Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

Николай

+2 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Николай Хрипков
В чем счастье человека
ЧЕМ СЧАСТЬЕ ЧЕЛОВЕКА. ПАХАРЬ И ФИЛОСОФ
Притча
Пахал мужик поле. Дошел он до края. Видит под кустиком в траве лежит какой-то человек. Вначале мужик напугался. Подумал, что мертвый. Приблизился осторожно, смотрит: живой, глаза открыты, руки под голову положил.
- Ты кто такой?- спрашивает мужик.
Незнакомец отвечает:
- Человек.
- Вижу, что не медведь. А чем ты, человек, занимаешься?
- Я философ.
Удивился мужик:
- Это что еще за фрукт такой? Что же ты делаешь?
- Я думаю.
- Вот это! – еще больше удивляется мужик. – О чем же ты думаешь?
- О том, как устроена Вселенная, в чем смысл жизни, что есть человек, Бог, истина, добро, красота. А потом свои мысли записываю, издаю книги, и люди читают мои книги.
Рассмеялся мужик:
- Ну, и работка! Да разве же это работа? Работаешь – это когда пашешь, сеешь, убираешь хлеб, пасешь скот, строишь, ловишь рыбу, охотишься. Лежать же под кустиком в тенечке и думать о том, о сем – это, братец, чистое тунеядство. Так-то полеживать любой дурак сможет. Тут никакого ума не надо. Тунеядец ты, вот кто! Паразит! Мирской захребетник. Только даром чужой хлеб ешь.
Стыдно стало философу. Поднялся он и сказал:
- Ты, наверное, прав! Давай я тоже буду пахать, как и ты?
- Вот-вот! – согласился мужик.- Иди-ка лучше попаши. А я, как ты, лягу под кустик и буду…
- Философствовать,- подсказал мудрец.
- Вот-вот! Этого самого!
И лег мужик под кустик философствовать.
- Ну и занятие!- похохатывает мужик. – Лежи себе под кустиком и подумы…
И в тот же момент заснул. Спал он долго и сладко. А когда проснулся, то решил, что теперь будет размышлять. Только ни одна мысль не приходит ему в голову.
- Ну, мир! И что мир? Что же интересно о нем наразмышлять можно? Мир – он и есть мир. А Бог? А что Бог? Бог – он и есть Бог. А человек? Две руки, две ноги, голова. Ест, спит, работает. Что тут еще надумать можно? Или вот добро… Дождь посел весной на посевы – это и есть добро. Урожай хороший уродился – тоже добро. Или наработался, а потом в баньке попарился и поел вкусно и сытно. Во! какое это добро! Всему добру добро! О чем тут еще можно думать? Голову сломаешь, ничего больше не надумаешь. А этот… как там его? Еще и книжки пишет. Да где же он набирает столько умных мыслей? Тут и на две строчки не наберешь!
Тужился-тужился мужик. Вертелся с боку на бок. Затылок ажно до крови расчесал. Голова чуть не раскалывается, а ни одной самой маленькой мыслишки как не было, так и нет. Заругался мужик, вскочил на ноги, плюнул в сердцах:
- Да что же это такое? Хоть голову сломай, а ничего из нее не выходит… Пойду-ка я лучше посмотрю, как там философ пашет.
Подошел и видит, что философ еле плетется за плугом, спотыкается, ноги у него заплетаются и падает он то и дело. Пот с него ручьем бежит. Язык на бок свесил. И непонятно, в чем у него еще душа держится. А борозда! Лучше бы ее глаза не видели. Виляет туда-сюда, здесь ковырнул, а там даже царапины не оставил. Придется всё по-новой перепахивать. А тут, кроме сорняка, ничего не вырастет.
- Иди-ка ты, братец, лучше под свой кустик! – говорит он философу. – А я уж лучше сам попашу.
Взялся мужик за плуг. Пашет – любо-дорого! Борозда ровная, как по линейке отведенная. Ни одного огреха. Глубокая! Красота просто! Радуется мужик. Доволен чрезвычайно своей работой. А плуг-то так и играет в его руках. Работается же ему в охотку. Не заметил, как солнышко закатываться стало. А ему кажется, что еще и не начинал работать, как следует. Он бы еще и пахал, и пахал. Да темнеет уже. Наварил мужик каши. Такой запах от нее идет.
Пригласил он философа. Уселись они у костра и едят. Философ рассказывает, как появилась Вселенная, как зародилась жизнь и что есть добро и красота. Мужик порой ложка поднимет и до рта не донесет: такая бездна премудрости открылась перед ним! Как будто заново на свет родился!
Когда с рассветом они поднялись, хотел философ снова взяться за плуг, но мужик отстранил его и говорит:
- Нет уж, братец! Давай делать то, что мы умеем и что нам каждому в радость. Тогда, глядишь, и я буду поумнее, и у тебя на столе достаток будет. Счастливый человек – это тот, который делает свое дело. И делает хорошо. Так что давай, каждый будет заниматься своим делом.
Так они и порешили.
СОВЕТЫ
Вокруг дома сто кругов.
и не надо докторов.

если хочешь грязь месить,
надо больше колесить.

есть варенья и соленья.
что ни день, то день рожденья.

Выхожу из дома в слякоть,
чтоб с природою поплакать.

скоро будет бабье лето.
забывать нельзя про это.
Любовь
РАССКАЗ

Решили Ивановы заняться любовью. Собственно решил Иванов, потому что его половина к этому времени крепко спала. А ему что-то не спалось: или из-за того, что допоздна смотрел видик, или из-за бутылки пива. Вспомнил Иванов, что он как никак мужик и должен исполнять свой супружеский долг. И так он распалил воображение, что… Ну, сами понимаете! Не дети. Повернулся он к супруге и стал, сопя, задирать на ней ночную рубашку.
Задрал. А дальше, думает, что делать? Провел своей похотливой ручкой по мощному бюсту. Благоверная так захрапела, что задрожала посуда в серванте. «Замлела!»- решил Иванов и приступил ко второму этапу половой операции. Стал стягивать с нее панталоны. И до того утомился за этим делом, что даже выругался: «То ли их на парашютном заводе шьют?» Супруга задала еще более мощного храпака. «Или притворяется? Или, действительно, так крепко спит? Это что же получается? Что так каждый ее может раздеть, а она даже не проснется!»
От ужаса Иванов даже забыл, чем он собственно собирался заняться. Из оцепенения его вывел супружеский голос:
- Ну?- громко спросила его половина.
- Что? Не понял!-напугался Иванов.
- Ты зачем меня раздел, сволочь?
- Я?
- А кто? Ванька Ветров?
- Ах да! Ну это… Одним словом…
- Ты не одним словом, а отвечай полным текстом, клоп душной!
- Да вот что-то захотелось…
И Иванов робко добавил нецензурный глагол. У Ивановой на какое-то время перехватило дыхание.
- Да ты… Да я… Да как ты только смел, козел похотливый? И как тебе такая только мысль могла прийти в голову?
- Да я… Прости! Больше не буду! Только не бей меня, пожалуйста! Ласточка!
- Да тебя убить за это мало! Меня, ответственного работника, он собрался…
И Иванова, нисколько не смущаясь, ввернула нецензурный глагол. Иванову показалось, что даже стены покраснели от стыда.
- Да я сама всех…
И она снова не без удовольствия повторила тот же самый глагол. Иванов притих в уголочке. На какое-то время воцарилась тишина. Неужто пронесло? Не тут-то было! Супруга приподнялась, потянулась, громко хрустнув косточками. Иванов спрятал голову между коленками. Супруга прошла на кухню, прогремела холодильником, шкафами, потом вернулась. Включила торшер, набросив на нее красный платок. После этого зачем-то включила магнитофон. И нежно произнесла:
- Милый! Я готова!
- Что?- не понял Иванов.
- Ты больше не говори этот некультурный глагол! Надо говорить культурно «заняться любовью». Понял?
- Понял,- прошептал Иванов.
И тут с него резким движением было сдернуто одеяло.
Он стыдливо закрыл руками причинное место.
- Воробышек! Ну, чего ты весь сжался? Ручки-то убери! Я тебе говорю, убери лапы!
Иванов поднял руки вверх.
- Что?
- И вот этим скукоженным шнурочком ты собрался меня…
Она забыла литературное слово и ввернула нецензурный глагол. Иванов закрыл глаза и весь собрался в маленький комочек. Сейчас, понял он, его будут бить.
Детство
1. ДЕТСТВО. ЗАТОН

Затоном называют рабочий поселок, окраину города. Хотя достаточно взглянуть на карту, чтобы убедиться, что это ни какая не окраина, а чуть ли не самый центр города. Как раз напротив железнодорожного вокзала, правда, на другом берегу Оби, со всех сторон окруженный тогда еще единственным на левой стороне Кировским районом, самым большим городским районом. Затон расположился на полуострове, похожем по конфигурации на Кольский. С одной стороны, Обь, а с других, как Белое море, собственно Затон, то есть залив, имеющий Т-образную форму. Кто-то утверждал, что этот залив природное явление и существовал всегда. Другие – что это рукотворное создание. Удобней места для зимней стоянки судов не найдешь. Новосибирск как никак являлся самым крупным речным портом на Оби. Напротив поселка Затон через залив Лесоперевалка, а дальше вверх на правой стороне Немецкий поселок и в самом конце залива лодочная база, где также было немало списанных и ржавеющих судов. Затонский поселок сразу же переходил в бесконечную Колыму, которую и за час не пройдешь. Потом пустырь, Вонючка, картофельные поля и небольшой поселочек в несколько домов – Новый Затон. Через Обь виден верх главного железнодорожного вокзала. С высокого же правого берега Затон виден, как на ладони, даже люди на пристани. Затон – это поселок речников. Жили здесь в основном те, кто служил на речном флоте или работал на судоремонтном заводе, расположенном напротив поселка через залив. Центральные улицы примыкали к заливу и именовались Первой и Второй Портовыми. Застроены они были двухэтажными бревенчатыми домами с двумя подъездами. Но ни один дом не был похож на другой.
Тут я родился в 1954 году. По случаю рождения третьего ребенка семье выделили комнату в… подвале двухэтажного деревянного дома. Перед тем, как попасть в подвал, нужно было подняться на высокое крыльцо с широкими ступенями и перилами. Над крыльцом был двускатный навес. На самом же крыльце лавка, на которой посиживали в погожие дни праздные обитатели дома. Поднявшись на крыльцо, нужно было повернуть под прямым углом и тогда вы попадали в коридор. С правой стороны была площадка с двумя дверьми, смотрящими друг на друга и ведущими в коммунальные квартиры. Отсюда же начиналась крутая лестница на второй этаж с отполированным до блеска верхом перил, по которому целыми днями катались сверху вниз ребятишки.
С левой же стороны ступеньки вели вниз в подвал. В подвальном подземном коридоре день и ночь горела тусклая желтая лампочка, от чего коридор становился похожим на подземелье средневекового замка. Как и в общежитии, с обеих сторон тянулся ряд дверей в подвальные комнатушки. У каждой двери было свое лицо, как и у обитателей подвала. В коридоре обычно ничего не было. Оставлять что-либо здесь жильцы не решались: могли утащить. И даже не воры, а твои же соседи. При входе в подвальную комнатушку, если быть невнимательным и задрать голову, а не смотреть под ноги, можно было запнуться о стоящую прямо за порогом обувь. В зимнюю пору это были валенки с непременными галошами. Но если даже галош и не было, почти все валенки были подшиты толстой подошвой, поскольку валенки носились долгие годы до тех пор, пока не приходили в полную негодность. Умельцы по подшивке валенок никогда не оставались без работы. У каждого жителя поселка был свой мастер, к которому он относил на ремонт валенки. Весной и осенью доставались кирзачи, которые носили все поголовно, и мужчины, и женщины, и дети. Носили их, как солдаты, с портянками. Рядом в углу стоял тазик или ведро с водой, потому как в ненастье грязь в поселке была несусветной. Порой лошади не могли вытянуть ноги, не то что люди. Но сначала сапоги мыли в луже перед домом. Лужа эта не пересыхала даже в жару, а лишь затягивалась грязно-зеленой плотной пленкой, на которой лежал и не тонул легкий мусор. Летом выставляли туфли, тапочки и галоши. Ребятня носилась босиком. Отчего порезанные и проколотые ноги были обыденностью. На мелкие же неприятности, вроде заноз, порой не обращали и внимания.
Комнатушки по обстановке, за редким исключением, друг от друга почти не отличались. Людей с достатком было мало, и в таких домах они не жили. Одно было отличие, что небольшой набор этой обстановки расставлялся по-разному, смотря какая была комнатушка и вкус хозяйки. Кровать с железными спинками, хорошо еще, если с панцирной сеткой, а не с деревянным настилом; крашенный или покрытый темным лаком дощатый стол; три – четыре табуретки; сундук, привезенный еще из деревни; громоздкий комод с ящиками в четыре этажа, в которых хранилась одежда, белье, документы, несколько книг, тетрадок и всё, что представляло для семьи ценность. У некоторых ящичков были внутренние замки. В этих ящичках хранились деньги, облигации, нехитрые украшения, письма. Комод застилался вышивками, на которые ставили аляповатые скульптурки китайских болванчиков, целующихся ангелочков, слоников, картинки в рамочке, свинью-копилку, в которой годами лежало несколько медяков до тех пор, пока ее не разбивал пьяный хозяин. На пол стелили круглые половички, сплетенные из разноцветных тряпичных полосок. Если хозяйка была мастерица, то делала половички в форме цветов. Чуть посостоятельные жильцы заводили цветные плетеные дорожки. И конечно, у порога половая тряпка для того, чтобы вытирать обувь.
На полу на матрасе обычно спали ребятишки, кроме самых маленьких, которых родители брали к себе на кровать. Для малышей также заказывали и детские кроватки. Добавьте к этому ворох одежды, занимающий целый угол: фуфайки, жакетки, прадедовский тулуп, ватное пальто; две – три застекленных рамки с фотографиями на стене; узенькую полоску окна почти у самого потолка с коротенькой занавесочкой – и картина получится почти полной.
Все клетушки, как и комнаты на первом и втором этажах, отоплялись печами. Уголь и дрова держали у печи, опасаясь оставлять их в коридоре. Возвращаясь с работы, прихватывали любую деревяшку, которая попадалась по пути. На печке варили, сушили, грелись. Когда не топили печей, варили на керогазке, и тогда воздух пропитывался запахом керосина. Бачок под воду ведра на три – четыре с двухлитровым железным ковшиком, лежащем на крышке бачка, стоял на табуретке. Воду брали из колонки. Неподалеку прибивался умывальник, под которым ставили ведро, используемое и под туалет детьми, а по ночам и взрослыми. А чтобы от ведра меньше воняло, накрывали его крышкой. Кому же охота по ночам шарахаться на улицу? Свет часто тух, а потому оплывшая свечка не исчезала со стола. При свечке могли и читать, и шить, и вести долгие разговоры.
Отец работал грузчиком в магазине, и когда директор магазина пошел на повышение то отдал свою комнату нашей семье. После подвала эта комната казалась настоящими апартаментами. Была она на втором этаже, куда вела высокая и крутая лестница. Комната была такая большая и светлая, с высоким потолком. Но когда пошли дожди, то оказалось, что потолки безбожно бегут. И мое детство будет проходить под аккомпанемент падающих в тазики капель. А еще была и кухня с кладовкой. Ну, и что с того, что коммунальная, общая! А еще и просторный коридор, где ребятишки в холодные дни устраивали игры. Над дверями в коридоре антресоли (тогда их называли палатями), на них хранились разные не нужные пока вещи. И совсем невероятным казалось наличие теплого туалета. Перед ним была небольшая клетушка, где висели железные умывальники всех трех семей, живших в коммуналке, а на табуретках стояли тазики.
Из умывальной вы попадали в длинный коридорчик с нишами по обеим сторонам. Здесь держали ванны, ведра, баки. Одно время, когда мне на день рождения подарили самого настоящего живого петушка, мы его держали в этой нише, отгородив ее доской. А чтобы он не перелетал и не бегал по коридору, привязали его за лапку к грузу. Петушок прожил почти год. Когда кто-нибудь утром шел в туалет и включал в коридорчике свет, он кукарекал на всю квартиру. Сколько же было пролито слез, когда его зарубили и сварили из него суп. Я даже на этот суп смотреть не стал.
Весь центр Затона был застроен (говорили, что еще до войны) деревянными двухэтажными домами.
Круглые бревна от времени и непогоды почернели. Крыши были крыты тесом, таким же черным, как и стены. В каждой комнате и кухне были печки, и за каждым домом тянулись длинные дощатые сарайки. В сарайках хранились дрова (уголь же высыпали в деревянные ящики, которые стояли впритык с сараечной стеной и так же запирались на висячие замки), инструмент, не очень-то нужные вещи. Многие держали в сарайках кур и поросят. Сосед речник привез из рейса медвежонка и держал его в сарайке, откармливая, как поросенка, помоями. Вырос здоровенный медведь с грязно-бурой шерстью. Зимой его на цепи порой выводили на улицу. По праздникам подгулявший хозяин при огромном стечении зевак боролся с ним. Но медведей держали не для цирковых представлений, а с самой утилитарной целью. У многих речников можно было отведать не только красной рыбки и икры, но и медвежатины.
Воду таскали сначала с речки, а потом из колонок в ведрах на коромыслах. Но подниматься с коромыслом на второй этаж было не так-то просто. Поэтому приходилось всякий раз оставлять коромысло внизу, а потом возвращаться за ним. Воду держали в пузатых алюминиевых баках с ручками и крышкой. Каждая семья ставила такой бак на кухне на табуретку возле своего стола. Само собой, и металлический ковшик сверху.
Но такие дома стояли только на несколько центральных улицах, а дальше и по периферии половодье так называемого частного сектора, одноэтажные домики всевозможных размеров и мастей с непременными крошечными огородиками, сарайками, дровенниками, разного рода пристройками. Через Залив была Лесоперевалка, или как ее называли попросту Перевалка, где был лесоперевалочный комбинат, на котором работали зэки. Комбинат был огорожен высокой бревенчатой стеной с вышками для солдат. На самой же Оби плотами была ограничена область зоны.
О себе
Родился 1 октября 1954 г. в Ленинском районе города Новосибирска в рабочем поселке Затон, который в те времена считался одной из самых неблагополучных рабочих городских окраин. В рабочей семье. Мама работала маляром на судоремонтном заводе, отец – фрезеровщиком. Жили по улице Вторая Портовая, дом 9, квартира 3. Это коммунальные квартиры на подселении.

В 1962 – 1972 гг. – учился в средней школе № 69, где закончил 10 классов. Школа была деревянная двухэтажная и стояла на берегу Затона. Имел тройки по физкультуре, труду и химии, остальные – пятерки. В начальных классах даже был отличником. Особенно нравились история, география и литература. Мои сочинения учительница всегда читала вслух всему классу. 1972 – 1977 гг. – учился на филологическом отделении гуманитарного факультета НГУ имени Ленинского комсомола. На втором курсе писал курсовую по компаративистике. А с третьего курса специализировался по литературе. В 1976 году женился на Татьяне Александровне Повалихиной. 1977 – 1979 гг. работал учителем русского языка и литературы в Чернокурьинской средней школе Карасукского района. Откуда меня перевели в Калиновскую школу. Хотя всегда считал себя плохим преподавателем, но большую часть трудовой биографии приходится на школу. Даже в школьные годы жалел учителей и считал эту профессию неблагодарной. 1979 – 1981 гг. работал учителем русского языка и литературы в Калиновской средней школе, завучем. Половина педагогического состава перед этим уволились. Потом и я уволился, решив круто изменить свою жизнь, заниматься чем угодно, только не учительствовать. Поехал на поиски работы в Павлодар. Там не смог снять жилье. В 1981 – 1982 гг. плотником в ГОРЕМ города Карасука на строительных работах объектов железной дороги (смотровая вышка, дом связи, жилой дом). 1982 – 1991 – инженером по технике безопасности в Калиновском совхозе, закончил университет марксизма-ленинизма, поскольку был пропагандистом у местных коммунистов. Был такой в советские времена университет, через который пропустили многих членов компартии. Одним из преподавателей оказался мой однокурсник, который меня не узнал. С 1991 г. учителем истории в Калиновской школе, где и продолжал работать, даже находясь на пенсии по возрасту, поскольку на пенсию прожить трудновато. В школе 165 учащихся, рабочий коллектив – почти 40 человек. Молодежи немного. С 1 сентября 2017 года на пенсии.
Публиковался в газетах, журналах («Простоквашино», «Преподавание истории в школе», районной газете, областной газете «Советская Сибирь», журнале «Завуч», газете «Сокол Жириновского» и др.), региональных изданиях.