С Центрального входа. (продолжение)

18 июля.
Она почувствовала, она возвращается! Приедет 21-го, вместе с подругой.
Пускай привозит хоть тысячу подруг, лишь бы поскорее.
Да, совсем забыл: Путин встречался с Трампом. Американская пресса захлёбывается ненавистью к своему президенту. Упрекают, что он не показал, кто в мире хозяин.
У американцев ложное представление о своей исключительности. Боюсь в будущем это заблуждение приведёт к большому разочарованию.

19 июля.
В июле смерть взялась за триммер: в Греции погибли 90 человек от жары, в Японии 140 от наводнения.
Последний день вручения дипломов, двери нараспашку, а начальство не докапывается.
Тепло. Вышел подышать и поглазеть на выпускников, подкидывающих конфедератки.
—Подражательство иностранщине! — раздался знакомый голос.
Я оглянулся. Ба! Поэт!
—Какими судьбами?
—Двигал мимо. Смотрю… какая-то. Пригляделся, точно … Всё обезьянничаем. Неужто своего … …. нету? Кидали бы лучше чепчики, ермолки…
—Таня приезжает! Слышь, Поэт, Таня приезжает!
—Не нравятся … ермолки, пусть будут: валёнки-башковитки, треухи-заумки…
—Двадцать первого, в четыре…
—Вместо … мантий — косоворотки, сарафаны. Платочки расписные, вышитые… Сапожки сафьяновые, …накидки княжеские… …
—Ребят позову. Хочу сюрприз ей сделать.
—Тьфу ты — …сюрприз. Скажи по-русски — нежданчик!


Мила.
Последующие дни, с 21-го июля и до 1-го сентября не сделал ни единой записи. На то были причины…
Пока живёшь в лете, кажется, что оно никогда не кончится, так и будет тянуться тёплыми днями, открытыми ночью окнами, небрежно наброшенными на спинку стула шортами.
Но однажды утром, выглянув на улицу, увидишь первоклашку с букетиком и понимаешь – осень топает! А значит, пора сесть и описать прошедшие события, пока девчушка не превратилась в слезливую, дрожащую старуху.
Мои записи не всегда будут соответствовать хронологии. Возможно, я что-то упустил, скажу больше, я упустил многое, но в целом, оставшегося должно хватить, чтобы перекинуть мостик от прошлого к настоящему.

Возвращение Тани.
… С самого утра впал в то возбуждённое состояние, которое не даёт думать, мешает сосредоточиться, не позволяет спокойно ждать, лежать, сидеть…
Многократно умытый, вычищенный, благоухающий, я слонялся по квартире, то и дело поглядывая на часы. Время, словно специально — издевательски, текло столь медленно, что в какой-то момент, подумалось, а не остановилось ли оно вовсе. Что, если мир завис, и мы уже никогда не встретимся?
Не в силах выдержать душевного томления, помчался на вокзал.
Вокзалы — прожорливые челюсти мегаполиса, заглатывающие, перемалывающие, пережёвывающие и выплёвывающие людей. А Московский вокзал — самый старый, коренной зуб, этих челюстей.
Малюсенькой букашкой с тысячами себе подобных я суетился в его глянцевых залах, путался среди переходов и лестниц, плутал между металлических колонн, крытых платформ… Два часа мотался по платформе: вперёд-назад, назад-вперёд, словно собака на льдине, унесённая в залив…
Наконец появился локомотив, из последних сил тащивший девятнадцать покачивающихся от усталости, скрежещущих вагонов. Запылённый электровоз, прерывисто дыша, втиснулся в узкий бетонный загон. Потоптавшись, дёрнулся, отбросив электрические удила, вагоны замерли, привалившись к перрону. К распахнутым дверям бросилась истосковавшаяся по родным толпа. Я бежал впереди всех… Толкаясь, мешая выходящим, заглядывал поверх голов, за спину проводницы…
Она! Не дав сойти с подножки, вместе с чемоданом, подхватил на руки. Понёс к выходу, в город, в квартиру, на кровать, застеленную новой простынёй, усыпанную лепестками красных роз… (Желание- сделать, как в кино, свойственное многим влюблённым идиотам. Оглядываясь назад, становится неловко, за скудоумие и банальность).
Она строго велела опустить её. Одёрнув юбку, кивнула на девушку, в футболке с портретом Бейонсе и джинсах гранж.
-Моя подруга Мила.
-Очень приятно, — пробормотал я, пытаясь обнять и поцеловать Татьяну.
-Саш! Ну прекрати! Мы устали и хотим домой. Ты где припарковался?
Оставив мне вещи, взяла Милу под руку и направилась к стоянке.
Мила — от двадцати трёх до двадцати семи, (никогда не мог точно определить женский возраст) высокая, где-то метр семьдесят пять, стройная, темноволосая. Лицо скуластое; большие тёмные глаза; огромные, наращенные ресницы; тоненькие, волосок к волоску, брови; вывернутые, выпяченные губы… Красавица!
Хотя для меня любая женщина, кроме Тани, будь она хоть мисс Вселенная, всего лишь смазливая тёлочка…
Дома я вьюном крутился вокруг Тани, надеясь урвать минутку наедине. Она с деланной серьезностью хлопотала по хозяйству; переставляла приборы, протирала и так сверкающие зеркала, раскладывала салфетки…
Вскоре припёрлись гости. Ну зачем я их пригласил?
Пока они усаживались, а Мила принимала душ, мне всё же удалось зажать Танюху на кухне. Мы принялись страстно целовались. В промежутках жена скороговоркой поведала историю подруги.
— В Набережных Челнах её бросил любимый человек… Мила ужасно переживает, она подавлена… Следует быть с ней особенно предупредительным… Ей нужна поддержка… Мила давно мечтала побывать в Питере… Мы по очереди будем водить её… Ни в коем случае нельзя оставлять её одну…
Севка и Поэт, увидав красавицу, мгновенно сделали стойку, распушили хвосты, заскакали козликами, защёлкали трелями… Док держался холодно, но чувствовалось, что он раздражён. Костя, хоть и сыпанул комплементов, однако остался спокойным к прелестям безбрежной челночницы (так её окрестил Поэт), которые Мила преподнесла с большим умением. Она переоделась в свободную блузу с низким декольте и в юбку выше колен.
Объясняя непонятную сдержанность Кости, Севка, который всё про всех знал, шепнул, что тот втюрился в девицу по имени Анабель. Вот те да! «Наш Костя кажется влюбился, шептались грузчики в порту…»
Поэт и Севка устроили батал. Перебивая друг друга, сыпали анекдоты. Мила хихикала, поощряя то одного кавалера, то другого: «Ты такой смешной…», — говорила она и замолкала, наверное, думая, что недоговорённость придаёт ей некую таинственность.
Таня, выполняя поручения, принялась рассказывать о том, что её мама считает необходимым нам сделать в первую очередь… Я кивал, делая вид, что внимательно слушаю, поддакивал, выражая полное одобрение гениальным мыслям тёщи…, а под столом гладил Танины коленки.
Костя заговорил о прошедшем чемпионате. (Эйфория от мундиаля пошла на спад, а цены, наоборот, поползли вверх. Но футбол всё ещё оставался одной из главных тем, объединяющей народ).
-Классный чемпионат и стране выгода!
Док скривился.
-Умоляю тебя! Вот только не надо про выгоду. Бабло разворовали, а санкции остались!
Поэт тут же выдал экспромт, срифмовав фамилию чиновника, кайло, ласково уменьшительное обозначение детородного органа и мундиаль в дательном падеже. Все, кроме Дока засмеялись.
— Чему радуетесь?
— Классный футбол и Крым наш! — подначивает Костя.
-Поддерживаешь аннексию?
-Как не поддержать? Она же своя, родная!
-Немцы тоже гордились аншлюсом…
— Аннексия, аншлюс — чужие слова, не про нас это. Я вот в 13 году, в Севастополе был. Есть там панорама обороны города в Крымскую войну. Пошёл смотреть. Экскурсоводша подробненько рассказала, показала: где позиции французов, англичан, турок, неаполитанцев… А про русских ни слова. Я не понял с кем же европейцы воевали? Не с одним же матросом Кошкой? После экскурсии решили уточнить. А экскурсоводша шепчет, типа из Киева пришёл запрет на упоминание России. Прикинь Док – в Севастополе, в городе русской славы — нельзя упоминать Россию! Вышел на площадь одуревший, гляжу: среди якорей и корабельных пушек, захваченных у врагов, сидит чубатый запорожец в вышиванке и тренькает на бандуре… Словно инопланетянин какой-то, инородное тело!
-Да пусть бы себе тренькал! Не повод чужое отнимать! Зато теперь из-за санкций нормальных продуктов не стало!
— Ну каких нормальных? Тебе что сыра плесневелого или печени больного гуся не хватает?
-Живём впроголодь…
-Кто?
-Народ, Костя, народ! Не все же контрабандой промышляют. Ты меня вооще удивляешь, при твоём бизнесе, как можно их поддерживать?
— Это ты в точку. Разный у нас взгляд на бизнес, но санкции мне на пользу. Чем их больше, тем доход выше! И вот ещё что: пускай я не самый законопослушный гражданин, но я свою страну люблю, хотя некоторых это и удивляет…
Неожиданно встряла Мила.
-Мальчики, чо все питерские такие? Типа на политике повёрнуты? Скукота же… Давайте лучше курнём. У меня травка улётная. Напряг мигом снимает…
Поэт взял мятую сигаретку, прикурил, затянулся, передал Севке. Тот дальше по кругу. После второй затяжки мир оживился и радостно захрюкал. Поэт пытался ущипнуть Милу, та, визжа, уворачивалась, обозвала его Халком. Тот развел руки в стороны: «Ну, её моё!» и покраснел, хотя, по идее, должен был зеленеть… Мы с Танюшей, обнявшись, топтались под музыку. Мила пригласила Севу, склонив голову ему на плечо… подмигивала Костику…
А тот, рассказывал Доку, как развёл датского милитариста, выдав самодельный нож, сделанный на зоне, за нож спецназовца ГРУ.
Смеркалось. Вино в фужерах темнело, клубясь, сворачивался у ног сладкий дымок сигареток… Балдёж…
И тут Севка не к месту вспомнил Навального… (наверное, обкурился, гадёныш).
-Лёха со своим фондом, ну чисто гопник из подвороти. Выскакивает из сумрака и орёт: «Где деньги?», «А если найду?», «Вытряхивай карманы!». Сам по макушку замазанный… Но это замнём… Теперь новую движуху придумал, понимает, что молодёжи хайп нужен… Допустим, юбилей…, сейчас их много… Топает народ на митинг, а из толпы – раз: флаг радужный, плакат с цитаткой. К примеру, Салтыкого-Щедрина — у него много цитаток… Э-э. Флаг, конечно, дешёвка… Только если полисмены поведутся и бросятся отымать… Для кипиша, можно пару петард кинуть… Повяжут — не страшно, за цитату и хлопушку ничего не сделают — законов таких нету! А если что- европейский суд поможет… Лёха обещал по десять штук евро! Главное, чтоб журналюги произвол омоновский сфоткали…
-Сам чего не пристроишься? — ехидно интересуется Костя.
-Э-эх, сам Лёха платить не любит, а пока суд да дело… Опять же фэйс засветишь. А в будущее возьмут не всех- только кристально чистых!
-Стебёшся?! – злится Док. — Зря! Молодёжь за справедливость! Она видит, как страна сползает в болото и не желает, подобно тупому большинству поддакивать царьку! Настоящая думающая молодёжь не из-за бабла выходит на площади!
-Ну а нас ты куда определил? — спрашивает Костя. — Мы, что не молодёжь, не настоящие? Значит, те кто за овального топит, те типа продвинутые? Остальные — тупое большинство? А то, что он несмышлёнышей под автозаки толкает, жизнь ребятам портит? Это как? И за что? За европейские ценности? Но ты то знаешь, какие там ценности и для кого они. Слабо пацанам правду рассказать?!
-Сам расскажи про ваши кондовые скрепы! — злится Док.
Севка хлопает в ладоши.
-Обалдеть! Прямо, как в студии у соловушки!
-Не-е, сейчас либерасам Вову не свалить, — гудит Поэт. — Они к двадцать четвертому року готовятся.
-Надоели, говнюки! – кричит Мила. — Кайф обломали!
Поэт предлагает прочесть из последнего, на злобу дня, но ребята отмахиваются: «иди ты…, только «гражданина поэта» не хватало!»
Вино закончилось… Девчонки вяло обсудили обручальное тату Агаты Муцениеце и Прилучного…
Обломанный кайф, скрючившимся Голлумом, доковылял до окна и сиганул в ночь. Засобирались и гости. Труднее всего было выпроводить Поэта. Он прилип к Милке, умоляя его оставить.
-Положите на коврике…у её ног. Лучше между…
Мне показалось, что Мила не против… (странно она переживает расставанье с любимым… Впрочем, не мое дело). Нам с Таней общими усилиями удалось вытолкать Поэта за дверь.
-Ступай, Бараш! Пиши стихи!
— Их есть у меня! – кричит он в замочную скважину.
«Давайте девушки поэтам,
давайте всюду и везде.
Зимой давайте им и летом,
и на земле, и на воде.
Несите в жизнь привычку эту,
Как лёгкую ручную кладь.
Кому ж давать, как не поэту?!
Кому ж ещё тогда давать?»

Дальше не слушали. Уложили в маленькой комнате сомлевшую подругу и наконец-то остались наедине…

Секс после разлуки, доложу вам, — феерическое действо, может не такое значимое, как в первый раз, но всё ровно — супер!
«И вершиной блаженства звучит
Милый голос, сорваться рискуя,
Так любовь тёмной ночью звучит,
Отвечая на нежность мужскую.»
Вспомню — фриссон!
------------------------------------------------------------------------------------------------

Для выгула подруги, Таня взяла на работе неделю за свой счёт.
В первый день: Эрмитаж, Летний сад, Невский проспект (три места куда особенно рвутся провинциалы). Мила до мозолей натёрла пятки. Жалобно подвывая, промыла ранки перекисью водорода, заклеила антибактериальным пластырем.
Поздно вечером явился Поэт. Звал девушку окунуться в прозрачность белой ночи, полюбоваться разводом мостов. Развести Милку на мосты не получилось. Не стану повторять, что она ответила…, скажу только, что Поэт, от удивления раззявил варежку, да так с раззявленной и ушёл.

Док, Поэт, Таня и Мила ходили на Военно-морской парад. Гуляли по набережной, глазели на корабли. Таня потом уморительно рассказывала, как один кораблик чмокнул опору моста и как самолеты, пугая их, с рёвом пролетали над акваторией Невы, орошая небо струями разноцветного дыма. Матросы на кораблях кричали: «УРА!», Мила тоже кричала, а Владимир Владимирович с катера помахал ей рукой… После зашли в матросский клуб и Мила, засияла путеводной звездой для всех тамошних мореманов, от курсантиков до просаленных насквозь морских волков в отставке. Ей даже бескозырку подарили.
Следующим вечером тем же составом отправились в клуб «Космонавтов» на «Аукцион».
Я же старался показать Миле другие достопримечательности. Водил в «Бродячую собаку» — жевать под юмор классиков ХХ века: Тэффи, Аверченко, Зощенко… Миле не понравились, впрочем, как и уродцы в Кунсткамере.

Были в Михайловском саду, на выставке авангардистов — размалёванные скворечники, проволочные человечки…
Инсоляции не вписывались в ландшафт, пятнали классический газон крикливыми безвкусными заплатками. Для иностранцев выставка — иллюстрация непонятной русской души… Для аборигенов — малозаметное событие культурной столицы. Для провинциалов… Вот категория, которой действительно нравится!
Попытался объяснить Милке критерии…, указывал на различия концептуальных работ, выдержанных в стилистике раннего русского авангарда, и современного кича. Отмахнулась.
— Не парься.
Скоро понял, что для неё искусство делится на четыре категории: «Прикольно, Зашквар, Классно, Остой»
С независимым видом она фланировала по аллеям парка, а я плёлся следом… Лишь один раз остановил её, обратив внимание на живописный мусор, переполнивший бетонную урну.
-Смотри какое необычное сочетание цветов! Как удачно подобрались; обёртки, пластмассовые бутылки, смятые пачки сигарет…
-Прикольно! – оценила она и, щелчком отправив окурок в середину кучи, добавила. – А так воще улёт!
Дома Милка делилась впечатлениями с Таней.
— Выставка обалденная, но тусовка — полный отстой!
-Прикольно! — подтвердил я.
-Классно! — обрадовалась Танюша.
(Не забыть спросить у Тани — кем работает Мила? Небось тоже искусствовед?)

На следующий день девчонки попёрлись на барахолку в Удельный парк. Накупили модных-рваных шмоток. Вечером снова в клуб на Думской; запахи алкоголя, парфюма, пота, дыма, похоти. Музыка- техно, диджей вазюкает по диску, свет выхватывает дёргающихся в центре молодцеватых дебилов, амбициозных кретинов, обкуренных ублюдков, торчков, нимфоманок, шлюх, сутенеров…, под ногами хрустят таблетки экстази…
Это я от злости, что они без меня уехали.

Пригласил Милу в театр «Эстрады». Она облачилась в люрексовую кофточку со стразами и купленные накануне белые джинсы с дырками. Квакнули на дорожку ликёрчика.
Спектакль: «Мнимый больной». Переизбыток Гальцева, Гарика, Юрика. Две не запомнившиеся девицы (мало кривлялись) и главный герой — московский гость — Манучаров.
Культурный минимум ниже плинтуса, текст откровенно глупый, плохо заученный. Упор в пьесе сделан на злободневную отсебятину, перегруженную ужимками из старых Гальцевских номеров.
Мила много смеялась, а после шампанского и сигаретки во время антракта, вообще раздухарилась. Когда троица клоунов принялась кидать в зал подушки, вскочила на кресло. Еле поймал (Милу, а не подушку).
Второй выходной провели в Петергофе. Мила бегала с детьми по камешкам «Шутихи». Пила живое пиво, а после очередной сигаретки убежала в тинистую воду залива и долго не вылезала…
Вообще-то она не напряжная… лишь, вечерами долго шепчется с Таней.

С Танюшей встречаюсь только в постели. Впрочем, я не в обиде. Страсть, с которой ночью набрасываемся друг на друга, затмевает солнечный свет. «Постель кружится и трясутся плечи,
Животный танец обнаженных тел в ночи
Тои движенья изящно безупречны,
А руки до забвенья горячи.»

Оцените пост

+3

Оценили

Татьяна Ларченко+1
Гость №504+1
Ольга Михайлова+1
Нет комментариев. Ваш будет первым!