Родион Щедрин: «Самара для меня – место серьезного познания мира»

"Хроники самарочки"

22:05
11
16 декабря нынешнего, 2017 года, исполнилось 85 лет одному из самых выдающихся представителей российской культуры Родиону Константиновичу Щедрину — композитору, пианисту, музыкальному и общественному деятелю, народному артисту СССР, лауреату Государственных премий СССР и России, лауреату Ленинской премии и премии имени Д.Шостаковича, почетному профессору Московской консерватории и почетному члену Международного музыкального совета.

Многие страницы биографии Родиона Щедрина связаны с Куйбышевом-Самарой.


[cut=Читать далее......]


Рассказывает самарский журналист Валерий Семёнович Иванов:

— В разные годы в Самаре, Санкт-Петербурге и Москве мне посчастливилось не раз встречаться и беседовать Родионом Константиновичем. В публикуемых фрагментах этих бесед — факты многолетних жизненных и творческих контактов знаменитого музыканта с Куйбышевом–Самарой, откровения, касающиеся его творчества и чисто человеческих взаимоотношений с окружающим миром.

– Когда, Родион Константинович, в вашу жизнь впервые вошел город Куйбышев-Самара?

– Куйбышев-Самара — это мое военное детство. С городом связано немало, в том числе и не самых радостных воспоминаний. В Куйбышев я был эвакуирован вместе с мамой и бабушкой в 1941 году. Когда в городе было организовано отделение Союза композиторов во главе с Шостаковичем, мой отец, демобилизованный из армии, стал его секретарем-помощником. Мама работала дежурной по артистическим комнатам в оперном театре, куда ее устроил Шостакович. Она брала меня на спектакли Большого театра. Помню, как, пристроившись на ступеньке, слушал первое исполнение Седьмой симфонии Шостаковича. До конца 1942 года мы жили недалеко от вокзала, на Красноармейской улице, 117. Там я испытал и настоящий голод. Помню до сих пор это чувство. Девятилетним мальчишкой ходил по замерзшим полям, выискивая мерзлую картошку. Два-три найденных клубня были приобретением для семьи. Я был конопатым драчуном, и однажды мальчишки избили меня до полусмерти. Самара для меня – место серьезного познания мира.





С отцом

– Когда вам довелось вновь приехать в наш город?

– Это произошло только спустя более четверти века — в 1969 году. Я приезжал с авторским концертом. Тогда прозвучали «Озорные частушки», фрагменты из «Кармен-сюиты» и Второй фортепианный концерт, в котором я сам был солистом. В 1997 году здесь, уже в Самаре, прошел мой именной фестиваль, завершившийся авторским концертом в филармонии. Очень удачно прошел этот концерт, где с наилучшей стороны проявил себя самарский оркестр. Свободного времени, помнится, было немного, но всё же прогулялся по городу. Особенно запомнилось посещение бункера Сталина. Мог ли я предположить в далеком 1942 году, что вблизи от дома, где мы жили, сооружается такой уникальный объект и что через много лет я сфотографируюсь глубоко под землёй в предназначенном для Сталина кабинете на фоне карты военных действий тех дней. Наша жизнь действительно полна самых удивительных неожиданностей.

– В 2003 году вы с Майей Михайловной Плисецкой приезжали в Самару на премьеру поставленных в честь вашего 70-летия одноактных балетов «Кармен-сюита» с хореографией Никиты Долгушина и «Дама с собачкой» с хореографией Надежды Малыгиной.

– Я ехал в Самару никак не подготовленный к тому, что здесь увидел. Даже с некоторой долей сомнения. Особенно волновался за «Даму с собачкой». Во-первых, я боялся, что не справится оркестр: партитура очень трудная, очень прозрачная. Все как на ладони, и маленькая фальшь режет ухо. Но оркестр просто очень и очень меня порадовал. Тонко, со вкусом, превосходно вел спектакль маэстро Ярема Скибинский. Все это было очень убедительно. Мне понравился уровень театра, балетной труппы. Они всё сделали просто прекрасно. Надежда Малыгина — талантливый хореограф. Она очень музыкальна. «Прочла» музыку, не изменив ни одной ноты, точно следуя партитуре. Она все сделана совершенно по-своему, никак не соотносясь с тем, что было в Большом театре. Великолепные сценография и костюмы у художника Мурванидзе. На мой взгляд, это лучшая его театральная работа. В спектакле много сложных световых эффектов, перемен. И театр хорошо справился с этим технически. Это был мой четвертый приезд в Самару. У меня остались самые добрые ощущения от состояния местной музыкальной культуры. Рад тому, что высказал тогдашнему руководству города претензию за то, что дом, в котором Дмитрий Шостакович закончил Седьмую симфонию, стоит безвестным, без мемориальной доски. И вот теперь на этом доме установлена мемориальная доска. Нас с Майей Михайловной приглашали на ее открытие, но мы тогда не смогли сюда добраться. Теперь в Самаре есть и единственная в мире улица Шостаковича.





В Самаре. Фото из архива автора


– Вы с Майей Михайловной были гостями и первого самарского фестиваля «Мстиславу Ростроповичу» 2008 года.

– То, что маэстро Валерий Гергиев сотворил тогда с моей многострадальной оперой «Лолита», которую мы делали вместе со Славой Ростроповичем в 1994 году в Королевской опере Стокгольма на шведском языке, — настоящее чудо. День, когда оркестр и солисты Мариинского театра под управлением маэстро исполнили в Самаре фрагменты из «Лолиты», стал для меня огромным, совершенно незабываем событием.

– Ваши произведения — как бы портреты разных эпох. Поражает оптимизм Первого фортепианного концерта. Как вы оцениваете свой тогдашний оптимизм с высоты прожитых лет?

– Когда человек молод — а мне был двадцать один год — он похож на щенка, который бегает, виляет хвостом и радуется жизни. Таково естественное состояние молодости. Тогда закончилась эпоха Сталина, что само по себе вселяло оптимизм. Но в конце концов даже во времена самых страшных диктаторов весна оставалась весной, женщина — чудом.

– Мешало ли что-либо вашему творческому самовыражению, всегда ли вы могли делать то, что хотелось?

– Я дитя своего времени, этой страны, ее идеологии. Мне кажется, что деление на черное и белое в жизни неправильно. Конечно, какие-то замыслы осуществить не удалось. Ни одно из моих крупных сочинений не прошло гладко, за них нужно было бороться. Некоторые были исполнены только один раз, а то и ни разу не исполнялись. Кое-что дожидалось своего часа по шесть-семь лет. Но большая музыка не ржавеет от времени, не покрывается коррозией. Это как хорошее вино: чем дольше лежит, тем становится крепче.

– Что вам как композитору бывает труднее всего преодолеть в себе?

– Собственную инерцию. По своей природе человек ленив и консервативен. Даже самые трудолюбивые люди мечтают о том, чтобы ничего не делать. Сочинение музыки — это не театр, где тебя разогревают коллеги, с которыми можно пообщаться. В данном случае главное — самодисциплина.

– Не смущает ли вас необходимость работать по заказу?

– В этом я ничем не отличаюсь от моих предшественников. Гайдн, Моцарт были придворными композиторами, Бах находился на службе и тоже писал по заказу. Сложно было в советское время. Чего тогда стоило добиться просто молчаливого согласия на выполнение заказа к юбилею нью-йоркского оркестра для дирижера Бернстайна. Естественно, львиную долю гонорара отдавал государству. Нынешние заказы нисколько не ограничивают меня в творческом плане. Мне сообщают лишь срок выполнения и продолжительность звучания произведения.

– Как вы пришли к балетной музыке, которая, безусловно, занимает в вашем творчестве особое место?

– Прожить целую жизнь с Плисецкой и не писать балетную музыку? Наверное, на моем месте каждый поступил бы таким же образом, будь он композитор. Это судьба. Впрочем, первый полнометражный балет «Конек-Горбунок» был написан по заказу Большого театра еще до моего знакомства с Майей Михайловной. А еще раньше, на первом курсе консерватории, по просьбе известного танцовщика Алексея Ермолаева сочинил музыку для его моноспектакля, который имел огромный успех у публики. Так постепенно я шел к встрече с Плисецкой.





– Балеты на сказочные, экзотические сюжеты — норма. А вот как подступиться к переложению на танцевальную музыку известных литературных произведений?

– Задача действительно не из простых. Так, поскольку персонажи «Кармен» в нашей памяти прочно ассоциируются с изумительной музыкой Бизе, мне пришла мысль о почти забытом жанре — симфонической транскрипции этой оперы. Но, сохранив основную мелодическую канву, нужно было восполнить отсутствие голоса и подчеркнуть хореографичность музыки. Первое, как мне кажется, удалось за счет струнных, второе — за счет ударных инструментов, а также при помощи усиления общего тонуса звучания: балетный оркестр должен «досказать» зрителю куда больше, чем оперный. Что касается «Анны Карениной», то, помимо событийной стороны, роман буквально насыщен ароматом эпохи, и мне показалось возможным как можно рельефнее передать ее стилистику. Так возникло решение использовать некоторые элементы созданных в то же время инструментальных сочинений конгениального Толстому композитора Чайковского. Но это должно было обязательно сочетаться с сегодняшним взглядом на персонажей романа. Вот почему в этом балете, в частности, в сцене скачек, использован прием одновременного звучания музыки на сцене и в оркестре, что подчеркивает конфликт внешнего действия и внутреннего состояния героев.

– Вы сочиняете по заранее созданному сценарию или хореография накладывается на уже готовую музыку?

– Случалось по-разному. «Конька» сочинял еще по старинке, по готовому сценарию. И для «Кармен-сюиты» Альберто Алонсо составил режиссерско-балетмейстерский сценарий. Во всех последующих балетах хореографы работали с готовой музыкой.

– Хотелось бы, Родион Константинович, услышать из ваших уст, как вы познакомились с Майей Михайловной.

– В своей книге Майя Михайловна сказала абсолютную правду. Мы познакомились в доме Лили Брик в 1955 году. Я испытывал к ней большой интерес, и не только потому, что она была в высшей степени привлекательной, с рыжими волосами и яркими зелеными глазами, но и потому, что в этом доме я впервые услышал в коллекции записанных на магнитофон голосов друзей семьи, как Майя Михайловна — тогда просто Маечка — поет Золушку Прокофьева. У нее абсолютный слух, которым природа одаривает людей не так часто. Когда услышал эту запись, просто обомлел. В то время я еще мало чего знал о Плисецкой. Это и стало поводом для знакомства.





– Как вам с Майей Михайловной удалось пронести любовь через всю жизнь?

– Я не думаю, что мы старались для этого что-то делать. Значит, мы просто идеально сошлись. У нас были изумительные отношения, никаких противопоставлений. Когда меня называли мистер Плисецкий, а ее фрау Щедрина, мы не обижались. Многое зависело от ее исключительного характера. Я всегда считал и считаю, что она попала к нам из другой солнечной системы. Как-то ее занесло сюда.





– Как вы относитесь к тому, что вас нередко называют живым классиком?

– Что касается определения «живой классик», предпочитаю в нем первое слово. Если бы я думал о себе именно так, наверное, купил бы лавровый венок и уютно уселся в кресле. По-прежнему получаю много интересных предложений.

– Родион Константинович, что для вас самое главное в творчестве, вообще в жизни?

– Всякое творчество — это преодоление себя. Композитор в своем труде одинок: он остается один на один со своей партитурой. Но и соблазны, отвлечения прекрасны. Жизнь вообще прекрасна. Это чудо, подарок Всевышнего. И жаль, что она подходит к финишу.

– По всему чувствуется: вы прирожденный оптимист. И глаза у вас хотя и немного усталые, но веселые.

– По крайней мере, к пессимистам себя не отношу. Раньше, может быть, мой оптимизм был безудержным, сейчас он стал немного умереннее, осмотрительнее, что ли...

В заключение – одно из публичных высказываний Родиона Щедрина о своем творчестве: «Важно услышать голос своего ангела. Но важно и то, как ты сам отнесешься к случаю, дарованному тебе твоим ангелом-хранителем, сумеешь ли его реализовать. Чтобы добиться признания, осуществить свое предназначение, нужно всю жизнь работать. Гамлетовский вопрос: «быть или не быть?» стоит перед каждым человеком, и художник не является исключением. Оставить ли о себе след на земле, исчезнуть ли в небытие или, может быть, подобно Герострату сотворить нечто страшное… У людей творческих есть что-то от всевышнего. Когда-то Мстислав Ростропович сказал мне величайший комплимент: «Мне достаточно услышать три ноты, и я знаю — это твоя музыка». Значит, что-то исходит уже не просто от меня, от моего воображения, а от организации моих нервных клеток, генетики, образования, воспитания… Истоки мои связаны с корнями земли, языка, музыки, мышления моего народа».

Валерий ИВАНОВ

Родион Щедрин: «Самара для меня – место серьезного...»
parkgagarina.info

Оцените пост

+2

Оценили

Людмила Дымченко+1
Майя Симонова+1
Нет комментариев. Ваш будет первым!