О детишках-шалунишках

Билет в детство

06:53
13
Вот такой сборничек — о приключениях моего внука Игорька, вперемежку с историями про других озорных сорванцов, — я разместил в издательстве "Ridero". С картинками и фотографиями — они могут быть как черно-белыми, но обложка при этом останется цветной, так и цветными, как закажешь. Себе-то я, конечно, выписал в цвете! Ссылку дать не могу — они сейчас нашим сайтом не поддерживаются, поэтому выкладываю текст сборника целиком! А кому захочется приобрести этот стимпатичный веселый сборник (128 стр., размер шрифта достаточно читаемый и для детей), обращайтесь ко мне, ссылку вышлю.



Марат Валеев

Детки-обалдетки


Веселые и забавные истории из жизни непоседливых, любознательных и жизнерадостных детей, в том числе – моего внука Игоря. Ему я и посвящаю этот скромный сборник.

Общежитие для скворцов
— Пап, — сказал Мурашкину его отпрыск Стасик. — А трудовик дал нам домашнее задание — сделать скворечник.
— Почему скворечник-то? — спросил Мурашкин, не отрываясь от газеты. — Почему не табуретку? Или разделочную доску.
— Пап, ты что, с дуба рухнул? — удивился Стасик. — Весна же. Скворцы скоро прилетят. А им жить негде — хаты нет. Трудовик потом, когда оценку поставит, мой скворечник мне же и отдаст, чтобы я его пристроил у себя в ограде. Поможешь? А я тебе за это пятерку принесу.
— Делать им нечего, скворцам этим, — проворчал Мурашкин. — Вот и шастают туда-сюда. Ну, ладно, а пятерку-то ты мне по какому принесешь?
— Да по любому! У деда вон займу, он как раз пенсию на баксы поменял.
— Так он тебе и даст, — усомнился Мурашкин. — Дед наш, как прибавили ему пенсию, так сказал, что только жить начинает, и копит теперь на турпоездку в Таиланд. Откуда твои скворцы прилетают. Нет, брат, ты мне все же лучше пятерку по какому-нибудь предмету принеси.
— Построим нормальный скворечник, и будет тебе пятерка по труду.
— Но учти, я ведь не плотник и не столяр там какой-нибудь, а всего лишь бухгалтер, — предупредил Мурашкин, откладывая газету. — Кроме ручки и калькулятора, другого инструмента в руках и не держал.
— Да знаю, — отмахнулся Стасик. — Хотел маму попросить. Но ей некогда, она теплицу ремонтирует.
— Ладно, пошли во двор. Я пока материал подыщу, а ты спроси у мамки молоток, эту, как ее, ножовку и гвозди.
Когда Стасик вернулся, Мурашкин уже сидел под яблоней и вертел в руках старый посылочный ящик.
— Смотри, сына, уже почти готовый скворечник, — обрадовано сказал он наследнику. — Надо только выпилить в одной стенке дырку. Чтобы скворец мог попасть к себе домой.
— Так он же из фанеры! — обескуражено сказал Стасик. — А трудовик дал задание сделать скворечник из досок.
— А ты ему скажешь, что сейчас время такое, надо на всем экономить! Ну, давай, пили дырку!
— Да почему я-то? — возмутился Стасик. — Мы же честно с тобой договорились: ты помогаешь мне, а я тебе несу пятерку. Или что дадут.
— Я тебе материал нашел? Нашел! Так что пили давай.
Стасик, обиженно пыхтя, заелозил ножовкой по скользкой фанере.
— Нет, так у тебя ничего не выйдет, — с сожалением сказал Мурашкин. — Тут нужно стамеской работать. Ну-ка неси стамеску!
Теперь за дело взялся сам Мурашкин. Он ударил по стамеске молотком два или три раза, и в стенке ящика образовалась безобразно большая и неровная дыра.
— Сюда не то, что скворец, а и самый захудалый воробей не захочет поселиться, — разочарованно сказал Стасик.
— Да? — удивился Мурашкин и сконфуженно почесал стамеской лысеющий затылок. — Слушай, может, его где купить можно, этот чертов скворечник?
— Если бы, — вздохнул Стасик. — Может, все же маму попросим помочь нам?
— Нет, не женское это дело, — категорично заявил Мурашкин. — Мы это сделаем сами. Вот только из чего?
И тут его взгляд остановился на собачьей будке, в которой жил и довольно условно охранял их покой маленький беспородный пес Тузик. Будка тоже была небольшой, может, чуть больше только что безнадежно испорченного посылочного ящика.
— Так, крыша есть, вход тоже оборудован, — бормотал Мурашкин, оценивающе рассматривая будку. — Вот, сына, покрась будочку, грузи ее на тачку и вези своему трудовику. У тебя будет самый большой птичник. Штук на десять скворцов. Так что пятерка тебе обеспечена.
— А как же Тузик?
— До осени в бане поживет, а на зиму опять займет свой скворечник… Ну же, крась давай! А я пойду, вздремну. Устал очень. Шутка ли — целое скворчиное общежитие построили!


Интервью
— Мальчик, это правду про тебя говорят, что ты нашел кошелек с тысячью долларов и вернул их хозяину?
-Да, так и было!
— Можно, я у тебя возьму интервью? И сфотографирую?
— Можно! Как мне лучше встать? Давайте в профиль сфоткайте, может, хотя бы мой профиль Юльке из шестого «б» понравится. Да, а вы из какой газеты?
— «Городская хроника».
— Жаль, Юлька, кажется, эту газету не читает. А вы в Интернет не выкладываете свои номера?
— Выкладываем, мальчик, выкладываем. А ты давай выкладывай, что это за номер ты сам-то отколол?
— В смысле?
— Ну, тебе что, та тысяча долларов самому бы не пригодилась? Потратил бы их на себя, никто бы ничего не узнал.
— Не, я не так воспитан. Поэтому, как только увидел, что в кошельке, кроме налички, есть еще и визитная карточка хозяина, сразу же решил вернуть ему его потерю.
— Молодец! А кто хозяин-то кошелька? Кому так крупно повезло?
— Барбарисов Олег Борисович?
— Как? Сам Барбарисов? Ну и чудак ты, мальчик, прости, господи! Да у этого Барбарисова денег — как грязи! И ты взял и вернул ему эту несчастную тысячу долларов?
— Да, вернул! И еще бы раз вернул! И если десять бы раз нашел кошелек, десять раз бы вернул его!
— Какой бескорыстный мальчик! Ну, давай, называй свою фамилию, и заметка о тебе пойдет в завтрашний номер.
— Пишите: Борис Барбарисов. А можно, вы меня еще на скейте сфотографируете? В полете? Пусть Юлька увидит!
— Постой, постой. А кем тебе приходится Олег Борисович?
— Да дедушка же!
— Вот оно что! Ну, тогда все понятно! Я бы тоже отдала дедушке кошелек. За бесплатно. Ну, давай вставай на скейт, герой!
— Ну, почему за бесплатно? Дед мне отвалил две тысячи долларов!
— Ух ты! А за что?
— А в кошельке были еще фотографии!
— Что за фотографии?
— Не скажу! Но если бы их увидела бабушка, она бы тут же сделала себя вдовой! Ну, давайте, фотографируйте меня! А я потом Юльке ссылку на ваш сайт вышлю. Пусть, увидит, кому она, дура, отказывает!
— Что, что?
— Да не дает она мне контрольные списывать!

«А ну выйди, сынок!»
Маргарита Викторовна дала третьеклассникам задание написать сочинение на вольную тему. Федюня Крахмалкин озаглавил свое творение «Как я правел выходные».
Когда учительница в учительской дошла до Федюнинского творения, она буквально через минуту начала вибрировать на стуле всем своим телом. А потом не выдержала и начала зачитывать работу ученика своим коллегам вслух.
«Бабушка пазвонила в субботу с утра и сказала что она заболела. Мама паехала к бабушке и сказала что абратна вирнется только завтра…», — писал Федюня Крахмалкин.
Маргарита Викторовна с выражением, четко так и читала, как было написано, в том числе без запятых, то есть без пауз перед ними.
-Он что, без запятых пишет? — на всякий случай все же спросила ботаничка Леда Аркадьевна.
— Да они почти все у меня без запятых пишут, как я ни бьюсь с ними, — оторвавшись от сочинения, пожаловалась Маргарита Викторовна. — А если и ставят, то где попало.
— Значит, пришло время отменять запятые, — меланхолично заметил учитель английского Аггей Никифорович. — Ну, и что там дальше излагает ваш гигант мысли?
«Кагда мама уехала папа каму-то пазвонил и сказал что его надзирательша уехала и надо срочно валить к нему с пивом, а то у него после вчирашниго башка трещит, — стала снова разбирать Федюнины каракули Маргарита Викторовна. — Скора к нам пришли дядя Саша из папиной работы и еще два каких-то лаха. Папа стал разливать пиво я тоже пратянул свою чашку. Папа сказал, а ну сынок выйди пока, а если вдруг пазвонит мама ты ей ничего не гавари, а дай трубку мне.
Я вышел из кухни и сел смотреть тилевизор. Тут пазвонила мама я ей ничего не сказал как и абещал папе, а только что папа с мужиками выгнали меня из кухни. Тут прибежал папа и стал гаворить маме что он с опытными кансультанами варит ужин…
— С кем, с кем он варит ужин? — вскинула тонкие брови ботаничка Леда Аркадьевна.
— Ну, надо понимать — с консультантами! — нервически хохотнула Маргарита Викторовна. — Да вы слушайте дальше. Так, где я остановилась… А, вот: «.варит ужин из макарон себе и мне, а язык у него заплитается патому что он устал пробывать ужин сварился или нет. Патом папа бросил трубку и снова ушел на кухню. Патом они там стали шуметь и кричать кагда я зашел на кухню те мужики били моего папку тагда я взял швабру и стал бить бародатого мужика, а папа взял памойное ведро и адел его на галову лысому и мы выгнали с папкой этих хулиганов из дому…»
— Ишь ты, как за папку-то он заступился! — покрутил головой Аггей Никифорович. — Нет. в этом парне определенно что-то есть. Да вы читайте, читайте, Маргарита Викторовна.
— Читаю, — согласилась Маргарита Викторовна. — Только вы уж меня, пожалуйста, не прерывайте. Итак: «Папка сделался с падбитым глазом и пацорапаной щикой и он пазвонил какой-то Люсьен и сказал чтобы она пришла его спасать. Пришла Люсьен в каротком халатике и завела папку в спальню спасать. Я тоже зашел и спрасил у папы кто это такой пришел папа сказал что это медицинская систра Люсьен из его работы и сейчас только она может его спасти зделать пиривязку. Папа сказал, а ну сынок выйди это не для слабых с нервами. А когда я вышел то скоро в спальне начал громко кричать и станать не папа, а эта самая Люсьен как будто это не папке, а ей делали пиривязку…»
— Черт те что! — фыркнула Леда Аркадьевна. — Полное разложение! Я думаю, не стоит дальше читать, тут и так все понятно.
— Нет уж, читайте, читайте! — скороговоркой сказал Аггей Никифирович. — Мы просто таки обязаны знать, что происходит в семьях наших учеников.
«…А патом я заснул на диване, — лишь на мгновение оторвавшись от тетради и досадливо мотнув головой, продолжила вдохновенно читать опус своего ученика Маргарита Викторовна. — И праснулся уже в васкрисенье утром и то патому что в спальне апять кричали и станали. Я падумал это снова пиривязывает папку та самая Люсьен а это была мама она била папу адной рукой по галове тапком, а в другой держала малинькие трусики и кричала сволачь это ково ты привадил в дом при живом ребенке. А я сказал мама успакойся это медицинская систра Люсьен из папиной работы пиривязывала папку патаму что его ранили хулиганы. Ага закричала мама, а ну сынок выйди нам надо еще паговарить. Вот так интересно прашли мои выходные может было бы еще интереснее, но на самом интиресном месте миня всигда прасили выйти… «.
Вся учительская плакала от смеха и горя вместе с Маргаритой Викторовной над Федюниным сочинением.
— Ну и что ты будешь делать с этим Крахмалкиным? — отдуваясь, спросил Маргариту Викторовну Аггей Никифорович.
— Да что Крахмалкин, — сказала Маргарита Викторовна, закрыв тетрадку Федюни. — Поработаю с ним на дополнительных занятиях, может и будет толк. Это вот с его папашкой надо что-то делать. Чтобы не предоставлял больше сыну таких сюжетов для сочинений на вольную тему…

Рыжий разбойник
Дед Мороз, он же студент Вася Плужников, утер ватной бородой вспотевший лоб: десяток адресов он уже обошел. Оставалась еще пять.
— Так, кто у меня следующий. Ага, улица Есауловская, дом пять, квартира восемь. Ромашкин Коля. И что там у него? Так, самосвал…
Дверь ему открыл веснушчатый мальчишка лет пяти с плутоватой физиономией.
— Дед Мороз пришел! — обрадовано завопил он и, схватив Васю за рукав, потащил вглубь квартиры. — Пошли скорее, отдашь мне подарок.
— Погоди, мальчик, — оторопел от такого натиска Вася. — Где твои родители?
— Мамка в магазин ушла, — доложил рыжий. — А папки у меня вообще нет. Ну, где мой подарок?
Он вцепился в мешок и повис на нем.
— Э, ты чего творишь, пацан! — возмутился Вася. — Тут подарки не только для тебя, но и для других мальчиков и девочек… Да подожди ты, я сам!
Он извлек из мешка пластиковый самосвал на батарейках.
— Поздравляю тебя… э-э… Коля Ромашкин, с Новым годом!
— А-а! — закричал конопатый — Обманула! Обещала вертолет, а это какая-то дешевка!
Пацан хлопнулся на пол и с криком стал колотить ногами и руками по полу. Потом перевернулся на живот и затих.
-Э, парень, ты это чего? — испугался Дед Мороз. Но парень молчал. Вася, совсем забыв про свой мобильник, выскочил на площадку и стал барабанить во все двери подряд.
— Люди, откройте! — кричал он. — Тут человеку плохо!
Открыли лишь в третьей квартире.
— О, Дед Мороз! — обрадовался хозяин. — Это тебе плохо? Заходи, заходи, сейчас хорошо будет!
— Да не мне, а парню из соседней квартиры, — отбивался Дед Мороз. — В обморок он упал. Позвоните на «скорую», пожалуйста… Ну хорошо, хорошо, только стопочку. Все, звоните!
Когда Дед Мороз вернулся к умирающему Коле Ромашкину, тот, как ни в чем не бывало, ползал за ездящей по полу машинкой и гудел.
— Фу, как ты меня напугал! — обрадовался Дед Мороз. — Раз ты живой и здоровый, я пошел, некогда мне. Где мой мешок? Ну, привет мамке!
Следующие клиенты, братья Сарояны Гарик и Гагик, жили через пару домов от Ромашкиных.
Дверь открыл квадратный красавец брюнет. За ним стояли два брата-близнеца, такие же крепыши, как их отец.
— Наконэц-то! — сердито сказал брюнет. — Гдэ тэбя носит, Дэдушка Мороз?
— Шел я полем, шел я лесом, закружили меня бесы! — заученно стал оправдываться Вася.
— Ладно, вэрю, вэрю! Давай, вручай этим гаврикам подарки да за стол, а то долма стынет!
— Сейчас, сейчас!
Дед Мороз полез в мешок. И вытащил… старую разорванную кроссовку. Потом еще одну. Гарик, Гагик и их папа с интересом наблюдали за манипуляциями Деда Мороза.
Вася вспотел и вытащил пустую пластиковую бутылку, жестяную банку, пригоршню картофельных очисток… Подарков в мешке не было, зато, похоже, кто-то вывалил в него содержимое мусорного ведра. И Вася уже знал — кто.
— Бэсы, гаваришь? — зловеще сказал папа-Сароян. — Ну-ка, дети, заприте дверь, сэйчас мы с этим Дэдом-разбойником разбэремся!
Но Вася был начеку. Он стремительно скатился по лестнице вниз и с развевающейся бородой помчался туда, где обитал хоть и малолетний, но настоящий рыжий разбойник. Адрес Дед Мороз помнил: Есауловская, дом пять, квартира восемь, Коля Ромашкин. Лишь бы открыл!


"Восьмерка"
У нас впервые на троих братьев появился настоящий двухколесный велосипед! И пусть он был не совсем новый, местами даже потертый и облупившийся («Орленок», если не ошибаюсь), отцу его продал наш сосед дядя Яша Таскаев, купивший своему подросшему сыну Николаю уже взрослый велосипед).
Это историческое событие произошло жарким июльским днем тысячадевятьсотшестьядесят-какого-то года, точно не помню. Мне было лет десять, следующему за мной брату Ринату — семь, ну и Рашитке четыре (а ты, Роза, помалкивай — тебя еще не было!).
Конечно же, этот видавший виды подростковый «лисапет» был оседлан в тот же день по старшинству. Я уже умел ездить «под рамкой» на взрослой машине, так что мне ничего не стоило с шиком проехаться от дома до спуска к лугам и вернуться обратно, задорно дилинькая блестящим звонком и шурша по укатанной дороге туго накачанными шинами.
Меня уже поджидал нетерпеливо переминающийся с ноги на ногу Ринат, а за его спиной подпрыгивал на месте Рашит и нудно бубнил:
— Я тоже поеду, я тоже поеду!
Но Ринат уже схватился за руль подъезжающего велосипеда и чуть не уронил меня. Контролирующий эти пробные заезды отец подсадил брата на сиденье и подтолкнул его:
— Ну, давай, сына, не подкачай!
Ринат выпучил глаза и старательно завращал педалями, вихляясь всем телом. Руль он при этом держал цепко и все время прямо. Слишком прямо! На него надвигался столб, стоящий у углового бревенчатого дома с кудрявыми кленами в палисаднике. Не знаю, жив ли сейчас этот старый казачий дом, а раньше в нем жил дед Лукаш.
— Столб! — закричал сзади отец.
— Столб! — заорал я и погнался за Ринатом.
— Ай, стооооолб! — заверещал Ринат, продолжая крутить педали и держа руль прямо. По его напряженной спине можно было понять, что он хочет свернуть. Но — не может, и бросить крутить педали не может, вот такая оказия!
— Ааааййй! — снова отчаянно закричал Ринат и на полном ходу врезался в столб. Послышался тупой удар, лязг, звон и мягкий шлепок свалившегося тела.
Отец догнал меня и мы вместе прибежали к месту ДТП. Ринат, запыленный, с всклокоченным чубчиком, уже сам вставал с земли и держался рукой за лоб.
— Ну-ка! — сказал папка, отнимая его ладошку ото лба. Я прыснул — на лбу у Рината тут же вздулась большая багровая шишка.
— Болит? — участливо спросил отец.
— Неа, — отважно сказал Ринатка. И тут его взгляд упал на валяющийся у столба велик. Я тоже посмотрел на него и присвистнул. Переднее колесо изогнулось в чудовищной восьмерке.
— Ой, болит! — тут же захныкал Ринат, предчувствуя трепку за испорченный велосипед.
— А я когда поеду-ууу?! — кричал на ходу и семенил к нам Рашит.
— Все, — сказал папка. — Отъездились! Надо новое колесо искать, это уже не сделать…
Новое колесо взамен искривленному он так и не нашел, и «Орленок» так и валялся у нас где-то на задах двора, пока папка не раздобыл нам через несколько лет другой велосипед. Уже взрослый. Но и мы к тому времени уже подросли, так что катались на нем без проблем (Рашит, правда, все же пока еще под рамкой). И даже появившуюся к тому времени Розку на нем катали. Но только около двора и под присмотром мамы. Она ту шишку Рината запомнила надолго.

Путешественники
Пока наш младший брат Рашит был еще маленьким, за ним поручено было присматривать мне и Ринату, как братьям постарше. Ну, а у нас, понятно, свои дела, и мы старались спихнуть младшого друг на дружку.
И вот так однажды получилось, что Рашитка остался без нашего присмотра. И… исчез со двора. Хватились его не сразу. Пришел я домой — со мной Рашитки не было. Притопал Ринат — тоже один. Родители переполошились — где ребенок? Все вокруг обшарили, ко всем соседям заглянули, в том числе к Рассохам. И оказалось, что у них пропал Ванька.
На двоих им было лет восемь-девять. В поисках пропавших пострелят уже участвовали не только две две семьи, стали подключаться родственники, знакомые, просто односельчане. В деревне у нас детьми плохие вещи на моей памяти происходили крайне редко, во всяком случае, гибель ребенка помню лишь одну — совсем крохотного мальчонку замотало в песчаной буре за селом и он задохнулся, нашли лишь на следующий день, полузасыпанного песком. Это было страшное горе для всей деревни.
В эти же дни погода стояла хорошая, на реке и озерах пропавших пацанов никто не видел, так что оставалась надежда, что обнаружатся они живыми и здоровыми. Искали их в ближайшей Роще, искали в урочище Чипишке, уже хотели было снарядить экспедицию в Четвертое (прибрежный лес на Иртыше в двух-трех километрах от деревни, куда пятерыжцы ходят и ездят за груздями и ежевикой).
И вдруг, ближе к вечеру пацаны находятся! Их привез кто-то из пятерыжских шоферов, возвращавшийся по береговой трассе из Павлодара (шоссе тогда еще только строилось). Он их подобрал на полпути к Бобровке, селу в двенадцати километрах от Пятерыжска.
— Куда же вы пошли, зачем?! — одновременно плача, смеясь и тиская своих непутевых чад, допрашивали их родители. Оказывается, пошли в Павлодар… покушать мороженого! У Рассох там жил какой-то родственник, дядя Олег его звали, вроде. Вот к нему-то сходить в гости Рашита и подбил Ванька. И они положили за пазуху по краюхе хлеба, стараясь никому особо не попадаться на глаза, вышли за село и потопали по грунтовке в сторону областного центра.
Пока их не обнаружил знакомый водитель, успели отмахать шесть километров. Правда, неизвестно, как бы они шли дальше — припасы-то у путешественников кончились быстро. И денег, ясное дело, тоже не было. На дядю Олега рассчитывали! До которого оставалось пройти совсем немного — еще всего каких-то 160 километров!
Но все хорошо, что хорошо кончается. И мы с тех пор Рашитку уже из поля зрения не выпускали. Как, полагаю, и неугомонного соседа Ваньку его родители.

Бедный «Йорик»
Случилась эта история без меня, а мне ее рассказали, когда я вернулся из армии.
Мой любознательный младший братишка как-то притащил домой… человеческий череп. Самый настоящий — с жуткими пустыми глазницами и черной дыркой на месте носа, с оскаленными зубами, добела вылизанный дождями и ветрами.
Нашел братишка его на Иртыше (из крутого песчаного берега которого до сих пор вымываются всякие древние кости), и решил отдать в школу. Для анатомии, как он потом пояснял. А так как шли еще каникулы, он припрятал свой трофей. И не придумал ничего лучшего, как засунуть его в сломанную стиралку, за ненадобностью выставленную в предбанник.
Так бы череп и пролежал там до 1 сентября – даты, намеченной моим братом для свершения благотворительной акции по пополнению школьных учебных пособий. Но тут мама, наконец, договорилась с местным умельцем насчет ремонта стиралки, и повела его, предвкушающего гонорар в виде бутылки водки, в предбанник. И скоро оттуда раздался дружный сдвоенный вопль, и тот самый мастер, а за ним и мама вылетели из предбанника с выпученными от ужаса глазами.
Пока они приходили в себя, оказавшийся рядом и все разом понявший братишка прокрался в предбанник и быстренько перепрятал череп – по соседству, в дровяник.
Там у нас был ларь с остатками испортившихся зерноотходов, которые, кстати, давно уже было поручено выкинуть братишке, да ему все было как-то недосуг. Вот в них-то он и закопал череп.
А спустя какое-то время отец разжился несколькими мешками зерноотходов. Так как братишка опять где-то носился по своим архиважным делам, отец попросил маму срочно почистить ларь от старого фуража, чтобы вывалить туда свежий и освободить мешки для возврата совхозу.
Когда мама снова наткнулась на череп, то от страха кричала уже не так громко – похоже, начала привыкать. Правда, с тех пор у нее появилось легкое заикание.
Конечно, родители догадались, чьих рук это дело.
Братишке был устроен допрос с пристрастием, и он рассказал, где нашел этого «бедного йорика» и зачем притащил его домой. В итоге череп, как ни вопил братишка о том, что он вовсе не страшный, а даже симпатичный, и что его крайне необходимо сдать в школу «для опытов», прибрал отец, сказав, что завтра предаст его земле.
А рано утром в квартире раздался чей-то пронзительный, почти заячий, вопль. Это братишка, надувшийся на ночь чаю с печеньем и ежевичным вареньем и потому проснувшийся не по своей воле, обнаружил рядом с собой на подушке дружелюбно скалившийся череп.
Отцу перед уходом на работу пришло в голову все же оставить братишке его археологическую находку. Ну, а поскольку череп, по вчерашнему горячему заверению братишки, был вовсе не страшным, батяня шутки ради (!) взял да и положил эту пустоглазую костяху ему на подушку.
В общем, говорят, что братишка мой в то утро не только малую, но и большую нужду справил в постели (хотя по сей день свирепо отрицает этот факт)…
И он уже не возражал против захоронения этого злополучного черепа.

Слива
Сестренка моя Роза и сейчас, когда она уже зрелая женщина, очень веселый и жизнерадостный человечек. А когда в девчонках ходила, вообще была хохотушкой и шкодницей.
Я в то время жил и работал в райцентре, всего в 25 километрах от отчего дома, и Роза, конечно, нередко у меня гостила. Вот так я утром собрался уходить на работу, а сестренка оставалась дома.
Она критически оглядела меня, остановившегося перед зеркалом (галстук затянул на шее, причесался, шипром побрызгался), и фыркнула,
— У ти, боже мой, важный какой!
Ну да, я привыкал ходить в костюме со свежей рубашкой и при галстуке — как-никак, меня назначили заведующим отделом сельского хозяйства в районной газете. Правда, в отделе этом я был пока один — сам себе заведующий и сам корреспондент в подчинении у этого начальника.
— Да ладно тебе, — отмахнулся я, стараясь ослабить хватку чересчур затянутого галстука. — Положено мне так, понятно?
— Понятно, — сказала Розка, а в глазах ее запрыгали чертенята — жаль, я их не сразу заметил. И неожиданно предложила:
— Хочешь, я тебе сливу сделаю?
— Какую еще сливу? — не понял я. У меня из фруктов в то время дома иногда появлялись лишь местные червивые ранетки из совхозного сада, ну и виноград по праздникам. Слив в маленьком «Саратове» не было точно.
— А вот такую! — выпалила Розка, моментально схватила меня за кончик носа двумя свернутыми в кренделек пальцами, из всей силы сжала их, протащила вниз и тут же отскочила в сторону. У меня от боли посыпались искры из глаз.
— Ай! — завопил я, хватаясь за освобожденный и занывший нос. — Ты что творишь, засранка?
— Ну, сливу же, — хихикая ответила эта маленькая негодяйка. — Вон, она уже у тебя наливается…
Я снова бросился к зеркалу шифоньера и в изумлении вытаращил глаза. Всегда аккуратный и правильный, нос мой тут же побагровел, распух, а кончик его вообще округлился и посинел. А, блин, вот она какая, «слива» эта — рукотворная!
Розка с хохотом скрылась в кухне и захлопнула за собой дверь. Но мне гоняться за ней было некогда — я уже и так опаздывал на работу. Так я и вышел на улицу, прикрывая по возможности разбухший нос ладонью.
В редакции же у коллег вызвал самый настоящий фурор — такой зрелой, живописной «сливы», в какую, по милости сестренки-забавницы, превратился мой нос, они, по их признанию давно не видели.
Никуда я в тот день из редакции так и не вышел, и не поехал. И на следующий день тоже — благо, у меня в блокноте хватало материалов, набранных в предыдущей командировке, да и телефон был под рукой, так что я сидел все эти дни за столом и отписывался, пока мой бедный нос не принял прежнюю форму.
Розке эту шкоду я, конечно, простил — а куда было деваться, сестренка же! Да и не фиг было самому выделываться. А то, ишь, начальником он стал, галстук нацепил, важничать начал. А тут — бац тебе «сливу» на нос, и сразу с небес слетел на землю… Жизненный урок, так сказать…

Соло на море
Начало июня, вьетнамский Нячанг, один из прекрасных пляжей Доклета. С утра поверхность нагретого щедрым солнцем Южно-Китайского моря почти неподвижна, и на нем головы купающихся торчат как рыболовное поплавки в отсутствие клева. Но ближе к обеду и в послеобеденное время налетает ветер и начинает вздымать нехилые волны.
Я больше всего любил купать именно в эту пору: тут и покачаться на волнах можно, и побороться со стихией, когда волны захлестывают тебя с головой и приходится отплевываться горько-соленой водой. В один из таких моментов мне показалось, что рядом кто-то поет.
Глухо рокотало море, с шумом ударялись о недалекий берег волны, с китайского сектора пляжа доносился непрекращающийся крик, хохот и визг сотен купающихся туристов из Поднебесной. Но и через этот шум и гам до моих ушей долетали прерывистые слова до боли известной песни:
Встааавай, страна огромная,
Встааавай на смертный бой!
С фашиииистской силой темною,
С прокляяятою ордой!
Голос был детский, нетвердый, но торжественные слова песни он вытягивал четко, без запинок, укладываясь в мотив. А вот и солист! Рядом купалась семья в составе молодой мамы и двух ее детей. А песню пела, качаясь на волнах на резиновом круге и время от времени отфыркиваясь от попадающей в рот воды, русоволосая девочка лет семи-восьми
Уж не знаю, что сподвигло ее на пение этой песни средь волн Южно-Китайского моря — скорее всего, вот эта атмосфера борьбы с волнами, раз за разом набегающими на накачанный воздухом круг, на котором возлежала девочка, и легко подбрасывающими его вместе с ней на своих пенистых гребнях кверху, — но исполняла она ее тщательно и очень серьезно.
Меня удивило не то, что она поет на воде — я, признаться, и сам всегда мурлычу себе что-нибудь под нос, когда покачиваюсь на теплых волнах под ослепительным солнцем, — а что именно она поет! Может быть, девочка у себя на нашей общей родине, в далекой сейчас от нас России, ходит в какой-нибудь песенный хор, и они там выучили и эту песню, для каждого россиянина имеющую огромное значение и огромный смысл, и потому она ее знает наизусть и любит?
А может, она только нынешней весной услышала по телевизору «Вставай, страна огромная!» в совершенно очаровательном исполнении совсем маленького мальчика из Казани и потому запала на эту песню? Как бы то ни было, я стал в тот июньский день одним из немногих слушателей «Священной войны» в сольном исполнении неизвестной мне российской девочки в Южно-Китайском море, и даже похлопал ей, чем привел в страшное смущение.


Трудное слово
Ездил я прошлым летом к себе на родину в северный Казахстан, заглянул в родную редакцию. Здесь я не был уже много лет. И ничего не узнал. Во-первых, сама газета поменяла название — была «Ленинскими заветами», стала «Родной степью». Во-вторых, редакция переехала в другое здание, и теперь ютилась на правах квартиранта в нескольких кабинетах акимата — местной администрации. И, в-третьих, из прежних работников, кого я знал, остался один Гена Державин. Когда-то его папа был редактором, это он взял меня на работу в штат газеты, после того как я написал и отправил сюда несколько заметок, которые, к моему огромному удивлению и радости, были напечатаны и послужили затем пропуском в журналистику.
Теперь здесь и редактор был другой, и корреспонденты иные — пара молодых ребят-казахов, впрочем, исключительно чисто говоривших по-русски (как выяснилось, так же и писавших), и еще несколько сотрудников. Никого из них я, разумеется, не знал. Но все они, включая нового редактора, также как и я окончившего в свое время русское отделение факультета журналистики Казахского госуниверситета, отнеслись ко мне с большим уважением как к ветерану нашей районной «сплетницы» — так издавна любовно звали свою газету местные жители, как казахи, так и русские.
Я уже со всеми перезнакомился, когда пришла еще одна сотрудница, молодая женщина лет тридцати с неуловимо знакомыми чертами миловидного смуглого лица.
— Кто это? — спросил я Гену.
— Это? Дина Бекбатырова, наша завсельхозотделом. Даурена-то помнишь? Так это его дочь!
Еще бы я не помнил Даурена! Он числился у нас корреспондентом-радиоорганизатором — была в свое время при районных газетах такая должность. Даурен брал у корреспондентов уже готовые свежие заметки и статьи, начитывал их на магнитофонную пленку, которая затем транслировалась по местному проводному радио. Работа у него была — не бей лежачего, и Даурен с удовольствием прожигал остатки свободного времени по своему разумению. Но это не мешало ему быть семьянином и растить дочь, хорошенькую метиску с миндалевидными смородиновыми глазками — жена Ольга у Даурена была русской.
Ольга заведовала районной аптекой. О, сколько раз она терпеливо «вытягивала» своего непутевого муженька из его загулов — ведь в ее распоряжении было несметное количество лекарственных препаратов и средств, с помощью которых она умело погружала ушедшего в очередной аут Даурена в состояние анабиоза, и он через пару-тройку дней просыпался как огурчик и с топотом мчался в редакцию — за очередной порцией наших материалов для своих радиопередач.
Дочу свою Даурен любил и всегда сам отводил ее в садик и забирал оттуда. Он настойчиво учил ее правильной, грамотной русской речи. И пока Дина была маленькой, не все уроки отца ей давались сразу. Иные слова она по-детски забавно коверкала очень долго, чем вызывала у любящего отца не столько озабоченность, сколько умиление. И он просил Дину повторить то или иное слово снова и снова и для удовольствия своих друзей. Подозреваю, что некоторые слова смышленненькая Дина сознательно не выговаривала очень долго — чтобы позабавить отца и тем самым простимулировать его на покупку ей очередной шоколадки.
И вот она стоит передо мной — стройная, смуглолицая и темноглазая красавица с правильными чертами лица, вобравшего в себя одновременно приметы и отца-казаха и матери-славянки
— Здравствуй, Дина, — сказал я. — Не узнаешь меня?
— Извините, нет, — внимательно вглядываясь мне в лицо, ответила Дина.
— Ну, тогда скажи: бе-ге-мот!
— Боже мой, дядя Марат! — всплеснула руками Дина. — Надо папе позвонить, он не знает, что вы здесь.
— Это успеется. И все же, как насчет бегемота? — лукаво прищурился я. Все, кто был в редакции, с любопытством прислушивались к нашему диалогу, пока еще непонятному для большинства. Лишь один Гена Державин закрыл рот ладошкой, скрывая ухмылку: похоже, он вспомнил, какая сейчас последует чума. — Ну, скажи же: бе-ге-мот!
— Так уж и быть, — сдалась Дина, слегка порозовев. — Только из уважения к вам!
И выдала, как тогда, в детстве — по слогам, только более громко и хорошо поставленным голосом:
— ГИ-БА-НЁТ!
От дружно грянувшего хохота в редакции задребезжали оконные стекла…

Как я был Дедом Морозом
В седьмом классе (школа наша была восьмилетка) меня назначили Дедом Морозом. Моей задачей было дождаться, пока меня позовет Снегурочка, и награждать сладостями тех, кто прочитает Деду Морозу стихи или споет песенку.
— С конфетами поаккуратнее, — предупредила меня классная руководительница Татьяна Ивановна. — Ну, иди, иди, не мешай нам Снегурочку нарядить. Я потом подойду.
Я еще не успел удалиться от учительской, как откуда-то вынырнул Ленька Скосырев, наш известный оболтус. Он показал мне кулак, затем левой рукой схватился за посох — чтобы я не смог его огреть, а правой залез в корзину и выгреб оттуда приличную горсть сладостей раз, потом еще раз.
Единственное, что я успел — так это пнуть его вдогонку. Но я был в валенках. А они, как известно, почти мягкие. Так что Ленька в ответ только загоготал и пошел себе, шурша на ходу фантиками.
Я заглянул в корзину — там еще было, и грустно зашаркал валенками дальше.
-Дед Мороз, а куда это ты без меня? — услышал я за спиной мелодичный голосок, оглянулся и обомлел — меня нагоняла, постукивая каблучками, ослепительная Снегурочка.
В ней я узнал восьмиклассницу, красавицу Любочку Анискину.
— Так это ты будешь Снегурочкой? — пролепетал я, краснея от макушки до валенок.
— А ты бы кого хотел? — жеманно пропела Снегурочка и потрепала меня за бороду. — Ну, ладно, дедуля, дай-ка мне немного конфет, и жди, когда я тебя позову из класса.
— Конечно, конечно! — заторопился я, и отвалил объекту своих тайных воздыханий столько конфет, сколько мог захватить. И проводил Снегурочку влюбленным взглядом.
— Слышь, Дед Мороз, ты когда отдашь мне спиннинг, а?
А это уже Вовка Спирин!
— Вот летом заработаю на сенокосе, куплю и отдам, — пробурчал я. — Но учти, сначала я его поломаю, как и ты мне дал сломанный…
— Значит, не хочешь отдавать? А если я своему старшему брату пожалуюсь, и он тебе самому чего-нибудь сломает, а?
— Ладно, ладно, — примирительно сказал я Вовке. — Чего ты хочешь?
Вовка не сводил своих алчных глаз с моей сильно полегчавшей корзины.
— На, жри! — обреченно сказал я, вылавливая остатки конфет и пряников.
А от елки уже кричали хором, и звонче всех был голос Снегурочки:
— Дед Моррро-о-з, ты где-е? Иди к нааааам!
Я затосковал: идти к ним было не с чем. На дне корзины сиротливо валялись две карамельки.
И тут меня осенило: в учительской я видел ящики с новогодними подарками. Был там, несомненно, и мой. Что ж, придется им пожертвовать на общее дело.
И я, путаясь в полах длинной шубы, засеменил обратно к учительской.
-Ты чего, Дед Мороз? За мной, что ли? — удивилась Татьяна Ивановна.
— Нет, не за вами, — сказал я. — Можно, я заранее свой подарок заберу?
— А не сбежишь? — с подозрением посмотрела на меня Татьяна Ивановна.
— Да ну что вы? — укоризненно сказал я. — Вот прямо щас иду под елку.
— Ну, ладно, — сказала Татьяна Ивановна. — Все меньше потом раздавать.
И тут меня еще раз осенило.
— Татьяна Ивановна, — как можно проникновеннее сказал я. — Давайте я уж тогда сам, как Дед Мороз, вручу подарки в виде исключения и

Оцените пост

+4

Оценили

Геннадий Зенков+1
Александр Шайкин+1
Владимир Бородкин+1
ещё 1
Марат, это не сборничек, а СБОРНИК! Поздравляю с выходом очередной книги!
04:53
А вы общем, ты прав, Володя: это небольшой, но сборник!
Марат, примите и моё поздравление! Поздравляю с выходом очередной книги! Удачи Вам в лит.творчестве и жизни.
04:53
Спасибо, Александр!