С центрального входа (окончание)

С новым счастьем.
Она перебралась ко мне. Мы оба этого хотели.
Я рассказал ей о предстоящем разводе, но не сказал о причине. Не рассказал и о пари. Лишь после очередного выноса мозга насчёт вахтёрства сообщил, что работаю только до 24 февраля, а потом уволюсь. Ей было ужасно интересно почему именно до 24-го? И она, и так, и сяк пыталась из меня вытянуть правду.
Карина, как и мои бывшие, хочет всё контролировать. Убедившись, что не стану оспаривать её решения по благоустройству, рьяно взялась за дело. Выкинула плойку, хотя она была абсолютно новая. Повесила свои шторы, убрала зеркала с потолка, на подоконниках выставила горшки с цветами…
Кормит меня кашами, травками, овощами — интервальная диета. Заедаю иммуномодуляторами, запиваю смузи. Карина оказалась ярым приверженцем ЗОЖ. По утрам зарядка, по выходным плоггинг (бег, совмещенный с уборкой мусора в парках, лесу, на пляже).
Я потихоньку втягиваюсь и пока нравится… Но в постели… В постели я непреклонен, пресекаю всякую её активность, требую полного подчинения, бываю груб… (слишком глубоко засели слова Татьяны о доминировании).
Всё ещё вспоминаю Татьяну и невольно сравниваю с Кариной. Новая любовь не такая сильная, она без огня и дурмана… А может прошло слишком мало времени и сердце не до конца оправилось от предыдущей страсти?

Январь. На работе.
Миксантропическое существо наконец-то отстало.
Более того когда бородатый похвалил меня и привёл в пример новому дежурному, начальник, в знак согласия, несколько раз кивнул и протянул желеобразную ладошку, точнее два склизких пальца. Прикольно! Только я ему не верю. Хронического злыдня, как и хронического алкоголика, излечить нельзя. «Злая собака, лает про себя, даже виляя хвостом». Так или иначе, похоже, что кончились мои социальные унижения.

Середина января.
Пытаюсь отучить Карину смотреть политические ток-шоу, хотя бы во время приготовления пищи. (В целях безопасности) Лишь заслышу из кухни орущих экспертов: «Сначала вырастите средний класс, а уж потом кормите бездельников», «Нахлебались в девяностые либерального рассола, до сих пор тошнит», «Претензий на исключительность у ущербных больше. Куда вы прёте со своими рецептами?!», «Еще не понятно, кого объявят виноватым! Дождёмся решения американского шеф повара», «Пора прекратить скрипеть про Скрипалей; у нас и без него полная бочка предателей», «Гнать таких гурманов-аналитиков!» и т. д., выдёргиваю штепсель из розетки.
Меня раздражает бесконечная говорильня, пустая болтовня, игра в историческую правду с использованием кровавых клочков, вырванных из многострадальной нашей истории и сшитых белыми нитками в страшную маску для того, чтобы тыкать ею в лицо народу.
-Смотрите на своё прошлое, на кровожадных своих предков, на их дела, и не просите ничего, ибо вам не положено, рылом не вышли!
Им противостоят не менее крикливые ура-патриоты, готовые любое отечественное дерьмо покрыть бронзой и повязать ленточками.
Пустословие глупости бьётся с бахвальством отупения.
Достали оголтелые. «Пусть новости страшнее с каждым днём. А нам насрать, мы так всегда живём!»
Карина обещала прекратить смотреть гадости, если я брошу курить. Согласился. Теперь прячемся друг от друга. Покурив, зажёвываю запах. Она в ванной пялится в айфон на Шария, а в наушниках прописалось «Эхо Москвы».
Оба знаем, что другой его обманывает, но делаем вид, что не замечаем.
Несоблюдение договора ещё не повод его разорвать. Мир в доме дороже принципов.

Конец января.
Слякоть. Шёл по Кадетской линии вдоль бывшей академии Тыла и Транспорта (сейчас принадлежит СПбГУ). С крыши артиллерийскими снарядами свисают капающие сосульки. Народ опасливо держится ближе к дороге. Мчащиеся машины обрызгивают мокрой грязью. Люди отпрыгивают к стене под текущие сосульки. Затем к дороге… Снова жмутся к стене… Так и двигаются зигзагами… Удивительно, делаем гиперзвуковые ракеты, способные поразить любую точку на земле, а сосули сбить не получается!

Сквозняк.
Сильный пронизывающий ветер с Невы. На входе с Менделеевской линии сломался дверной доводчик. Дверь не закрывается. Выход во двор тоже нараспашку — носят музыкальные инструменты, готовятся к вечернему концерту. Сквозняк в вестибюле ужасный! Я спрятался в будке, включил обогреватель на полную мощность, греюсь… Вижу, заходит академик Наздрачёв, тот самый, чьё изречение сияет золотом на гранитном памятнике «Кошке», во дворе университета. Одет академик предусмотрительно тепло, в пальто с меховым воротником, в зимнею шапку, прикрывающею уши, в башмаки на толстой подошве. Я выскочил поздороваться. Он милый старик, любит поговорить с молодёжью.
Александр Данилович обрадовался. Схватил меня за пуговицу пиджака.
-Ну-с, как ваши дела?
-Холодно,- говорю. -Сквозняк!
-А я давеча на похоронах присутствовал. В почётном карауле стоял. Умер один наш профессор… Да-с, печально… Уходит старая гвардия… И представьте у них в зале жара просто невозможная, я пока стоял весь взмок. А возвращаясь в университет, на набережной, останавливает меня доцент …, тоже наш с кафедры биохимии. Что-то стал говорить, рассказывать, горячился… А я, представьте себе, стою на ветру потный и вспоминаю Сеченова. Юноша, вы знаете Ивана Михайловича Сеченова?
-Учёный…
-Да-с! Великий учёный! Отец русской физиологии! Так вот. У него с женой- Марией Александровной Боковой, между прочим, первой женщиной в России- доктором медицины… Её Чернышевский, в своем романе: «Что делать?», под именем Веры Павловны вывел. Вы читали роман Чернышевского?
-Нет,- говорю, пытаясь высвободить пуговицу из цепких пальцев академика. Но Александр Данилович, чуть отпустив, тут же притягивает назад, в точности, как это делают любимые им кошки, забавляясь с мышами.
-Не читали… Хм! И не читайте, роман, между нами, посредственный. Но в то время, конечно, другое дело, он вызвал большой резонанс в обществе… Так-с, о чем это я? Да, вспомнил! У Ивана Михайловича и Марии Александровны не было детей. Бог не дал. Зато была собака и он её любил… Кхе-кхе. Простите, голубчик… Кхе-кхе. Так вот эта собачонка во время прогулки вырвалась от Марии Александровны и убежала. Дама вернулась домой, натурально, в слезах… Иван Михайлович, конечно, не мог этого перенести… Второпях оделся в легкое пальтишко и отправился на поиски. Искал собачку до самой ночи, а погода, доложу вам, была отвратительная, вот как теперешняя. Да-с. Вернулся, значит, Иван Михайлович домой весь продрогший, ночью у него поднялась температура и через три дня Россия потеряла великого учёного. Да-с! А было это в 1905 году в Москве.
Закончив рассказ, академик пуговицы не отпустил, наверно ждал моей реакции. Дрожа от холода, я не знал, что сказать, да и история про Сеченова оптимизма не добавляла.
-Вижу, голубчик, вы весь дрожите, — посочувствовал Александр Данилович. -Послушайте совета старика. Одеваетесь теплее! Вот смотрю у вас, под пиджачком одна рубашечка – это, голубчик, не дело. Сквозняки здесь чувствительные. Вы чувствуете, какие здесь сквозняки?
-Ещё как чувствую…
-Эх, молодой человек! Вам может быть кажется, что это хихоньки да хаханьки? Вы слишком молоды, наверное, и про радикулит не знаете?
-Ещё немножко и узнаю…
-А, между прочим, радикулит — опаснейшее заболевание! Вот послушайте, я вам сейчас расскажу…
На моё счастье, по лестнице спустился старший преподаватель…
-Здравствуйте, Александр Данилович.
-Ба! -обрадовался Наздрачёв. Отпустил мою пуговицу, схватил преподавателя за лацкан пиджака.
-А я, голубчик, давеча на похоронах профессора… в почётном карауле стоял вместе с ректором. Да-с! Уходит старая гвардия… Кстати, вы в курсе, что в университете ввели должность ответственного за панихиды? Да-с! О чем это я? Ах, да.
В Академии натопили, словно в бане… Пока у гроба стоял, весь взмок. Представляете? И только вышел на набережную, тут меня останавливает доцент, ну вы его знаете, этот… А ветер ужасный, прямо до костей пробирает. Я тогда Ивана Михайловича Сеченова вспомнил. Как он потерявшуюся собачку по Москве искал. Погода в 1905 стояла ветреная, вот совсем как теперешняя. Искал, искал он собачку, да и простудился, а затем и умер. Да-с! А всё, батенька мой, от торопливости и беспечности! Так-с!
Воспользовавшись тем, что академик переключил внимание на другого, я тихонько попятился и быстро юркнул в теплую будку. (В такие минуты особенно хорошо понимаешь, что каждому индивидууму необходима своя тёплая будка!)
Усевшись поудобнее в кресло, пододвинув замёрзшие ноги к обогревателю, умиротворённо наблюдал сквозь запотевшее окошко, как плотник прикручивает новый доводчик, как музыканты таскают со двора инструменты и пюпитры, и как мило беседует Александр Данилович с посиневшим от холода старшим преподавателем.


8 февраля
Родился Менделеев!
День рождения ректора Кропачева!
День рождения университета!

Диалог неизвестных.
-Поздравил?
-Кого, ректора?
-Ну не Менделеева же?
-Эсэмэску послал. Сейчас на молебен иду.
-Молебен кому?
-Ну не Менделееву же?
-А не знаешь почему премию не дали?
-Так день рожденье…
-У ректора?
-Нет у Менделеева, многие ему лета!

!4 февраля.
Прислали седого мужика, выразившего желание заменить меня после увольнения. Обязали ввести его в курс дела; показать три кнопки, рассказать, как ими пользоваться.
Седогривый любитель белены (ничем другим не могу объяснить его желание устроиться на эту должность) интересуется подробностями. Решил ничего не скрывать. Говорю.
-Зарплата маленькая.
— Наверное, прибавят?
-Не прибавят и не надейся.
-Ну мне хватит.
-Начальники звери; придираются к мелочам, штрафуют…
-И не таких видали. Приспособлюсь!
-Работа тупая.
-Как раз по мне.

18 февраля. Концерт.
Господин во фраке, с чехлом от контрабаса и пюпитром, матерясь как гопник, ломился через закрытый турникет, чем дал мне повод к доскональной проверке, разумеется, полностью соответствующей регламенту о контрольно-пропускном режиме. Только я его прижал и приступил к досмотру, как последовала команда: «Фу!», пришлось разжать челюсти и отпустить…
В качестве поощрения за рвение начальство разрешило послушать фрагмент концерта.
Тембр духовых захватил с порога. Флейты и гобои, солируя, переливались, наподобие воды в горных ручьях. Величественно и неожиданно, будто солнце прорвалось сквозь облака, вступила валторна… Постепенно, по нарастающей включались и другие инструменты, звучание становилось мощнее, ярче, достигнув кульминации, на миг замерло и стало ослабевать. Fortissimo превращалось в прозрачную дымку, тающую над землёй… Молодая певица вышла к рампе и запела песню Сольвейг из оперы «Пер Гюнт» (символ любви и верности). Грусть, покорность судьбе, печаль, нежность, просветлённость духа… Необычайной лёгкости меццо-сопрано. Полная чувства девичья искренность, изысканная на белькантовых виражах… Я закрыл глаза и тут же мысленно унёсся в далёкий край горных вершин с ослепительно-прекрасным северным сиянием, в край извилистых фьордов, в ветхую хижину под скалой, в которой около очага хлопочет женщина… Вот она медленно оборачивается… Татьяна?

19 февраля.
Узнал, что седогривый в первое же дежурство напился и его уволили. А я предупреждал: «Звери!»



23 февраля. Последний день в университете.
«Растущая луна помогает тем, кто ищет свою стезю».

Сижу в будке, осваиваю квиллинг (бумага кручение) из должностных инструкций. Подошёл поболтать дежурный с первого поста.
— Чо делаешь?
-Увольняюсь.
-А чо так?
-Катарсис у меня.
-Да ты чо? Сочувствую… А чо делать-то?
-Обращусь в ассоциацию вахтёров.
-И правильно, пускай помогут…

Вечер. По пути домой.
Иду вдоль заснеженной набережной, через Кадетскую и Первую линии, наискосок сквозь Румянцевский сад. Суриков с Репиным, нахлобучив белоснежные папахи, смотрятся родственниками Хабиба. Светодиодные сосульки освещают мраморные глыбы газонов, чёрные, словно обуглившиеся деревья, жёлтый, истоптанный снег дорожек… Морозный воздух наполняет грудь…

Позвонил Севка.
-Привет!
-Привет.
-Как дела?
-Отлично. Пари я всё-таки выиграл.
-А тебе это надо? Потратил впустую год жизни.
-Нет не потратил, я многое понял… Многое приобрёл… (Не стану рассказывать про Карину. Обойдётся)
-Ну например?
-Объективно оценив свою субъективность, пришёл к отрицанию вредоносного воздействия положительных эмоций у неприятных мне личностей на структурирование собственных негативных мыслей.
-Э, э…Загнул, не зря в универе сидел. Респект и уважуха!
-Спасибо. А как там наши?
-Да так, Док уехал во Францию на ПМЖ. Я правда не уверен, что ему будет лучше. Всё же он привык к другому отношению, а там, чтобы чего-то добиться, придётся попотеть… Да он и сам понимает, недавно звонил, шутил, что из одного загона перебрался в другой — чистый, но тесный.
-Ну, а как Поэт?
-Поэт в поисках неспешности бытия забился в медвежий угол малой Родины. Боюсь, он для нас окончательно потерян. Деревенское затворничество хуже иммиграции!
-А Костя?
-Ну, Костян лучше всех. Женился на чернокожей белоруске, бывают и такие… Она шустрая, организовала клининговую компанию, набрала штат из иностранных студенток… Бизнесмены просто тащатся, когда чернокожие девицы в офисах пылесосят. Костя теперь в шоколаде!
-Ну, а сам то как?
-Э, э… Я? Окончил курсы управленцев, пока в резерве… Но есть надежда, что пригласят в Москву…


Вместо эпиграфа к эпилогу.

В тот день, когда Таня согласилась выйти за меня замуж, точнее вечером того дня, ну если быть совсем точным, то ночью, она рассказала, как в детстве гостила у бабушки с дедушкой в селе Покровском, Самарской области. Однажды старики взяли её с собой, в сельскую школу, на встречу выпускников. Собралось человек 12-14 пожилых людей. Бабушек было больше, но они поначалу помалкивали… А деды сразу принялись хвастаться. Один дом каменный построил, другой машину импортную купил, третий в Турции отдыхает и челюсть белоснежную вставил, четвёртый сына удачно женил- взяли в приданное лесопилку… Дошла очередь до Витька, то есть до Виктора Петровича. Ну? – спрашивают.-Что у тебя? Чего в жизни достиг? Чем народ удивлять будешь?
А он и говорит: «Да что у меня? Одно достижение только и есть: я до сих пор свою Надюху люблю, и она меня тоже!» Засмеялись все. Зубоскалят, шуточки разные, подковырки… Потом опять подступили.
-Ну, а кроме любви, чего у тебя ещё есть? Детям, внукам, что оставишь?
Отвечает.
-Так её и оставлю. В семье любовь главнее всего. Остальное-то, прочее дело наживное.
А Надюха его, то есть Надежда Фёдоровна, рядышком сидит, к супругу жмётся, уголок платочка мнёт. Покраснела, потупилась, будто ей перед людьми неудобно за такую их с мужем затянувшеюся любовь.
Посмотрели на парочку старички и смеяться перестали, вроде как согласились: главнее всего — любовь.

Войду, встану посреди прихожей и крикну: «Дорогая, я пришёл!» Закрою глаза и буду ждать торопливо-дробного шлёпанья маленьких ступней…
Но дождусь лишь окрика из кухни: «Не стой столбом, мой руки и к столу!»
Она уже дела переделала; квартира сияет чистотой, на плите томится кастрюля с ужином, в стиральной машине крутится бельё… Сейчас усадит за стол, станет кормить и, между прочим, сообщит, что подыскала мне престижную работу и присмотрела симпатичный свитшот. Она уже всё продумала и решила…
Я благодарен ей за это, а ещё за то, что перестал испытывать тревогу перед быстро текущим временем. Благодарен за предсказуемую размеренность нашей жизни, за уют и тёплую кровать, за однозначность…
Конечно, я женюсь на ней. Нам будет хорошо… У нас появится кошка и дети, а позднее внуки.
Когда внучата подрастут, я обязательно поведу их в университет — показывать свою будку (думаю она всё ещё будет там, думаю она будет там вечно). Скажу: «Детки, благодаря этой будке я познакомился с вашей бабушкой…». Хотя нет, не стану я им про будку… Скажу так: «Здесь у центрального входа, я влюбился в бабулю, влюбился с первого взгляда, раз и навсегда…». Ну, а если им станут не интересны сентиментальные стариковские воспоминания, расскажу, какую-нибудь смешную историю, если, конечно, к тому времени, ещё буду, что-нибудь помнить…

Оцените пост

+1

Оценили

Ольга Михайлова+1
Нет комментариев. Ваш будет первым!