С Центрального входа. (продолжение)

Отпуск.
Неожиданно предложили отпуск — 14 календарных дней! С радостью согласился, тут же написал заявление…
Теперь вот думаю: куда поехать? Вечером спрошу у Тани. Уверен, она выберет Европу. Во Франции, Италии, Испании мы были, значит в Германию или Португалию. Она любит познавательные путешествия. Хотя возможно в этот раз, предпочтёт поваляться на пляже, где-нибудь в Бенидорме. В общем, как скажет, так и будет. У нас всегда так. Я, конечно, принимаю участие в обсуждении, но решать предоставляю ей. Не потому, что подкаблучник, а просто люблю её.
Для путешествия нужны деньги. Вахтёрских не хватит (предполагаю, что вахтёров специально держат на голодном пайке, дабы злее были). Кубышку потрошить не хочется… Ладно, придумаю что-нибудь! Пока купил и заполнил десять билетов гослото – 4 из 20, там джекпот до 400 миллионов дорос! Может боженька поможет? Не то, чтобы он был обязан… Но должна же существовать элементарная справедливость? Я, в принципе, нормальный чувак, осознанно подлянок никому не делал… И потом заслужил — шесть месяцев в будке что-нибудь да стоят?
-------------------------------------------------------------------------------------------
Не решилась сказать в лицо? Позвонила бы… Прислала СМС… Нет СМС – отвратительно…
Аккуратные буквы. Почему-то поперёк блокнотного листка. Не могла написать, как люди?
«Саша, прости, я больше так не могу. Я полюбила другого. Я ухожу. Ключи у соседки. Я взяла только необходимые вещи, за остальными приеду потом. Татьяна.
Не ищи меня. Пожалуйста.»

«Я, я, я»- только о себе… А мне «Прости»? И рука ни разу не дрогнула, написано без единой помарки, буквы одинаковой высоты и упитанности, как на образце для заполнения бланков.
Не помню, что чувствовал в первую минуту… Но точно, ни боли, ни дурноты не было… Они придут позже. Знаете, так бывает, порежешься чем-то острым, из раны кровь сочится, а боли не чувствуешь, сначала… Я даже не расстроился… Не успел. Словно на скорости врезался в стену и сработала подушка безопасности, теперь сижу зажатый, ничего не понимающий.
Что значит: «Не ищи меня»? Я муж…
---------------------------------------------------------------------------------------------
-«Не ищи меня. Пожалуйста», — прочла Мила, заглянув через плечо. Ненатурально ойкнула.
-Ой! Чего же это?
-Пойду прилягу, – говорю.
-Саш, давай поговорим. У меня есть опыт… Не держи в себе…
-После поговорим…
Ушёл в комнату. Огляделся. Первое, что бросилось в глаза — кровать… Наша большая, упругая кровать! Прошедшей ночью, на ней…
Осторожно, будто боясь потревожить кого-то невидимого, лёг на Танину половину, уткнулся лицом в её подушку и заскулил, как пёс на могиле хозяина.
Ну нет, она не умерла! Она всего лишь полюбила другого… Почему? За что? И когда, когда успела?
Возможно ли, в одночасье, полюбить столь сильно, чтобы уйти от мужа, которому еще несколько часов назад дарила объятья, стоны, благодарные поцелуи…? Всё позабыть, потерять голову от какого-то другого…?
Наверное, она встретила его раньше, давно… В командировке или когда ездила к матери? Но тогда получается… Страшно сознавать… Но получается — она обманывала, притворялась, а сама выжидала удобного момента…
Господи, что я несу? Какого момента?
Отпуска! Она ждала моего отпуска!
Зачем?
Боялась, что после её измены я не смогу работать…, проиграю пари, останусь без денег…
Заботливая шлюха!
Нет, она не такая! Она любит, она сама меня выбрала… А наличие любовника ещё не означает, что разлюбила…
Может я не так к ней относился? Не уделял должного внимания, был недостаточно заботлив, нежен, не говорил ласковых слов…
Что во мне не так, если уже вторая жена сбегает из дома…
Пускай в лицо скажет в чем я виноват?
Ну, где она? Где? Кто-то должен знать, куда прячутся неверные жёны? Окей, Гугал, где моя любимая?
Захотелось позвонить маме, попросить совета, утешения… Возможно она смогла бы прилетит на месяц? Хотя, вряд ли. Она не захочет жертвовать отлаженным комфортом из-за глупой девчонки, которая никогда ей не нравилась. А отец без мамы не поедет… Чувствую себя сиротой… Необходимо с кем-то поговорить. Может с Милкой?
Но мне почему-то кажется, что Милка всё знала заранее? Помогала… Её может и в Питер для этого привезли… Как я сразу не дотумкал? Эта глупейшая история с якобы бросившим её парнем… Она даже не очень старалась изобразить удивление: «Ох! Чего же это? Давай поговорим…». А сама тыкалась прыгающими сиськами- набухшими жабами…
Да и что я спрошу: «Кто виноват, если от человека жёны уходят?»
Ответ очевиден: «Он сам и виноват!»
Кажется начинаю заговариваться… Надо бы парочку Доковских таблеток зажевать или лучше съездить к нему — пускай вколет галоперидончик или чего покрепче. Только полежу немного, повою на могиле… Нет, она не умерла! Она меня просто бросила, как бросают подросшего, надоевшего щенка. Поиграла, повозюкалась, а когда наступило лето… Отвезла подальше, выпихнула из машины и поехала развлекаться… Ты бежишь за ней, высунув язык, кричишь, то есть лаешь: «Вернись, гав, гав, меня забыла!» Она мельком взглянет в зеркало заднего вида, поправит чёлку и по газам… Скрылась из вида. А ты по инерции долго плетёшься вдоль обочины, не веря, не понимая… Потом ложишься и ждешь, когда она вернётся, а она не вернётся… Собачья жизнь!

Терзая себя вопросами, предположениями, опровержениями предположениями, я и не думал, что смогу уснуть.
«Твоя ль вина, что милый образ твой
Не позволяет мне сомкнуть ресницы
И стоя у меня над головой,
Тяжелым векам не дает закрыться»
Но я уснул. На сильнейшее эмоциональное потрясение наложился постоянный недосып. Однако странно; душа болит так, что сам не свой, того и гляди в окно сиганёшь, и вдруг раз и захрапел. Всё равно, что уснул на дыбе, во время пыток...

---------------------------------------------------------------------------------------------
Меня разбудило поскрёбывание в дверь. Прежде чем спросить: «Кто?», взглянул на часы- ого 9 часов! Неплохо так придавил!
-Кто?
— Мила. Ну ты вооще кушать собираешься? Я готовила, старалась, а он задрых без задних ног. Короче, кастрюля в духовке — сам подогреешь. Я побежала.
-Куда в такую рань?
— Сигаретки кончились.
Чудеса, да и только. Милка — приготовила еду! Танюха обалдеет…
И тут я вспомнил, как вообще мог забыть? Она бросила меня. А значит никто не обалдеет, никто не скажет: «Доброе утро, милый!» и никто не поцелует…
Проснулся окончательно. Дождавшись, когда за Милой закроется дверь, встал.
Помылся, почистил зубы, побрился, ещё не хватало зарасти щетиной, тем более что она у меня растёт клочками и на брутальность не тянет…
-Так, где тут пожрать?
Оголодал. Оказывается, страдая лёжа, тратишь уйму калорий.
Конечно, в моём положении пристойнее голодать, худеть, бледнеть и всё такое, а жизнь берёт своё… Но значит ли это, что я успокоился и перестал страдать? Нет, просто пытаюсь отвлечься, переключиться на что-то привычное, сиюминутно-необходимое… Это не жор, а нервная реакция организма. Впрочем, зачем анализировать- не хочешь — не ешь! Так просто. Вот бы и с любовью так…
Достал из духовки стеклянную кастрюлю… Ба! Тушёное мясо по-французски с картофелем и черносливом. Даже остывшее пахнет восхитительно. Ну, кто бы мог подумать, Милка…
Разогревать не стал. Не было сил. Набросился на еду, словно кот на рыбу: «Мяу! Мяу! Мало!». Разом махнул кастрюлю. Запил чайком, еле добрался до кровати. Лёг пузом кверху, лучше переваривать чем переживать. Вновь задремал.
---------------------------------------------------------------------------------------
Прошло несколько часов. Клацнул металлическим язычком замок. Зашаркали осторожные шаги, послышался двухголосый шепоток. Женский — Милкин, другой – мужской, басовитый.
-Поэт, ты что ли?
-Не ждал? — взлохмаченная, рыжая голова заглядывает в комнату.
-Заходи, заходи.
Он вошёл и встал, широко расставив ноги, снизу похожий на металлическую опору высоковольтных проводов.
Я хотел подняться, но Поэт своей лапищей придавил к кровати.
-Расслабляйся! Небось думаешь, какого… он припёрся? Отвечаю! Разведка донесла: ты тепереча … холостой и вроде, как … отпуске?
-Вроде как…
-Ну, ну … … и отлично. У меня, братишка, конкретное… предложение… Не махнуть ли нам …, на … малую … мою Родину?
Было неловко беседовать лёжа, но я понял- Поэту нравится, когда слушатели или хотя бы один лежит у его ног и смирившись с горизонтальным, в некотором смысле, поверженном положении, продолжил разговор. Впрочем, разговора как таковой не было. Поэт разразился монологом, который, к сожалению, дословно не помню и не смогу воспроизвести, но некоторые обороты, говор, образы, щедро сбрызнутые матом, не грязно-мутным, тяжёлым, вырвавшимся из утробы земли, а воздушно искрящимся, словно капли росы на розовой кожице душистого яблока или набухшие, смачные куски подтаявшего снега, отрывающиеся, от общей массы, стекающие с почерневшей щепы деревенской крыши, срывающихся, падающих в низ, с буханьем ударяющихся о жестяной, прохудившийся таз, неизвестно зачем прислонённый к бревенчатой стене…, навсегда останутся для меня эталонным образцом фольклорного повествования.
Прошу не судить строго, я попытаюсь коротко, без выражений, пересказать монолога Поэта и чем он в итоге закончился:
Далеко-далеко-о в тех самых местах, где когда-то находился скит, о котором Мельников-Печерский писал в романе: «В лесах и на горах», в тех местах, где до сих пор нет ни электричества, ни газа…, где не берёт смартфон, а мировые новости раз в две недели привозит и пересказывает водитель автолавки… В общем, в какой-то нереальной глухомани прошло детство будущего Поэта. И когда в угарном воздухе мегаполиса он почти позабыл о нем; легконогом, вихрастом, первозданно невежественном, но беззаботно свободном, оно неожиданно напомнило о себе письмом тётки.
В письме та плакалась племяшу, что шибко соскушнилась об нём, а здоровье её не ахти… Тута ещё Шишмора повадилась кур баламутить, нестись не даёт. Болотник-чупаха спать мешает: ночью в сапёлку дудит, днём по коровьи мычит. Да в позапрошлом годе на святки, шиликуны приходили колядовать — ужасти какие синие, а волосики у них чернявые…
Тётка хухнала и грозилась: «…ежели не сподобится и нонча приехать, то назло ему помрёт, а Степанычу накажет, коль заявится племяш на похороны, марызнуть его по башке, оттаскать хорошенько за рыжие кучеряшки»…
Устыдился Поэт, и вправду сказать, лет пятнадцать к родной тётке рожи не казал. Поехал. Глядь, а от деревни-то четыре дома только и осталось, да и те скособочились, стены, кое-как на подпорках держатся. Лес уж вплотную к избам подступил, и медведь вдоль околицы косолапит, то ли берлогу на зиму присматривает, то ли сожрать кого задумал… Степан Степаныч – дедок лет восьмидесяти, топтыге гектар овца засеял, чтоб не баловал, а сам с берданкой и тремя псами — не пустобрёхами, кажду ночь, вдоль плетня прохаживается, караулит, стало быть. Медведь весь овёс, до последнего колоска объел и с другого края через луга полез. Корову у Клюнихи чуть не задрал. Клюниха та постарше Степаныча будет, только не помнит на сколь. Баяла, будто Стёпка народился, когда она дролю своего на фронт провожала. А какую войну? — не припомнит… Спепаныч с ней не согласный, считает, что она годков себе приписала, чтобы пенсию поболе получать. Клюниха от обиды аж трясётся вся, криком кричит: «Набухвостит невесть шо. Я вона счас затовонажу по брилям-то поганым, шоб не брехал!» Только руки у бабки негодные — две коряги негнущиеся, не слушаются уже, корову и то толком подоить не смогает. Гонит её на луга. Корова умная, придёт, уляжется в траву и давай мычать. Тут к ней из болотца ужи сползаются молоко высасывать…
Ходил Поэт и по грибы в дальний бор, за Гривочки, за речушку Кривосиху, по кабаньей тропке… Плутал, плутал, будто леший его кружил, да вдруг и вывел. Оказался он в яблоневом саду. Смотрит: что за диво-дивное? Постоял, полюбовался и только опосля допёр! Раньше здесь тоже деревня была. Токма поумирали все. Дома развалились, брёвна сгнили, кирпичи рассыпались или увёз кто, огороды деревьями, да кустами поросли… Остались среди леса с десяток старых яблонь, будто сады Семирамиды посреди урмана. Яблоки на них родятся пахучие с необычным хвойным привкусом. На этот запах и вкус слетаются отовсюду мушки да жучки всякие, оттого, наверное, и пауки на тех яблонях отъевшиеся, величиной с кулак будут. Опутали ветки паутиной, словно белые шали развесили…
От деревенских пауков да змей Поэт перешёл к соблазнам райцентра. Ещё бы, посёлок городского типа — средоточие цивилизации: две телепрограммы ловит, книжный магазин имеется, кафэшка… И девки не испорченные, не за деньги, просто так дают. Да уж какие раскрасавицы, не то, что питерские- корюшки. Всё из них так и прёт. Глазки пучеглазые, волоокие, губки пухлые, медовые… груди — мячики, попки — тазики…
-Твоя лохушка, небось в Италию слиняла, … греть. Но ты, Алексашка, не… найдём тебе деваху…
Мне не понравилось, как Поэт непочтительно выражается о Тане, я поднялся с кровати. Он, видно, неправильно это истолковал, приняв вставания за проявление интереса к райцентровским девкам.
-«Все бабы …, каждая готова
Свою … отдать в чужие руки
Упасть в постель по первому же зову
К любому, кто готов её от скуки…»
И Танька твоя, такая же – …, шалава, курва…
Он не успел договорить. Я ударил. Точнее ткнул, неосознанно метя в рот. Хотелось заткнуть обратно, в его лужёную глотку, непотребные слова. От захлестнувшего бешенства настоящего удара не получилось, к тому же я промахнулся и попал чуть выше, по кончику носа. Раздался хруст, будто на оконном стекле ногтем раздавили навозную муху. Поэт оторопел, из ноздрей поползли розовые сопли. Побагровев, он замахнулся. Огромный, сложенный из толстых пальцев с рыжими волосками кулак завис надо мной. Я и не пытался увернуться. Наоборот, вытянул шею, приблизив к нему лицо. Хотелось, чтобы он ударил. Долбанул со всей дурной силы, вышиб нафиг мозги, что бы уж не думать… Но он сконфузился, опустил руку, спрятал за спину, затем другую. «Прибрал руки…» — вспомнился Ставрогин из «Бесов».
Задрав голову вверх, чтобы кровь не сильно текла, медленно повернулся, сразу став похожим на избитого, но несломленного, киношного арестанта, и вышел, оставляя на ламинате красную пунктирную линию, которую не следовало переступать…
А я опять улёгся на кровать и стал разглядывать своё отражение на потолке. Скажу честно – в тот момент я себе нравился.
Через несколько минут в комнату проскользнула Милка с мокрой тряпкой в руке. Согнувшись, она принялась оттирать кровавое многоточие. Тёрла и бросала на меня взгляды, полные непритворного уважения.
Ну кто мне объяснит, почему надо дать кому-нибудь в морду, чтоб женщина тебя зауважала?


Не варите грибные пельмени вместе с мясными.
Для каждого пельменя свой отвар!

Через час явился Севка. Они сговорились что ли? Решили будто я нуждаюсь в их … заботе? Поэт предлагал отдых в деревне и экологически чистый секс. Костя, наверно, притащит бутыль зелёной сладкой водки и санкционных деликатесов на закусь. Док, проведёт всестороннее обследование, выпишет очередной мешок таблеток, хоть я ещё предыдущие не сожрал. Ну, а Севка? Интересно, что он принёс? Мандарины?
-Где мандарины? — строго спросил я.
-Какие мандарины? – растерялся Севка.
-Ты что, ничего не принёс?
-Э, э…, как самочувствие? – спрашивает.
Страдальчески закатываю глаза.
-Ну-у-у! — жалобно ноет Севка, будто это у него болит. – Я не хотел беспокоить, только предупредить зашёл…, — замолкает, ждёт реакции.
Молчу. Чего суетиться, сам расскажет. Действительно, после продолжительной паузы (паузы он умеет держать).
-Я насчёт этого… пари… на пятьдесят тысяч… Помнишь?
Молчу, а сам соображаю – при чём тут пари?
— Хочу предупредить — Док ведёт не честную игру…
Продолжаю молчать, несмотря на любопытство. Откуда у Севки этот американизм: «Ведёт не честную игру»?
-Он в университет ходил…, к руководству…, — выдаёт Севка.
Я стоически молчу, аж челюсти от напряжения свело.
-Хотел чтобы тебя подтолкнули к увольнению. (Выдохнул) Вот я и пришёл, ну чтобы ты знал… Если проиграешь, можешь мне, миллион восемьдесят три тысячи триста, не отдавать.
-Ишь ты! – не выдерживаю я. – Миллион восемьдесят три триста- каждому! А если выиграю?
-Ты же не станешь требовать? Спор-то дурацкий, по пьянке и расписка не по форме… Ну и нечестная игра Дока- вовсе его аннулирует...
-Севка, ты серьёзно хочешь сказать, что Док из-за денег в охрану таскался? Заказал меня из вахтёров слить?
-Ну-у, не только из-за денег...
-Тогда чего?
— Да, наверное, хотел перед Татьяной тебя чмошником выставить… Типа к жизни не приспособленный, в вахтёрах и то не удержался. Сейчас, когда она с ним, это вроде и не важно, но до вашего расставания…
— Тормози!
-Что?
-Тормози говорю! Ну-ка, ну-ка повтори — Татьяна с Доком?
— А ты не знал? Разве Поэт не сказал?
-Давай…
-Что?
-Дальше давай. Значит… Ух…, Таня с Доком? И ты знал и мне ничего не сказал? Почему, Сева?
-Ну-у вы оба, типа, мои друзья… Думал, само рассосётся, тем более они всё время цапались… и чего я полезу?
-Кто ещё знал?
-Так все… Хотя нет, Костя не знал! Он жениться надумал. Я случайно её видел. Не поверишь, она чё…
-Беги, Севка!
-А?
-Беги, пока не поздно, и Милку уводи…
Севка попятился из комнаты… Гжелевская ваза, врезавшись в стену разлетелась на множество сине- белых черепков. Статуэтки Ломоносовского завода, её любимая коллекция зверюшек, одна за другой осыпались фарфоровыми осколками. Стул, раскроив зеркальную гладь потолка, будто убитая на скаку лошадь, кувыркнулся через голову, с треском подломив передние ноги… Вдребезги, вдребезги, вдребезги разбилась жизнь…

Сидел на кухне, уставившись в сковородку; кабачки, баклажаны, цветная капуста, стручковая фасоль, морковка, красный болгарский перец, ещё что-то. Милка хотела приготовить овощное рагу. Не успела…
«Мой первый друг, мой друг бесценный…». Жили в одном дворе, играли в войнушку, ходили в одну школу… Верный друг, надёжный товарищ, проводник по жизни, почти старший брат…
Мы лазили по крышам, рискуя сорваться. Мстили за соседей, пуляя из рогаток по стёклам бизнесменских автомобилей, доставших двор чересчур чуткой сигнализацией. Воровали конфеты из супермаркета, чтобы угощать малышню… Спрятавшись за гаражами, пускали слюни и теребили письки, листая украденный из отцовского стола «PLAYBOY»… Он первый угостил меня сигареткой, дал глотнуть настоящего крепкого, а не розовую шипучку «Ruinart». У меня не было от него тайн. Он знал то, что не знали родители. И ни разу не выдал, не подвел… Наоборот, всегда защищал… Навещал в армии. Отмазывал от гаишников, впрягался в разборки и тёрки, был свидетелем на обеих моих свадьбах… Поддержал, когда ушла первая жена…
Украл вторую…
Верный мой друг — ты предал меня.
------------------------------------------------------------------------------------------
Сырое рагу; разноцветные кубики и кружочки… Я достал пакет с таблетками. Тоже разноцветные… Вскрыв упаковки, высыпал на сковородку с овощами, сверху полил майонезом, перемешал – креативненько! Если навернуть пяток ложек — стопроцентный верняк…, не от химии, так от несварения. Проглотил ложку…
Попытался представить, как они стоят около гроба; Татьяна застывшая, словно заледеневшая, только губы беспрестанно шевелятся, повторяя и повторяя мольбу о прощении. Док стоит ближе всех, пошатывается из стороны в сторону, опустил голову не в силах смотреть на меня, сам осунувшийся, жалкий, с тёмными мешками под глазами. Милка и Севка рыдают на груди Поэта. А я сизо-бледный с искажённым от боли лицом…
С искажённым? Да! Обязательно с искажённым — ещё бы, столько дряни сожрать!
Не-е, не хочу мучений, лучше уж бритвой вдоль вены, в тёплой ванне…
Кровища течёт, клубится… Полная ванна крови… Бр-ры… Нет!
Да и кто даст гарантию, что они так уж сильно расстроятся? Поплачут немного и продолжат прелюбодействовать. Дело-то житейское. Им моя смерть только на руку! Хуже, если не умру… Вдруг Милка вызовет неотложку или Дока.
Катетер в задницу, зонд в глотку — промывание желудка…
Получится, я ему жизнью обязан? Что ж, поблагодарю из дурки, завалю подарками в одноклассниках…
Знаете что? Жуйте вы сами это фармацевтическо-овощное дерьмо.

Топаю по тёплому, плоскому городу, не зная куда. Ноги сами несут бесчувственное, выскобленное изнутри тело. Наконец-то избавился, выблевал лишнее; сырые овощи, разноцветные таблетки, любовь, ненависть, жалость… Вот случись сейчас какая-нибудь ужасная мерзость, например: котенок под машину попадёт — мозги на колесе, кишки на асфальте…, а я даже не вздрогну. Хотя почему котёнок? Маленький, пушистый, мяукающий тоненьким голоском… Он то, в чём виноват? Пускай лучше- изменница под машину: безжизненное тело, раскинутые в стороны руки, прядь волос прилипла к окровавленному лбу, широко открытые, остекленелые глаза…
Не-е-е-т. Страшно. Не хочу, не хочу, несмотря на её вину. Скажете, будь я настоящий мужик, давно бы нашёл и убил. Расчленил на семь частей и разбросал по пригородным свалкам. А я? Торжествуй изменница, я не способен причинить тебе зло, даже в мыслях и от этого ещё больнее…
И пускай, так мне и надо. Продолжаю мучаться воспоминаниями.
Словно заново вижу их быстрые заговорщицкие взгляды, мимолётные, как бы случайные прикосновения. Его звонки, её внезапные отлучки, командировка. Его пьяное раскаянье после визита к венерологу. Её слёзы и нежелание со мной спать… Отъезд к матери…
Да, я был слеп. Но отчего два близких, дорогих мне человека просто не сказали правды? Вместе мы смогли бы разрулить ситуацию… В конце концов, даже в любовном треугольнике у каждого есть свой угол… Опять же полиамория… Если бы я понял, что без меня ей, то есть им, станет лучше… Я бы уступил…, честное слово! Сам остался бы несчастным на всю жизнь, зато сохранил бы дружбу…
Вру! Я не смог бы делить её ни с кем. Ни с кем и никогда! И я не смирился и не смирюсь!

Пройдя всеми туристическими маршрутами, описав круги, восьмёрки, эллипсы, я поздно вечером вернулся домой. В дверях столкнулся с Милой. Стоит накрашенная с чемоданом.
-Уезжаю.
-Понимаю...
-Я там у тебя убралась… Осколки вымела, ходи не бойся. Стул выкинула, зеркала, что разбились, вынула, а квадраты раскрасила в розовый и синий цвета. Как на той выставке… Ну помнишь? Прикольно… Вроде всё. Давай Саш, прощай. Созвонимся. – покатила чемодан к лифту.
-Понравился Питер? — зачем-то спросил я.
Обернулась.
-Красивый, конечно, но…, — покрутила пальцами с накладными ногтями, будто лампочку выкрутила и не найдя подходящего слова, отбросила в сторону. – Поеду в Москву.

В МОСКВУ, В МОСКВУ! Все едут в Москву. Должно быть и Док с Таней тоже…

Оцените пост

+1

Оценили

Татьяна Ларченко+1
Живое повествование, Александр, на уровне!