ходил от дома к дому, рассказывал о золоте Кондрашкиного озера и всё грозился показать к нему дорогу.
« Блаженный!» - сочувственно смотрели ему вслед, потому что знали, что нет никакого такого озера с его несметными сокровищами. Слышали когда-то, но это было так давно…
А тот ненормальный однажды исчез. То ли увезли куда-то, то ли сам в тайгу ушёл. Может, действительно нашёл тропу к Кондрашкиному озеру…
Единственная

В нашем доме тепло, в нашем доме уютно,
И молю, чтобы время быстрее текло.
Я опять тебя жду, а пока, как минуты
Монотонно стучит ветка клёна в стекло.

Оставаясь один, и грущу и тоскую,
А не тронутый ужин стоит на столе.
Ведь нигде не найти мне другую такую,
Потому что таких больше нет на Земле.

Постучав, ты войдешь, виновато смущаясь,
Я тебя обниму и прижму к себе вновь.
И счастливый пойму, что опять возвращаюсь
В мир, где царствуешь ты, и ликует любовь.

Мы друг другу нужны, разве многое просим?
Ведь нельзя повторить каждый миг волшебства.
А по жизни спешит наступившая осень,
Где гуляют дожди, и кружится листва.
Слобода


Часть первая. НА СТРАЖЕ РУСИ СТОЯТИ

Стаей чёрных воронов кружили вокруг мордовского сельца ногайские всадники. На быстрых конях, в надвинутых на брови малахаях, они издавали только им понятный клич, и с визгом врезались в толпу перепуганных сельчан. Рассекали воздух ногайские сабли, мелькали плетёные арканы, и вот уже катится по дымящейся траве чья-то буйная головушка, тянется за конём на длинной верёвке, крича от боли и страха какая-нибудь молодуха. Ужас смерти, который внезапно обрушился на это мордовское сельцо, чёрным дымом от горящих изб окутывал бескрайний лес между речками Сызганка и Тумайка.
Из вихода (подвала) у одного из домов выглянула, было, детская головёнка, но тут же скрылась обратно, захлопнув дверцу. В неё тут же вонзилась стрела, выпущенная одним из всадников.
Местные мужчины, кто с рогатиной, кто просто с голыми руками, пытались наброситься на незваных гостей. Те же, играючи, кружились вокруг своих почти безоружных жертв. А потом с гиканьем и азартом разили их своим смертоносным оружием.
Горела съезжая изба, в которой всегда останавливались купцы, везущие свои товары в далёкую Московию. Мужик с чёрной окладистой бородой выскочил на крыльцо, но тут же свалился на землю, пронзённый стрелой. Он морщась, тщетно пытался вытащить её из плеча. Подскочил на коне ногаец, довольно улыбнулся и взмахнул саблей.
Ях-х! Фонтаном хлынула кровь, тёмной струёй ударилась о тёсаные перила. Ужасной болью вырвался крик, но тут же стих, потому что потерявший силы мужик всё пытался дотянуться до своей отрубленной руки. Она лежала чуть в стороне вместе с вонзённой в неё стрелой, и ещё дёргались пальцы в последних конвульсиях.
Ногаец снова усмехнулся, отскочил в сторону, вздыбил коня и со всего маху, прямо в полёте, опустил свою саблю на склонённую голову. Ях-х! Вот и нет больше купца, нет человека!
Купеческий обоз, загруженный под завязку, грабили несколько воинов, раскидывая непонравившиеся товары.
Схватив за пулай (набедренное украшение) девушку, один из ногайцев, спешившись, тащил её в лес. Там, в прилеске, жались друг к другу с десяток женщин, судьба которых уже была предрешена. Они выли, прикрывая лицо рукавами.
Чёрным дымом поднималось над густым лесом горе человеческое, криками и плачем растекалась над Сызганкой и Тумайкой людская беда, от которой не было ни пощады, ни защиты.


Вечкуш не помнил, сколько просидел в виходе. Час, два, сутки…. Голодный, он пожевал вяленую рыбу, так любовно приготовленную отцом. Голод утих.
- Тетя, авай! – заплакал Вечкуш, - Папа, мама!
В детском сердечке поселилась горе. Ребёнок чувствовал, что никогда не увидит своих родителей. Он плакал навзрыд, колотя ручонками по дубовым бочкам с капустой, валялся в исступлении по земляному полу, кричал, обращаясь к ненавистным врагам, которых видел впервые в жизни.
Покштя (дед) послал его за рыбой. Вечкуш только спустился вниз и внезапно услышал на улице крики. Он пытался выбраться наверх, но увидев множество страшных всадников, испугался. Только успел заметить, как покштява (бабушка), стоявшая возле окна, вдруг схватилась за грудь и медленно стала оседать вниз. Вечкуш захлопнул дверцу и притаился, пытаясь понять происходящее.
Сколько времени прошло? Решившись, ребёнок осторожно выбрался на улицу. Опять стало страшно. Дымились остатки некогда крепких домов, угаром растекался по всей округе смердящий запах сожжённых тел. Вечкуш опустился на колени и снова зарыдал:
- Тетя, авай!
И снова по своей спирали летело время. Минуты, часы…. В отрешённом состоянии ребёнок стал бродить по бывшей улице. Нашёл отца. Тот, прислонившись спиной к стене чужого дома, сидел, сражённый в грудь ногайской стрелой.
- Тетя! – Вечкуш дотронулся рукой до остывшего тела, и отец завалился набок. Испуганный ребёнок в смятении отскочил назад. Размазывая слёзы по испачканному лицу, он пошёл дальше.
- Авай, авай! – неслось по мёртвому селу, и только эхо, наполненное невосполнимой потерей, возвращалось назад безысходностью и наступившей тишиной.
Вечкуш увидел людей, выходящих из молчаливого леса. Длиннющий обоз выползал и выползал на мёртвую улицу. Испуганно оглядывались вокруг незнакомые ребятишки, приютившиеся на телегах, закрывали лицо от угара дородные бабы, а бородатые мужики в длинных кафтанах, вооружённые топорами и ружьями, негромко переговаривались между собой.
- Кажись, беда недавно прошла, Милентий! – проговорил один из бородачей.
- Беда, Осип, беда….
Милентий Климахин, стрелец московский, снял высокую с отворотами шапку и поклонился дымящимся развалинам.
- Здесь наше место, - промолвил он, оборачиваясь к своим спутникам, - Здесь жить и помирать будем!
Осип Мартынов, стрелец огромного роста с вьющимися белокурыми волосами, опустил к ноге бердыш и утвердительно кивнул:
- Здесь, так здесь! Братцы, - крикнул он подходящим стрельцам, - Надо б лагерь разбивать!
И загудел обоз, ожил. Детишки вылезали из телег и бежали по нужде прямо в кусты. Бабы топали ногами, разгоняя застоявшуюся от долгого сиденья в жилах кровь. Стрельцы снимали запылённые кафтаны, бросали их в кучу, и, потирая от нетерпения руки, доставали инструменты.
Давыд Истомин, один из стрельцов, тронул Милентия за рукав:
- Смотри, дитё!
Он показал пальцем на мальчика, лет восьми от роду. Тот стоял возле чернеющего сруба и непонимающими глазами смотрел на незнакомых людей.
- А ну-ка, подь сюда! – поманил пальцем Милентий.
Осторожно приблизившись, ребёнок вдруг остановился, сел на землю и, обхватив руками колени, заплакал. Плакал тихо, горько, лишь подрагивали плечи его худенького тела.
- Ну, что ж ты, вьюнош! – Милентий опустился перед мальчиком на колени и прижал к груди его голову. Он гладил разлохмаченные волосы, понимая, что никакие тёплые слова не смогут сейчас прекратить это плач, - Эко досталось, видать, тебе!
Мальчишка притих, выплеснув своё горе этому чужому бородачу.
- То, что произошло, мы поняли…, - спокойно проговорил Милентий.
Вечкуш не понимал его. Он показывал пальцем на лес и шептал:
- Виряс….
Мол, из леса налетели всадники, которые убили его родителей.
- Виряс… - повторил стрелец, стараясь запомнить, - А зовут тебя как?
Ребёнок снова заплакал, видимо, от нахлынувших воспоминаний, и Милентий, взяв его на руки, понёс к обозу, возле которого уже сгрудились бабы и детишки. Он положил Вечкуша на телегу, заботливо прикрыл рогожей и снова погладил по голове.
- Тише вы! – рыкнул, было, на своих спутников. Но, смягчившись, добавил, - Пусть поспит.
Подбежавший сынишка Милентия прижался к отцовской ноге.
- Запомни, сынок, - Милентий поднял сына, обернулся к спутникам, - И вы все, братцы, запомните: будет здесь ещё один форпост от набегов нагаев! Что б не лилась больше кровь невинная, да не уводили в кочевой полон жён наших! На то и отправлены мы в эти края Великим государем Михаилом Фёдоровичем!
Его слушали молча. Стрельцы поддакивали, соглашаясь со сказанными словами, детишки, открыв рты, посматривали на родителей, а бабы умилённо посматривали на своих мужей, которые были их единственной опорой и защитой в жизни: Абросимовы, Ильины, Егоровы, Пронины, Трошины, Чурбановы, Усынины, Старостины….
… Шёл одна тысяча шестьсот тридцать восьмой год от Рождества Христова. Так начиналась Сызганская Слобода.

Часть вторая. ПЕРЕВЕДЕНЦЫ, СТРЕЛЬЦЫ МОСКОВСКИЕ

Ушло, отгремело грозами, пролилось тёплыми дождями поволжское лето. Улетели в далёкие края певчие птицы. По утрам всё чаще покрывались инеем опавшие листья, и холодный ветер напоминал о приближении ранней зимы.
Стрелецкий урядник Климахин торопил своих людей. Сам с утра до ночи не выпускал из рук топора, помогал валить деревья, размечал будущие улицы.
- До зимы успеть надоть, братцы! – убеждал он, хотя и без этого все понимали, что не продержаться, не пережить морозы без крепких изб.
На самой горе, что возвышалась над Тумайкой-речкой, решили строить новую съезжую избу. И построили. А вокруг неё с каждым днём росли свежие срубы из добротного сосняка. Работали все, даже бабы и дети.
Едва прибыв на это место, отправил Милентий Анфима Трошина да сына его шестнадцатилетнего Андрейку с посланием к голове стрелецкого приказа Григорию Желобову в «саму» Москву. Помощи просил «людьми строильными», потому-что « до морозов лютых место обустроить надобно». Вскочил на гнедого коня Анфим, сунул свёрток за отворот кафтана, и, сверкнув своими голубыми очами, махнул рукой сыну. Жена его Прасковья кинулась, было, к ним, но попридержал Милентий, грозно глянув в её лицо. И стихла стрельчиха. Враз потускнели глаза, безвольно опустились руки. Она повернулась и пошла к бабам, что собирали кору от ошкуренных брёвен. Так и не увидела, как скрылись за тёмными стволами многовекового леса её кормильцы и опора.
Почти год прошёл, весна гуляла солнечными лучами по оттаивающим избам. И вот пришли люди, много людей. Привёл - таки Анфим «строильных людишек»! А с ними и « татары служилые», да несколько стрельцов с семьями для «отбывания» службы. И хлебное жалование привёз, и сукно на новые кафтаны. Значилось в приказе стрелецкого головы, чтобы строил он, урядник Милентий Климахин, «сторожу на этой землице» от набегов степняков да защиты караванов купеческих, что шли в Московское государство по Большому афганскому пути.
- Теперь жить будем! – обнял Трошина Милентий.
- Как отзимовали-то?- как бы вскользь спросил Анфим.
- Прозимовали… – вздохнул урядник, - Да ты не беспокойся, все живы-здоровы! Вон и жёнка твоя бежит!
Урядник показал на бегущую к ним Прасковью.
- Что ж я ей скажу-то… - прошептал Анфим, - Как же ей про убитого в пути Андрейку расскажу?
Он снял шапку, мотнул головой и, переминаясь с ноги на ногу, ждал жену, искоса поглядывая на Милентия.


Закипела жизнь, забурлила! Под топорами ложились наземь вековые деревья, с выдохом падая на прошлогодние травы, через которые едва пробивалась свежая зелень. На раскорчеванных с осени полянах чернели борозды целинных полей, а из открытых дверей добротных домов доносились запахи щей, пирогов и хлеба.
Ушла зима, становилось теплее, но до первого урожая было ещё далеко, поэтому всё зерно хранили сообща, в свежесрубленном амбаре, который поставили тут же, возле съезжей избы.
Часто выходил Милентий Климахин на косогор. Петляла речка Тумайка под самым подножьем высокой горы, то появляясь, то исчезая среди густых зарослей ив и ольхи. А потом и вовсе пропадала среди бескрайних лесов, которым не было ни конца, ни края.
- Не подобраться нагаям, ни в жисть не подобраться! – довольно осматривал окрестности урядник, - Через леса да с подъемом на гору не пройти! С другой стороны селения ров вырыт, и тын бревенчатый построен, да косая острожная стена во рву установлена! А чуть дале засека, а затем опять речка, Сызганка. Укрепили слободу, защитили от пришлых людей!
Вечкуш повзрослел за этот год. Стрелецкие ребятишки учили его русскому языку, и он уже вполне сносно мог с ними общаться. Только не понимал, почему его называли Вечкутом. Но как-то свыкся, откликался на это имя. Жил он в избе урядника Климахина, который принял его, как сына. Замечая грустные глаза мальчонки, Милентий, жалеючи, прижимал его к себе. Молчал, гладя шершавой ладонью по непокорные вихрам.
- Почему меня Виряскиным кличут? - однажды спросил Вечкуш.
- Ты ж в прошлом годе сам говорил, что из леса! – хитро улыбнулся Милентий.
- Я не из леса! – насупился Вечкуш.
- Ладно, ладно! – урядник присел на лавку, притянул к себе парнишку, - У нас, у русских, так удобно. Есть имя, и есть фамилия. Вот какая у тебя фамилия?
Вечкуш не знал и удивлённо пожал плечами.
- Ну, вот! А теперь ты Вечкут Виряскин. Так и в книге тебя запишем. Вот построим церковь и запишем! Ты только подумай, сынок, какая жизнь всех вас ждёт впереди! И тебя, и моих отроков, и других!
… На поволжскую многострадальную землю шла новая беда. Отогнав в южные земли ногайские племена, из-за Каменного пояса через Яик-реку шли другие кочевники. Несметная калмыцкая конница, почти не зная поражений, отвоёвывала для себя новые территории.

Часть третья. ПОСЕРЕДЬ РУСИ

Сдавать начал Милентий Климахин. Семь лет прошло, как первая сосна под острыми топорами упала на землю, а, кажется, жизнь прошла…. Лежал стрелец на топчане, кутаясь в овчинный тулуп. А косточки всё-равно болели, ныли проклятые так, что выть хотелось, как тому волчонку, что поймал на днях Якимка Пронин, сын, Фёдора Пронина, пришедшего в слободу с первыми стрелецкими поселенцами.
Милентий повернулся набок. До тепла дожить бы, а там….
Кружил февраль бесконечными метелями по заснеженным полям, вихрями гулял по улицам, слепя, не признающих холода, ребятишек. Послышится где-то среди этой зимней суеты беспокойный материнский голос, опечалится отрок, помашет своим товарищам рукой и уныло побредёт на зов, потому как нельзя по-другому.
Ушёл с купеческим караваном в Москву Вечкут Виряскин. Как не настаивал Милентий, да не послушался его парень. Сказывал, что прямо в Приказ. После всех бед, что свалились на его голову, кроме как стрельцом себя и не мыслил. Удивился тогда Климахин, но письмо сопроводительное всё-таки написал.
Расширилась слобода, выросла. Из-под Яика пришли казаки, с южных степей беглые, кто от беды, кто от гнёта боярского. Да ещё гонец, что давече прискакал, письмо вручил от стрелецкого головы Желобова, в котором тот наказывал старосте отрядить с десяток людей на строительство острога, который встанет на пути татар да калмыков недалечь от слободы.
Метель приутихла. Климахин поднялся, кряхтя и проклиная свою немочь. Испив воды, вышел на крыльцо в накинутом тулупе. Бабы и мужики тянулись к деревянной церквушке, что поставили совсем недавно на самом людном месте. Вера, вот чем живёт душа человеческая! Не будь веры, и загинет эта душа от бесконечных сомнений, от разброда мыслей, от страха перед неизвестностью!
- Зашёл бы! – услышал сзади Милентий голос жены.
- Ничего, постою… - Он поцеловал в лоб подошедшую Анастасию, - А ты иди, матушка, иди! Ишь, как народ-то радуется! – Климахин вздохнул, - Меланья куда делась, Василий где?
- Здесь я, иду! – к родителям вышел подросток. Глянув на сына, староста порадовался: хороший стрелец вырастет, крепкий!
Стало тревожно; как они без него? Мелашка на выданье, да ещё Ванятка только ходить начал. Тяжко будет, ох, тяжко! Сорока пяти лет от роду Милентий, а, как старик стал. Ноют раны от сабель да стрел вражеских, не повинуются ноги после дальних бесконечных переходов, огнём горит спина от наступающих болей. А теперь вот и до сердца очередь дошла. Обидно. Столько сделано, и столько не суждено увидеть….


Снежок попал Мелашке прямо в грудь. Притворно скривив личико, она упала прямо в снег и, распластав руки, затихла.
- Ух, ты! – с маху опустившись перед ней на колени, выдохнул юноша. Забыв про слетевшую казачью шапку, он склонил голову над девичьим лицом, - Какая ж ты красивая, родная моя!
Не утерпев, Мелашка взвизгнула от счастья и, обняв за шею улыбающегося Данилку, стала жадно целовать такие знакомые и такие сладкие губы.
Забыв про запрет покидать слободу «в малом количестве», они убежали в дальний прилесок, едва закончилась метель. Два дня не виделись – это ж целая вечность! Часовой, было, погрозил им кулаком, но потом, распознав в Данилке сына казачьего сотника, пошёл дальше « по обходу».
- Весной поженимся! – шептал Мелашке на ухо Данилка Егоров,- Ей богу, только снег спадёт! Отец сватов пришлёт, всё, как положено!
Мелашка закрывала счастливые глаза, и виделась в девичьем воображении просторная пятистенная изба с изразцовым сосновым крыльцом и куча ребятишек, сидевших за огромным столом.
- Хорошо-то как! – мечтательно пропела она.
Далёкий конский храп встревожил Данилку:
- Бегом! – крикнул он Мелашке. Поставив её на ноги, он мимолётно глянул на близлежащие кусты,- Бегом!
Они бежали, утопая в глубоком снегу. Данилка придерживал рукой болтающуюся в ножнах саблю, другой тянул девушку за собой.
С десяток калмыков из леса выскочили к Сызганке. Один, натянув тетиву лука, выпустил смертоносную стрелу. Но мимо пролетела стрела, упала в шаге, издав протяжный вой.
- Калмыки! – кричал раскрасневшийся Данилка. Мелашка, от страха потерявшая дар речи, крепко держалась за его руку, страшась оглянуться назад.
Заметил часовой кочевников. Протрубил в боевой рожок, и вот уже бежала к тыну «вооружённая сторожа», уже выскакивали на улицы казаки, а бабы с малыми детишками прятались в избах.
Сотник Егоров увидел сына с дочкой Климахиной. Ринулся было вперёд, но остановился, вскинул бердыш. Взвизгнула пуля и понеслась навстречу неожиданному врагу. Передний калмык взмахнул руками, выгнулся телом, приподнялся в седле и завалился на конский круп, не успев схватиться за гриву обезумевшего от скачки по глубокому снегу коня.
Покрикивали стрельцы, не стреляли, боясь попасть в бежавших. Да только выскочила из-за их спины казачья дружина. Издав клич, двинулись вперёд «пластуны», посверкивая клинками.
И повернули назад калмыки. Заскочив назад за Сызганку, они гортанно выкрикивали какие-то ругательства и грозили кулаками. Выпустив в защитников ещё несколько стрел, калмыки скрылись в лесной чаще.
- Приказ слышали? – после молчания спросил сотник молодых, когда те, отдышавшись от бега, предстали перед ним с опущенными головами, - Ведь для таких, как вы, нужны эти приказы!
- Отец! – начал Данила, но тот прервал его взмахом руки: идите, мол.
А через неделю не стало стрелецкого урядника Климахина. В день похорон светило солнце. На занесённом снегом кладбище толпилось много народа.
- Вот пришёл человек из самая Москвы. А лежать веки вечные будет здесь. Потому что натура такая у русского человека – быть там, где надобно, а не там, где хочется! – сказал над гробом друг Милентия Осип Мартынов.
Вернётся однажды в слободу и Вечкут Виряскин. В стрелецком кафтане он мало будет похож на того затравленного мальчонку, коим был обнаружен первыми «воинскими людьми», ступившими на развалины мордовского сельца. Вот и пойдут от него Виряскины да Вечкутовы, а от Данилы и Мелашки Егоровы, а от сыновей Милентия Василия да Ванятки Климахины…. Потом и вовсе сотрётся сословная грань, до наших времён никому и в голову не приходило каких он кровей: стрелецких или казацких.
Стоит слобода. С древних времён стоит, меняя свои названия. Только вот дух первых переселенцев до сих пор живёт. Аккурат посередь Руси…
Берегиня

- Вот ещё! - Левашов закинул на телегу несколько немецких «шмайсеров», - Кажись, всё подобрали.
- Стало быть, пора домой! – старшина Белоусов тронул вожжи, и Недотрога, повернув морду на стоящих возле телеги бойцов, недовольно фыркнула.
- Давай, давай! – усмехнулся старшина, - Ишь, распоясалась!
Отряд трофейщиков возвращался в свою часть. Восемь солдат интендантской роты.
Над пропахшей солдатским потом и изувеченной орудийными снарядами землёй, кружила дождливая осень сорок третьего года. Где-то вдалеке гремела канонада, и эхо вместе с шумом дождя витало над просёлочной дорогой, а потом сливалось с чавканьем армейских сапог бойцов в промокших шинелях.
- Гремит… - с завистью произнёс ефрейтор Калмыков, среди своих просто Калмык, шагая рядом с сержантом Левашовым, - Кабы не рука, заставь меня этот металлолом собирать! Разведчик я, Андрюха!
- Я ведь тоже, Калмык, не в трофейную роту призывался! – вспылил, было, Левашов, но потом тронул ефрейтора за рукав и прижал к губам палец.
Дорога углублялась в лесной массив, и они как-то незаметно отстали от основной группы, погружённый каждый в свои мысли.
Скрип телеги и шум дождя звучали в унисон с канонадой, но скорее внутренним чувством сержант ощутил тревогу. То ли звук посторонний послышался, то ли мелькнуло что-то среди деревьев!
- Ты догоняй наших, – шепнул Калмыку Левашов, - я сейчас!
Калмык посмотрел на него с удивлением, но прибавил шаг, оставляя сержанта в одиночестве.
Ступив в придорожные кусты, Левашов осмотрелся. Ничего подозрительного, всё так же, но что-то настораживало, мешало. Скорее по наитию, он направился в сторону, приметив небольшой овраг, поросший дикой малиной. Взяв наизготовку ППШ, Левашов спустился вниз и только здесь понял причину своей тревоги: на самом дне оврага, обхватив руками коленки, сидела девчушка лет семи. Дрожа всем телом под бесконечным дождём, она со страхом смотрела на подошедшего сержанта.
- Чего ж ты, родная, одна-то… - Левашов не находил слов, глядя на трясущегося ребёнка, - как же ты одна-то….
Девчушка ещё сильнее обхватила колени и заплакала. Сержант не заметил, как стащил с себя промокшую шинель, как закутав в неё найдёныша, нёс к дороге, стараясь догнать ушедший далеко отряд. А разошедшийся дождь не прекращался ни на минуту, автомат больно бил по спине, и мокрая пилотка то и дело сползала на глаза.
- Дяденька, мне в кустики надо! – услышал Левашов из-под ворота шинели, - Очень надо!
- Слава богу! – обрадовался сержант, - В себя пришла!
Он опустил девчушку на землю. Та выскользнула из своего укрытия, высохшая, разрумянившаяся. Благодарно взглянув на Левашова, юркнула в кусты.
«Как змейка!» - подумал он и удивился. Что ж это такое, как будто только что с печи скользнула!
- Эй! – позвал сержант. Не услышав ответа, направился к кустам, но там никого не было.
- Эй, дитё! – крикнул Левашов ещё раз, оглядываясь по сторонам. И только сейчас приметил он небольшой медальончик, который покачивался на сломленной ветке бузины. Медальон как медальон, только выбито на нём изображение какой-то женщины в древнерусском сарафане. То, что в древнем, это Левашов определил сразу, недаром до войны в библиотеках просиживал, всё в техникум готовился поступать.
Сержант переступал с ноги на ногу, совершенно не зная, что же делать дальше: иль в карман положить, иль выбросить от греха подальше.
- Носи! – ударил в уши знакомый голосок, - И не снимай никогда, слышишь?! Никогда!
Голос удалялся. И вот уже опять в сознание Левашова возвращался шум канонады, и дождь всё так же хлестал по веткам, срывая с них пожелтевшие мёртвые листья.
Бррр! Сержант, как под гипнозом, надев на шею медальон, стал натягивать на мокрую гимнастёрку шинель. «Мои-то уже далеко ушли! - почему-то подумалось вдруг, - потеряли, поди!»
Хотелось думать, что всё привиделось, что не было никакой мокрой девчонки в овраге, не слышался таинственный голос над головой. Ведь расскажи кому, засмеют! И, не дай бог, до особиста дойдёт – это прямая дорога в тыл. Кому ж ненормальные на фронте нужны!
- Ты чего там? – спросил Белоусов, когда сержант догнал отряд, - Приспичило что ли?
- Вроде того! – отмахнулся Левашов.
А уже в части не выдержал, показал медальон Калмыку:
- Не знаешь, кто это?
- Не, не знаю, - всматриваясь в изображение, ответил ефрейтор, - Трофей что ли?
- Да так, интересуюсь просто.
- Что-то я у тебя этой вещицы не видел раньше… - сощурил глаза Калмык.
- Да пошёл ты! Не хочешь помочь, не надо!
Левашов обиделся и собрался уходить.
- Постой, я ж так просто! – Калмык придержал сержанта, - Есть у меня один землячок в штабе, Пичугин Лёшка. Писарь, но грамотный, чёрт! Умный, одним словом, в институте учился.
Пичугин, едва взглянув на медальон, ошарашил Левашова:
- Это Берегиня! – с видом знатока сообщил он.
- Кто? – не понял сержант.
- Ну, Берегиня, древнеславянская богиня. Образ некой древней женской силы, направленной на помощь людям, живущим по чести и правде. Кстати, чистое серебро.
- Ясно, - Левашов застегнул гимнастёрку, - Спасибо, брат!
- Не за что! Кстати, Берегиня призвана сохранять род конкретного человека. Нужный медальон, товарищ сержант!

После того случая через месяц Левашов был переведён в строевую часть и гнал фашистских захватчиков со своей земли в составе пехотного полка. До самого Берлина дошёл сержант. В штурме Рейхстага не участвовал, но окраины города зачищал от недобитой нечисти. И ни одна пуля не задела Левашова за всё это время. Гибли товарищи, а ему хоть бы что! Казалось, в самых страшных ситуациях, когда и выхода никакого не было, что вот она, смерть, здрасте, летели мимо предназначенные для него пули, не брали ножи и штыки немецкие!
С тем и вернулся в родные края: живой, здоровый, с двумя медалями и орденом на груди. Женился, двух детишек на ноги поднял. Слыл по селу лучшим электриком. Пуще глаза берёг вылитый в серебре образ Берегини и верил в её небесное покровительство.
Однажды забылся, видимо: снял в бане медальон, повесил его на гвоздь, да оставил там по непонятной причине. Утром на работу ушёл, а в обед сообщили жене, что разбился её супруг, упав со столба. После похорон вспомнила она про мужнин медальон, но только найти его так и не смогла. Потом всё гадала: может, подарил кому, может, забрал кто-то…
Летний аккорд

Август песню свою допоёт до конца,
И с последним аккордом куплета
Осень мелким дождём посылает гонца.
Как же быстро закончилось лето….

Мы бродили тропинками в травах лесных,
С полным счастьем вдыхая свободу,
И витал аромат от стволов смоляных,
Поднимаясь к небесному своду.

Под сосновыми кронами, спрятавшись в тень,
Серый дятел стучал монотонно.
Как подарок любви этот солнечный день
Нам дарила судьба благосклонно.

А вчера, когда дождик ударил в окно,
И затих в ожидании ночи,
Страх потери пронзил одиночеством, но
… Ты, родная, на кухне хлопочешь.
Недотрога

В своём классе подруг не имела она,
Не сбегала с уроков украдкой,
Дома долго могла простоять у окна
С полосатой потёртой тетрадкой.

С одиночеством горько катилась слеза,
И парням уступая дорогу,
Почему-то всегда отводила глаза,
Недотрога и есть недотрога!

Только знала она – в её сердце давно
Одноклассник с короткою стрижкой,
Что стеснялся позвать хоть кого-то в кино,
Неприметный и тихий парнишка.

Эх, печальная Муза отроческих лет,
То счастливится ей, то взгруснётся!
И смотрела ему, проходящему, вслед,
Всё надеясь, что он обернётся.

Годы лентою вдаль, словно кадры кино,
И морщины порой всё приметней,
Вот и этот парнишка женился давно
На знакомой из школы соседней.

… Говорят, что теперь её дом в образах,
И обряды свершаются строго.
Только видится боль в потускневших глазах,
Недотрога и есть недотрога….