Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

Про нашу жизнь и не только.

+92 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Евгений Варламов
Жестокий вечер



Ты уйдешь, и снова будет ветер,
Облака несущий на восток.
Вечер снова станет беспросветен,
И, до отвращения, жесток.

Перестану быть кому-то нужным,
В паутину мыслей заплетясь.
Замычу, в бессилии недужном,
Головой о стену колотясь.

Мог бы удержать, умей я это.
Только не даются бобылю
Пара слов из лексики поэта:
Как волшебно я тебя люблю!
Неглиже
Валентина Николаевна Смирнова,
Что живет одна на пятом этаже.
Расскажите мне, что сделал я плохого,
Что вы снитесь мне так часто неглиже?

Вроде возраст ваш солидный и достойный,
И давным-давно на пенсии уже.
А себя ведете очень непристойно.
Ну зачем сегодня снились неглиже?

Вы мне снитесь снова, снова, снова...
Я во сне стараюсь быть настороже.
Пусть приснится мне Мариночка Петрова,
Вот ее готов увидеть неглиже.
Дудочка
А в реке, в водице, рыбки плавают.
Муть струится над песчаным дном.
Мы с моей подругой,дочкой Клавою
Сядем здесь, на стульчике складном.

Размотаем торопливо удочку,
Сделав взмах, забросим в воду снасть.
И сыграет Клава нам на дудочке,
Чтоб душой к прекрасному припасть.

Пусть она мала, зато умелица,
Так играет-сердце на разрыв!
Как ночной туман над речкой стелется
Дочкин незатейливый мотив.

Птицы не поют, сопелку слушают,
Песню без начала и конца.
И наверно в жизни это лучшее,
Если дочь играет для отца.
В монастыре
В монастыре

В монастыре звенит ритмично било.
Колоколов литая бронза тихо спит.
Я помню, что ты искренно любила
Звон колокольный, величав и басовит.

Ему не время. Не Великий праздник.
Бредут на трапезу монахи. Благодать.
А запах кухни обонянье дразнит,
И обещает аппетитам угождать.

Суровый старец в клобуке, с клюкою
Ведет с работницей неспешный разговор.
И божьей мудростью, смиреньем и покоем
Накрыт благословенный монастырский двор.

Я помолюсь за упокой, родная.
Ведь мы с тобою были здесь не так давно.
Прости. Тебя я часто вспоминаю.
И мне остались лишь молитва и вино.
Физика и лирика


Прошла гроза. Родилось Солнце
из лона разлохматых туч.
Пока неярка, - желтый стронций,
его поверхность, но могуч

порыв тепла, почти мгновенно
нагревший землю и траву,
а вместе с ним, одновременно,
и дом, в котором я живу.

И снова жарко, снова душно,
как будто не было грозы.
А Солнце нам великодушно
являет физики азы.
Старость


Старой мебелью заставлена квартира одиночки.
Вот комод, разлапистый, и потемневший ныне.
Вот в хрустальной вазе на столе засохшие цветочки.
Жаль, что запах их исчез, оставив лишь унынье.

Безделушками ненужными забиты полки шкафа,
будто монстров армия, томимая в неволе.
Да покрыта жирной пылью деревянная жирафа,
и не тлеть уже свечам в старинной жирандоли.

Одинокой на столе стоит неполная бутылка.
И в большом камине, в очаге широкоротом,
нет ни угля, ни огня, дрова не вспыхивают пылко.
Пахнет тленом, сыростью, и, чуть заметно, потом.

Сам хозяин стар, полулежит в потертом древнем кресле.
Разлилась тоска по закоулкам в старом доме.
Только призраки былого в темной комнате воскресли,
и терзают мысли старика. Душа его в надломе.

Одиночество и старость. Нет от этого лекарства.
Не залить вином всепоглощающую скуку.
Нет и сил преодолеть телесной немощи коварство,
лишь внимать изношенного сердца перестуку.

Было все, любовь и ненависть, и взлеты и паденья,
Промелькнула жизнь, как фотокарточки в альбоме.
Возвращают счастье только лишь хмельные сновиденья,
что приснятся старику в старинном темном доме.
В темпе вальса


Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, старый скрипач
Легким движеньем смычка начинает мотив.
Весь, в ожидании трепетном, замер трубач.
Вальс зазвучал, в одночасье весь мир охватив.

Медленно, медленно, медленно делаем круг.
Нежность ладони твоей я в руке берегу.
Мир переменчивый полон чудесных подруг,
Но, без тебя я представить его не могу.

Кружимся, кружимся, кружимся. Как хороша,
Мир озаряя сиянием ласковых глаз,
Ты, в этом платье зеленом, как вальса душа,
Ведь этот вальс зазвучал, несомненно, для нас.
В деревне


Свежим хлебом пахнет из окошка,
Рыжий кот разлегся на крылечке.
И змеится желтая дорожка
от крыльца до неширокой речки.

Солнце греет наши спины даром,
Не беря за это ни полушки,
Покрывая ровненьким загаром
Городские, бледненькие тушки.

Мне не так уж много в жизни надо:
Чтобы дом был теплым и уютным,
Чтобы ты, души моей отрада
улыбалась мне, вставая утром.

Чтобы гнал пастух на речку стадо,
и, кнутом подчеркивая слово,
По-крестьянски, выводил рулады
языком, понятным и коровам.

Чтоб дожди бывали лишь грибные,
А рыбалка чтоб была удачной,
Чтобы дни стояли золотые
Весь период нашей жизни дачной.
Запоздавший подарок



Немудрено, что Виктор, пятидесятилетний мужчина с грубыми чертами лица, хам и грубиян, по мнению окружающих, был в гневе. Его сын, двенадцатилетний оболтус Игорь, сломал лезвие у любимого швейцарского ножа отца. Этот нож служил Виктору очень давно, еще с армейских времен, будучи прощальным подарком от командира взвода, у которого Виктор был заместителем. Не только памятная вещица, но и крайне необходимая в жизни. Сколько бутылок пива открыто этим ножом! Сколько порезано закуски, и вынуто винных пробок! Не счесть. И вот, главная функция ножа, большое лезвие, теперь отломано под корень. Это ж надо ухитриться!
- Сволочь ты, Игоряха, - распекал понурившегося сына разъяренный Виктор, - как ты только посмел его взять? Я же тебе строго-настрого запретил к нему прикасаться! Хороший ты мне подарочек на день рождения сделал! Спасибо тебе!
- Да я только посмотреть хотел, а он сам сломался.
- Сам? – грозно вскричал Виктор, - да что ты мне лепишь? Как он мог сам сломаться? Не ломался – не ломался, а потом взял, да сломался?
- Ага! Сам.
- Ох, выпороть бы тебя надо, да у меня сегодня праздник, юбилей. В другое время ты бы неделю на задницу не садился. Ну, да ты же меня знаешь! Так что кончай врать, рассказывай, как дело было.
- Ну, - Игорь помялся, и убитым голосом продолжил, - я с ребятами поспорил, что он не сломается если в щель его сунуть и нажать, а он взял, и сломался.
- Ну, ты и дебил! Двенадцать лет, а ума нет. Это ж надо додуматься? Полудурок!
Виктор задумался, и сказал:
- Вот что. Тебе ведь через две недели тоже день рождения будет? Вот мое решение. Никакого подарка ты не получишь. Ты что хотел-то? Мобильник новый?
- Смартфон. Уже у всех есть, кроме меня, - обиженно заявил Игорь.
- Ну, и долго еще не будет. Это тебе наука! Не будешь брать и ломать чужие вещи.
- Ну, па-ап!
- Я все сказал! Иди отсюда, пока я тебе не вломил! Видеть тебя не могу!
Опустив голову, насупленный Игорь поплелся к выходу. Виктор, повертев в руках поломанный ножик, в сердцах отбросил его в сторону.
- Да что же за ерунда-то такая? День-то как начинается хреново!
Пройдя в другую комнату, он вскоре вышел оттуда с картонной коробкой. Немного подумав, он, открыв шкаф, засунул коробку на антресоль, в дальний угол.
К вечеру стали собираться гости. Пришли родители Виктора, младший брат с женой, сестра с мужем, и с десяток дальних родственников. Все поздравляли юбиляра, дарили подарки. Дети, визжа, крутились под ногами, пока Виктор с женой встречали гостей, но быстро утихомирились, усаженные за отдельный стол на кухне. Виктор немного успокоился, хотя досада на сына тлела в его сердце. Ну, да ничего уже не поделаешь. Не приварить лезвие обратно. Пропал ножик!
Наконец, жена Виктора, полноватая шатенка с большой грудью, пригласила гостей за стол. Оживленно переговариваясь, они расселись по местам, и притихли.
Виктор, занявший место в торце стола, предложил налить по первой, что и было незамедлительно сделано. Сестра Виктора, поднимая рюмку с водкой, закричала: - Тост, тост!
- По старшинству, - недовольным голосом сказал Виктор. – Папа, давай!
Сухонький, седой Павел Иванович поднялся со стула, и, держа рюмку, сказал:
- По старшинству, сынок, это правильно! Старших надо уважать! Хоть и ты уже не молодой. Полтинник обломился! Желаю тебе, как минимум, еще столько же, а там, как карта ляжет. Живи, сына расти, жену не обижай. Будь помягче, а то знаю я тебя. Чуть что не по тебе, сразу в драку. Надо все по-хорошему.
- Да ладно, пап, все нормально. Я же не со зла, а так, для порядку.
- Да-да, я понимаю. Только не ошибайся. Дорого иногда ошибки-то обходятся.
Павел Иванович помолчал, глядя в рюмку, и чему-то усмехаясь. Гости настороженно молчали.
- А помнишь, сколько тебе тогда было? Десять, одиннадцать? Забыл уже. Помнишь, ты на день рождения подарок от меня не получил? Обидел ты меня тогда сильно. Помнишь?
- Нет, не помню. Да когда это было! Разве все упомнишь?
- Так вот. Разбирал я давеча барахло в гараже, и наткнулся на эту коробочку. Почитай, сорок лет пролежала. И вспомнил я, что за коробочка. И обиду свою вспомнил. Теперь-то уж не буду говорить, тебя конфузить, да и отболело давно. Но тот подарок я хочу сегодня тебе вручить. На память.
Павел Иванович достал из кармана широких штанов невзрачную картонную коробочку, и протянул ее Виктору. Тот с сомнением посмотрев на отца, взял подарок, и принялся разглядывать ее. Картон был низкого качества, ярлык, наклеенный на коробку, совсем истлел, так что прочитать его было невозможно. Осторожно открыв коробку, Виктор застыл в изумлении. Затем грубые черты его лица исказились, а на глазах появились слезы.
- Папа, зачем же ты так? Что же ты сделал? Ну, как же ты?
Дрожащей рукой Виктор достал из коробочки жестяной детский пистолет, стреляющий пробками. Оружие было совсем новым, словно не лежало в гараже сорок лет, покрашено черной краской, и смазано. Взведя затвор, он нажал на курок, и пистолет громко щелкнул, повествуя о своей исправности.
Гости развеселились, глядя на подарок, и давая глупые советы по его применению. Но Виктор не слышал их, он был не в силах отвести влажного взора от пистолета. Воспоминания взвихрились в его сознании, и взрослый мужчина полностью погрузился в них.
Тогда, десятилетним мальчишкой, он страстно хотел получить от отца такой пистолет. Он даже снился ему: черный, с затвором в виде двух втулок по сторонам, угрожающего вида, и стреляющий далеко летящими пробками. Мальчишки во дворе, растеряв пробки, заряжали оружие шариками от подшипника или камешками, и пистолет все также исправно посылал снаряды вдаль. Виктор даже слышал, что находились такие умельцы, которые переделывали игрушечный пистолет под мелкашечный патрон, и тогда уже игрушка становилась настоящим оружием.
Он просто бредил этим пистолетом, так хотелось ему иметь это почти настоящее оружие. Отец обещал подарить маленькому Виктору такой пистолет на день рождения, но случайность отменила подарок.

Тогда, не спросясь отца, он взял его часы знаменитой марки «Победа», неубиваемые и водонепроницаемые. Захотелось пофорсить перед пацанами. Но форс вышел боком. Случайно им заинтересовались какие-то проходящие мимо вихрастые незнакомые парни. Взяв пацана за шиворот, они сняли с его тонкой руки отцовские часы, и, напоследок дав хорошего пинка, отправились дальше, гремя расстроенной гитарой. Зареванный Виктор побежал к отцу каяться, и получил первую в его жизни порку. День рождения Виктора в том несчастном году вообще не отмечали. Мать пыталась воздействовать на отца, но это было бесполезно.
Со временем история позабылась, но вдруг таким вот образом всплыла в день юбилея.
Задумавшись, вытерев лицо, и, словно что-то вспомнив, Виктор порывисто встал из-за стола, открыл антресоль, и достал оттуда картонную упаковку. Осмотрев ее, он прошел в другую комнату, вскоре выйдя к гостям. Сев на свое место, Виктор, блаженно улыбаясь и смотря сквозь гостей, поглаживал ладонью серую невзрачную коробочку с запоздавшим подарком.
Почти не заметив, как ушли гости, Виктор отправился в постель. Коробочку с пистолетом он положил рядом с головой, на подушку, и тревожно уснул, то чему-то улыбаясь, то жалобно кривя лицо. Иногда он вскрикивал во сне, и тогда под веками его набухали прозрачные слезы. Жена, прижимаясь грудью к его спине, иногда тихо и ласково шептала ему:
- Тш-ш-ш, тш-ш-ш, тихо, тихо. Спи, мой родной![/h3]
На покосе


Допоют соловьи до рассвета.
Поутру молодая трава
Будет солнцем неярким согрета,
Ну а я засучу рукава.

Проведу по литовке брусочком,
Чтобы искры посыпались вниз,
И чуть-чуть, экономным шажочком
Я вступлю в луговой парадиз.

Широко размахнувшись косою,
Срежу влажной травы полукруг,
И металл, окропившись росою,
Запоет, остронос и упруг.

В облаках травяного настоя
Шаг за шагом пройду полосу,
И травы разноцветье густое
Солнцу жаркому в дар поднесу.

Дорогая, не жди, я нескоро,
Есть и силы, и травы густы,
Покошу я с утра - до упора,
А тебе - луговые цветы.
Танец


Вечереет. Брют в бокалах
Источает пузырьки.
Но в глазах твоих усталых
Загорелись огоньки.

На столе свеча мерцает,
Воздух свеж и недвижим.
Кто-то вилкою бряцает,
Аппетитом одержим.

С высоты балкона, крыши,
Смотрят взлетной полосой.
Я хочу подняться выше,
Над закатною красой.

Унести тебя отсюда,
Ресторана кинув рай.
Уговаривать не буду,
Поскорее выбирай.

Дай обнять тебя,подруга,
Не хочу тебя терять.
Круг за кругом, круг за кругом
Ввысь мы будем воспарять.

На прохладных крыльях ночи,
В вальсе бешеном кружась,
Хочешь ты, или не хочешь,
Ты со мною поднялась.

Там, внизу, остались тени,
В свете бледных фонарей.
А вокруг сплошная темень.
Поцелуй меня скорей!

И под нежный голос скрипки,
Как в Вальпургиеву ночь,
Обнимая стан твой гибкий
Я лечу отсюда прочь.
Брату


Ах, детство, детство беспечальное,
И улиц безоглядный рай.
Тебе пою я величальную,
Меня обратно забирай.

Тогда и грозы были теплыми,
А лес лишь только вырастал.
И чисто вымытыми окнами
Мой город радостно блистал.

Прошли года, но память прошлого,
Как на волнах несет назад.
И все, что есть во мне хорошего,
Мне в детстве дал мой старший брат.

Смотрю на мир в его прочтении,
Листаю список тех же книг,
И к дуракам я без почтения,
Я по другому не привык.

Сейчас поет он песни новые,
Я тоже стал чуть-чуть другим.
Но, лишь настанут дни суровые,
Я грудью встану рядом с ним.
Тебе



Опрятный мир наивными глазами,
В твое лицо апрельским днем глядит.
Как в храме, постояв пред образами,
В душе покой, ни гнева, ни обид.


И, ощутив спокойствие и силу,
Себя крестом широким осеня,
Средь тех, кого ты в сердце воскресила,
Хоть, между прочим, вспомни и меня.
О весне


Уже сгорело чучело Зимы,
А месяц-Март зашел за середину.
Но все не тают снежные холмы,
И треплет ветер вьюжные седины.

Зачем Весне Природа не дает
Изгнать Зимы холодные метели?
Как прежде снегопад и гололед,
И ветры, что совсем осточертели.

А, может быть, Весна взяла отгул?
Ей неохота браться за работу?
Иль зимний ветер спину ей продул,
Или лежит, и борется с зевотой?

Апрель придет, а с ним придет Весна.
Я это совершенно точно знаю.
Ну что ж такого, занедужила она.
Я ей выздоровления желаю.
Незнакомка


Я увидел тебя на Тверской.
День был сер, как вагонные простыни.
Ты спешила в лавине людской,
Лишь на миг задержавшись на росстани.

И средь хмурых и мрачных людей,
Посреди перекрестка унылого,
Ты стояла, как символ страстей,
Молодая, красивая, милая.

Я пошел, было, наперерез,
Чтоб хоть словом с тобой перекинуться,
Но, к несчастью, по воле небес,
Не успел и на метр продвинуться.

Ты ушла, растворилась в толпе,
Огоньком светофора расцвеченной.
И пришлось мне признаться себе:
Я стою здесь, тобой незамеченный.

Так прощай, незнакомка, прощай.
Серым небом окутана улица.
Ты почаще собой восхищай,
И, прошу я, не вздумай сутулиться.
Доброта



После ночного дождя снег у подъезда снова сошел, оставив после себя несколько пустых пачек от сухариков, желтый пакет-майку, разодранную поперек, и розовую детскую варежку. Грязная, вся в ямах выбитого асфальта, дорога напоминала полосу препятствий для автомобилей. От дальнего конца дома по ней, завывая изношенным двигателем, в мою сторону ползла темно-синяя девятка, ковыляя на ходу.
На удивление, тучи разошлись, и показалось солнце. Несмотря на грязь, кучи наваленного в палисадники буро-серого снега, на душе стало хорошо, и я, оглядываясь вокруг, заулыбался.
Внезапно, громко запиликав домофоном, дверь подъезда открылась, и на пороге появилась моя соседка, тетя Валя. Лет шестидесяти, но еще крепкая и, по-мужски, ухватистая, она, придерживая дверь, выпустила на крыльцо свою любимицу, неопределенной породы маленькую собачку по кличке Манюня. Крохотная вертушка тотчас ринулась ко мне, и заплясала вокруг, требуя ласки. Я, конечно, присел на корточки, и потрепал Манюню по шелковой шерсти на загривке.
- Слышь, Генка, что, опять этого урода не было?
Я оглянулся к соседке в недоумении.
- Какого урода, теть Валь?
- Да дворника же нашего, кого же еще? У всех дома, как дома, все вычищено, да выметено, а у нас снова бардак.
- Я не знаю, теть Валь, мне пофиг, - сказал я, дразня Манюню, которая с энтузиазмом наскакивала на мою хищно раскрытую ладонь.
- Как это пофиг, Генка! – снова воскликнула соседка, - да мы скоро из дому не выйдем, в мусоре утонем. Куда эта старшая дома смотрит?
- А я видел, позавчера, как она ему куртку теплую выносила, - наябедничал я, - и, вроде бы, еды какой-то.
- А он что?
- Да что, взял вещи, метлу свою, да пошел себе.

Дворник у нас был, действительно, странный. Молодой парнишка, лет девятнадцати – двадцати, родом со Средней Азии, он выглядел немощным и больным. Работать он, судя по всему, не умел или не мог. Небрежно помахав метлой, он закидывал ее на плечо, и исчезал, чтобы появиться на следующий день. И хорошо, если с утра. С метелкой и пустым пакетом для мусора он бесцельно бродил возле подъездов, и незаметно исчезал вновь.
Судя по окружающему нас мусору, дворник сегодня еще не появлялся. Зато появилась старшая дома, вышедшая из соседнего подъезда. Тетя Валя, словно коршун слетела с крыльца, и, забыв про собаку, устремилась к Зинаиде, как звали начальницу.
- Зина, доколь мы терпеть-то будем? – разорялась она, вздымая к небу внушительный кулак. – Где этот чурка? Почему у нас не убрано? Я его своими руками задавлю!
- Ладно тебе, Валя, - нисколько не испугавшись нависшей над ней соседки, устало ответила невысокая Зинаида, - мальчик на трех работах работает, не успевает.
- Да мне то что, хоть на десяти, - с новой силой воскликнула тетя Валя, - мне порядок нужен, а как он его наводить будет, мне пофиг, как вон Генка говорит.
- Тут видишь, какие обстоятельства, - спокойно, и чуть задумчиво ответила Зинаида, - он на калым копит. Девушка у него есть, там, в ауле. Или в кишлаке, вроде, да не все равно, что ли? Так без калыма ему девушку не отдают. А у них любовь!
- У них любовь, а у нас мусор. Зина, ну мыслимое ли дело, выгораживать его? Ведь сачкует он! Я же вижу!
- Нет, Валя, он хороший, приличный мальчик. Вот выздоровеет, все уберет.
- Так он что, на больничном?
- Да какой те на больничном, - отозвалась Зинаида, - кто его в больницу возьмет? Сидит вон, у меня на кухне. Не знаю, куда его и деть-то. Нас самих семеро в двушке, да еще и больной узбек.
- Так чего с ним? – жадно спросила моментально утихомирившаяся тетя Валя. – Гриппует, что ли?
- Нет, что-то с почками. Застудил, наверное. Они же, узбеки, к нашим морозам непривычные. Я ему медвежьих ушек заварила, пускай попьет, а я пока че-нить придумаю.
Тетя Валя тоже задумалась, не обращая внимания на Манюню, уже сделавшую все свои дела, и, в ожидании возвращения домой, прислонившуюся к ее ноге. Наконец, она вздернула подбородок, и уверенно заявила:
- Слышь, Зин, давай-ка его ко мне. Я одна в двушке с собакой. Он нам не помешает. Да и с больными я сколько лет провозилась. Хоть и санитаркой в больнице, да все ж что-то, да понимаю. Так что давай его мне. Я и полечу, я и обихожу.
- Да ты же его сейчас задушить собиралась, - воскликнула удивленная Зинаида, - или забыла?
- Так это ж я не со зла! Я же так просто, как положено! А так-то я всегда, – смущенно стала оправдываться тетя Валя,- да и больной, мальчонка-то. Что ж на нем зло-то срывать? Генка, иди, помоги ему до моей квартиры дойти, что стоишь, как пень с глазами. А я пока пойду, постель ему приготовлю.
Я усмехнулся, в который раз уверившись в женской доброте и жалостливости, подхватил под руку Зинаиду, и отправился за незадачливым дворником.
В глушь


Не уклониться, покидая город,
От пыльных улиц пригородных сел,
Где светом фар рассветный сумрак вспорот,
И знак дорожный васильком расцвел.

Магнитофон протяжно цедит блюзы,
И спят дома. Нигде ни огонька.
Бесстыдно память открывает шлюзы,
Воспоминаний катится река.

Уеду в глушь, как Софьюшка, в Саратов,
Пусть позабудут все, кого я знал,
Мой ник короткий в списке адресатов,
В ночи погасший, словно стоп-сигнал.

Пусть будут дни без Вас, без вдохновенья,
Не буду думать, кто же виноват.
И если бог лишит благословенья,
Ни шагу я не сделаю назад.

Ну а пока с рассветом блекнут фары,
Пылят дороги загородных сел.
И сладких дней былых мотивчик старый,
Магнитофон бессовестный завел.
Под дождем


Небо серой, волнистой текстуры,
Видно, мира поблекла расцветка.
И в тончайших березовых ветках
Бродит ветер,озябший и хмурый.

Дождь устроил себе пересменку,
Сбросив с неба последние капли.
И кружатся две серые цапли
Свесив книзу худые коленки.

Я такой же, как ветер, продрогший,
И такой же шатун беспризорный.
Словно службу несущий дозорный
Все шагаю по тропке размокшей.

И куда заведет меня тропка
Я пока что не знаю, но, верю,
Не напрасно тропинку я мерю.
Не напрасна с дождем пикировка.

Я дождусь. Щедро, ярко и сочно
Солнце землю раскрасит лучами,
Ветер небо раздвинет над нами,
И тогда ты придешь. Это точно!
Ветераны


Заброшен меч в узорных ножнах
На полку темного чулана
А где-то там лежат, возможно,
Кольчуга, латы и шелом.
И не дает покоя рана.
Удар кривого ятагана
Сразил седого ветерана
На поле брани росяном.

Но враг повержен, смят, отброшен,
Залив кровавой влагой поле.
Он приходил сюда непрошен,
А мы не любим наглецов.
Спасен наш город от неволи.
На порубежном суходоле
Мы, торжествуя, накололи
На копья головы врагов.

Князь победителям, конечно,
Вина шипучего в награду
Пять бочек выкатил поспешно,
Но мало кто вину был рад.
И, несмотря на всю браваду,
Не в радость был тот пир отряду.
Хоть пили трое суток кряду,
Не смыли горечи утрат.

Такая доля, братцы-вои
Нам отдана судьбой, иль богом,
И ею нам гордиться стоит ,-
Свой Род и Родину хранить.
Вот и сейчас, в молчаньи строгом
Оставим честь свою залогом,
И по каким пойти дорогам
Не нам, а Родине судить.

От веку, други-ветераны,
Мы все стоим за Русь святую.
И никакие басурманы
Не смогут нас преодолеть.
Слова о чести не впустую
Мы произносим зачастую,
И проливая кровь густую,
За Русь готовы умереть.
Мешок
Времени было в обрез. Наташка уже раз пять звонила, контролируя мой маршрут, но сгоревшее сцепление еле-еле схватывало, так что моя бедная «семерка» практически шла пешком. По-хорошему, конечно, надо было бы бросить многострадальную железяку на дороге, но через три часа Новый год, а я в лесу, в пятидесяти километрах от дома.  Вот то-то и оно!

     Как назло на дороге машин не было. Никаких. Ни встречных, ни попутных. А был ведь шанс полчаса назад остановить попутный джип, и попросить дотянуть мою «семеру» до дома. Да где там! Больно уж я щепетильный. А вдруг не остановятся, вдруг откажут, да и неудобно перед Новым годом людей утруждать. Вот и ползем потихоньку. Зато сами!

     Ночь давно уже, фары пока светят, только ничего интересного впереди нет. Укатанная дорога с холмиками намерзшего льда, да деревья по обочинам.  Какие деревья, уже не видно, темно очень. Вроде бы сосны должны быть.

   Только что-то красное впереди на обочине. Прямо у края дороги. Большое, продолговатое. Остановиться? А вдруг потом сцепление совсем не схватит? Ладно, думаю, сейчас подъеду, видно будет.

     Ну подъезжаю.  Лежит на обочине мешок. Большой мешок, чуть не матрасовка. Красный. Набит чем-то. Ну, если набит, надо останавливаться. Вдруг чего нужное! Ставлю на нейтралку, торможу аккурат около мешка. Движок не глушу, мало ли чего. Вышел, пнул мешок: ничего. Взял за горловину- нетяжелый. Но и есть в нем что-то. Огляделся я по сторонам – никого. Открыл заднюю дверку, да и втащил мешок на сиденье. Кто его потерял – неизвестно, да только я хозяина искать не буду. Пусть он меня ищет, если найдет. Не будет терять, раззява!

     Сажусь за руль, выжимаю сцепление, включаю передачу, а сам молюсь: - Ну, Господи, помоги! Нифига! Еще раз. Вроде тронулись. Но совсем уже на последнем издыхании. А тут и Наташка опять звонит. Где, мол, ты там, сволочь?

     Мы сегодня в гости приглашены, к начальнице Наташкиной, так что в доме шорох стоит. А меня нет. Ну, естественно, супруга в раздражении. Нет, я, конечно, понимаю, только что же я сделаю? Бегом вперед  машины побегу? Или бросить ее, да пешком пойти? Так все равно не успею. Да и «ласточку» жалко. Ей хоть и двадцать, да все равно жалко. Почет и уважение она давно уже заслужила. Говорю супружнице все как есть. Что машина сдохла, что я в лесу, где-не знаю, но далеко. И если хочет она меня вскорости живьем увидеть, пусть папашу своего снаряжает на помощь мне. А у папаши ее, то есть у моего тестя на ходу не менее древняя двойка – раритет. Еще с «черными» советскими номерами. Впрочем, даже и подревнее будет. Тесть ее покупал в семидесятых годах прошлого века, так что она мне почти ровесница. Но- бегает. Делали тогда качественно, вот в чем дело!

      Наташка, конечно в крик, потом в слезы. Мол, у меня все, не как у людей. Но – пообещала. Вот за что я ее уважаю, если пообещала – сделает. А я, тем временем, еду с крейсерской скоростью «два килОметра в неделю – только кустики мелькают». Но, чувствую – все. Сцепление догорает, вонь в салоне невыносимая. Приехали.

    Поставил я «семерочку» на ручник, движок не глушу, достал сигаретку, закурил, да на подголовник откинулся. Отдыхаю. А что еще делать? Мельтешить ни к чему. Или попутка будет, или тесть приедет. Больше вариантов нет. Правда вот, сигарет больше нет. Еще раз покурю, а потом буду страдать.

   Краем глаза углядел мешок за спиной. Обернулся – смотрю. Ну и здоровый мешище! Красный материал, вроде бархата, с ворсом, горловина цветной тесьмой расшита, а по бокам елочки вышиты. Тут до меня и дошло: Деда Мороза мешок! Только какой же Дед  должен быть, такой  мешок таскать? Хоть и нетяжелый мешок-то, но объемный, неудобный. Скорее всего, думаю, это рекламный какой-нибудь  мешок, вроде как фанерному Деду Морозу приставят к ногам. Только чего же внутрь-то напихали? Надо глянуть. Ели ерунда какая, так выбросить, а мешок оставлю. Ценная вещь. И красивая.

     Пересаживаюсь на заднее сиденье, начинаю мешок развязывать. Просто на бантик завязано, делать нечего. Развязал, а горловину не могу расширить, не дается. Только и есть, что рука лезет. Помучился я, помучился, да и сунул руку в мешок. Сунул, а сам думаю: - Эх, хоть бы пачку сигарет найти! И что вы думаете? Шарю внутри, шарю. И попадает мне в руку прямоугольная коробочка размером с сигаретную пачку. Я ее как-то с сомнением помял пальцами, а потом – рраз, и вытащил из мешка! Точно! Сигареты! «Бонд» синий, какие я курю. Открываю коробку трясущимися пальцами, закуриваю. Нормально! Живем!  И тут в голову мысль приходит:- Етишкин кот, мешок-то волшебный! Точно, Дедморозовский мешок!

  Для проверки запускаю руку в мешок, и думаю про Новый год. Есть! Вынимаю - точняк, бутылка «Зеленой марки», кедровая. Ну, думаю,привет! Снял поясок с горлышка, открыл, понюхал – водка! Глотнул пару основательных глотков – она, без обмана. Лафа! Закурил, расслабился, и давай мечтать.

   Перво-наперво надо машину новую. Семерочку. Голубую, как ясное небо. Чтобы сверкала вся. И все у нее новое! И руль, и резина! Аккумулятор запасной. По запчастям там кое-что. Надо это дело продумать. А то кто его знает, может мешок не бездонный. Потом Наташке шубу. Тоже новую, ненадеванную. Из бобра. Или кого там бабы носят? Ну, разберемся. Детям по велику, да и компьютер нужен, Сашка уже всю плешь проел. Ленке сапоги надо зимние, старые-то уже на ладан дышат. Холодно, вишь, на свиданки бегать. И то сказать: невеста! Тут уже все приданое надо из мешка доставать. Ну это с Наташкой разберемся, что да как.
     Только вот, думаю, как же машина-то из мешка  выедет, если рука с трудом пролазит в горловину? Засовываю руку в мешок, шарю. Какая-то ерунда под руку попадается: то батон вроде колбасы, то сапоги резиновые рыбацкие, то ружье какое-то. Двигаю руку дальше, и – вот он, бампер! Родной, семерочный. Уж я- то каждую деталь в своих «жигулях» наощупь знаю. С закрытыми глазами разберу и соберу всю машину. Так что меня не обманешь! Смотри-ка, и номера стоят! Вроде как три семерки. Круто! Тяну к себе за бампер, только где-там. Точки опоры нет. Не вытягивается.  Вытащил я руку из мешка, попутно прихватив тот самый батон колбасы: «Любительская», кила на два потянет. Выпил еще, закусил, да и решился. Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе!

     Растянул я горловину насколько мог, и сунул в мешок голову. Легко пошло, так что я внутрь заполз за несколько секунд. Встал на ноги, осмотрелся. Вроде как в пещере я какой-то. Или в ангаре здоровенном. Кругом стеллажи с коробками, коробочками и коробищами. Полки до самого неба, потому что потолка не видно. А «семерки» нет . Нету! Я –туда, я- сюда. Нету моей машинки.

     Пошел я вдоль стеллажей, осматриваюсь. Все есть, чего душе угодно. Только «семерок» нет. Ну, думаю, где-то же должен у них тут быть автопарк. Где машины-то стоят. Ищу. Иду себе, прикидываю, сколько здесь добра. Воздух мандаринами пахнет, вообще приятно так. Тишина!

     Я и не заметил, как из прохода между стеллажами выскочил здоровенный медведь на задних лапах, уцепил меня за воротник куртки, и давай рычать:
- Серега, Серега!
  И тресь меня мордой об баранку!

Ну да, об баранку. Глазыньки-то открываю, а я, оказывается, лежу физиономией на рулевом колесе, а тесть трясет меня за воротник. Я, конечно, разозлился, вырвался, да ему и говорю:
-Батя, ты зачем меня из мешка вытащил? Тебя просили?
   Он на меня вылупился, как на неродного, а потом спрашивает:
- Ты что, угорел? Не было тут никакого мешка. Это ты угарного газа надышался. Щас все пройдет.

     И точно, нет на сиденье никакого мешка. Загоревал я сначала, а потом подумал, что и так все неплохо. Вот, тесть за мной приехал, от смерти спас. Чего на жизнь жаловаться? Все путем. Жалко, конечно, что все это сном оказалось, да ничего не поделаешь!

     Прицепили мы мою «семеру» к тестевой «двойке», да и тронулись домой.  К утру добрались. Наташка выскочила, давай ругаться. А потом как узнала, что тесть меня от смерти спас, подобрела. Бутылку на стол выставила, закусок разных..,ну как положено. Выпили мы по рюмочке, а Натаха-то меня и спрашивает:
- Слышь, Сережа, а откуда это у тебя в машине на коврике надкусанный батон колбасы, початая бутылка водки, да пачка «Бонда»?
  Тут уж я и дар речи потерял.
По следам А.Блока
И снова ночь, фонарь, аптека,
И свет такой же, как тогда,
Сто лет назад, в начале века:
Исхода нет. Нет никогда.

Но в ледяную рябь канала,
Глядится туч седая хмарь.
И, словно прошлого мне мало,
Гремит проржавленный фонарь.
Да здравствует Весна!

Сентябрь легко срывает с веток листья.
Похоже их ему ничуть не жаль.
И без  подвоха, зла или корысти
Бросает наземь осени сусаль.

Угрюмый дождик шлепает по лужам,
На крыше дома мокнет воробей.
И ветерок,свободный и досужий,
Смахнет капель холодную с ветвей.

Так было лето, или мне приснилось?
В жару и солнце верится с трудом.
Подруга-Осень, так скажи на милость,
Где друг мой Август- вечный скопидом?

Где мой Июнь-умеренный и робкий,
И где Июль - красавец расписной?
Вздохнула Осень, заметая тропки,
Холодной мглой, туманной пеленой.

И тут же дождь ударил полной силой,
Скрывая лета прошлого следы.
Асфальт покрылся "кожицей гусиной"
От звонких капель ледяной  воды.

-Зачем, поэт, о прошлом вспоминаешь?
Я, посмотри, ужель не хороша?
-Ну что сказать? Прекрасной ты бываешь!
Но мной Апрелю отдана душа.

Люблю я пробуждение природы,
Где чувств весенних радостный полет,
Сиянье голубого небосвода,
И гомон птичий днями напролет.

Да здравствует Любовь,
Да здравствует Весна!
Нам полной жизнью жить велит она!
Листает осень

Листает Осень первые странички,
Уныл ее недолгий календарь,
Не слышно песен птички-невелички,
И наползает утренняя хмарь.

Дрожит листами хрупкая осинка,
В прозрачном небе перья облаков,
И серп Луны бесплотной половинкой
За бледным Солнцем двигаться готов.

Дожди с небес срываются все чаще,
И по утрам туманы над рекой.
Задира-ветер, легкий и бодрящий,
Взметнет листву с повадкой плутовской.


Я приобрел полезные привычки:
Взахлеб дышу,гуляю не спеша.
Листает Осень первые странички,
А я читаю, листьями шурша.
Вчера


Шаг твой легок, движения плавные,
И улыбка светла и щедра.
Только это не самое главное.
Просто все это было вчера.

Ты на людях всегда безмятежная,
Излучаешь флюиды добра.
Заводная, веселая, нежная...
Только жаль, это было вчера.

Понимаю тебя с полуслова я,
Твоя мысль обоюдоостра.
На шальные поступки готовая.
Да, но все это было вчера.

А теперь ты от злости шипящая.
Облетела, видать мишура.
Так какая же ты, настоящая,
Если мы расписались вчера?
Легенда о сапфире

В незапамятные времена, когда мир был юн и свеж, боги правили им безраздельно, в свободное от тягот власти время пируя в своих заоблачных небесных дворцах на горе Кайлаш. Для людей же не было мечты горячее, нежели попасть на небо, своими глазами увидеть золотые чертоги, усыпанные невиданными самоцветами, где царит вечная весна, а смерть отступает навсегда. Один из людей однажды взмолился верховному богу Брахме: мол, ничего он так не желает, как узреть седьмое небо, самое высокое из всех – а надо добавить, что по индуистской традиции, небес было… семь. Брахма сжалился над несчастным, но поступил все же по-своему: не стал приглашать наглого смертного в обитель богов, но взял чашу с напитком бессмертия – амритой – что пьют боги на пирах, и разбрызгал ее по всему миру. Падая вниз, брызги превращались в великолепные синие камни – сапфиры, причем совершенно случайно большая часть капель пролилась над Цейлоном, откуда сам царь Соломон привозил драгоценные синие самоцветы, дабы порадовать жену красавицу Шебу.

Но, конечно, исконная цель Брахмы была вовсе не создание украшений для супруги великого мудреца. Дело в том, что глядя в мерцающие глубины сапфиров, люди видели там отражение рая, настоящей нирваны – и тоска по небесному граду не терзала их более, ведь у них было утешение. В этом – суть историй о сапфирах: вместе с величием этот камень несет с собой смирение перед неизбежным и божественную мудрость, а вместе с ним – надежду на то, что однажды мы все же увидим наше седьмое небо.

Источник: Империя Самоцветов - драгоценные камни самоцветы Изделия из камня на заказ

Однажды Брахма, пожалев людей
Седьмое небо жаждущих как дар,
Разбрызгал, в усмирение страстей
По всей Земле бессмертия нектар.

Сверкали брызги те голубизной,
И превратился дивный эликсир,
С седьмого неба падая стрелой,
В легенду самоцветную-Сапфир.

По воле Брахмы вечности кристалл
Находят люди самых разных стран.
Но каждый несомненно испытал
Священный трепет, тронув талисман.

И счастлив тот, кто глядя в глубину
Мерцающего камня,ощутит
Седьмого неба вечную весну
И облачного града райский вид.

И я смотрю в сапфира синеву,
Смирением пред вечностью объят.
За мудрость благодарен божеству,
За отраженье рая - во сто крат.
Портной

Прошиваю я слов стежки,
И из них сострочу стишки,
Только вряд-ли кому нужны
Те стишки, хоть они нежны.

Простегаю, и лягу спать,
Все равно поэтом не стать.
Понимаю, стихи - игра,
Ведь прокормит меня игла.

Сшил сегодня парадный фрак,
В нем на свадьбу пойдет мой враг,
Он жених,а невеста - ты,
Что разбила мои мечты.

Запошивочным швом строчу,
Мою боль я иглой лечу.
Как с души моей мерку снять?
Как потери размер узнать?

Я сошью потайной карман
Чтобы твой утаить обман.
И карман я пришью к пальто,
Пусть не знает о нем никто.

И когда я коснусь рукой,
Моя боль застучит строкой,
Я поймаю нервную нить,
И сонет смогу сочинить.


Я в иглу провздеваю нить,
Перестану скорбеть и ныть.
По лекалу жизнь не скрою,
Но подштопаю, и - устою!
Снял


                                                      

     «.....только тебе. Ты ведь писатель,  тебе интересно будет. Или читателям твоим. Только ты, если писать будешь, уж фамилию-то не называй, не надо. А то моя Ольга Петровна такой хай подымет, что нам с тобой обоим не сдобровать. Хорошо? Договорились?

     Это еще советское время-то было. Молодой я был, неженатый. Армию отслужил, работал, а вот жениться все никак не мог. Вроде и с девушками встречался, и не урод был, а что-то меня сдерживало. Не было такой, чтобы вот:, - Ах! - и готов! Ну вот совершенно! Ровесники мои почти что все переженились, у многих уж по двое детей, а я все один, да один. Не то чтобы я целью задался, но ведь тоже думается.

     И позвал меня приятель съездить в Москву. Собрался он жениться, а костюма хорошего в нашей Тьмутаракани купить тогда нельзя было. Голыми не ходили, конечно, но действительно хорошую вещь  можно было только в столице найти. А одному ехать
страшновато, так он меня и позвал с собой.А я как раз в отпуску был, свободный. Ну вот совершенно! Ходил себе на рыбалочку на Волгу, благо июль, красота необыкновенная! А больше и делать нечего.

     Поехали мы на три дня. У приятеля в столице родственники проживали, дальние, правда, но приютить согласились. Сели мы в поезд, и покатили.

     Ну все как у людей, помню. Бутылочку взяли с собой, с попутчиками раздавили ее, лясы поточили, да спать. А утром — вот она, Москва!


      И я, и приятель мой впервые были в столице, так что первый день и ходили разиня рот. Интересно же все.Дома какие, магазины, улицы... ! Впечатлениев выше крыши! Ну костюм-то, конечно, купили, да и я себе кое-что приобрел. А дальше и делать нечего. Ну вот совершенно! На ВДНХ были, в Кремле были, на автобусе всю Москву проехали: экскурсия называется. И все.

     А приятель-то мой шебутной малый был. Все-то выдумывал всякие приключения. Вот он мне и говорит:
Слышь, Серег, мне рассказывал на работе один мужик, что он в Москве девок снимал.
Как это снимал?
Ну проституток покупал. Что ты, не врубаешься?
Ну, и чо? -говорю.
Так вот здесь все проститутки у трех вокзалов толкутся. Там площадь такая, и, кстати, наш вокзал, Казанский. А еще Ленинградский и Ярославский. Давай, попробуем?
Ты чо,- говорю- с дуба рухнул? Нафига это?
Так интересно же! Я ведь через две недели женюсь. Сам подумай, смогу я тогда проститутку у трех вокзалов снять? Ведь на всю жизнь воспоминания будут.
    
          Молодой я был, глупый. Согласился, конечно. Не то чтобы очень уж хотелось, но приятеля бросать я никак не мог. Ну вот совершенно! Куда он, туда и я.

     Приехали мы туда, и стали снимать. А кого снимать, где снимать, не поймем. Сутолока, беготня кругом. Все с сумками, да чемоданами. Таксисты на Волгах с наглыми мордами народ зазывают, носильщики важные тележки катят. Пассажиры валом валят. Дурдом полный!

     Только видим, девчонка у столба стоит, курит. Внаглую курит, не стесняется. Раньше ведь как, если женщина курит, так прячется ото всех, не засвечивает свой порок. Это теперь все бабы оборзели, круче мужиков хотят быть.

       Подошли мы, познакомились. Олей зовут. Бойкая такая.Я смотрю во все глаза, никогда проституток не видел. Глаза большие, голубые, волосы длинные, распущенные.Носик курносый. Одета так ничего себе, в кофточку белую и розовые брючки. И туфельки.

     Смотрю я на нее, смотрю, а в мозгу вдруг только одна мысль — она это! Да сам себя и останавливаю: это ведь проститутка. Ты чо, парень, умом рехнулся? Да она таких как ты, может тыщу уже... . И так мне хреново стало, что я аж зубами заскрипел. Как же так, думаю, встретил свою судьбу, называется! Что делать-то?

     А приятель уж с Олей договаривается, чтобы та подружку нашла. Побежала Оля, да скоро вернулась. Нету никого свободных.Улыбнулась так хорошо, да и говорит:
Да вы не расстраивайтесь, я и одна справлюсь.

    На том и порешили.

     Сели мы все в электричку, и поехали на товарную станцию. Оля там в в купейном вагоне, стоящем в тупике жила. Зашли в купе, выпили немного, посидели, да тут приятель мне и моргает:,- мол, выйди. А мне опять, как ножом по сердцу. Но вышел. Не подводить же.. .Сел на рельс, закурил.Ночь уже наступила, луна круглая светит. Тепловозы перекликаются, вагоны колесами на стыках стучат.От путей креозотом пахнет. Курю, а сам думаю:,- и на кой черт я сюда поперся? Не жилось мне спокойно.

     А тут и приятель выходит. Потянулся, закурил, да и говорит:
- Ай, хороша девка! Иди давай, а то поздно уже.

    Поднялся я с рельса, да как звякну ему по зубам! Да еще добавил. Повернулся, и пошел прочь.


    Этой же ночью уехал я домой.Потом кончился отпуск, работаю. Только все Олю вспоминаю. Глаза ее голубые, да носик курносый. И улыбку ее добрую. И пытаюсь забыть, а не могу. Через полгода взял отпуск без содержания, да и рванул в Москву.

Нашел, конечно. Если уж она для меня была предназначена, как я ее найти не мог?

     А теперь у нас уже внуки с ней. И веришь, я ей ни разу не изменил.Ну вот совершенно! Такая вот штука — любовь!

     Ну ладно, давай собираться. Уже к станции подъезжаем. Хорошо посидели, душевно! Удачи тебе, писатель!»
Любовь и музыка
Странные существа-люди! Сколько ни смотрю на них, не перестаю удивляться. Такие непоследовательные, такие негармоничные! Не все, конечно. Про своего ничего плохого сказать не могу. Сыгрались мы с ним просто на удивление.Хоть и молод, но держит меня крепко, и прикосновения его губ приятны и волнительны. Вот и сейчас его пальцы, горячие и сильные, уверенно, но нежно держат меня , а чуть влажноватые пухлые губы заставляют мой голос самозабвенно звенеть , выпевая прекрасную мелодию. И заметьте: ни грамма фальши! Он у меня - несомненный талант.

     Был, правда, период в нашей с ним жизни, когда я просто страдала, путаясь в нотах и тональностях. Это уж теперь я поняла, что любовь не только одухотворяет, но и кружит голову, заставляя забывать азы музыкальной грамоты и расположение кнопок на инструменте. А тогда... .Я просто была в смятении.

     Последние годы мы с моим  мальчиком работали в оркестре летнего лагеря отдыха.  Хорошая погода, благодарные слушатели, прекрасная музыка, сносное исполнение. Что может быть лучше? И дружок мой был счастлив, пока не появилась та девочка. Она возникла у сцены, совсем рядом, такая вся светлая, воздушная, как маленькая фея, снизошедшая до людских развлечений. И случилось ужасное: пальцы моего дорогого мальчика дрогнули, губы всего на мгновение оторвались от меня, и моя песня запнулась, прервавшись хоть и не надолго, но отвратительно нелепо.

     И я поняла, что случилось несчастье: мой мальчик влюбился. Может быть, с людской точки зрения это и нормально, но любой уважающий себя инструмент, тем более такой важный как труба, сразу скажет, что ничего хорошего в любви нет. Только неровное дыхание, плохая координация движений, и прочие неприятности.

     Я, как могла, старалась облегчить моему другу его тяжелую болезнь. Мы уходили на пустой берег моря далеко от лагеря, и там, на высоком обрыве над галечным пляжем пели печальные, но красивые песни. Мой звонкий, сильный голос разносился над притихшим морем, и золотоволосое солнце, утопающее в воде, ловило нежные звуки мелодии, превращая их в россыпь бликов на волнах.

     Наконец от решил признаться девочке в своих чувствах, чему я была даже рада. Может быть наконец кончится этот кошмар, когда на концерте внезапно прозвучит фальшивая нота, что для настоящего музыканта хуже самой сильной зубной боли. Даже мы, инструменты, расстраиваемся из-за плохой игры, а я, как один из наиглавнейших инструментов в оркестре, просто не выношу фальши.  Ни в музыке, ни в жизни.

     Наутро мой мальчик был счастлив и энергичен. Мы с ним порепетировали, и я нашла, что дело пошло на поправку. Тонкие пальцы уверенно бегали по клавишам, а мое звонкое тело из классической красной меди выпевало правильные и прекрасные звуки. И даже присутствие его любимой на концерте лишь добавило экспрессии в исполнение сольной партии. Я от всей своей медной души радостным голосом трубила всему свету о любви, и мир откликался многоголосым эхом.

     Наступила осень, желтые листья усеяли опустевшую летнюю сцену и унылые ряды одинаковых зрительских мест. Время прощаний, время расставаний. Перед отъездом мы сходили на берег моря, и всласть попели свинцовым волнам на прощанье. Мальчик мой готовился к военной службе, и вряд ли придется нам еще раз попеть под этим прекрасным синим  приморским небом.

  Мы ехали в город втроем. Он, она, и я, небрежно брошенная на сиденье. Но я не обиделась. В конце-концов я ведь просто труба, которой не понять человеческих чувств и эмоций. Надеюсь, они сами во всем разберутся.

     Я с нетерпением жду его, укрытая в футляре. Жду, и надеюсь, что мы не раз еще, слившись в одно целое, исторгнем из соединившихся душ песню любви, песню надежды на лучшее будущее. Жду так же, как ждет его маленькая нежная девочка, неожиданно полюбившая  музыканта-трубача.
В паутине

Что-то пошло не так,
Произошла ошибка.
Сам себе лучший враг:
Бьюсь в паутине липкой.


Скоро придет паук
Чтобы исправить дело.
Сам себе лучший друг:
Высушит мое тело.
Замыкаясь
Замыкаясь в себе, замыкаю,
Запираю железную дверь.
В мою душу, от края до края,
Не войти вашим чувствам теперь.

Не пущу я сердечные бури,
Ни к чему мне дожди синих глаз.
Я руины любви штукатурю,
Изнутри.Для себя, не для вас.

По зияющей ране известкой
Буду мазать, пытаясь укрыть
За потеками краски подростка,
Кем давно перестать надо быть.

Я захлопну тяжелые ставни,
Чтоб ни звука, ни взгляда извне.
Чтобы горечь обиды недавней
Тишиной растворилась во мне.

Замыкаясь в себе, изначально
Строю стену вокруг без ворот.
Лишь бы вы не узнали случайно,
Как любовь ваша сердце мне жжет.