Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

Мои произведения

+431 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Светлана Тен
Я ИКАЮ


Каждый раз перед очередными выборами недели три я икаю. Меня вспоминают. Нет, не свиньи за углом. Политические лидеры и члены. Вы про что сейчас подумали? Я-то про членов партии. И чем только голова у вас забита!

А сегодня с утра я как-то особенно интенсивно заикала, прям, на всю катушку:

- Ик, ик, ик, ик!

Муж стоял посреди кухни, смотрел, как я готовлю завтрак, мешался и издевательски хихикал.

- Икота, икота, ик, иди на Федота, ик, с Федота на Якова, ик, с Якова на всякого,- пыталась я договориться с икотой. Глубоко вдыхая, набирала в легкие воздух, задерживала дыхание. Потом медленно,постепенно выпускала воздух из себя.

- Мамуль, что вспоминают про тебя Федоты? – улыбаясь, потягивалась, вскинув руки вверх, моя дочь.

- Ага, и Яковы тоже. У мамочки нашей много поклонников, - глумился муж.

-Ик! Издеваетесь? Ик! Над матерью, - метала я взгляды-молнии.

В ответ только гомерическое ржание.

Минут через двадцать отпустило. И я, как порядочная женщина, отправилась на работу.

Оказывается, сегодня к нам на предприятие должен член прийти. По совместительству наш самый большой начальник. Он у нас третий год работает, а я его еще ни разу не видела. Как говорится, было бы счастье, да…выборы подоспели.

Наши тетки как узнали про члена, сразу марафет побежали наводить: фейсы малевать, духами обливаться, начес на голове сооружать. Я-то сначала хотела просто красивой на встречу пойти, но потом меня вдруг захватила волна сексапильности и понесла к зеркалу. Через пять минут я была чумовой красоткой.

Член оказался ничего из себя. Ничего из себя не представляющий. Вообщем, мужчина не в моем вкусе. Он рассказывал о партии, как о своей любовнице. Но я почему-то ему не верила. А ещё он обещал, что «завтра будет лучше, чем вчера». Пользуясь случаем, я спросила, когда же, наконец, у нас в здании будет проведена химическая промывка батарей. Ведь десятый год зимой мерзнем. А член ответил: «Этот вопрос мы порешаем!» Я спросила: «Когда?» Он сказал: «Сразу после выборов, буквально недельки через три-четыре!» А я почему-то опять не поверила. А тетки сказали, что надо было раньше о промывке просить - за пару месяцев до выборов. А теперь до следующих ждать придется.


Ну, что ж, мы десять лет ждали и ещё подождем, потерпим. Уж, чему-чему, а терпению нас научили.
"Иди и скажи своей маме, что ты выпил у учителя литр крови!"
Сегодня - День учителя! Всех нас, учеников нынешних, бывших, будущих поздравляю! Учителям хочу сказать: держитесь, пожалуйста, у вас получится! Счастья всем и удачи. "Тяжело в учении, легко в бою!" Всем нам легкого боя! А теперь вспомните и улыбнитесь joke  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
Мы из другой жизни

Сентябрьский денек выдался на редкость солнечным и теплым, что в эту начавшуюся осень большая редкость. Желтый шар солнца висит в пронзительной бирюзе неба, игриво подмигивая. Озорной ветер врывается в людской поток, швыряя под ноги охапки шуршащих листьев. Неужели, её Величество, бабье лето, пожаловали? Просим, просим.

Иду по площади железнодорожного вокзала горячо любимого мной Екатеринбурга, любуюсь природным буйством красок, слушаю мажорную городскую какофонию. Люди снуют туда-сюда с озабоченными и не очень лицами, тянут за собой разноцветные баулы, чемоданы, орущих детей.

Стайка молоденьких девчонок на высоченных шпильках чуть обгоняет меня.
- Ксю, чего это они там устроили? – любопытствует смазливая брюнетка, оборачиваясь налево.
- Вроде, бомжей кормят, - неуверенно отвечает девушка с густо накрашенными глазами.
- На фига? – спрашивает третья.
- Да, дураки! – смачно, надувая пузырь из орбита-дирола, отвечает блондиночка в коротенькой юбке.

Я устремляю свой взгляд в сторону тех самых «дураков». Действительно, у подножия  памятника танкистам, известного в народе как «Варежка» - очередь. Три термоса, куча пластиковой посуды и  здоровенная кастрюля. Под шум большого города, обрывки  фраз и грохот поварёшки двое молодых людей шустро разливают суп. Еще три девушки наливают чай.
«Клиенты» в очереди, вероятно, имеют статус от бомжа до малоимущего. Здесь есть даже  «чистоплотная таджикская (возможно, цыганская) семья»,  состоящая преимущественно из женщин в широких цветастых юбках до пола и ярких платках, с маленькими черноглазыми смуглолицыми  детьми в одеждах не по размеру. Очередь двигается спешно, но без жадной суеты и ругани. Пластиковые тарелки с едой расходятся быстро направо и налево, как горячие пирожки.

Подхожу к своей остановке. Располагаюсь на скамейке. Ждать автобуса еще минут двадцать. Продолжаю наблюдать за «столовой» под открытым небом.
Очередь то и дело пополняется новыми персонажами. Бородатый мужик в потрепанной выцветшей куртке непонятного кроя: то ли женского, то ли мужского, пропускает вперед женщину в коричневато-сером пальто и подростковой мальчишеской шапке мышиного цвета. Джентльмен, не меньше. Маленькая суетливая бабуля разместилась у подножия памятника с тарелкой. Оглядывается по сторонам, будто опасается чего-то. Там же человек пять уже трапезничают, с аппетитом уплетая еду. Бойко толкуют о чем-то, прихлебывая чай из одноразовых стаканчиков.

Подходит очередь «семьи».  Её члены, получив свои порции, тянуться друг за другом к месту приема пищи, как муравьи. Дети на ходу жадно откусывают хлеб, женщины бьют их по рукам, лопоча что-то на своем.

Смотрю на эту разношерстную толпу, и в голове крутятся слова песни из СССР: «Дети разных народов, мы мечтою о мире живем...» Ну, да. Нуждающиеся вполне мирно, цивилизованно принимают помощь, благодарят, низко опустив голову.

- Господа! Пожалуйста, складывайте использованную посуду в пакеты для мусора! – прерывает мои размышления голос молодого активиста.
Господа… М-да! Это вряд ли. Товарищей у нас уже нет давно. Граждане?    Опять не то. Граждане имеют определенную правоспособность. А эти не обременены ни правами, ни обязанностями. Для них давно наступила гражданская смерть.  И в списках они не значатся – бомжи. Лица без определенного места жительства.

К остановке направляется «госпожа» из пестрой толпы «клиентов». Та, что в пальто и мальчишеской шапке. Садится рядом на скамейку. Украдкой пытаюсь рассмотреть женщину детально. Пальто с норковым воротником из прошлого века а-ля фабрика «Большевичка», пошитое из добротного коричнево-серого драпа, ныне изрядно побитого молью. Черный норковый воротник белеет проплешинами в некоторых местах. Рукава кое-где вытерлись.  Шапка китайского пошива, серая, с лейблом на отвороте. Из-под шапки выбиваются несколько прядей курчавых седых волос. Лицо без признаков хронического алкоголизма. На вид ей лет шестьдесят пять, семьдесят. В глазах тоска, безнадега. Видно, что когда-то женщина была красива. Внешне вполне опрятна. Навскидку определяю социальный статус – малоимущая.

Она, кажется, замечает мой повышенный к ней интерес. Пытаясь хоть как-то оправдаться, завожу разговор:
- Простите. А что это за акция там, у памятника?
Её лицо озаряет приветливая, чуть виноватая улыбка:
- А, это анархисты кормят нас каждое воскресенье.
- Анархисты? – недоумеваю я.
- Ну, да. Так, по крайней мере, молодежь себя называет. А нам-то что? Какая нам разница кто они: анархисты, коммунисты. Подкармливают нас маленько, и на том спасибо. До этих ребят приходило движение Харе Кришна, но потом они пропали куда-то. Если б не они, - кивает женщина в сторону «столовой», -  худо бы нам пришлось, ой, худо! Особенно, бездомным. Я-то что. У меня пенсия есть – одиннадцать тысяч да дочкина ещё. Квартира есть на Сортировке.  Однокомнатная, улучшенной планировки. Светлая, окна на южную сторону выходят. Десять лет назад получила, как раз перед самой пенсией. А до этого всю жизнь по общагам с дочкой мыкалась. Я двадцать лет лифтером работала на комбинате. Потом устроилась машинистом бурильной установки на ВИЗ. Мы с дочкой вдвоем живем.  Дочка у меня инвалид – церебральный паралич. Слава Богу, ходит сама.  Папка наш ушел, дочке еще и полгода не было.

Она молчит несколько секунд, смотрит вдаль задумчивым, полным воспоминаниями взглядом. Бесцветно улыбается и продолжает:
- Оно и понятно, не каждый мужик выдержит ребенка-инвалида поднимать. Да, я не обижаюсь на него. Говорят, семья у него, детей двое…нормальных, здоровых.  Дай Бог. Я его с тех пор и не видала больше.
- Что ж, и на алименты не подали?
- Не подала… Думала, вернется. Любила его сильно, - печально  вздыхает она, глядя мне прямо в глаза. - Пусть у него нормально все будет. Лишь бы не спился да не забомжевал. Жизнь у них – не сахар. Спят, где придется. Сейчас-то ещё тепло, можно и  на скамейке переночевать или прямо в траве, под кустом. Там удобнее даже – мягко, не нужно ничего под голову подкладывать. Если дождь идёт, прямо под балконы  ложатся.

Я вопросительно смотрю на неё. Уловив мой взгляд, женщина продолжает:
- Да, да! Мне один бездомный рассказывал. У него сумку с документами украли на вокзале, только сотовый телефон при нем остался. Он из Новоуральска приехал на заработки. Там коттедж строил. И жил там же, где работал. Его в деньгах обманули, не заплатили. Вот он сюда и подался. А тут такая штука с ним приключилась. Я с ним в Троицкой церкви познакомилась.
Там ему Библию дали, другие книги. Им прихожане приносят. Он любит читать. Мужик-то хороший. Жалко его. Не зимовал ещё. Зимой-то худо совсем. Холодно. Многие замерзают, - она молчит несколько секунд, смотрит в сторону памятника неподвижным лицом, потом тихо добавляет. – Насовсем замерзают-то.

Вдалеке показалась широколобая морда моего Неоплана.
- Простите. Кажется, мой автобус идет, - прерываю я женщину, приподнимаюсь слегка, глядя на дорогу.
- Домой едете?
- В командировку, - с житейским сожалением поясняю я, слегка улыбаясь.
- Счастливой дороги! Спасибо Вам!
- Это Вам спасибо! Мне-то за что?
- Поговорили со мной. С нами, ведь, разговаривают не часто. Мы из другой жизни, - она смотрит на меня с горькой усмешкой.
- Все будет хорошо! – пытаюсь я приободрить женщину, зная, что у неё «хорошо» уже не будет. Беру чемодан и везу его к припарковавшемуся автобусу.

Пройдя «билетоконтроль», устраиваюсь поудобнее в мягком кресле, у окна. Ехать четыре часа с копейками. Рядом садится приятный молодой человек, похожий на банковского служащего. Чисто выбритый, гладко зачесанный в кожаном пиджаке, с большим черным чемоданом. Даже вежливо здоровается со мной. Я отвечаю ему тем же. Люди должны уважать друг друга. Об этом я всегда говорю своей дочери. Надеюсь, она согласна со мной. Меня окутывает аристократический запах дорогого мужского парфюма.

Наш суперлайнер одобрительно зашипел, и дверь медленно закрылась. Потом со свистом выдохнул и мягко поплыл по городским улицам, нежно раскачивая пассажиров в такт движению.

За окном пестреет «очей очарованье», красно-желтая осень. Привокзальная площадь продолжает жить своей жизнью: люди, чемоданы, «пирожки горячие», суета. Без пауз на отзывчивость. Около «Варежки» колготятся анархисты-коммунисты и «клиенты»: собирают в большие черные пакеты пластиковую посуду, заносят в Газель огромную кастрюлю, термосы. Сворачивают столовую. Сегодня одни люди реализовали право на жизнь других, потому что еда – это право, а не привилегия.

По телевизору показывают «Вести». На экране исламизм шагает по планете. Тысячи оскорбленных и разгневанных мусульман - женщины в платках, мужчины, даже дети – выходят к диппредставительствам США. Недовольство спровоцировал появившийся в Интернете фильм "Невинность мусульман", который, по заявлениям митингующих, порочит образ пророка Мухаммеда. В руках они держат транспаранты с антиамериканскими требованиями, яростно скандируя: «"Берегись Белый дом, к тебе идёт чёрный флаг!", Устраивают массовые драки с полицией, поджигают стоящие на обочинах автомобили, громят кафе, витрины центральных магазинов, сжигают звездно- полосатые флаги с ожесточенными криками: « Смерть Америке!», метают бутылки и другие предметы в сотрудников правопорядка. В ответ стражи порядка пускают слезоточивый газ и стреляют из автоматов в воздух. Толпа с визгом разбегается в разные стороны, прикрывая лица платками, рукавами, лацканами пиджаков, футболками и свитерами. Срабатывает самый сильный из всех инстинктов – инстинкт самосохранения. Все хотят жить. Но некоторым не везет – умирают. «Общее число жертв антиамериканских погромов достигло 40 человек», - сообщает корреспондент из самой гущи событий, рискуя собой.

А вот еще одни кадры нашей жизни. Картина та же. География другая. Это Китай. Между Китаем и Японией снова обострился территориальный спор за какие-то острова с труднопроизносимым названием. Здесь и настроения другие – антияпонские. Горят японские машины, разрушены японские суши-бары и рестораны. Здание японской дипмиссии в Пекине фактически пустует. Хрупкая, симпатичная китаянка с иррациональным патриотизмом на лице жестко заявляет: «"По территориальным вопросам не может быть никаких уступок. Война – вот единственный ответ!» А вы думаете, что «у войны не женское лицо»? Еще какое женское. Эх! Дети разных народов, что ж вы делаете?

Я откидываю голову на спинку удобного кресла, закрываю глаза. Пытаюсь заснуть. Передо мной возникает образ женщины в коричнево-сером пальто с норковым воротником фабрики «Большевичка». На её исстеганном временем лице дрожат слезы. Она тянет ко мне свои руки. Ладони у неё ледяные. Беру их в свои, в надежде согреть. Женщина шепчет посиневшими от холода губами:
- Мы из другой жизни, мы из другой жизни…
Её безголосый выдох запутывается в шлейфе дорогого мужского парфюма, заглатывается чавкающей пастью черного равнодушия обезумевшей людской толпы.
- Громче! – надрывно кричу я ей. – Пожалуйста, громче!
Ты - это все, что у меня осталось


- Ненавижу тебя! Не-на-ви-жу! Какая ж ты некрасивая.
Нет, ты омерзительная и страшная.Отвратительная просто.
Ты - глупая и никому ненужная.
У тебя невыносимый характер.
Ты - зануда.
К тому же, ты ничего не помнишь.Склероз у тебя.
А порой, ты висишь на мне тяжким грузом воспоминаний и физической боли.
Ты как шпионка прокралась в мою жизнь и отравляешь её.
Ненавижу тебя!
Ты - словно помойное ведро – вроде и не жалко тебя, а выбросить нельзя, - с досадой прошипела Галя, глядя на себя в зеркало.


- Галь, а я люблю тебя,- прошептала старость на ушко.
Цепко обняла Галю за шею, поцеловала в уголки глаз, оставив после своих прикосновений новые морщины.– Можно я останусь?


- Оставайся. Чего уж там, - вздохнула Галя. – Ты - это все, что у меня осталось.
Я купила билет в один конец


Я купила билет в один конец.
Я уезжаю из твоего прошлого, из нашего прошлого.
Из прошлого, где ты был женат и любил меня нежно, горячо, страстно, необузданно.
Из прошлого, где я любила тебя до слез, до дрожи, до обморока. А ты был женат не на мне.
Ты был женат на ней.
Ты предавал её, а я была соучастницей.
Соучастницей предательства.
Потому что я верила.
Верила, что предательство это было оправдано, что оно когда-нибудь прекратится.
И мы снова станем честными, чистыми.
Нельзя любить во лжи.
Потому что во лжи любовь умирает мучительно, медленно, тяжело.

Я купила билет в один конец.
Я уезжаю из твоего прошлого уже двадцатый год.
Двадцатый год я не могу уехать из своего прошлого.
Я живу одна в пустой квартире.
Живу одна, чтобы никто не мешал мне грустить, вновь перематывая кадры из старых хроник.
Чтобы никто не мешал мне перелистывать пожелтевшие исписанные страницы моей судьбы, нашей судьбы.
Ты мне снишься каждую ночь.
И я снова еду по тому же маршруту.
И снова кадры, кадры, кадры из моего прошлого, из нашего прошлого.
Говорят, что время лечит.
Всё врут.
Оно не лечит, оно ранит.
Бесконечно, глубоко, больно.
Иногда оно надевает маску на мою душу.
Защитную - театрально-карнавальную.
Тогда я вру сама себе, что, мол у меня все прекрасно, и я давно забыла.
Живу ровно, гладко, как надо.
И больше нет ни дрожи, ни грусти, ни рваной боли.
И сердце больше не плачет и не раскалывается на множество мелких осколков.
И осколки больше не режут в кровь мою душу.
Но потом я снова сажусь в этот поезд, который должен увезти меня из прошлого.
А он ходит по кругу.
Уже двадцатый год.
Я - ошибка природы.
Природа не торопится исправлять свою ошибку.
Взять бы, да и рассеять память дождем по ветру.
Рассеять мое прошлое, твое прошлое, наше прошлое.
А как рассеять любовь по ветру?
Невозможно.
Не получается.
Я купила билет в один конец.
Только у моего круга нет конца.
Моё прошлое начинается там, где заканчивается моё настоящее.
И в этом круге нет будущего.
Оно осталось в прошлом.
Нинка - мой враг



Теплым летним днем наша обожаемая, всеми любимая Светка вышла замуж. За немца. За настоящего, из Германии. Познакомились в Интернете, и вот на тебе – любовь у них случилась аж до замужества. Он увез её в эту самую Германию. Если честно, я за Светку даже рада. Здесь она просто была бы Петровой или Сидоровой или ещё какой-нибудь Светланой Андреевной - методистом детского сада «Солнышко» в Богом забытом городишке на Севере России. А там она не просто Светлана Андреевна Шнайдер, она там фрау Шнайдер. А фрау - это не то, что жена. Вообщем, повезло бабе.

Не повезло нам. На её место наша директриса взяла старую грымзу, Неонилу Брониславовну, бывшего методиста Управления образования. Имя свое она носила также гордо, как начес на своей голове из волос цвета «Мэрилин Монро». В кулуарах мы называли её Нинка. Детям было сложнее. Ни с первого, ни со второго, ни, даже, с третьего раза ни один воспитанник не мог произнести её имя правильно. Вариантов было множество: Необрославовна, Нила Славовна, Анилабронислана и просто тетя Нина. Неонила расстреливала их взглядом, намертво приколачивая детей к тому месту, откуда неправильно доносилось её имя. Дети замирали, как морская фигура, и ещё долго не могли обрести дар речи.


Неонила Брониславовна была красива, но уже немолода. Она душилась крепкими французскими духами. Душилась так, чтобы все слышали и понимали: дама она дорогая, с большими достоинствами и немалым достатком. Её муж - большой ученый. И не абы кто – физик-ядерщик, профессор. Преподает, консультирует, пишет и печатается в научных журналах всего мира. Серьезный мужчина. Дочь – начинающая актриса. Ещё пару прыжков и эпизоды сменит на роли.
Неонила Брониславовна была отличным теоретиком. Планы, отчеты, методические разработки – все было исполнено блестяще и тянуло на научный труд. Всегда. За это ей рукоплескало наше Управление образования и, даже, Областное Министерство. А наша директриса, Марина Борисовна, готова была целовать ей ноги и гладить её следы, захлебываясь восторгом.


Неонила поучала всех: от помощника воспитателя до директора. Больше всего доставалось мне. После посещения моих открытых занятий Нинка устраивала мне методическую головомойку:

- Елена Владимировна! Будьте любезны, ответьте мне на один вопрос: почему вы позволяете детям во время занятия свободно разгуливать по классу? И почему дети рисуют где угодно: на подоконнике, на полу, на доске? Почему они делают это стоя, лежа, на коленках?! Где дисциплина в вашей группе? Отсутствует? Что вы пытаетесь слепить из этих детей?


Когда разбор полетов достигал кульминации, её глаза до краев набивались злостью, а брови становились одной прямой линией. Она была похожа на удава.

- Неонила Брониславовна, вы когда-нибудь пробовали рисовать? Рисовать сказку собственного сочинения, – пыталась я сопротивляться удаву. – Попробуйте. Может, тогда вы поймете, почему дети рисуют на полу, на подоконнике, лежа, на коленках, на стекле окна.

- Чтоо??? Вы будете учить меня??? Критиковать??? Развели тут креативность! – тряся начесом, четко выговаривая слова, она почти переходила на крик. Лицо её покрывалось пятнами. – Вам доверили подготовительную группу. Вот и подготовьте их к школе. Качественно подготовьте. И не надо изобретать велосипед: делать из них сказочников и великих художников.


Она подходила к зеркалу и поправляла пергидрольную «Пизанскую башню» на голове, дав понять, что на сегодня всё.

Я выходила из кабинета. Хотелось рыдать. В висках пульсировало давление. Это была реакция сосудов на стресс. На постоянный стресс. Стресс по имени Нинка.

- Не могу больше! – срывалась я на слезы, увидев сочувствующие лица моей напарницы Ани и помощника воспитателя Лидии Филипповны. – Уволюсь!

- Что вы, Леночка. Вы - прекрасный педагог. Это я вам как бывший учитель говорю. Дети вас очень любят. Детей не обманешь, - гладила меня по спине Лидия Филипповна.

- Да, забей! Плюнь и разотри! Грымза она старая! Завидует тебе! Поставь мысленно зеркало между собой и ей. Пусть она в него смотрится. Зеркало будет отражать любые её воздействия и оборвет негативную энергетическую связь. Она же энергетический вампир! Она подпитывается тобой! – включала свои экстрасенсорные способности Анька.


Нинка не любила детей. Дети для неё были предметом труда, материалом, из которого можно было лепить. А я была средством труда, инструментом, орудием. Я должна была слепить из материала что-нибудь качественное. А Нинка нас исследовала, проводила над нами опыты. А потом записывала все в свои «научные»  методические разработки.

Наши отношения с  Нинкой складывались из маленьких конфликтов, которые притягивались друг к другу, словно магниты, образовывая один огромный конфликт. А огромный конфликт ведет к войне. Война – это самое большое зло. Это зло губит душу, убивает талант, рвет в клочья сердце и мозги, раскрашивает все дни в цвет ненависти. И ты отдаешь злу всю свою жизнь, без остатка.

После очередного линчевания я села за свой рабочий стол, достала листок бумаги и написала красным фломастером: «Нинка - мой враг! Убирайся из моей жизни! Ненавижу!» Потом скомкала листок и жалобно завыла, как Наташенька Павлова из моей группы, когда у той не получалось вылепить крылышко птички. Тогда я подошла к ней, обняла за плечи, вселила в неё уверенность и помогла вылепить крылышко.

- Теперь птичка не умрет? – спросила Наташа.

- Нет, не умрет. Она теперь сможет взлететь высоко – высоко, в голубое небо.
Птица не может жить без неба. Наташенька, мы спасли ей жизнь.


А кто обнимет меня? Кто спасет мою жизнь?
Я не умела воевать. Да, и не хотела. Зеркало поставить тоже не смогла. Я вообще про него забывала. Надо было что-то делать. Но что? Можно посетить психоаналитика. Вопрос: где его взять в нашем Мухосранске? А потом, не принято у нас это: трясти своими проблемами неизвестно перед кем. Дать себя победить или уйти достойно и остаться непобежденной?
А дети? У меня выпускная группа. Я не могу их бросить. Бросить - значит предать. Предать тех, кто мне верит. Это удар в спину. В спину каждого маленького человечка. Значит, остается ждать мая, терпеть и тихо ненавидеть. Нет, ненавидеть – это слишком. Не любить, презирать.

Новый Год в детском саду начинается задолго до его календарной даты, с первым снегом. Неизвестно, кто больше ждет  этот праздник, дети или взрослые. Все желают окунуться в атмосферу магических чудес. Уже в начале декабря воздух буквально пронизан сказочным волшебством. Ощущение праздника во всем: в сценариях к утренникам, в музыкальных нотах, в новогодних костюмах, атрибутах, в номерах телефонов родителей, которые обеспечат праздник почти настоящими Дедом Морозом и Снегурочкой, новогодними подарками и ледяным городком. Вместе с детьми разучиваем роли и становимся настоящими актерами. Мы делаем сказку сами. И сами в неё верим:
                                           Скоро, скоро Дед Мороз
                                           Постучится в двери
                                          И подарки принесет
                                          Всем, кто в чудо верит!

А ещё мы с детьми пишем письма самому главному волшебнику - Деду Морозу. Я бы, например, в этом году попросила Деда Мороза исполнить моё единственное желание - чтобы Нинка исчезла из поля моего зрения. Совсем. Навсегда.

А потом, начиная с первого января, я буду ждать исполнения желания. А Дед Мороз его не исполнит. Ему не понравится моё желание. Я его исполню сама.


Наши Новогодние корпоративы - эта та еще сказка, сказка для взрослых. Направлены они, понятное дело, на поднятие корпоративного духа, создания атмосферы доверия и взаимопонимания в коллективе. В женском коллективе. Одним словом, чтобы в нашем детском саду поселились фантастические тишь да гладь.


По традиции действо началось с официоза. В этом году все происходило так же скучно, как и в предыдущие годы: подведение итогов, награждение и премирование отличившихся, объявление благодарностей остальным, рукопожатия и, даже, показушные поцелуи куда-то в сторону.


После развлекательно-выпивательной части, когда наши доморощенные Дед Мороз, Снегурочка, певцы, фокусники, клоуны показали свой зажигательный шоу-балет, одарили всех больших тетенек подарками, а воздушное пространство вокруг нас наполнилось алкогольно-салатными запахами, наступила заключительная часть нашего «Марлезонского балета». Начались танцы вперемешку с бабьими сплетнями. О мужиках своих, чужих, бывших и настоящих, об обреченной любви ( о счастливой никому неинтересно), о детях маленьких и давно уже выросших, о зарплате и пенсии, о продуктах и тряпках, и ещё Бог знает о чем.


В промежутках между танцами мы с Анькой тоже грешили «устным женским творчеством». В один из таких промежутков за нашими спинами выросла Неонила, как статуя Свободы, в серебристом балахонистом платье в пол, с бокалом золотистого шампанского в руке.  Лицо её было красным, как помидор. Она пыталась сфокусировать взгляд то на мне, то на Аньке, но получалось где-то около.

- Девочкиии! С Новым Гооодом, мои хорооошие! С новым счааастьем! Пусть все у вас будет, девчооонки! – переполненная благодушием почти пропела она пьяным голосом и протянула к нам свой бокал.

- С Новым Годом! – отчеканили мы с Анькой хором, звонко «чокнулись» и отпили шампанское из своих бокалов.

-Девчонки! Вы такие молодые, такие красивые, такие перспективные. Дети к вам тянутся. Дети вообще любят все новое, молодое. Старость они боятся. Не принимают они старость, - Нинка выдохнула на нас алкогольным «ароматом», смешанным с  запахом закуски.

- Ну, почему же не принимают? – попыталась возразить я. - Вот например, на нашу Лидию Филипповну они гроздьями вешаются, расцеловать готовы. А ей далеко за шестьдесят.

- Ну, ну, ну! Такого панибратства детям нельзя позволять. Они должны соблюдать субординацию и четко представлять, кто перед ними, -сказала Неонила и недовольно свела брови.

- «Панибратство», «субординация»… Дети и слов – то таких не знают. Они ещё не умеют приспосабливаться. Они просто так выражают свои чувства. На искренность и добро отвечают тем же. Это только мы, взрослые, боимся показать свои эмоции, оглядываясь на других. Это только мы, взрослые, живем, руководствуясь какими-то выдуманными нами самими правилами и стереотипами. Мы надеваем каждый раз разные маски и играем нужную нам роль. А дети врать не умеют, - начинала заводиться я, доказывая свою правоту.
Анька слушала, широко открыв глаза. Неонила посмотрела на меня пьяным и каким-то сложным взглядом, в котором было не то извинение, не то растерянность.

- Да-а… Может, вы и правы, Леночка…Главное, чтобы мы не держали зла вот здесь, - проговорила Нинка и несколько раз постучала себя по груди. – Не буду вам мешать, девчата, веселитесь!

Качающейся походкой Неонила направилась к своей компании.

Мы с Анькой проводили её колючим, сверлящим взглядом.

- Вот, что с людЯми Алкоголь делает! Как он её торкнул, что аж снизошла грымза до нас! – Анька намеренно искажала ударение в словах, осуждающе качала головой из стороны  в сторону и саркастически улыбалась.

- Аня, детка, алкоголь, конечно, враг! Но наша Нинка врагов не боится! – язвительно произнесла я.

Анька прыснула со смеху и потащила меня танцевать под зажигательную песню Бейонсе. Нам было очень празднично и задорно, потому что мы - молодые, красивые и немного пьяные. Потому что завтра - выходной, а через четыре дня – Новый Год! А Новый Год- это всегда надежда на чудо, на счастье и на радугу жизни! Потому что у нас все ещё впереди: и любовь, и жизнь. А если повезет, и жизнь в любви.


На следующий день, примерно в одиннадцать утра позвонила Анька и сбивчиво, с тревогой в голосе стала объяснять:

- Лен, ты представляешь, Нинка скончалась! Они спускались к бульвару, и Нинка поскользнулась и ударилась головой. И все…

- Аня, Анечка! Не тараторь! Я ничего не поняла. Кто упал, кто скончался? Что случилось? – Анькино волнение передалось мне, и я начала нервничать.

- Вчера Марина вызвалась провожать Неонилу с корпоратива. Она же напилась до «не могу». Сама же видела.

-Ну? Что потом?

- Они решили пойти по бульвару, по Алещенкова. Неонила где- то там рядом живет…жила. Стали спускаться по лестнице, Нинка поскользнулась и упала, ударилась головой о ступеньку. Марина скорую вызвала, а Нинка прям в машине и скончалась, – Анька выдохнула последнюю фразу так, как будто с её шеи убрали веревку с  тяжеленным камнем.


Я медленно опустилась на подлокотник кресла, держа телефон в руке. Из трубки слышался Анькин голос, она ещё о чем-то говорила, говорила, говорила. Но мне казалось, все это она сообщала не мне. Внутри разливалось какое-то странное чувство, одновременно похожее на страх, волнение, испуг, панику. Вдруг вспомнилось дурацкое желание Деду Морозу -  чтобы Нинка исчезла из поля моего зрения. Совсем. Навсегда. Господи, но я не этого хотела. Зачем ты так, Нинка? Зачем ты так? Сознание все отчетливей стало отражать действительность. Страх сменился отчаянной тоской.

- Лен, Лена! Ты ещё здесь? С тобой все в порядке? Почему ты молчишь? Леен! – сыпала Анька словами, как горохом из мешка.

- Да, да! Я слушаю,- бесцветным голосом произнесла я, спустя минуту.

- Лен, ну, ты придешь?

-Куда?

- Как куда? Я же тебе говорю, Марина Борисовна предлагает всем собраться к часу в садике и обсудить организацию похорон. Надо помочь. У неё родственников – то: только старенькая мать да муж. Дочь в Германии. Лена, ты придешь?

- Конечно, приду. К часу? – уточнила я.

- Да, к часу в садике. Ладно, давай. До встречи.

-Пока, - сказала я и отжала красную кнопку мобильника.

****


Тридцатого декабря с Неонилой прощались в ритуальном зале крематория.
Она лежала в гробу с закрытыми глазами и гладким, фарфоровым лицом все такая же красивая, дорогая и величественная. Но все эти достоинства стали безжизненные и мертвые. Нинки больше не было. Было только её бездыханное тело.


Рядом с гробом сидела мать Неонилы – маленькая, сухонькая старушка в черном платочке, из- под которого выбивалась прядь белых, как снег, волос. Опустив глаза, она тихо плакала и  причитала, дотрагиваясь до лица дочери. Муж-профессор сидел рядом с каменным землистого цвета лицом. Говорили, что он сразу постарел лет на десять и выглядел теперь совсем немного младше тещи. Старик стариком. Дочь на похороны не приехала. У неё были какие-то очень важные съемки в Германии. Жизненно важные. Жизнь всегда важнее смерти. У жизни есть будущее. Съемки - это жизнь, а похороны - это смерть, конечная остановка.


Поминки прошли торжественно-печально. Было много пустых формальных фраз типа: «от нас ушла навсегда…», «это огромная утрата», «мы никогда не забудем»… И только Марина Борисовна, наш директор, встала и произнесла без похоронных штампов:

- Неонила Брониславовна пришла ко мне на собеседование полгода назад. Красивая, умная, сильная, неприступная внешне, она оказалась ранимой и одинокой. Поверьте, я знаю, что такое одиночество... Одиночество – это, когда всех вокруг много, а ты один. Вот мы и встретились - два одиночества.  Мы были друг другу докторами. Она врачевала моё одиночество, а я – её. Мы снова учились доверять людям, разрушали стену, которую построили сами, пытались снять защитные маски… Говорят, время лечит. Не верьте. Время - плохой доктор. Со временем вы только подальше запрячете боль и слезы. Память будет вытаскивать из своего хранилища кадры из прошлого, обрывки фраз и судеб. А ты будешь смотреть эту хронику, вспоминать и плакать. Вспоминать тех, кого забыть не можешь… Нилочка, я не успела тебе сказать, ты – лучший эпизод в моей жизни…


Марина Борисовна тяжело опустилась на стул, уронила голову на руки, как будто в ней что-то сломалось. Потом стала безголосо выдыхать из себя всю накопившуюся горечь и скорбь, вздрагивая плечами.


Я с тоской смотрела на Марину. Я вдруг поняла, что Неонила не пыталась кому-то понравиться. Даже себе. Она выстроила свою Бастилию и ожесточенно защищалась от людей. Потому что когда-то люди её предали. Она больше им не верила. Она выбрала себе в жизни преданного, надежного друга – одиночество. Одиночество-это плата за прямоту, за ум, красоту и свободу, за то, что ты слишком не такой , как все. Одиночество-это плата за ошибки. И Нинка ошибалась. Она имела право на ошибки. Не имеет право ошибаться только хирург и пилот. Я тоже ошибалась. Я даже не сделала попытку заглянуть внутрь, проникнуть в душу, посмотреть в глаза. Мы давно разучились смотреть в глаза, разучились говорить, понимать, принимать. Мы больше не умеем любить людей. Мы торопимся жить, не успевая оглядываться назад. Мы думаем, что люди против нас, а они просто борются за себя. Нинка преподала мне урок жизни. И я выучу его на «отлично». Я научусь любить людей, научусь понимать и прощать. Прости меня, Нинка! И я тебя прощаю! Простите меня все!
В Клайпеде ввели налог на дождь
Дождевая вода в Клайпеде теперь вне закона. Она не имеет права попадать в общий городской сток. И наказывать за нарушения будут горожан. Правда, пока непонятно, как они будут дождь собирать и куда сливать. Также неясно, кто это будет контролировать. Однако законодатели вполне серьезно вводят штрафы за дождь.
Даже на тучи в литовской Клайпеде теперь смотрят с укором: дождь может стоить горожанам денег. И цена установлена — 3 лита (это почти евро) за кубометр. Раскошелиться придется владельцу каждого частного дома, если осадки попали сначала на его территорию, а потом не в отдельный, а в общий сток — туда же, куда вода из-под крана.
"Норма есть норма! И по законам Литвы дождевая вода и бытовые стоки должны обрабатываться отдельно. Для этого есть отдельная система", — объясняет Леонас Макунас, генеральный директор предприятия "Клайпедос Вандуо".
Закон есть, но до сих пор вода лилась с неба бесплатно. И мысль о том, что уходить в землю она должна за деньги, клайпедчанам не по душе.
"Я даже подумала, не первое ли апреля? Как они думают рассчитывать эти кубы дождевой воды? Мне даже интересна сама система подсчета! Как они пытаются это все провести в жизнь? Тут тазиков не хватит!" – возмущается Элла Андреева, жительница Клайпеды.
Фантазия рисует прибалтам чаны с нелегальной теперь водой, которую придется куда-то сливать. Сотрудникам местного водоканала – схемы. Обещают проверить и оштрафовать всех, кто подключился к городской канализации незаконно. Утекать просто так лужи больше не будут.
В портовой Клайпеде солнце – редкость. Город на самом берегу Балтийского моря, здесь льет почти каждый день. Но как точно подсчитать дивиденды от осадков, сколько должно накапать в бюджет, до конца так никто и не понял.
В клайпедском самоуправлении кивают: проблема действительно существует. Из-за бесконечных ливней очистные сооружения не справляются. Экологи бьют тревогу. Но все равно смешно. Даже депутатам. Вспоминают одного и того же героя: Сеньора Помидора, который требовал ввести "налог на дождь". Причем, за обыкновенный, проливной, с громом и молнией – по разному тарифу.
"На фоне этого мультфильма про Чиполино, это, конечно, выглядит смешно. Но на самом деле смеха в этом вопросе мало. Когда ответственные чиновники делают такие заявления, то их нужно делать с осторожностью", — считает Вячеслав Карманов, заместитель директора администрации Клайпеды.
Мультфильм пересмотрели всем городом.
"Никто вообще и представить не мог, что такие налоги могут вводиться! Есть еще возможность и на чистый воздух ввести, и на ветер, как вы видите сегодня у нас достаточно много ветра", — предполагает Вячеслав Титов, депутат Клайпедской думы.
В Клайпеде за год выпадает около 800 миллиметров осадков.

Источник: http://www.vesti.ru/doc.html?id=911877

У нас пол сентября лил дождь. Почти как в Клайпеде)А синоптики, между прочим, обещали бабье лето. И ведь я им поверила. Ну, и где это ваше лето?  stuk  Утром волю в кулак собираешь, вместе с зонтом и шлепаешь по лужам в + 4-6. Днем, говорят, бывает аж целых 10-12. Но у нас на работе теплее - 17. Тут "добрым" словом благодарим всем коллективом нашу администрацию, ДЕЗ, Россию, синоптиков и погоду в целом. Жду не дождусь октября. Там  уже ни на что не надеешься,кроме отопления и  первого снега. А ежели та баба с летом заявиться вместо снега, я им, синоптикам, все прощу love И лето с его засухой и лесными пожарами, и зиму с её оттепелью на Новый год и не детскими морозами в 35 в январе. Ох, если у нас в городе введут налог на дождь, снег по колено, засуху и торфяные пожары,высокие и низкие градусы,куда бедной деушке податься? cry Вы бы куда подались? А, может, налог на чиновников ввести? Или за все пусть синоптики отдуваются? stuk
Возможно, найдешь того самого хулигана
Я не умею писать стихи. Всегда удивляюсь такому мастерству и способностям.
Но иногда строчка, другая нагло вторгаются в мою голову и долбят мозг, словно дятел.
И мне ничего не остается кроме как, взять бумагу, ручку и избавится от них.
Простите за дилетанство)





Покидать бы свое барахло в пасть чемодана
И не слышать ваших дешевых драм.
Вой и рыдания мамаши - Марьиванны,
Толиковых ста грамм.

И пойти, стуча каблучками, вглубь океана,
Где вода слижет бред ваших гамм.
А потом вернуться не поздно, не рано
По скошенным жизнью лугам.

Марьиванна дотянется, наконец, до стоп-крана,
Толик прибьется к своим берегам.
Город опять зажмет в тиски урагана,
А ты не успеешь топнуть по тормозам.

И станешь частью не привычно нового балагана,
И будешь заново учиться его азам.
Возможно, найдешь того самого  хулигана,
Который поверит твоим глазам.
Мне стало страшно

- Один… два… три, четыре…пять, шесть! Да их тут целое мореее! – это я кричу своей маме.

Мне лет девять... десять. Мы идем по лесу и собираем грибы и ягоды. Лес находится через дорогу от нашего дома. Мы живем на окраине города, почти в лесу. На вопрос, где вы живете, мама так и отвечает: «В лесу».

Этот лес местные жители называли ягодным. Здесь было много открытых полянок, ласково пригреваемых солнышком. А на них было полно земляники, такой ароматной, что рука сама тянулась к ярко-красной продолговатой бусинке. Сорвешь её, отправишь в рот, она там соком растекается кисло-сладким, и такое наслаждение наступает, что глаза сами отыскивают эти огоньки, и руки опять тянутся.

Часа за два мы с мамой набираем трехлитровый эмалированный бидончик ягод и пакетик грибов – маслят, волнушек, сыроежек. Довольные идем домой по лесной тропинке, любуясь царством могучих сосен и скромных берез. Солнышко играет с нами, пуская  солнечные зайчики, птицы поют нам мелодичные песни, а лес "хлопает в ладоши".


Сейчас я опять живу на окраине того же города. И через дорогу от моего дома снова тот же лес, то есть крохотная его частица. Большую его часть «съели» многоэтажки, торговые центры, шиномонтажки и автосервисы.
Но я по привычке опять иду в этот маленький, но все еще дивный уголок природы. Хотя, его теперь трудно сравнить с величием тридцатилетней давности. Его методично «убивают» любители веселья шашлычками и спиртным.
Иду со своим хорошим четвероногим другом. Он, как оказалось, тоже большой ценитель леса. Идем не спеша, гуляем.

- Один…два…три, четыре…пять! – удивленно и восторженно кричит пацанчик лет девяти-десяти.

- Леха, тут еще два!- подсчитывает второй того же возраста.

- Ё-ё-ё….рот! Да их тут мореее! – по-взрослому выражается третий «малыш».

« Что они там нашли???» - вопрошает моё любопытство.

Я подхожу к детям. Моему взору открывается жуткая картина: лесная полянка усыпана… шприцами с кровью.

- Леха, а вчера, сколько их было?

- Штук семь.

- Ни фига, а сёдня я уже одиннадцать насчитал.

- Может, кто-то по два раза кололся?

- Не-ё…колятся только один раз, а то так можно копыта отбросить.


Мне стало страшно. Ещё каких-то лет тридцать назад мы с мамой собирали в этом лесу землянику, а дети играли в индейцев и казаков-разбойников.
Я бы загадала желание
Вы скажите, что я ненормальная. Ну, да. Может быть и так. Сейчас прочитала у Ирины Елизаровой "Осеннее настроение" и немного загрустила cry Правда. Я очень лето люблю, особенно его лучший месяц - июль. Так сложилось, что живу на Урале, а должна жить в субтропиках. Но я к этому философски отношусь: везде хорошо, где нас нет. Сгожусь и здесь, на Урале v А пока предлагаю поностальгировать. joke



Я скучаю… Я так скучаю по тебе.


По твоему теплу и нежности, горячему дыханию.
По твоему запаху. У тебя особенный запах.
Хочу зарыться в твои ладошки и ни о чем не думать.  
Боюсь, как бы эта скука не вылилась в тоску.
Я становлюсь некрасивой, когда хандрю, ты же знаешь. А зачем я тебе некрасивая?
Когда мы виделись в последний раз? Год назад? Да, да, точно, уже год прошел. Как время летит. « А годы летят, наши годы, как птицы…» Что-то я сегодня в миноре.

Помнишь: море, солнце, пляж, ласкающий песок, бронзовый загар.
Эти безумные, вечно орущие мамашки, вытаскивающие своих непоседливых детей из воды, молодые целующиеся парочки, улыбки до ушей и заразительный смех.
И мороженое! Ванильное, шоколадное, фисташковое, фруктовое, пломбир. В вафельном стаканчике, в рожке, в брикете, на палочке. Я люблю любое.
Могу съесть тонны мороженого, несмотря на свою внешнюю хрупкость.

А давай в этом году не поедем на море?
Давай?
Наше озеро не хуже, там красиво, я покажу тебе те места, где осталось моё детство. Я поведу тебя на ромашковое поле. Оно бескрайнее. Ты ведь любишь эти маленькие солнышки, обрамленные нежными белыми лепестками?
А знаешь, там, где падает звезда, обязательно расцветает ромашка.
Раскину руки, словно крылья, и упаду в ромашковое поле.
Закрою глаза и буду вдыхать запах тихого счастья.
А ты будешь смотреть на меня безмятежным лазурным небом, чистым-чистым, как душа младенца.
Ласкать легким игривым ветерком, обнимать теплыми лучами улыбающегося солнца.

Я даже купила новый купальник в желто-зеленых тонах, как ты любишь.
И юбочку обалденную! Тебе понравится.

Ты только приходи скорей, я так жду тебя. Каждый день жду.

Людка, подружка моя, ну, ты помнишь её, говорит, что ты уже не придешь.
А я её не слушаю.
Надежда, которая во мне живет, Людку, конечно, осуждает.
Нельзя так жить, без веры. Она мне помогает ждать.
Я так часто о тебе думаю.
Сижу сейчас на работе, смотрю в окно и думаю.
Мне статистику составить надо за квартал, а я не могу сосредоточиться.
Какая может быть статистика, когда тебя рядом нет.
Я вчера подстриглась коротко-коротко, под «ёжика».
Тетки на работе сказали: « Вау!»
Я смотрю на себя в зеркало, и правда, я –вау! Мне идет. Приходи, хоть посмотришь на меня.
Я должна тебе понравиться в этом образе.
Я знаю, у тебя дел невпроворот.
Ты, как Фигаро – и в Турции, и в Сибири.
Такая работа.
Я никогда в Сибири не была.
Говорят, там красиво: реки, леса, горы.
Расскажешь при встрече?
У нас в городе тоже красиво стало.
Фонари наши оранжевые помнишь?
Так сейчас и урны поставили в цвет фонарям - тоже оранжевые.
И написали на них: «Чистый город».
Как будто и, правда, чище стало.
То ли урны помогли, то ли штат дворников увеличили.
А еще на месте пустыря, по которому я на работу ходила, бульвар построили.
Четыре года хотели построить, и все никак.
А тут нашлись финансы, мэр то наш на третий срок баллотируется, ну и быстренько состряпали бульварчик.
Классный такой бульвар получился: с уютными скамеечками, фонтанчиками, бронзовыми и деревянными скульптурами, с альпийскими горками.
Красиво…
Мы бы сели с тобой на скамеечку, прижались друг к другу нежно-нежно, я бы твое тепло ощущала, а ты - мое.
И всю ночь смотрели бы на осколки звездного неба.
А звезды бы кружились медленно и плавно.
А одна полетела бы с небесной выси, и я бы загадала желание: вновь встретиться с тобой, мой ослепительно нежный июль.
Сволочь


- Все. Пе-ре-доз. Грузите, - усталым голосом произнес лейтенант Лосев.


Ваньке повезло в жизни дважды. Во-первых, он родился. Его мать Зинка, узнав, что беременна, хотела избавиться от него всеми мыслимыми и немыслимыми, бесчеловечными способами. Во-вторых, Ванька, зачатый отцом-наркоманом и матерью-алкоголичкой, получился  относительно здоровым.

- Зинаида! Мальчик у тебя! – воскликнула акушерка, поднося измученной Зинке только что родившегося малыша.

- На кой он мне? - буркнула слабым голосом мамашка.

- Не дури, Зинка! Это плоть твоя. Приложи к груди дите.

- Да, пошли вы все! – бросила в лицо акушерке Зинка.


Ванька рос, как бурьян, никто его не поливал и не удобрял. Да и некому было. Зинка напивалась в одиночку вдребезги, до бесчувствия. Отец вечно искал деньги на дозу. Найдя, испытывал эйфорию и неуемную энергию. Это, пожалуй, были самые счастливые минуты жизни и у Ваньки. Отец мог даже накормить мальца, поговорить «за жизнь», по-отечески потрепать за густую шевелюру и дружески похлопать по плечу.


Самым страшным для Ваньки было утро. Малыш просыпался и вдыхал в себя пары алкоголя, смешанные с запахом блевотины и дешевых сигарет. Так пахло брюхо гнилой рыбы. Несмотря на это, по утрам всегда смертельно хотелось есть. Ванька осторожно пробирался мимо распластанных на голом матрасе спящих тел  матери и отца. На цыпочках проходил на кухню и собирал со стола прокисшие вчерашние объедки. Потом собирал грязную посуду со стола: тарелочка к тарелочке, стаканчик к стаканчику, как учила покойная баба Тося.


Спустя некоторое время просыпалась полупьяная мать с желанием выпить. Помятая и растрепанная, охая и тяжело вздыхая, она заходила  на кухню. Заглядывала, прищурив глаз, в пустые бутылки. Опрокидывала горлышки в свой рот, пытаясь собрать «живительные» капли.

- Мама, я посуду убрал, - ожидая похвалы, говорил Ванька.

- Помошничек ты мой! – полупьяная мать целовала слюнявым перегаром в щеку, сдавливая его лицо до боли.

- Мама, я очень кушать хочу, - малыш с мольбой и надеждой смотрел на мать. Так смотрят собаки на своих хозяев в ожидании сахарной косточки.

- Нету жрачки! – нервно отрезала Зинка.


Голод не унимался. Он, как настойчивый дятел, долбил мозг. Мозг  сдавливал Ванькин желудок так, что у того темнело в глазах. Боль сгибала мальчика пополам.

- Мама, мамочка, пожалуйста! Дай мне что-нибудь поесть, - глаза Ваньки наполнялись слезами, которые крупными каплями сползали по щекам.

- Заткнись, сволочь! Отца разбудишь, сука! – шипела мать, закрывая рот сына своей ладонью.

Ванька очень боялся отца, особенно, по утрам. Утро отца начиналось с озноба. Он надевал на себя куртку, потом укутывался в одеяло, но это не помогало. Все его тело «ходило ходуном». Он корчился от боли и страшно стонал. Иногда у отца открывалась рвота. В моменты ломки мать держала Ваньку за шкирку, как котенка, и заставляла смотреть на весь этот ужас:

- Смотри, сволочь, смотри! Вот твоя жрачка! И пока он не сдохнет, не будет тебе жрачки, сука! Вот твои детские, вот моя зарплата! Зря ты, сволочь, родился, зряяя!
Ванька плакал и трясся от страха.

-Что ты воешь, паскуда? Жрать хочешь? Так иди и заработай, сволочь! – мать, схватив за плечи, трясла шестилетнего малыша, как грушу.


Ванька хватал потрепанную куртку, из которой давно вырос, натягивал нелепую шапку на глаза и выбегал из квартиры. Он шел к переходу метро или на рынок. Когда жива еще была баба Тося, они иногда подрабатывали там: просили милостыню, подвозили товар, убирали мусор.


Ванька рано стал излишне взрослым, лет в пять. Теперь, когда бабы Тоси не стало, он еще больше закалился и приспособился к жизни, как все ненужное.  Он вставал в переходе метро, брал в руки шапку и просил спешащих людей: «Тетенька, дяденька, пожалуйста, дайте мне немного хлебушка. Я очень кушать хочу!» Толпа людей двигалась нескончаемым потоком. У кого-то был принцип - не замечать нищету. Кто-то подавал и чувствовал себя хозяином жизни. Иные очищали совесть: вроде, бросил рубль – ты добр и щедр. Остальные жалели - отламывали кусок хлеба, подавали еду.


Почти у самого входа в переход играл скрипач –  красивый цыган Артур. На вид ему было лет пятьдесят. Его седеющие курчавые волосы были забраны в хвост. Одет он был в широкую рубаху, грязный кожаный жилет и потертые джинсы.  Он удобно пристраивал скрипку на плечо, нежно прижимался к ней подбородком, закрывал глаза и касался смычком струн. Звуки взлетали и рассыпались множеством маленьких бриллиантов. Ванька чувствовал эти звуки кожей, из сердца вырывался стон, а в душе лопались натянутые струны одна за другой.


По выходным в переход приходила толстая добродушная армянка Аревик. Она пекла вкуснейшие пирожки, беляши, булочки, хачапури и продавала проголодавшимся обывателям. Ванька, поначалу, боялся её. Она была огромная, как дом, и у неё росли усы -черные, как у его отца. Аревик  плыла, как большой корабль, рассекая  поток людской толпы, словно волны, и зазывала густым протяжным басом: « Пирожкиии с кааапустой, с кааартошкой, беляшиии с мясом, хааачапури, нааастоящие аааармянские!»


Однажды, заработав немного мелочи, Ванька осмелился подойти к Аревик. Из её клетчатой сумки на колесиках слышался запах свежей выпечки, который «ударял» в нос. Ваньку затошнило, перед глазами замелькали разноцветные мушки, в ушах зазвенело. Ему вдруг смертельно захотелось спать. Потом будто кто-то выключил свет и звук, и Ванька погрузился в небытиё. Очнулся он от крепких хлопков по щекам. Это Аревик приводила пацана в чувства:

- Живой?
Ванька сидел на грязном оплеванном полу  и с удивлением смотрел на армянку, словно не узнавал:

- Тетя, где я?

- В раю, сынок, - разразилась громоподобным смехом Аревик, помогая ему подняться. –  Голодный?
Ванька растерянно кивнул.

- Держи, - она протянула беляш.

- Я сейчас заплачУ, - Ванька засуетился, доставая мелочь из кармана.

- Держи. Заплатит он. Тебя звать как?

- Ваня, - жадно откусывая беляш, сказал мальчик.

- Не торопись, подавишься.  Ты чей, Ваня?

- Раньше был бабы Тоси, а теперь не знаю.

- А живешь где, с кем, сколько лет тебе?

- Я  тут рядом живу, на Московской, мне восемь лет. Живу с родителями.

- Пьют родители твои?
Ванька уныло опустил голову так, что ясно просматривались все позвонки его  тонкой шеи:

- Мамка пьет, а папка - ширяется.

- Вай, что творится. Тааакой хороший мальчик, а они что делают, что делают, - Аревик качала головой, доставая пирожок с капустой. – На вот, поешь еще.


Ванька ел, а армянка, притянув малыша к себе, теплой большой ладонью гладила его по лохматой русой голове. В глазах её стояли слезы. Не в силах больше удержаться, они срывались и капали на Ванькину голову.  Аревик достала из куртки платок и громко высморкалась. Мальчик, как преданный щенок, прижимался к её груди. Аревик была такая теплая, как беляш, и пахла счастьем. Ванька вдыхал этот запах, и он частями внедрялся в него, разливаясь по телу радостью.

Ванька вприпрыжку бежал домой и размышлял. Жизнь-то не такая уж и плохая, хорошая жизнь. Даже, если небо не голубое, а застиранное и серое. Даже, когда зима скулит сердитым морозом, а на тебе летние прохудившиеся кроссовки и тонкая изношенная куртка. Это люди бывают плохие и хорошие, злые и добрые, жадные и щедрые. Вот, например, Аревик. С виду некрасивая и толстая. А в душе добрая и теплая, как баба Тося. Или цыган Артур – красивый и грустный. Может, просто, холодно у него там, внутри? А  мамка с папкой? Ванька не решил, какие они, мамка с папкой. Не успел решить.


Открыв дверь квартиры, он оцепенел. В коридоре на полу лицом вниз в какой-то неестественной позе лежала мать. Руки её были распластаны в стороны, левая нога подогнута, в спине торчал нож, вернее, только его рукоятка. Под телом растекалась вязкая алая жижа.

- Сынок! Пришел, - отец вышел из комнаты. Его руки и рубашка были в крови. – Сдохла мамка твоя… Сволочью опять тебя называла.


Ванька вздрогнул и посмотрел на отца ошалелым от ужаса взглядом. Потом вдруг резко дернул дверь на себя и выбежал прочь из квартиры. Он бежал подальше от этой жизни, бежал не разбирая дороги. Машины недовольно сигналили ему вслед, водители высовывали свои гневные лица, надрывая глотку забористым матом. А он слышал только стук своего сердца в висках и треск рухнувшей жизни.



- Эй, пацан! Закоченел совсем. На вот выпей, - Артур налил в стакан бодяжной водки.
Ванька красными от мороза руками взял стакан, вдохнул в себя запах содержимого и поморщился.

- Пей, пей, а то заболеешь. Лечить тебя никто не будет. Ты, Ванька, запомни: ты теперь бомж. И если ты подохнешь никто о тебе и не вспомнит…Разве только я да толстуха Аревик, - сказал Артур и затянулся «косячком», прищурив глаза.

- Тебе скока лет, дрыщ? – спросил долговязый худосочный подросток в сильно изношенной, местами разодранной телогрейке по кличке Жужа. У него не было нескольких передних зубов и оттого, произнося слова, он словно жужжал, как шмель.

- Десять будет, - ответил Ванька.

- Десять? Ну и чё ты, как целка, ломаешься?  Пей, пора уже, - зашелся Жужа идиотским смехом, поглядывая на Артура. Цыган не обратил на подростка никакого внимания. Он уже был окутан наркотическим туманом.


Ванька поднес стакан к губам и залпом опрокинул в себя. Во рту появился неприятный горький вкус, внутри все обожгло. Из вытаращенных глаз Ваньки прыснули слезы. Казалось, что воздух кончился, и нечем стало дышать. Он стал ловить воздух ртом, как умирающая рыба. Через несколько минут пожар внутри сменился приятным теплом, которое плавно разливалось по телу. Жизнь снова обретала яркие краски и становилась  подвижной. Будущее уже не казалось таким сумрачным и безнадежным. Даже после бодяжной водки жить было хорошо.



Когда Ваньке исполнилось тринадцать, Жужа открыл для него наркотическое небо –  всегда ясное, бездонное, свободное, где не было ни одной грани, никакой реальности. Там Ванька улетал в нирвану и распадался на множество микрочастиц, каждая из которых пребывала в бесконечном счастье.


В полных семнадцать Ванька все рассчитает, взорвет вены "крокодилом" и останется там, в наркотическом небе.  Он разбежится по тучам и доберется до рая.
А потом упрется всем телом в горе и:

- Я иду к тебе, мамочка. Встречай свою сволочь...
Русский язык


К прилавку с шампунями и кремами подошла девушка длинноногой наружности  в мини-юбке.

Серебристыми акриловыми ногтями она взяла баночку с кремом и поднесла к глазам.

Густо накрашенные они вчитывались в информацию на коробочке, накладные ресницы при этом делали завораживающие взмахи.

Силиконовые губы шевелились по мере прочтения текста.

Тональный крем сделал на её лбу три задумчивые складки.

Положив эту коробочку, девушка взяла другую и проделала те же манипуляции.

Из сумочки вдруг донесся голос: «Когда мы в клубе, чиксы танцуют, пусть город знает с кем он тусует…»

В такт чиксам она открыла сумку и достала мобильник из кармашка, приложила его к уху: «Чё?...А чё?...Ничесее!... Вон ано чё!... Да ничё!...Чё я этай авце ни па-русски сказала штоли????...Ладно, бай!».

Девушка положила телефон на место и продолжила вдумчиво читать полушепотом, складывая русские буквы в слова.

Получалось вполне по-русски.
ПОЗОВИ МЕНЯ

Позови меня.
Позови меня к себе.
И я приду вся пропахшая осенью.
Я же рыжая. С детства.
Я всегда пахну осенью.
Не бойся, я не приведу с собой серые, промозглые дожди.
Я возьму с собой рыжие, шаловливые, безбашенные.
Они будут рисовать на твоем окне счастье.
Счастье рыжего цвета. Цвета любви.

Позови меня.
Позови меня к себе.
И я приду несмелая, робкая, застенчивая.
Я расскажу тебе, как летом босиком скакала по теплым лужам. Как лежала на лугу и смотрела в небесную высь, где вдаль плыли ватные хлопья облаков, словно медленная река.
А сквозь них раскаленный шар солнца запускал свои лучи-стрелы. Они касались меня своим жарким и нежным дыханием.
Как я испугалась сердитого взгляда мохнатого шмеля.
Он ворчал, как старик, а потом спрятался в цветок.
Я нарисую тебе лето, которое подарило мне яркую радугу в небе и ромашки в поле.
Лето рыжего цвета. Цвета любви.

Позови меня.
Позови меня к себе.
И я приду и принесу с собой теплый блюз осени.
В твой холодный дом.
Зажгу сто свечей, а на пол брошу рыжие листья.
Они будут кружить в медленном вальсе уходящего лета.
С нами будет луна, шальная ночь и дивная тишь.
Я нарисую тебе осень.
Красивую и немного грустную.
С танцующими листопадами и теплым бабьим летом.
Я смогу прогнать холод, растопить лед, сковавший тебя.
Зашить дыру в твоей душе.
Сложить пазл нашей жизни в «ЛЮБЛЮ».
Я смогу, потому что у меня душа рыжего цвета. Цвета любви.

Ты только позови меня.
ПТИЦА СЧАСТЬЯ
Она любила его, практически доводя себя до обморока.
При виде его сердце её сначала замирало, останавливаясь на мгновение.
Потом начинало биться сильнее раза в три, интенсивно качая кровь.
Кровь заливала мозг, и она переставала соображать.
Он приходил, как оккупант, захватывал все пространство вокруг неё, потом брал её в плен.
Она не умела защищаться, да и не хотела.
Охотно шла в плен.
Она готова была остаться там пожизненно.
Он пытал каждый сантиметр её тела.
Тело поддавалось пытке неистово, жадно, самозабвенно.
Она впитывала в себя его запах и задыхалась от желания.
После любовной пытки, он засыпал, как ребенок, а она, как сторожевой пёс, стерегла его сон.
Она любила этого человека.
Ей ничего не нужно было от него.
И она ничего не брала, только давала счастье.
Все, целиком, без остатка. Зачем ей остаток?
Он был её счастьем, её жизненно важным органом, её ядром.
Пока он жив, она тоже живет.
Однажды он пришел и всадил ей кол в жизненно важный орган, прямо в ядро.
Плюнул в её душу предательством.
Пошло вытер об неё ноги.
Она почувствовала себя ничем.
Плен рассыпался, как труха.
Он ушел и забрал с собой воздух и её пространство.
Ей стало нечем дышать и негде быть. Она почти умерла.
Остался биться только маленький кусочек сердца.
Он тащил её на своих плечах, спотыкался, падал, вставал, опять тащил.
Она задышала. Сначала неуверенно, нехотя, потом - смелее, яростней, наглее.
Первым делом вытащила из ядра кол.
Вытаскивала мучительно, болезненно, тяжело.
Потом очистила воспаленную душу от той другой, которая была лучше её.
Стерла его из памяти совсем, до дыр.
Устранила то, что её убивало. Обрела иммунитет.

Через полгода он пришел и сказал:

- Прости.

- Давно простила. Прощай, - ответила она сквозь него.

Росчерком королевы подписала акт о его капитуляции

и впустила в себя птицу счастья.
Страницы: Первая Предыдущая 1 2 3