Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

"Ах, война, что ты, подлая?!."

+9
Голосов: 11
Опубликовано: 2898 дней назад (13 июля 2011)
Александр СТЕПАНОВ (Оренбург).

«АХ, ВОЙНА, ЧТО ТЫ, ПОДЛАЯ, СДЕЛАЛА?!.»
(Куйбышев, Безымянка-Машстрой. 1941-й.)

Ростов-на-Дону,
Куйбышев – на Волге…
Я тебя не догоню –
Твои ноги долги…
                                                            Деревенская припевка тех давних времён.

Моё знакомство с городом Куйбышевом (ныне – Самарой) началось в детстве примерно в 1948 году. Тогда меня, деревенского мальчишку, во время школьных каникул брала к себе на жительство старшая сестра Маруся. Жила она тогда с мужем Василием Тимофеевичем на знаменитом Машстрое –  в посёлке с таким названием, построенном на скорую руку вокруг оборонных заводов, эвакуированных во время войны вокруг пустырного полустанка  Безымянка.
Сегодня мне стыдно за свои и без того притеснения, но тогда было очень интересно познавать необычную городскую жизнь, отличающуюся некоторым комфортом от деревенской. В то же время до конца жизни благодарен сестре за приобщение к городской культуре, к искусству: там, в клубе «Заря» выступали знаменитые артисты, и мне удавалось их видеть и слышать. Но это отдельная история.
Мне же следует рассказать о моей старшей  сестре, не по своей охоте-волюшке оказавшейся с подружкой Полиной Ковригиной в городе.  
Обеих подруг, как началась война, в их 14 лет от роду, буквально, принудительно вывезли  из села Вольная Солянка Кинель-Черкасского района в город Куйбышев  в школу ФЗО (фабрично-заводское обучение). И там, по поздним рассказам сестры, едва ли не с первого дня, так называемого обучения, девчонок и мальчишек впрягли в тяжёлую работу на Безымянском оборонном заводе, только что переброшенного и сброшенного на пустырь (отсюда название района – Безымянка) по железной дороге с запада страны. Жили фэзэошники в дощатых бараках (в своём детстве я их ещё захватил, приезжая к сестре на каникулы), отапливаемых буржуйками, самодельными печами, бочками, сваренными из металла. Питались скудными пайками, о которых не буду распространяться, о них рассказано много и подробно. Словом, житьё фактически ещё малых детей было худо – и холодно, и голодно, и пожалеть некому.
И тут-то решили две эти подружки сбежать домой. И к дородной печке деревенской, и к картофельным лялюшкам-лепёшкам пополам с конским щавелем и отрубями. А главное – к жалеющим их мамам.
Вот здесь-то и начинается история, резко разделившая судьбы на счастливую и непутёвую.
Хорошо предполагая жестокие последствия побега (на несколько минут опоздания на работу судили и давали несколько лет тюрьмы!), они всё-таки вскочили на проходящий через Безымянку товарняк, и подались в сторону станции Большой Толкай, откуда собирались пешим ходом добираться за 15 километров до своего села.
Дело было в студёную зиму 41-го года, а «телячий» вагон не только не закрывался, но и зиял щелями между досок в стенах и в полу.
В Кротовке, это за одну станцию до Большого Толкая, мою сестру Марию ссадили больную, почти в беспамятстве от простуды, и поместили в больницу при железной дороге. И надо же было случиться такому совпадению: в этой больнице работала санитаркой наша дальняя, но хорошо знавшаяся с нашей матерью, Марья Ивановна Холопова. Она-то и взяла под свою опеку Марусю.
Она же наверняка, узнав о преступном самовольстве девчонки, позаботилась не только о быстрейшем излечении, но и об оправдательной справке о её болезни. Через случайно попавших на глаза односельчан передала нашей матери о беде, и та по выздоровлению дочери пришла за ней (за 20 с лишним километров) и на санках увезла домой.
Мать Марина рассказывала об этом…
«Не успела я завести Марусю в избу с дороги, как нагрянул человек из района с повесткой об аресте», – не раз сквозь слёзы говорила она…
И только, заслоняясь больничной справкой, удалось ей уговорить посыльного оставить девчонку на несколько дней дома. Хотя тот велел с этим документом немедленно вернуться в город и продолжить учёбу…
На этом прерву рассказ о дальнейшей судьбе сестры и скажу о встрече с её соучастницей по преступлению Полиной (по-деревенски её называли Полькой Мормондейкиной; такое прозвище, думаю, досталось от того, что кто-то из её предков состоял в секте мормонов).
Я уже закончил школу-десятилетку и работал в своём селе, когда однажды вечером в клуб ввалилась шумная ватага молодёжи, которую, как видно было сразу, вела худющая с морщинистым чугунного цвета лицом пьяная вдрызг женщина. При всей её возрастной несовместимости с ребятами в этой толпе, моими ровесниками, она старалась вести себя по-молодецки, даже по-хулигански развязно. Демонстративно закуривала папиросу за папиросой, вызывающе пыхая дымом и винным перегаром в лица собравшихся.
Это и была Полина, подруга моей сестры, с которой они в то военное лихолетье сбежали из учебного заведения, считай, с трудового фронта…
Уже на другое утро после побега в избу-халупу Мормондейкиных прибыл уполномоченный из района и увёз «опасную преступницу» в неизвестном направлении. И никто, даже несчастная мать, до того самого появления в селе в конце пятидесятых, не знали, что с ней и где она. Только тогда узналось, что многие годы Полина провела в заключении (во время первой и других отсидок она пыталась сбегать и оттуда, нарушала закон и снова отсиживала), ещё более набираясь рецидивного опыта. После того пьяного и недолгого пребывания на малой родине Полька Мормондейкина пропала навсегда.
Судьба, или Божий промысел подарили моей сестре иную, более счастливую жизнь. По возвращению в ФЗО и на завод, прощению начальства за самовольную отлучку по уважительной причине её определили подсобной рабочей. А это была в основном тяжёлая работа по схеме: подвези, поднеси, подай. Подавать надо было металлические чушки-боланки для обработки токарями деталей и оборудования военного вооружения. Хотя тогда для сокрытия военного производства завод производил и широко распространял весьма нужные для села молочные сепараторы.
Как-то шуструю девчонку с неподсильной ношей на руках пожалел мастер цеха Василий (всего-то на три годочка старше её молодой, но не по годам смышлёный паренёк из Ульяновского села Майна) и предложил попробовать поработать на сверлильном станке. Когда иногда пишут, что дети войны встали за станки, подставляя для этого под ноги ящики, чтобы достать до них, то это не красивая выдумка: именно с ящика из-под снарядов доставала моя сестра Мария до рабочего станка.
Потом они поженились, продолжая жить в том же бараке (в одной комнате на две семьи, между прочим, отделяясь между собой занавесками)… Но это уже другая, послевоенная история.
Мне-то хотелось поведать о том, как война исковеркала жизнь многих людей. И вслед за Окуджавой воскликнуть: «Ах, война, что ты, подлая, сделала!»…