Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

МИР ДУШИ

+62 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Константин Еланцев
Все рубрики (39)
Проза (10)
Дождь

Да, незаметно время протекло,
Безжалостно перемешав все даты.
Стучится дождь в оконное стекло,
И затихает в струйках седоватых.

Промокнув, ты на остановке ждёшь,
Судьба опять подбросила свой ребус,
Но всё напутал этот чёртов дождь,
Да задержался, как всегда троллейбус!

Вот только время замедляет бег,
А ты торопишь, обращаясь к Богу,
Ведь дома ждёт любимый человек,
И чайник закипает понемногу.

Там хорошо, там сухо и тепло,
Плед шерстяной покоится на стуле,
Стучится дождь в оконное стекло,
Да ходики от тишины взгрустнули.
Продотряд

Небывалой жарой прошлось по измученной земле уходящее лето. Склонившиеся пустые колосья пугающим шелестом навевали тоску на жёлтых полях, а вместе с тоской приходил страх, и слышались в этом шелесте всхлипывания умирающих от голода ребятишек, да протяжный вой обессиленных баб. Помощи ждать было не откуда, потому как выкосила война с германцами, а потом и безумная гражданская война, половину деревенских мужиков. Кто-то, побросав в окопах винтовки, а то и с ними, по пути домой примкнули к большевикам, кто-то с оказией добрался до дома. Вернувшись, яростно взялись за восстановление своих обветшалых без мужских рук хат, на коровах да быках пахали заросшие сорняками поля. А потом помогали вдовам своих односельчан, зная, что не справятся женские руки с непослушной сохой, не осилят слабые плечи мешка с зерном, который собирали по всей деревне. По горсточке, по крохам….
В стране грохотала гражданская война. Белые войска были отброшены на юг, но спокойствия в центральной России так и не было. Карательные отряды красногвардейцев то и дело сообщали о ликвидации банд, состоявших из бывших фронтовиков, крестьян, а иногда и белых офицеров, но банды после ликвидации появлялись вновь.
Тяжело жила Россия в этот трудный период: со стоном, с болью, с неизвестностью….

Сёмка Павлов не знал деревенской жизни. Бывал несколько раз в соседней с городом Алексеевке: там жил его дядька по отцу Игнат Павлов. Он, жена его Мария, и трое детишек мал мала меньше. Стало быть, двоюродные братья да сестрёнка двух лет от роду. Игнат вернулся с войны на одной ноге. Злой на весь свет, честил нецензурной бранью и батюшку-царя, и большевиков, и белую армию вкупе с ними. А потом успокоился. Выстругал себе деревянную ногу, приладил к колену. Так и стал жить на свете – полухромой, полуздоровый!
А Сёмке уже с весны семнадцатый год пошёл. Завод, на котором работал и погиб его отец, дышал на ладан, потому что при отсутствии сырья, один за другим останавливались цеха. Заводская гимназия закрылась ещё в прошлом году. Преподаватели дружно отправились на фронт, а свободные гимназисты бегали по пустующим коридорам и скандировали красивые лозунги, что-то вроде «вся власть Советам» и прочее, и прочее….
Мать Сёмкина второй месяц не вставала с кровати. Сёмка знал, что она умирает, поэтому старался реже досаждать ей своими разговорами. Варил жидкую кашу из пайка, что выдавали изредка на заводе, кормил из ложечки, переворачивал со спины на бок. А потом незаметно уходил на улицу. Как-то случайно сошёлся с Сидором Милютиным, заводским молотобойцем. Тот помнил его отца, на этой почве и завязался первый разговор.
А недавно Милютин окликнул Сёмку возле заводских ворот:
- Сёмка, подь сюда!
И добавил подошедшему парнишке:
- У нас тут продотряд создаётся, чуешь какое дело?!
- Не, не чую…. – Сёмка развёл руками.
- А это, брат, великое дело! Хлеб изымать будем у буржуазных элементов, которые Советскую власть до сих пор не приняли! Ненавидят они нас, большевиков, вот и прячут своё добро в погребах тайных. Пусть лучше сгниёт зерно от сырости, пусть мыши по своим норам растащат, а не дадим голодающему рабочему классу выстоять в суровую годину! Так они думают, так они и поступают!
- А разве там есть богатые? – удивился было Сёмка.
- Где?
- В деревне.
Милютин не дал договорить:
- Конечно, есть, паря! Поля-то ведь сеются, а, значит, и урожай есть, понимаешь?! А много ты хлеба ел в своей жизни?
- Да нет… - пожал плечами Сёмка, - Только вот у меня родственники в деревне, так они тоже больше воду пьют, чем хлеб едят!
- Вот и получается, что только Советская власть сможет накормить всех голодных, чуешь?
- Ну, да… - вынужден был согласиться Сёмка.
- Что это мы стоим? – спохватился Милютин.
Они сели на лавочку возле забора. Сидор долго и с упоением рассказывал Сёмке о красивой жизни, которая обязательно наступит, как только мозолистая большевистская рука уничтожит всех извергов и супостатов нашей необъятной родины! Какое будущее ожидает грядущие поколения, потому что не будет несправедливости и рабства, не будет богатых, которые только и ждут своего кровавого часа, чтобы вонзить ядовитый нож в спину молодой Советской власти!
- Чуешь?! – глядя в Сёмкины глаза, спрашивал Сидор.
- Кажется, чую… - неуверенно мотал головой тот.
- Пухнут детишки от голода в городах, Сёма, гибнут! Сам видишь – не работают пока заводы и фабрики, а людям всё-равно жить надо!
Я тебя в наш продотряд порекомендовал. Хоть и не комсомолец ты пока, но будешь, обязательно будешь, потому что отец твой самый что ни на есть трудящийся человек был, и голову свою сложил в трудовом бою! А у тебя теперь свой бой будет, смертельный бой с врагами Советской власти!
- Мать у меня… - начал Сёмка, но Милютин прервал:
- За мать не беспокойся, Анне своей накажу, чтобы приглядела. Не бросит в беде, я её знаю!
Так и попал Сёмка Павлов в продотряд, отправленный в губернские глубинки для экспроприации излишков хлеба и других сельхозпродуктов на нужды голодающему рабочему классу. Три дня подготовки верховой езде на отбитых у белогвардейцев конях, два дня на обращение с винтовкой и стрельбе, день на политинформацию…. Пять телег, да пятнадцать конных продотрядовцев составляли костяк этой по-настоящему боевой единицы.
Мотала судьба Сёмку по выжженным зноем полям, по неприветливым сёлам, в которых, завидев продотряд, закрывались калитки и ставни, а потом долго смотрели вслед скрипучим телегам заплаканные женские глаза. И полные ненависти взгляды бородатых мужиков обещали беспощадную месть всем, обрёкших крестьянские семьи на голодную смерть.
Спасали одних, чтобы погубить других…. О, Россия!
Не мог привыкнуть Сёмка к безудержным порывам Милютина! Не принимала душа его бессердечия и жестокости! В одной деревне он без колебания застрелил молодого парня, когда тот хотел накрыть собой заброшенный на телегу мешок с просом, в другой отхлестал нагайкой щуплого старика, который с проклятиями попытался остановить входящих в хату продотрядовцев. Сёмке всё время казалось, что это другая жизнь бурлит в его жилах, что какой-то другой человек сидит на крупе гнедого, и совершенно чужие уши слышат детский плач да причитания перепуганных баб.
И только в Алексеевке он пришёл в себя. Только тогда, когда дядька его Игнат, завидев племянника, отвернул в сторону голову, когда соскочивший с коня Милютин, ударом в плечо легко отбросил в сторону хромого мужика и шагнул в дверь хаты.
- Дядя! – крикнул Сёмка, но Игнат, поднимаясь с земли, показал племяннику кулак:
- Иуда ты, племянничек, изверг! Братьев и сестру свою на смерть обрекаешь. Как жить-то будешь потом, а?! Проклинаю….
- А ты не спеши проклинать! – выкрикнул, появившийся на дворе Милютин, - Не спеши!
Он оглядел покосившийся сарай, поставленный ещё до войны, прошёл за хату и глянул на мёртвое поле, погубленное невыносимым зноем.
Бойцы разбрелись по соседним дворам, пытаясь найти хоть что-нибудь. Где-то закудахтала чудом сохранившаяся курица, потом ещё одна.
- Зерно где? – спокойно спросил Милютин у Игната.
- В земле.
- В земле – это хорошо! И много?
- Было в земле, сам видишь! А теперя нету!
В одном из дворов взметнулся к небу молодой девичий вскрик, послышался звук затвора, но выстрела так и не последовало.
Милютин хотел было повернуться назад, к Сёмке, но не успел. То ли раскалённый воздух принял на себя тяжёлый выдох выпущенной пули, то ли секунда от жизни до смерти пролетела так стремительно, что не понял Сидор, с чего это вдруг он падает лицом в раскалённую пыль. Он так и остался лежать с открытым от удивления ртом, а на застиранной выцветшей гимнастёрке расплывалось громадное кровавое пятно.
- Дядька, бежать надо! – спокойным голосом сказал Сёмка, опуская винтовку.
- Ты что это, Сёма… - глядя на лежащего Милютина, прошептал Игнат, - Ты что.…
А Сёмка оглянулся и снова выстрелил. На этот раз в мужика, продотрядовца, который подбежав, рвался перепрыгнуть через плетень.
- Воронов… – не глядя на Игната, уточнил Сёмка, - Такая же гнида!
Он кивнул на убитого Сидора, а потом добавил:
- Собирай своих, дядька!
Через несколько дней в Губкоме сообщили, что продотряд Милютина бесследно исчез вместе с обозом в одном из уездов. Поговаривали, что в недавно появившейся банде Молодого, видели нескольких продотрядовцев, но подтвердить это было некому. Потом банда исчезла, и ходили слухи, что с боями пробившись через красные кордоны, она влилась в большую армию Антонова в Тамбовской губернии, которая вела смертельные бои с Советской властью.
Маршрут

Отряд геологов шёл по маршруту.
Четыре человека, нагруженные рюкзаками, шли, как заведённые по таёжной тропинке, тупо устремив взгляды на мелькающие ноги идущего впереди, и лишь изредка отмахиваясь от налетающей мошкары.
Старший – Бологов Александр Петрович, кандидат геолого-минералогических наук, научный сотрудник Института земной коры. Мужчина тридцати пяти лет, спокойный, рассудительный, в критических ситуациях наделённый фантастическим хладнокровием, отчего и пользовался в отряде всеобщим уважением.
Артём Колесников, коллектор, студент геологического института. Артём бредил геологией и вместо того, чтобы как все нормальные студенты ехать на каникулы под тёплое родительское крыло, отправился на два месяца в поле, чтобы воочию познать и увидеть все прелести геологической жизни.
Рабочий Антонов половину своей разбитной жизни провёл в тяжёлых полевых маршрутах. Иногда в лагере, когда вокруг вечернего костра собирались люди, чтобы послушать интересные истории, коими очень насыщена геологическая практика, он вынимал из своей палатки гитару и, проведя пальцами по струнам, усаживался на поваленное дерево, оборудованное им же под лавочку. Народ затихал, потому что так, как пел Егор Антонов, мало кто из них слышал когда-нибудь. И песни у Егора были всё новые. Грустные, но добрые и чистые. Без пошлости.
Четвёртым был журналист Елизов. Редактор местной газеты прослышал про изыскания геологического отряда в этих местах, вот и направил Елизова осветить все трудности на маршрутах, заодно в романтических красках описать всю повседневную жизнь палаточного лагеря. Лагерь Елизов описал, а вот в маршрут шёл впервые и успел проклясть и геологическую профессию и редактора, отправившего его сюда.
Елизов с облегчением вздохнул, когда идущий впереди Бологов оглянулся, обвёл с улыбкой уставшие лица спутников своего немногочисленного отряда и махнул рукой. Все, как подкошенные, не снимая рюкзаков, завалились на сочную траву и затихли, натянув на лица накомарники.
Откуда-то донёсся колокольный звон.
- Петрович, это у меня звенит или у нас всеобщее помешательство? – не поднимая головы спросил Антонов.
Не услышав ответа, он сел, откинул накомарник. Артём и Елизов тоже, забыв про усталость, начали вставать, внимательно поглядывая на Бологова.
Бологов пожал плечами, вслушиваясь в таёжную тишину, из которой действительно доносился чуть слышный, но вполне реальный звон церковного колокола. Ни слова не говоря, он вынул из полевой сумки карту-километровку.
- Что же тут у нас… Что же у нас? – Александр Петрович водил пальцем, определяя настоящее расположение стоянки.- А у нас тут ничего… Тайга, знаете ли…
- То есть, Александр Петрович, Вы хотите сказать, что до ближайшей церкви н-ное количество десятков километров?- удивлённо спросил Елизов.
- Возможно… - задумчиво ответил Бологов,- До Беляева километров семьдесят, до Югово восемьдесят пять. Больше населённых пунктов в радиусе ста километров нет… Вы человек местный, должны знать.
- Должен. Только вот не знаю!- вздохнул Елизов.
- Но где-то ведь звенит! Ты слышишь, студент?- Антонов снова прислушался.
- Звенит! – встревоженный Артём смотрел на Бологова.
- Силы есть? Идти сможете? – Александр Петрович посмотрел на спутников.- Раз звенит, значит, кто-то звонит. А кто и зачем, узнаем!
Отряд снова вытянулся в цепочку и двинулся по тропе, ведущей прямо в сторону таинственного, неизвестно откуда льющегося звона.


Таёжные тропы не имеют начала и не имеют конца. Это знает каждый таёжник. Можно пройти несколько дней, можно сбить ноги о десятки и сотни пройденных километров и вернуться на то же место, откуда начал своё путешествие.
Можно просто упереться в болото и увидеть, что тропа продолжается уже на том берегу и исчезает в зарослях тальника.
Поэтому, когда звон исчез, все ещё по инерции продолжали движение. Идущий впереди Бологов остановился и поднял руку. Все прислушались. Стояла мёртвая тишина…
- Интересно… - мрачно произнёс Антонов, - Ведь только что звонил! Совсем рядом звонил!
- Даже забавно… - задумчиво согласился Бологов.
Отряд постоял ещё немного, а потом все вопросительно посмотрели на Александра Петровича.
- Вот что… - Бологов немного помялся,- Звон шёл с этой стороны, из распадка. Там речка течёт, на карте видел. Значит, достаточно нам подняться вот на эту сопочку, и разрешатся все наши сомнения и страхи. Так что, други мои, сходим с проторённой тропы и идём непроторённой!
Отряд свернул вправо и стал медленно подниматься на невысокую сопку, поросшую мелким кустарником и редкими невысокими соснами.
Все разом забыли про мошку, непрерывно пытающуюся попасть в рот и непременно в глаза, про несносную жару, от которой пропитанные потом штормовки ещё сильнее жгли кожу, про неподъёмные рюкзаки, которые с каждым километром весили всё больше и больше… Заканчивался маршрут, оставались жалкие сорок километров, и все стремились поскорее вернуться в лагерь. А тут ещё этот звон!
Когда взобрались на сопку, солнце уже далеко перевалило за полдень. Людям, ещё не успевшим вытереть пот, открылась потрясающая картина!
Вдоль речки, делающей изгиб вдоль горы, внизу, у самой воды, стояла деревня. Домов пятьдесят, добротно сработанных, так, что даже сверху были видны ещё не тронутые временем срубы. А в центре, на небольшой площади, стояла деревянная церковь. На возвышающейся колокольне блестел колокол!
По улице ходили люди. Возле одного из домов играли ребятишки. Из конца в конец, поднимая пыль, проскакал всадник. Дородная бабёнка, ведя за руки двух девчонок, читала нотацию, из-за чего те обиженно опускали вниз головы.
Куда-то торопился подпоясанный кушаком старик. В лаптях...
- Это чего, Петрович? – испуганно покосился на странную деревню Елизов, - Куда мы попали-то?
Бологов какое-то время молчал. Поднёс к глазам бинокль, долго рассматривал невесть откуда взявшееся селение. Потом вздохнул и присел, прислонившись к сосне, не снимая рюкзака.
- Дай-ка, Петрович! – забрал бинокль Антонов. Увидев что-то необычное, присвистнул и удивлённый опустился на землю возле Бологова.
Остальные уселись рядом, пытаясь получить вразумительный ответ.
- Ты видел людей, Петрович? Ты видел, как они одеты? – обращаясь даже не к Бологову, а скорее ко всем присутствующим, спросил Антонов.
- Видел, ребята, видел!
- И что? – задал свой вопрос, молчавший до этого Артём.
- Чертовщина какая-то… На карте деревни нет, дома, как новенькие! Это даже не деревня – в деревнях церквей не ставили. Это село. Но дело даже не в этом, парни! По всем признакам, либо у нас массовая галлюцинация, либо чертовщина вовсе! Ведь над ними самолёты летают, вертолёты! Не могли пилоты не заметить эту поселение, даже если оно и недавно здесь появилась! Впрочем, недавно – это вряд ли!
- Почему? – Елизов удивлённо вскинул брови.
- А потому, - загадочно усмехнулся Антонов, - что одеты они по-старинке. Такую одежду в девятнадцатом веке носили! Разве что лаптей не хватает!
Артём, пытаясь скрыть страх, схватил за руку Елизова.
- Я вот что предлагаю, пока вечер не наступил! – Бологов хмыкнул. – Что б ни рядить, не гадать, давайте ка просто спустимся вниз.
- Я – за! - Антонов вскочил на ноги. - И тебе статья, журналист!
Отряд начал спускаться к речке.
- Может, просто староверы какие-нибудь, а мы тут страху себе нагоняем! – изредка ворчал Елизов.
Под самой сопкой вляпались в непролазные дебри. Густо разросшийся тальник не давал прохода. Стеной стояли кусты каких-то растений. Поэтому, когда исцарапанные в кровь и в порванных штормовках выскочили на открытое место, все облегчённо вздохнули.
Успокаивающе журчали речные воды, а возле самого берега шелестел от порывов налетающего ветерка камыш.
И тут всех удивил Елизов. Сбросив ненавистный рюкзак, он схватился руками за живот, и страшно хохоча, рухнул на землю!
Елизов катался по земле, закрыв глаза, но стоило ему их открыть и посмотреть на своих удивлённых товарищей, как снова над берегом речушки разносился эхом его зычный хохот ненормального человека.
- Ты чего, журналист?! – тряс его за плечи Антонов, то и дело поглядывая на присутствующих, - Ты чего?!
- Петрович, а деревня-то где?! – сквозь слёзы кричал Елизов и снова впадал в истерику.
Все остолбенело осматривались по сторонам. А действительно, красота красотой, но деревни однозначно не было! Ведь вот, на этом самом месте, совсем недавно играли детишки, а оттуда, где сейчас раскинулись кроны зарослей, скакал всадник!
Все испуганно сблизились в одну кучу. Даже Елизов, внезапно прервав истерику, подошёл к остальным и положил руку на плечо Артёма.
- Дела, братцы… - Бологов протёр ладонью заросшее щетиной лицо, - Сказать кому – не поверят! Давайте-ка всё-таки осмотримся вокруг, хоть какие-то признаки должны быть!
Ни через десять минут, ни через двадцать, даже малейших намёков на пребывание здесь людей найдено не было. Махнув рукой, Бологов повёл свой отряд снова на сопку.
Уже затемно, поднявшись наверх, отыскали тропу. Надо было останавливаться на ночлег, но особого желания оставаться ещё на какое-то время в этих местах ни у кого не было. Поэтому ещё пару километров брели в полной тишине.
И уже вдалеке, из-за темнеющей в отдалении сопки, поднимался и растворялся в звёздном небе, всё тот же, знакомый всем, колокольный звон… .


В городе Бологов перерыл кипы литературы, выспрашивал коллег о необычных случаях в районе таинственного села, но чёткого ответа так и не получил.
Елизов вернулся в газету и в ярких красках рассказал о трудной и благородной профессии геолога.
Артём Колесников продолжил учёбу, а Егор Антонов уехал на зиму в свой городок, затерявшийся на бескрайних берегах великой русской реки Волги.
Всех связывала одна тайна, и они, эту тайну, хранили. Только однажды кто-то из них не выдержал, потому что этот случай мне рассказал один мой знакомый, как очередную геологическую байку.
Я несколько раз проходил этим маршрутом, и каждый раз почему-то не оставляла надежда услышать этот таинственный, затерянный в глубокой тайге, колокольный звон.
… Увы!
Колючим снегом февраля

Тропинка в никуда плеядой томных дней
На горизонте миражом дрожит.
И снова белый снег над памятью моей
Колючими снежинками кружит.

Заснеженный кордон зимою упоён,
Торосами расписана река.
Там старый вездеход, как добрый почтальон
Нам письма привозил издалека.

У каждого в судьбе горит своя звезда,
Свой трудный перевал и свой редут.
И не было нужней тех писем никогда,
Поскольку понимали, что нас ждут.

Профессию свою безвыходно любя,
Так трудно непохожее принять.
Ведь в каждый образец вложили мы себя
И труд, который многим не понять.

Развесила зима по крышам бахрому,
По окнам расписала вензеля.
Холодная метель по сердцу моему
Прошлась колючим снегом февраля.
Баба Нюша

В эту смоленскую деревню Васильев попал совершенно случайно. Сломался автомобиль. Пришлось искать временный ночлег, поскольку осенние ночи становились всё холоднее и холоднее. До города было ещё далеко, поэтому, остановившись возле небольшого магазинчика, который был, скорее всего, единственным в ближайшей округе, решил подождать более-менее сведущего человека.
Какая-то бабка, закутавшись в чёрный платок, неспеша прошагала мимо. Посмотрев на незнакомую машину, попыталась рассмотреть Васильева через лобовое стекло, но, видимо, так ничего и не увидев, пошла дальше не оглядываясь.
« Старушка - божий одуванчик!» - как-то мимолётно подумал о ней Алексей, заметив крепкого старичка, который размашистым и уверенным шагом подходил к магазину.
- Извините!- Васильев едва успел к старику,- Извините, пожалуйста! Не подскажите, сдаёт кто жильё ненадолго? Мне бы ночь переночевать, две! Машина сломалась…,- почему-то виновато добавил он.
- Отчего ж не подскажу?!- взгляд у деда острый, так и зыркает глазами из-под густых бровей,- У меня можешь переночевать, например! Один живу!
- Вот, спасибо!- обрадовался Алексей.
- Ты подожди меня, я быстро!- дед хитро подмигнул Васильеву. Как бы ненароком ещё раз оценил будущего постояльца и, видимо, остался доволен.
- Жди!- добавил ещё раз и скрылся за дверью магазинчика.
Дом деда находился на самом конце деревни. За пятьсот рублей какие-то местные пацаны дотолкали машину до старикова дома, за что тот ещё долго ворчал на Алексея:
- Это ж надо, пятьсот рублей! И сотни хватило бы!
Васильев улыбался в ответ, выкладывая на стол всю свою нехитрую снедь - палку колбасы да банку шпрот, заброшенные в бардачок так, на всякий пожарный.
- Картошку пожарю!- не оглядываясь, суетился возле печки старик.
- Ну, а я машину посмотрю! Не на год же я здесь!
- Можешь и год жить, мне не жалко! – услышал Алексей, выходя во двор.
«Девятка», конечно, машина хорошая, надёжная, но давно уж отошла пора таких автомобилей, сейчас все на иномарках ездят. А Васильев к этой прикипел, ни в какую не хотел менять. И должность позволяла (всё-таки коммерческий директор небольшой фирмы), и зарплата вполне достойная. Но, как говориться: «жена, конь и винтовка – понятие индивидуальное»!
Так и есть – срезало привод трамблера! Пока дозвонился до сервиса (обещали пригнать эвакуатор), прошло минут десять.
С удивлением увидел, как мимо ограды прошагала та же бабка, что видел у магазина. Впечатлили глаза: жёсткие, с небольшим прищуром. Васильев провожал её взглядом, пока старушка не скрылась за поворотом переулка.
- Что, интересная старушенция? – услышал Алексей голос деда.
- Да, уж… Васильев обернулся, - Извините, а Вас-то как зовут? Мы ведь так и не познакомились ещё!
- Егорычем зови! А так Василий Егорыч! - дед протянул руку.
- А я Васильев! Алексей…
- Ну, вот и ладно! – старик подтолкнул постояльца,- Пошли в дом! Я и стол уже накрыл.


Уютно потрескивала печка. Хоть и не зима ещё, а улетело тепло в южные края вместе с бабьим летом. На ночь в деревнях уже затапливали печи, первые заморозки опускались на вспаханные поля, и не слышалось больше на тёмных окраинах девичьего смеха и перелива гитарных струн.
- С богом! – Егорыч поднял рюмку, облизнул языком губы и смачно вылил содержимое в рот. Двумя пальцами взял солёный огурец, понюхал и положил обратно в тарелку.
- Ну, ты, дед, даёшь!- Васильев с уважением посмотрел на старика.
- Ты пей, пей!- Егорыч усмехнулся.
Они говорили и пили. Пили и говорили. О международном терроризме, о низкой пенсии, о коррумпированных чиновниках. Почему-то вспомнили о Вьетнаме, а потом о войне, о немцах, что хозяйничали здесь в сорок первом.
- Помнишь старуху, что видел сегодня возле моего дома? – Егорыч впился в Васильева взглядом.
- Помню. Конечно, помню! – Алексей не понимал вопроса старика.
- Это Нюша.
- Нюша? То есть Нюра, Анна или как там ещё…
- Нет, дорогой ты мой! Нюша.
Перед Васильевым сидел совершенно трезвый человек. В доли секунды посветлели глаза, выпрямилась спина. «Чего это он?»- подумал Алексей.
- И чем же особенным отличилась эта Нюша?
Егорыч нахмурился:
- Ты таким тоном о ней не говори. Узнать хочешь?
Старик встал, подошёл к печке и начал подбрасывать дрова. Васильев абсолютно не понимал такой перемены. Только ведь по душам разговаривали!
Егорыч вернулся к столу:
- Наливай ещё по одной! Так и быть, расскажу тебе эту историю. А дальше сам суди!
Они выпили. На этот раз старик похрустел огурцом, немного помолчал.
- Знаешь ведь, что здесь в сорок первом немцы останавливались? Госпиталь офицерский оборудовали. Нюше тогда восемнадцать было. А за год до этого, сразу после школы влюбилась она в Петьку Серова. Крепко влюбилась! А уж как он её любил! Я, говорит, ещё в пятом классе на неё глаз положил. Какой пятый класс?! Самому сопляку в то время годов-то было! Тьфу! Ну, а что любовь у них была – это точно. Все в округе завидовали…, - Егорыч чуть помедлил,- Я тоже завидовал,…
Потряс бутылку:
- Что у нас, закончилось что ли?
Васильев развёл руками.
- Ладно, перебьёмся! Вот такие дела, парень… Перед самой войной уехала Нюша на какие-то курсы в город. Потом вернулась, но уже война шла. Петьку Серова на фронт забрали, так что не застала она его здесь. А вскоре и немцы зашли. Вот тут-то и началось!
- А что началось? – Васильеву стало любопытно, и он подсел поближе к старику.
- Нюрка наша вдруг превратилась в Нюшку!
- Почему?
- А немцам так удобнее имя её произносить было! Встретят кого из местных, «Нюша, Нюша!» кричат. Так и стала Нюшкой! Где какая попойка немецкая – она там уже! И песни поёт, и пляшет полуголая! Весь гарнизон через себя пропустила, так все говорят. То с одним офицером живёт, то с другим. Сколько раз бабы наши местные прибить её тогда хотели, да не ходила она одна. Всё в сопровождении!
- Да…,- только и смог произнести Алексей.
- Это ещё не всё, парень! – продолжал Егорыч, - Худо-бедно, а все войны когда-то заканчиваются…. Петька Серов так и не появился. Нюшка его никогда больше не видела. А я как раз с фронта пришёл. Мужиков почти нет, а если есть, то безграмотные все. Меня председателем выбрали. Ну, думаю, вот пришёл твой час, Нюшенька! Уж я найду способ, как тебя голодом уморить!
- А она что, здесь осталась после войны? – удивился Алексей.
- А куда ей уезжать? Дом у неё здесь, хозяйство родительское… Да и не так просто было в те времена место жительства поменять. Это ладно, я о другом. Все в деревне от неё носы воротят, словом единым не обмолвятся. А ей вдруг бумага приходит – в город вызывают. Так и узнали мы, что наградили Нюшу орденом Ленина за выполнение задания командования, за то, что снабжала штаб армии точными разведданными.
- Вот это да!- цокнул языком Алексей.
- Вот-вот! Отношение к ней, конечно, почти не изменилось, но преследовать перестали. Со временем появились у неё ухажёры, ведь молодая ещё была. Да только всем от ворот поворот выдавала! У меня, говорит, есть мой суженый. Приедет – поймёт, не может не понять. А не поймёт, так простит, потому как не ради удовольствия я с офицерами кружила! Понимали все, конечно, что не простит Петька, появись он в деревне. Да разве ей докажешь?!
- А ты как, Егорыч? Сам же говоришь, нравилась она тебе!
- Я…. Что я! Нравилась, конечно! И сейчас нравится, да куда там! А вот замужем она так ни разу и не была. До сих пор, наверно, Петьку ждёт! Дура старая…
Они ещё говорили о чём-то постороннем, но Васильев уже не слушал Егорыча. Захотелось спать. А во сне приснилась ему баба Нюша, которая смеялась почему-то беззубым ртом и всё норовила пригласить его на бальный танец.
На следующий день к обеду приехал эвакуатор. Алексей тепло попрощался с Егорычем и пообещал заглянуть как-нибудь обязательно. А сам всё посматривал по сторонам, надеясь, что промелькнёт где-нибудь платок бабы Нюши, и глянут на него удивительно строгие старушечьи глаза.
Васильев сдержал слово и приехал к Егорычу через месяц. Там и узнал, что десять дней назад похоронили бабу Нюшу на местном кладбище. И хоронили её четверо нанятых Егорычем алкашей, да он сам, до сих пор не понимающий, а как теперь будет жить без Нюши деревня?
Васильев сожалел, что так и не встретился с этой старушкой. Почему-то не покидало его чувство потери. И вины. Не стало на земле ещё одной святой женщины.
Или грешной?
Разнотравье

Ты смеёшься, и мне тепло,
Ты печалишься, я тоскую,
Словно счётчики на табло
Годы цифрами в жизнь людскую.

Трелью птичьей июль кружит,
Разнотравьем пропахло лето,
Жизнь, как речка, спешит, бежит,
А потом исчезает где-то.

То блеснёт на сырых лугах,
То журчаньем вздохнёт от скуки,
И гуляют на берегах
Чьи-то беды и чьи-то муки.

Нам же выпало - напрямик,
С невозможностью жить по кругу,
И мы знаем, что каждый миг
Бесконечно нужны друг другу.
Наваждение

Всё позади-разлуки и потери,
От томных мыслей хочется сбежать.
Я возвратился, я стою у двери,
Но не решаюсь на звонок нажать.

И перехватит горло от волненья,
Душа умрёт от страшной пустоты,
Прочь отогнав последние сомненья,
В едином равнодушном слове: «Ты?»

Меня осмотришь молчаливым взглядом,
Не радуясь подаренным цветам?!
Ведь это я, и я с тобою рядом!
Но с кухни голос: «Солнышко, кто там?»

И в сердце боль опять вернёт сознанье,
Когда в подъезде сухо скрипнет дверь.
Холодный дождь, звучащий заклинаньем:
« Неправда всё! Пожалуйста,не верь!»

А в лужах, в одиноком старом сквере,
Куда-то звёзды силятся сбежать.
… Я возвратился, я стою у двери,
И не решаюсь на звонок нажать.
Истоки

Дух обозный витал над притихшим сельцом,
Храп коней беспокоил стоянку,
И ругался обозник с опухшим лицом,
От саней отгоняя селянку….

Вот отсюда селение древней мордвы
Под рукой возродилось хозяйской,
Когда первый стрелец из далёкой Москвы
Вскинул бердыш на окрик ногайский.

Тёплый ветер весны приносили грачи,
Суетились сороки-зазнайки,
Песней талой воды наполнялись ручьи
И вливались в потоки Тумайки.

Бег эпох никому не дано изменить,
Память, словно нетленное знамя!
В сотни лет протянулась незримая нить
Между теми стрельцами и нами.

Они с нами всегда в серебре облаков
И плывут в не скончании сроков,
Из седой старины через эхо веков
Светлой памятью наших истоков.

… По оврагам Сызганка течёт не спеша,
По ольховникам змейкою вьётся,
И всё то, чем наполнена наша душа,
Просто родиной малой зовётся.
Снегом белым...

Над землёй позёмка
Запоздавшей птицей,
Лёгкое дыханье
Снежной кутерьмы.
Талые снежинки
На твоих ресницах -
Лучшее создание зимы.

По сугробам мчатся
Сани зимней стужи,
Покрывая снегом
Радужные сны.
Но играет солнце
На замёрзших лужах
Первым приближением весны.

Пусть отмерят счастья
Нам совсем немножко.
Ведь не зря мы вместе
Встретились тогда.
Сердцем отогрею
Я твои ладошки.
И не дам замёрзнуть никогда.

А снегом белым наши судьбы связаны,
Большая жизнь из крохотных плотов.
И все слова, что мною были сказаны,
Я бесконечно повторять готов.
Надежда


Свой каждый жест, осмыслив перед богом,
Слова свои, поступки жизни всей,
Ты вдруг поймёшь – не слышно у порога
Уже давно шагов твоих друзей.

Однажды годы судьбы раскидали
По самым разным дальним адресам,
Тебя влекли к себе и звали дали,
Зачем-то жизнь деля по полосам.

Ты просто жил, но позабыл о многом,
Не выставляя совесть на торги,
Вдруг осознал, что стихли за порогом
Давным-давно прощальные шаги.

Захочется, чтоб было всё, как прежде,
Ведь где-то есть далёкий адресат!
И будет долго теплиться надежда
Без права возвращения назад.
Поезд

Это проще теперь, по прошествии лет,
Быть понятливым, мудрым и тонким.
… Дали мама и папа когда-то билет
Мне на поезд с названием звонким.

Только как же спешил этот поезд тогда
В так желанное мной королевство!
И останется в лете уже навсегда
Остановка с названием "ДЕТСТВО"

Книжный мир вдохновлял, не имея границ
Совершенством своим даже в малом,
И "ОТРОЧЕСТВО" мчалось под шелест страниц,
Увлекая к далёким вокзалам.

А на небе сияла другая звезда,
Уходили и боль, и угрюмость.
Как красива была и манила тогда
Долгожданная станция "ЮНОСТЬ"!

Исчезали за стылым окном холода,
И, я помню, как очень хотелось
Непременно остаться на годы-года
На перроне с названием "ЗРЕЛОСТЬ".

И всё ниже к земле на полях ковыли,
До «конечной» немного осталось.
Вот уже семафором моргает вдали
Остановка с названием "СТАРОСТЬ".

Только мне не сюда…. Не приемля хулу,
Я однажды уйду, словно в замять.
И, порвав свой билет, постою на углу
У безжалостной станции "ПАМЯТЬ".
Мы все из детства

Мы все из детства, это ли вина,
Что в памяти мелькают дни и даты!
Зовёт к себе далёкая страна,
Которую покинули когда-то.

В грядущий день идя в одном строю,
Мы за руки всегда держались крепко,
И в школу деревянную свою
Спешили утром, лихо сдвинув кепки.

Ответ задач, с учебником сравнив,
Ногтём стирали свой ответ дотошно,
Чернильницу легонько накренив,
В тетради кляксы ставили нарочно.

Друзей не продавая за пятак,
Бесстрашие в сердцах стучало гулко,
И яростно дрались за «просто так»
С мальчишками из дальних переулков.

Мы все из детства, что не говори,
Из детских грёз слагалась жизнь большая,
Добро со злом боролось изнутри,
То погибая там, то воскрешаясь.

И каждый волен был судьбу вершить,
И каждый верил в свой зигзаг удачи.
… Мы до сих пор пытаемся решить
Давно уже не школьные задачи.
Здесь апрель, как зима...

Здесь апрель, как зима...
Все дороги снегами завалены,
И оторванный трос
от антенны по крыше стучит.
А в моей стороне
по оврагам чернеют проталины,
И, конечно, давно
на тепло прилетели грачи.

Здесь чаи по утрам,
и овсянка на завтрак, как водится,
А хитрющий песец
у меня теперь ходит в друзьях.
Только наш вездеход
почему-то опять не заводится,
Может, просто весна
не торопится в эти края.

Часто снится мне дом,
где берёзки на взгорке кудрявятся,
Тополиный росток,
что пробился на старой меже.
… Здесь апрель, как зима,
И весна почему-то упрямится.
Я б тебе написал.…
Только письма не пишут уже.
НЕЖНОСТЬ


Блеск в глазах, приподнятая бровь,
Солнце светит, как огни софитов.
И в лучах идёт моя любовь
В ярком платье цвета малахита.

Хоть сейчас под царственный венец!
Фаворитки-ивы ветки клонят.
Ветер, как обласканный птенец
Притаился на её ладонях.

Лес, впитав лазурный небосвод,
Нежится в красе необъяснимой,
И журчанье песней тёплых вод
С голосом сливается любимой.

Стелют травы под ноги поля,
В нежной трели соловьиной свиты
Радуясь, спешит любовь моя
В ярком платье цвета малахита.
Разорванная нить

Когда в дыму погасшей папиросы
Мне от обиды вдруг застит глаза,
Я встану, не крестясь, под образа
И совести своей задам вопросы.

Ты посмотри, как иней накидало
На волосы мои с тех давних дней,
Когда спеша на зарево огней,
Не знал, что сердце тихо увядало.

С годами меркли краски небосвода,
И угасала медленно звезда.
Не замечая, что в душе беда,
Я наслаждался воздухом свободы.

Жизнь поступила всё-таки иначе:
Мне не пришлось вернуться на коне.
Я думал, что печаль пришла извне,
А оказалось, просто сердце плачет.

Года-беда… Уставший от расспросов,
Не зная боль терзаний никогда,
Я вдруг пойму, что хочется туда,
Где на лугах рассыпанные росы,

На улице, как в детстве, пахнет хлебом,
Ольха склонила тоненький росток,
И над речушкой старенький мосток
Дороже звёзд, рассыпанных по небу.

И замолчу со взглядом отстранённым:
Проходит жизнь, и это навсегда.
А я тогда птенцом неоперённым
Однажды просто выпал из гнезда…
Детям из ЗИМНЕЙ ВИШНИ...

Какая боль… Нас, взрослых, обесславив,
Среди огня метались голоса,
Как ангелочки, крылышки расправив,
Детишки поднимались в небеса….

Какой же срок короткий им отмерян,
Какую боль душа перенесёт?!
Ведь кто-то был наверняка уверен:
Здесь рядом мама, и она спасёт!

Но в душегубку превращая здание,
От жара в стенах тлело волокно,
Отец, уже теряющий сознание,
Спасая, сыну открывал окно.

Больней утрат нет ничего на свете,
Эх, знать бы только, что наступит ночь!
И уходя, нас не прощали дети
За то, что мы им не смогли помочь.

… Мы в мир пришли и возвратимся в вечность,
В край светлых душ, которые нас ждут,
Вот только жадность наша и беспечность,
Ещё не раз накликают беду.
Геологам

Жёлтый шмель, прожужжав,
притаился на дикой малине,
И закат проводив,
навострил свои уши сурок.
Распушилась тайга
бахромой кедрача по долине,
Где-то там в глубине,
затерялся и наш костерок.

Верно снова к дождю
ноет рана на сбитом колене,
А спасительный сон,
как назло, не идёт до утра.
По кедровым стволам
разбегаются звёздные тени,
И дымок сигареты
сливается с дымом костра.

Продолжается спор,
что ошибки так часто фатальны,
Что умение жить
равносильно умению ждать.
… И таятся от нас
в образцах не раскрытые тайны,
Те, которые мы
непременно должны разгадать.

Быть примером во всём,
отдавая себя без остатка,
И мечту не предав,
к своей цели идти до конца!
Ведь пока на земле
не разобраны наши палатки,
Будут жить и любовь,
и романтика в юных сердцах.
Встреча

Мы в детстве ссорились с тобою,
С обидой глупой расходясь.
А небо было голубое,
И никогда ещё такое
Никто не видел отродясь.

Спешили годы, разлучая
Нас по далёким адресам.
Тебя принцессой величая,
Я понял, что давно скучаю
По светло-русым волосам.

И в глубине души напрасно
Я продолжал с собой борьбу,
Ты всё-равно была прекрасна!
… Судило время беспристрастно
Мою нелепую судьбу.

И вот мы встретились, о,боже,
Как много лет прошло с тех пор!
Ты до сих пор одна? Я тоже.
Прости меня, но только может,
Продолжим старый разговор?

...Опять стоим вдвоём с тобою,
Забыв преклонные года.
И лето шелестит листвою.
Вот только небо голубое
Не так безумно, как тогда...
Ленкин камень

…Я стою у берега Охотского моря. Море спокойно, и только плотная пелена утреннего тумана опустилась над ним. Где-то вдали кричат чайки, но их не видно за этой плотной стеной. Кольцом протянулась вдоль побережья суровая тайга.А за ней, вглубине материка, высится величественный Джугджур.
Далеко, за этим огромным хребтом, в небольшом посёлке охотников, расположена база нашей геологоразведочной партии, мимо которой несёт свои быстрые воды река Муя.
Я прислоняюсь к огромному валуну, где в ста метрах отсюда, много лет назад был наш геологический лагерь. Он бесподобен – этот камень. Нижней своей частью засыпанный песком, поднимающийся над берегом метра на три, он похож на человека, всматривающегося в горизонт.
Это Ленкин камень. Почему Ленкин? Была такая очень хорошая девушка, Лена Морозова, геолог поискового отряда…Она прилетела в лагерь июльским утром в числе нескольких сотрудников Московского научного института. И в тот день, и позже, стоило ей выйти из палатки, как лагерь озарялся каким-то невероятным светом. Да и люди становились веселее и добрее.
Когда же это было? Да, семнадцать лет назад.

Как-то она подошла ко мне. Был поздний вечер, и мы только что вернулись из многодневного маршрута. Я умывался водой горного ручья, раздевшись по пояс и стуча зубами от холода.
- Холодно?- с улыбкой спросила Ленка.
-Да! - согласился я, - Ты-то что в такой поздний час гуляешь?
Она не ответила, Увидев, что я закончил умываться, подала мне полотенце.
…Возвращались мы вместе. Уже были видны огни лагеря, а мы, завороженные какой-то магической силой, всё замедляли и замедляли шаг.
Да, с этого дня я полюбил её. Полюбил страстно, как не любил ещё никого на свете. И она отвечала мне такой же любовью.
До сих пор не могу понять, почему тогда она подошла ко мне. Много раз порывался спросить её об этом, но всё откладывал. А сейчас уже не узнать.
В свободные часы мы убегали с ней на море, к этому камню.
-Видишь – он, как человек! - говорила Ленка, - Наверное, ждёт кого-то!
-Что ты! – улыбался я, - Он не может ждать, потому что у него нет сердца!
-Есть! У всех на свете есть сердца, только сказать об этом они не умеют!
…Сейчас я бы согласился с ней. Похоже, что камень действительно ждал кого-то. Может, её, Ленку? Мне даже кажется, что он постанывает при слабых порывах ветра.
Ленка… Какая любовь была у нас!
Мне трудно было без Ленки - я думал о ней всегда. Мы умели говорить обо всём, но не умели говорить о нашей любви. И даже в нашем молчании мы умели находить такие слова, какие ещё никто никому не говорил.
Что это было? Сказка? Мираж? И по истечении стольких лет я не перестаю думать об этом.
Где сейчас Ленка – моя первая и единственная любовь? Ничего не осталось в память о ней. Разве что только вот этот камень. Наверное, поэтому я возвращаюсь к нему каждый год.


…Нет, Ленка не умерла. Просто по окончании полевого сезона она улетела в свою далёкую Москву, и больше её я не встречал.
Но до сих пор во мне не затухает надежда, что Ленка вернётся, подойдёт к этому камню и тронет его своей маленькой ладошкой.
Что побудило её порвать всякую связь со мной? Может,моей любовью она попыталась скрасить своё пребывание в этой глуши? Нет, неправда.Я верю, что она любила меня. Тогда что?
Кто знает…. Но что бы то ни было, она оставила яркий след в моей жизни. Как от упавшей звезды. Звезда упала, сгорела, а след её помнят долго.…
В тайне слов

Тайна слов бередит умы,
Строчки столбиком так понятны!
В мир Поэзии входим мы
Беззаботно и… безвозвратно.

Ах, как хочется нам познать
Нежность грёз в этом мире странном,
Не печалиться, не стенать
В своём поиске неустанном.

Рай, где вечно цветут сады,
В реках солнце играет в бликах,
Где в бессмертье ведут следы
Каждой строчки пера ВЕЛИКИХ.

Там закаты всегда тихи,
И вечерней полоской света
В тайну слова зовут стихи
Неизвестных ещё поэтов,
Сладость лир без имён и дат,
Прямо сердцем своим коснуться.

… И не хочется нам назад
В прозу жизни опять вернуться.
Есть на свете любовь...

Есть на свете любовь,
когда хочется петь и смеяться,
Как из недр родниковых
живительной влаги напиться.
Беззаботною птицей
в бескрайнее небо подняться
И смотреть с высоты
на красивые светлые лица.

Есть на свете любовь,
Что, как песня давно отзвучала,
Лишь знакомый мотив
утром тёплым иль вечером вьюжным.
Потому что нельзя
возвратить, начиная сначала:
И непонятый взгляд,
и боязнь оказаться ненужным.

А ещё есть любовь,
от которой заходится сердце,
Что по жилам течёт
бесконечной надрывистой болью,
И нельзя даже в зной
этой мукой душевной согреться.
Только ведь и она
называется тоже любовью.

Есть на свете любовь...
Я смотрю на тебя...


Я смотрю на тебя…
И опять вспоминаю невзгоды,
Что со мною прошла,
И уверен – так будет всегда.
Запоздалым дождём
К нам стучится в окно непогода,
Только в доме тепло,
Нам давно не страшны холода.

Я смотрю на тебя…
Как прекрасны любимые лица!
Как бесценен порыв,
Что когда-то тобой совершён!
А в бездонных глазах
Снова чёртик весёлый резвится,
Значит, счастливы мы,
И всё будет у нас хорошо!

Я смотрю на тебя…
Ведь нелёгкая выпала доля,
Не всегда провиденье
Прямыми путями вело!
И под ноги твои
Бесконечным ромашковым полем
Постелю я любовь,
И заботу свою, и тепло…
Из года в год


За годом год, и силы не прибавишь,
Потерянное вряд ли кто найдёт,
И мудрость появляется тогда лишь,
Когда на волос первый снег падёт.

Давно вдали отгрохотали грозы,
Мы точно знаем что там впереди,
Но не страшат крещенские морозы,
Не холодят осенние дожди.

Пусть не всегда нас радостно встречали,
Но неизменна вера до сих пор:
Любовь спасёт, когда падут печали,
Закрыв собой и плаху, и топор.

В минуты страха не захлопнет двери,
Едва увидев, как беда грядёт,
И хочется надеяться и верить,
Что не предаст, не бросит, не уйдёт.

Любовь жива, она всегда сияла,
Любимые сердца, как начеку:
Поправленное ночью одеяло,
И поцелуй в небритую щеку.

Из года в год…
Река спокойней к устью,
А нас несут тугие паруса,
Наполненные тихой женской грустью
Со здравною молитвой к небесам.
Голос счастья

Нас не сломит ни боль, ни беда,
Мы едины в разлуке даже.
Крайним Севером судьбы наши
Повенчались с тобой тогда.

Снег над тундрой безумно чист,
Лимбияха – посёлок снежный
Мы с тобой поцелуем нежным
Здесь открыли свой чистый лист.

Ведь до этого лишены
Даже снов были наши души.
Мы впервые учились слушать
Голос счастья из тишины.

Но сливались в одно сердца,
С одиночеством расставаясь.
И плечами судьбы касаясь
Мы идём вперёд до конца…
По имени "жизнь"

Почему люди в поездах становятся откровенными? Где-то прочитал, что так происходит потому, что собеседники знают: они никогда больше не встретятся. Поэтому вряд ли кто будет проверять истории, рассказанные под стук колёс, под храп какого-нибудь пассажира с соседней полки или хныканье ребёнка из соседнего купе. И совсем уж завораживают ночью огни проносящихся мимо станций и посёлков!
Напротив меня мужчина лет пятидесяти. На нижней полке, отвернувшись к стене, спит женщина. Мужчина, бережно поправив на ней покрывало, сидит рядом, приютившись на самом краю. Я кивком показываю ему: садись, мол, возле меня, рядом, но он отрицательно машет головой и, положив руки на столик, внимательно смотрит в окно.
Спать пока не хочется. Вчера отоспался у друга, бездельничая весь день. Поэтому я внимательно присматриваюсь к своему безмолвному собеседнику, который за два часа нашего вынужденного соседства не произнёс ещё ни одного слова.
Я вздыхаю и отправляюсь в тамбур покурить. (Тогда ещё в поездах курить разрешалось.) Знаю, чувствую, что сосед обязательно выйдет следом, потому что почувствовал я в его сердце какую-то тяжесть, разглядел в тёмном вагоне потаённую тоску в глазах, печаль…
Протянув ему зажигалку, отворачиваюсь к окну.
- Тебя как зовут?-мужчина глубоко затягивается и медленно выпускает из ноздрей дым.
- Георгий.
- А я Фёдор. Такое вот имя дурацкое родители дали!
- Ну почему же дурацкое?- я удивлённо смотрю ему в глаза,- Имя как имя!
Фёдор усмехается и снова глубоко затягивается сигаретой. Немного колеблется.
- Ты писатель? Я, кажется, знаю тебя. Волжский? Георгий Волжский.
- Ну да.
- Читал Ваши книги. Очень они мне нравятся! Извините!- Фёдор переходит на «вы».- Всё гадал, а теперь вижу.
-Ладно тебе, давай на «ты»! Мы примерно ровесники, да и знакомимся в интересной обстановке!
- Да уж…
Мы закуриваем ещё по одной. Дымим нещадно, наполняя тамбур сизой едкой завесой. Благо, все спят, и ворчать на нас некому!
- Ты веришь в любовь?- приблизив ко мне своё лицо, внезапно спрашивает Фёдор.
- Конечно.
- А если это чужая жена?
- Как это?- мне становится интересно.
- Хочешь, историю расскажу? Может, напишешь чего-нибудь… Только имя моё не вспоминай, не надо!- он внимательно смотрит на меня и ждёт ответа.
Я утвердительно киваю.
- Представь: жил себе человек. Город большой, квартира красивая. На работе ценили так, что начальство чуть ли в рот не заглядывало. Специалист, одним словом! И семья у него вроде бы положительная. По выходным за город выезжали на своей машине. От друзей отбоя не было! Словом, замечательная жизнь! В достатке! Живи и радуйся!
- Ну и…
- Однажды вот так же в поезде встретил этот человек ЕЁ!
Фёдор вдруг опускает глаза, но продолжает рассказ:
- Просто сел рядом и… замер. Слова сказать не может, а смотрит и всё! Как земля перевернулась с ног на голову!
- Это она, там в вагоне?
Фёдор не отвечает на мой вопрос.
- Знаешь, сколько она со мной вынесла? То ли вину за собой чувствую, то ли грех… Она ведь не привыкла к такой жизни. У неё и муж из небедных, и дети с положением! А я что?
В общем, считай, в том вагоне новая семья сложилась! Хотя…
- Что?
- Она до сих пор чужой женой числится, так вот!
- Но ведь развестись можно!
- Это тебе кажется, что всё так просто… Я-то развёлся, ни разу не пожалев об этом! С ней другая ситуация… Понимаешь, муж у неё за границей, ему никак разводится нельзя. Вот она и жалеет его, наверно. Написала ему, рассказала всё. Не знаю уж, как он там перенёс всё это, а только дети от неё отвернулись. Ни звонят, ни пишут… А мне главное-чтобы рядом была! Что б видеть мог её каждый день, за руку держать…
Я ошарашенно вынимаю очередную сигарету. Фёдору протягиваю тоже.
- Знаешь,- вагон сильно качает, и огонёк пляшет прямо перед моими глазами,-всё время мечтаю, что когда-нибудь закончатся наши мытарства, и мы вернёмся в свой дом, который построю своими руками. Красивый, уютный!
Мы ведь с ней и от бандитов бегали, и чуть не замёрзли на Севере! Может, и жив потому, что Надюшка всё время рядом. И нельзя мне расслабляться, что б ненароком не осталась она в одиночестве, без защиты!
И ещё…знаешь, Волжский, трудно начинать, когда тебе за пятьдесят!
- А сейчас куда?
- На Дальний Восток… Может, там найдётся нам место под солнцем. Руки специалиста везде ведь нужны, правда?
- Конечно…
- Ладно, спать пора… Вторые сутки не сплю, всё думаю.
- Давно вы?
- Давно… Пятый год пошёл, а всё как первые дни вместе! Только вот до сих пор ни кола, ни двора. За что не возьмусь – всё из руки валится! Может, во мне дело, Волжский? Только одно знаю: Надюшка и жизнь – это для меня одно и то же… Так вот!
Фёдор ушёл в вагон, а я, смяв выкуренную пачку, всё пытаюсь разобраться в поступках и зигзагах судьбы этих людей. Где правда, где вымысел-вряд ли когда придётся мне разгадать. Но вот очередную человеческую трагедию я уже знаю. Хотя, трагедию ли?
Вернувшись в вагон, долго смотрю на Фёдора, который, положив голову на сплетённые на столе руки, крепко спит. Мне становится даже завидно, потому что даже здесь он остаётся верным стражником своего так поздно встреченного счастья, свой Надюшки…
И в этих скупых его фразах, отрывочных и, порой недосказанных, я вижу всю их жизнь, странную и непонятную, но в которой присутствует самое главное – любовь… Я так и не увидел лица этой женщины. Наверное, красивое.
На горе или на радость, но ведь для чего-то встретились эти два человека?!
Через полчаса я выхожу в небольшом уральском городке, и мы никогда больше не встретимся.
Звонок

Меркулов позвонил на работу. Сотовые телефоны только-только входили в моду, но Аркадий Меркулов предпочитал пользоваться по старинке проводной связью. « О,чёрт!» - в сердцах воскликнул он, когда в ответ раздались короткие гудки. Хотел сообщить, что заболел и совещание, назначенное на 11.00, отменяется.
« Спит что ли?» - недовольно подумал о секретарше. «Ладно, позже позвоню!» - успокоил он сам себя и пошёл на кухню, где жена приготовила какую-то настойку, предназначенную от простоды.
Во всю бушевал февраль. Частые метели снежной вуалью накрывали улицы маленького городка, порывами ветра стучались в зановешенные ночные окна, и утром совсем не хотелось выходить из дома, где было тепло и уютно. Строительная фирма Меркулова процветала, заказов было множество, поэтому каждое утро он надевал своё драповое пальто, водружал на лысеющую голову соболиную шапку и, кутаясь в махровый шарф, выходил на лестничную площадку. У подьезда его ждал водитель Андрей на новенькой, недавно купленной компанией, «ауди». А на работе совещания, деловые встречи, бесконечные звонки…. Вечером, возвращаясь в квартиру, с удовольствием надевал мягкие тапочки, ужинал, присаживался с женой возле потрескивающего камина, и, обнявшись, они мечтали, как отправятся куда-нибудь на отдых: хоть на Байкал, хоть на Валаам…. К загранице оба были равнодушны, поэтому этот вариант даже не рассматривался.
Мысли прервал неожиданный звонок. «Вот я ей сейчас!» - подумал Меркулов о секретарше и взял трубку.
- Извините, - услышал он слабый детский голос, - Вы нам звонили?
- Извини, деточка, вам я не звонил! – хотел было бросить трубку Меркулов, но что-то его сдержало.
- Тогда простите, - донеслось из трубки, - только скажите, как Вы к нам дозвонились?
- То есть? – удивился Меркулов.
- У нас телефон давным-давно отключен, - пробулькало на том конце, - даже проводов уже нет….
- Это как?
- А их давно обрезали, как только немцы подошли к Ленинграду.
- Какие немцы, к какому Ленгинграду?! – начал было Меркулов.
- Немецкие немцы, так мама говорит, когда я ей надоедаю с вопросами. Только она уже два дня как ушла и до сих пор не вернулась.
- Постой! - ничего не понимающий Меркулов плотнее приложил трубку к уху,- Ты вот что скажи мне, деточка, кто тебя надоумил так шутить со взрослыми людьми? Это ведь телефонное хулиганство, за которым обязательно последует наказание, понимаешь?
- Понимаю, наверно…,- вздохнули в трубке, - только это ведь Вы позвонили.
- Я… – задумался Меркулов, - Кстати, как тебя зовут?
- Лена. Лена Князева из восемнадцатой квартиры, а Вас?
- Меня Аркадий Петрович. Давай так, Леночка, ты сейчас объяснишь мне где находишься, и почему два дня отсутствует твоя мама. Слушай, а сколько тебе лет?
- Десять. Только я знаю, что мама уже не придёт. Она взяла золотые серёжки, что ещё до войны подарил ей папа, и пошла поменять их на хлеб. Если б поменяла, она давно бы вернулась….
- Опять ты за своё! А папа твой где?
- Папа ушёл на фронт. Не пишет только давно. Я уже большая и тоже понимаю, что раз человек не пишет с фронта, то он или погиб, или тяжело ранен.
В трубке послышался какой-то посторонний шум. Шум, переходящий в гул, становился всё яснее и яснее.
- Что это там, Лена? - спросил Меркулов свою собеседницу.
- А это немцы опять летят…. Бомбить будут…. Только я уже никуда не прячусь. Если суждено убить, убьют ведь всё-равно, правда?
- Ты что, деточка! – в сердцах крикнул Меркулов. Немцы, бомбить, фронт…. Что вообще происходит, чёрт возьми?! И тут до него стало что-то доходить. Неужели правда петля времени необыкновенным образом связала его с голосом ребёнка из блокадного Ленинграда?
- Лена, как ты там? – взволнованно спросил он собеседницу.
Та молчала, а потом до Меркулова донёсся её слабеющий голос:
- Дядя Аркаш, а правда, если ножки опухли, то умереть можно, да?
- У тебя что, ножки опухли?! – почти закричал Меркулов, и ему стало страшно.
- Ножки, ножки, ножки…. – затухающим эхом неслось из трубки, а потом всё стихло.
Тщетно Аркадий кричал в трубку и стучал по телефону: ответа он так и не получил. Чуть позже позвонила секретарша, долго извинялась за неотвеченный звонок, но Меркулов, дав указания и предупредив о своей простуде, думал уже о другом.
Вечером он всё рассказал вернувшейся с работы жене. Поверила та или нет, его не очень интересовало:
- Мы мечтали с тобой о Валааме, о Байкале? Так вот, нам в Питер ехать надо!
- Аркаш, ну кого мы там будем искать?
- Лену Князеву, понимаешь? Лену Князеву из восемнадцатой квартиры! Ведь есть же там архивы какие-то, домовые книги, музеи, в конце-то концов! Не может быть, чтобы бесследно пропал человечек, что никаких следов от него не осталось! Всего-то четыреста тысяч детей было! На каждой улице есть дома с квартирой восемнадцать, а сколько в Питере улиц?
Меркулов задумался:
- Всё-равно найдём! Завтра отпуск на работе оформляй, хоть на недельку!
Через день «Стрела» уносила Аркадия с супругой в Питербург…
О счастье вечном...

Ты со мной каждый день и час,
Годы-птицы так быстро мчатся!
И не верится мне сейчас,
Что могли мы не повстречаться.

Сколько времени утекло,
С нашей первой ямальской стужи.
А ладоней твоих тепло
До сих пор согревает душу.

Ведь другого нам не дано,
Пусть мы смертны, но счастье вечно!
Я болею тобой давно
Безнадёжно и бесконечно.

Боль нелепых родных потерь,
Так похожих и непохожих….
Жаль и тех, кто захлопнув дверь,
Затерялся в толпе прохожих.
Мудрость

Не истерика и не подвох:
Не подвластна печаль лечению.
Без тебя мой последний вдох
Не имеет уже значения.

В тучах мечется март в слезах,
Небо жаждет тепла весеннего.
Гаснут искры в пустых глазах,
Словно отблеск костра последнего.

С ритма сбитое невзначай,
Время властно в душевном творчестве,
Но, закованное в печаль,
Молча мается в одиночестве.

Мудрость жизни – уметь читать
Боль в глазах, что тобой наказаны.
Жаль, ошибок не сосчитать,
Как и слов, что в порыве сказаны!

И не милостыню просить,
И не робище мне донашивать,
Что б оставить себе на жизнь
В сердце толику счастья нашего!

Счастье – это уметь любить,
Не боясь за шаги неверные,
И стараться счастливым быть!
… Вот об этом и всё, наверное.
Ах, июньская ночь...

Я ещё не встречал
ничего в этой жизни чудесней,
Ах, июньская ночь,
до чего же она хороша!
Там плывёт над рекой
мелодичная девичья песня,
Вмиг заходится сердце,
и плачет надрывно душа!

Мой берёзовый рай
все соцветья собрал на опушке,
А внизу под горой,
словно лес, поросла лебеда.
В том краю неспеша
монотонно кукует кукушка,
Может, в детстве давно
и мои посчитала года?!

Сколько разных дорог
мне досталось, наверно, с излишком,
Но я снова стою
там где родине крикнул: «Пока!»
Только нет той тропы
по которой я бегал мальчишкой,
Чтобы бабушка мне
прямо в крынке дала молока.
Я слушаю весну

Под косогором талая вода,
По улицам чернеющие крыши.
Земля жива, она весною дышит,
И воздух свеж сейчас как никогда.

Вдали зима готовится ко сну,
А я, облокотившись на ограду,
Пойму, что ехать никуда не надо,
Я просто молча слушаю весну.

Несутся вскачь года-озорники,
В реальность превращая мои грёзы.
Ведь так белы ожившие берёзы,
И так чисты Большие родники!

В душе не смыть весеннего мазка,
Я чувствую уютную прохладу,
А мне так просто выйти за ограду,
И знать, как моя родина близка!