С Центрального входа.

С ЦЕНТРАЛЬНОГО ВХОДА. (Дневник наблюдателя).

Благодарю маму за завтраки, обеды, ужины…,
Отца за юмор — лучшее средство от переедания.
Жену — за то, что не пеняла…
И заранее благодарю читателя, за снисхождение к неточностям, преувеличениям, а кое-где и откровенному вранью автора.

Вместо эпиграфа.
Пожилая пара, стоя перед университетом:
Он: «Здесь на первом этаже был загаженный, исписанный похабными стишками туалет…».
Она: «Ах, да! Приятно вспомнить!»

Начну с начала.
24 февраля. Полдень.
Тяжело. Отдохнуть бы… Но только не как вчера… Душа жаждет обновления, перемен… Тянет очиститься, проветриться, не спеша побродить, среди холмов крахмального снега, меж чёрных, словно обуглившихся деревьев… Хочется морозного воздуха в лёгкие, в голову… Размазанного по небу, не бьющего в глаза, солнца… Одиночества, тишины…
Но лень подняться с кровати…

Итак, с начала не получилось…

Возвращаюсь в вечер 23-го.

В который раз убеждаюсь, что человек не властен над судьбой! И если уж она решила посмеяться, то рот ей не зажимай, укусит…

Спрятаться в охране университета мне посоветовал Поэт — крупный, рыжий самец, сексист, фрагментарный оппозиционер, апологет ненормативной лексики и просто друг.
— Отлежишь … сутки. … … кожаный … диван, … … царя … освободителя …, три дня! … свобода даст у входа… Творцы… предыдущего … поколения, повылезло из … … дворницких и … кочегарок …! А ты …, чем хуже? У тебя же … — бабка — тургеневка!
— Не бабка, а прабабушка и не тургеневка, а бестужевка!
— … хрена в … не слаще!
Примечание: в троеточиях зашифрована любимая многими рафинированными интеллигентами ненормативная лексика. Я специально не открыл ни одной буквы, дабы у почитателей крепкого словца, появилась возможность проверить себя, проявив эрудицию поэкспериментировать со словом… Только умоляю Вас, не увлекайтесь, а то в следующий раз, увидав где-нибудь многоточие или звёздочки, можете подумать невесть что… (я, например, с недавних пор брезгую трёх и пятизвёздочным коньяком...)
Но вернёмся к предложению Кости, получившего прозвище Поэт за любовь к декламации стихов, чужих, как утверждал Севка — ещё один мой друг. Лично мне по барабану, свои-чужие, может и вовсе народные? Всегда восхищался натурами, которые и на гитаре, и картины маслом или слова по-всякому рифмуют…
В целом, сияющий пример предыдущего поколения, повылезавших из кочегарок и дворницких, внушал оптимизм…
Хотя свобода и охрана как-то не вязались в сознании...
Предостережение: не верьте поэтам! Большинство из них пустобрёхи, подначивающие простачков на необдуманные поступки.
Сначала я не поддавался, но Док — мой лучший друг, отчисленный за неуспеваемость с третьего курса мединститута, что впрочем не помешало ему к тридцати годам стать владельцем трёх автомоек, поддержал идею, заявив безапелляционно, как он умеет (недаром посещал курсы личностного роста), что «Большое депрессивное расстройство (диагностированное им у меня) возможно вылечить, погрузив пациента (то есть меня) в несоответствующее ему (то есть мне) окружение. Например, в отдел охраны Санкт-Петербургского государственного университета». По мнению Дока — сшибка высокого с низким встряхнёт организм, мобилизует внутренние резервы, приведёт в норму нервную систему и в конечном итоге — излечит.
Вообще-то Док прав! Однажды уже было… Плохой аппетит, бессонница, двигательная заторможенность и раздражительность донимали и мучали меня. Пока не забрили в армию, а там всё как рукой сняло…
Да и что скрывать, в последнее время я всё чаще хандрил и балагурил. Балагурил от хандры, а хандрил, утратив удовольствие от балагурства. Ко всему прочему стали тревожить заковыристые мысли. Особенно две: зачем вся эта … и чё дальше?
Мне тридцать! А я никак не совершу и не свершу! Взявшись за голову, не прыгаю в уходящий поезд. В поисках тёплого места не лезу без вазелина… Не ловлю за хвост удачу с целью присосаться к титьке изобилия… Зачем, если и так всё пучком?! И ещё оттого, что боюсь показаться смешным!
Прав старикашка Фрейд: «Депрессия — замороженный страх».

Поэт, Док, Сева, Костя-контрабандист (четвертый друг), и их временные подружки, притащились к нам отмечать 23 февраля; любят у меня собираться, это началось лет шесть назад, когда мамуля, вдруг осознав в себе повышенную теплолюбивость, переехала в Таиланд, на побережье Андаманского моря. Отец отправился следом, оставив в полное моё распоряжение трёхкомнатную квартиру на Петроградке. Друзья обрадовались свободной хате и скоро превратили приличную квартиру в настоящий притон. Спас Док: изгнав обнаглевших и не знавших меры …, а вскоре и сам ушёл, обзаведясь собственной берлогой. Однако привычка собираться у меня по праздникам осталась. Вот они и припёрлись и, накатив, единогласно решили, что идея Поэта- просто супер!

Нет, я не сразу согласился. Сопротивлялся, как мог: врубил громче Linkin Park…, смешал текилу с виски, частил тостами, надеясь переменить тему. Не тут-то было! Прижали к стенке, взяли на слабо. Костя предложил забиться на пять штук американских рубликов, что не выдержу года в охране.
— Пять тысяч зелёных?
— Не пять, а пятьдесят! — взвинтил ставку Док.
— Ой! — ойкнули девчонки.
— Три миллиона двести пятьдесят тысяч рубликов, если по курсу шестьдесят пять за доллар, — посчитал Севка.
— Три миллиона? Да вы охренели? Кто столько заплатит?
— Мы! – хором ответили пьяные друзья. Поэт промолчал (помните, я предупреждал насчёт поэтов? Замутил тему и соскочил!)
Им-то полегче. Разделят бабки на троих, получится не так уж и много. Ну а мне, в случае проигрыша, придётся кубышку до донышка выскабливать и вешаться не надо — жаба задушит! Но об этом как-то неловко говорить в мужской день за праздничным столом при дамах, когда друзья строят из себя нереально крутых парней.
Я прикусил губу.
Она ласково дотронулась до плеча, шеи, почесала за ушком… Когда она так делает, я теряю способность к сопротивлению. Готов со всем соглашаться, во всём уступать и при этом чувствовать себя счастливым…
— А если не выдержу? — мямлил я.
— Не дрейфь! Всё равно останешься в плюсе! — настаивал Док. — Медицина давно доказала, что примитивные обязанности уменьшают общую тревожность. У охранников и сторожей повышается внимание, усиливается память… В целом сбалансированный репрессивный режим способствует улучшению обмена веществ, нормализации сна и стула и …
— Какой, какой режим? – заартачился было я.
Но она вновь потрепала по холке, словно хозяйка, успокаивающая зарычавшего на соседа пса. Заскулив, я сдался.
— Чёрт с вами, лузеры, пишите расписку…

Док посоветовал оформляться быстрее, пока мозги не оттаяли… Поэт подбодрил стихами.
«Понимаю, жизнь не удалась
И нету дней на переподготовку.
Понимаю, жизнь не удалась,
Осталось лишь идти в ментовку?»
Пошёл… 24 февраля в 14-00 встал с кровати и пошёл в университет, решив: «раньше сяду — раньше выйду!».
Над дверью прочёл замысловатое имя и отчество. Несколько раз проговорил про себя. Протиснулся бочком в полуоткрытую дверь, демонстрируя почтение к работодателю.
Сорокалетний мужчина выпятил нижнюю губу, будто уставший жевать колючки, одуревший на солнцепёке верблюд, тряхнув брылами, квакнул, как перевозбуждённый жаб, приметивший в тине бородавчатую подружку, вытаращив близко посаженные свиные глазки, кривясь, и кривляясь, наподобие свихнувшегося в неволе шимпанзе, принялся тусклым змеиным взглядом разглядывать мои длинные волосы, ногти, носки ботинок, татуированную цитату из Канта вокруг шеи.
Пояснение: возможно кого-то смутит описание внешности уважаемого начальника. Не человек, а зоопарк! Но позже вы поймёте… и, надеюсь, не осудите за незначительные преувеличения, без которых персонаж выглядел бы заурядным начальником охраны…
Пять минут напряжённой тишины, во время которой он оценивал тени под моими уставшими после вчерашнего отдыха глазами, бледные, сплетённые в замок пальцы, сжатые вместе коленки… Наконец приступил к допросу: «Когда и от кого вам стало известно об освободившейся вакансии? И чем вызвано желание её заполучить?»
Избегая ненужных подробностей, стараясь не выдать имён подстрекателей, я изложил легенду о хрустальной мечте детства: приобщиться к университету.
Он ухмылялся, довольно щурясь, и вдруг неожиданно спросил.
— На каком факультете хотел бы работать?
— Где кожаный диван! – вырвалось у меня.

Товарищи по…
«Чем злее вахтёр, тем спокойнее начальнику смены».
Меня определили на центральный вход. Где не то, что дивана, табуретки и той не оказалось. Зато была вахтёрская будка: металлический каркас, снизу обшитый пластиком под дерево, сверху застеклённый с трёх сторон. В фасадном стекле — окошко, запирающееся на задвижку. Сбоку надписи: «Вход строго по документам», «Охрана справок не даёт». В будке столешница, на ней журнал посетителей, папки служебных записок, приказов, инструкций. В углу бумажные иконки преподобного Сергия Радонежского и святого благоверного Александра Невского.
Итак.
На линии, названой в честь профессора Менделеева, между пышущим бронзовым здоровьем академиком Ломоносовым и бронзово-тщедушным академиком Сахаровым, вытянулось четырехсотметровое здание двенадцати коллегий — главное здание Санкт-Петербургского государственного ордена Ленина, ордена Трудового Красного Знамени, имени Жданова… Стоп! Вру! Имя верного сталиниста сбито со скрижалей университета, причём не в переносном, а в прямом смысле. В чём может убедиться каждый желающий, взглянув на памятную мраморную доску, посвящённую подвигу универсантов во время Великой Отечественной войны, на которой вместо фамилии Жданов красуется выдолбленное углубление, заделанное потрескавшейся замазкой – этакая историческая заплатка 91-го года.

Центральный вход двенадцати коллегий или «коленочек», как ласково произносят василеостровцы, расположен посредине здания, напротив скульптуры Гения (юноши с крыльями) — покровителя места и выдающихся личностей. Факел в руке юноши символизирует знания. Лавровый венок — награду. Античная колонна — фундаментальное образование.
Остроумные островитяне прозвали юношу памятником «вылетевшему студенту».
Меня определили в пару к старичку-дежурному со змеиной фамилией, удивительно ему подходившей. Ещё с нами работала молодящаяся бабушка- ключница. Сама ли она делала водку или разливала покупную – не знаю. Но напарник, уставая от посетителей, периодически отлучался к ней в каморку, из которой появлялся минут через десять — активно зажёвывая мятной жвачкой, которую, в надежде на вторичное использование, прилеплял к обратной стороне столешницы. По этим комочкам, как по сталактитам, можно было определить количество стаканчиков, принятых «Змеем» на посту.
Суточная, по прозвищу «Тьфу на вас», развлекалась тем, что подвергала критическому разбору наряды проходящих мимо дам.
— Ишь ты! – шепелявила. — Розовые шулочки натянула. Шрамота! Тьфу, тьфу! – энергично плевала вслед прошедшей, чем вызывала ехидные смешки «Змея», повышающие её самооценку, и щедрость при розливе горячительного. Парочка давно сработалась и тут на тебе, я… Упс.
В принципе я умею общаться с хейторами. Меня не удивляет злоба, а вот вежливость… Вежливость поражала...
Извиняюсь за подробности, но любезничали, расшаркивались, раскланивались абсолютно все! И друг с другом, и со мной, и с противным старикашкой, и с плюющей в них суточной… Даже с допотопным банкоматом в вестибюле, когда тот в очередной раз зависал, проглотив карту, на него не кричали, не барабанили по железным бокам руками и ногами, а обращались исключительно уважительно: «Скажите, пожалуйста, мы всё правильно сделали? На нужные кнопочки нажимали? Случайно не перепутали последовательность? Вы уж простите великодушно, что обеспокоили вас. Сделайте милость, войдите в положение…» Банкомат кряхтел, скрипел и с отвращением выплёвывал проглоченную карту. А после очередного: «Огромное вам спасибо! Вы такой безотказный, заботливый и всегда, всегда нас выручаете!» выдавал и деньги.
Бесконечные извинения и экивоки наталкивали на мысль о локальной разновидности редкого помешательства или на неизученную наукой эпидемию, распространяющуюся воздушно-капельным путём, посредством доброжелательного голоса.
Конечно, университет не казарма, а даже где-то наоборот, но всё же простому человеку без привычки тяжеловато…
Шок прошёл после того, как я приметил небольшую популяцию отступников, не желающих отвечать на моё бодрое щенячье: «Здрасть!».
—Не расстраивайтесь, ‒ утешала старейшая сотрудница оранжереи. —Не хотят здаровкаться, и не надо. Пусть себе идут лесом, пока ветер без сучков.
А я и не расстраиваюсь. Мне бы только год продержаться…

Автограф.
Надёжные дежурные — штучный товар, на все посты не хватает. Поэтому начальство и тасует их, туда-сюда, сюда-туда.
Меня временно перевели на северные ворота поднимать шлагбаум. Там я познакомился с дядей Мишей.


Миша — усохший богатырь, посвятивший жизнь охране рубежей. Сорок лет и четыре года сторожит университетские ворота. И в дождь, и в снег, стоя на одном месте, притопывая в такт музыке, поступающей в ухо из радиоприёмника «Сокол».

За долгие годы притопывания в асфальте образовалась ямка, которую дядя Миша, согласно инструкции, покидал не чаще чем через два часа. Он очень гордился тем, что ни разу в жизни самовольно не оставлял поста!
Мише я понравился, видимо он принял меня за долгожданного преемника и в порыве нахлынувшего откровения поведал перипетии своей нелёгкой жизни… Больше всего меня поразила история главного разочарования…

Вот она:

То, что в актовом зале состоится концерт Б. Г. Гребенщикова, дядя Миша узнал накануне. Он давно фанател от выпускника математического факультета и ужасно расстроился совпадению эпохального события с дежурством, из-за которого не мог присутствовать на концерте. Однако, успокоившись, рассудил, что музыкант, хочет он или нет, а должен будет проехать через ворота, что гарантировало ему- поднимающему шлагбаум, стопроцентную возможность обзавестись автографом кумира, о котором дядя Миша давно мечтал.

Но случилось непредвиденное. Робость, совсем не свойственная старому охраннику, сковав волю, не позволила тормознуть машину. Хоть и был заранее, детально, пошагово разработан план действия и приобретён аудиодиск с избранными песнями «Аквариума».

Скорбя морщинистым лбом, ломая седые брови, дядя Миша страдал от упущенного момента. Напарник, узрев неподдельную скорбь на обветренном лице меломана, проникся сочувствием и великодушно предложил.
— Ну, хошь схожу? К этому…как его? Возьму, это…как его? Афтограф, что ли? Только уговор — с тебя маленькая!
— Эх, хэ, хэ. Да разве возможно? ‒ усомнился Миша, для которого БГ был наподобие Бога, излучающего сияние и приближаться к которому было непозволительно, и даже опасно.
— А чё такого-то? ‒ удивился напарник. —Чё за проблема?
— Рискни-и! ‒ в отчаянье крикнул Миша. Отдал диск и приготовился ждать до конца смены, а если понадобится, то и остаток жизни.

Но напарник вернулся подозрительно быстро.
— Держи свой афтограф! Да про бутылку не забудь, ‒ и он протянул диск, на котором красным фломастером было выведено: «Миша, не болей!», а внизу подпись заглавными прописными буквами Б. и Г.
«Слишком просто для такого сложного человека» — подумал Миша, но вслух сказал.
— Чего это он про мою болезнь?
— Я почём знаю! Я ему сунул – подпишите, мол, Мише, он ваш болельщик! И всё… А ты чего…, того, действительно больной?
— Сам ты больной! Откуда у него красный фломастер? – спросил подозрительный Миша, выразительно заглядывая в карман напарника, из которого торчал красный колпачок.
— Дык ручки-то не было, я фломастер и дал.
— Почему так быстро?
— Делов-то...
— А может ты сам это накарябал? Чтоб малька на халяву получить? – грозно спросил Миша.
— Не веришь? Мне? ‒ обиделся охранник. — Спроси хоть у Коляна! Он около зала дежурит и всё видел…

Дядя Миша позвонил Коляну. Не то, чтобы напарнику не доверял или водку жалел… Просто не хотелось в красном углу фальшак держать.

Колян слово в слово повторил рассказ, чем ещё сильнее вызвал недоверие Миши. «Не иначе, как сговорились…!» — решил он. Поняв его сомнения, Колян попросил:
— Повиси маленько, не отключайся, я щас...

До начала концерта оставались считанные минуты. Миша, зажав в богатырской руке рацию, вслушивался в какофонию настраивающихся инструментов, шум сдвигаемых кресел, басовитое бубнение Коляна. Наконец всё стихло и в трубке раздался характерный, с усталыми интонациями, знакомый до восторга, давно ставший родным, голос звезды.
— Алё, алё…Миша? Миша, пожалуйста, не сомневайтесь, это действительно я написал…

Осознав, что с ним говорит САМ Б.Г., дядя Миша ощутил себя — ну… ну просто «на небе голубом» и, от потрясения не ответив кумиру, впервые в жизни самовольно оставил пост… Не для того, чтобы лично поблагодарить Б.Г., а чтобы сбегать в магазин за литрухой…

—Вот, лишили меня премии…, ‒ жаловался он. — Тыкали пятном на репутации… Говорили: «Пить нельзя, пить нельзя…» А я отвечал — не спорю! Жалко, конечно, что диск потерял…Да чёрт бы с ним! Беда-то не в том! А в том, что с тех самых пор не могу больше Борю слушать! И не то, чтобы разлюбил… Нет! Но лишь заслышу голос… Сразу в тоску впадаю и выпить так и тянет…

Жалко дядьку. Чем заполнит он образовавшуюся душевную пустоту?
На этот вопрос ответил сам Миша Иванович, через неделю сообщив, что фанатеет от «Монеточки».
— Серьёзно?
— Клин клином вышибают!
Не понимаю этого выражения! То есть смысл понимаю, а технически нет.
Как вышибить намертво засевший старый клин? Сверху, снизу? Навстречу? Или прямо в трухлявую середину, задиристым, молодым, сучковатым? Крутой получится микс! От такого дуэта — конкретно переклинит…
Печалит лишь то, что и самую-самую «неземную» любовь в итоге караулит разочарование…


Для кого и конура — дом свиданий.

Пристрастие «Змея» к зелёному собрату позорило отдел. И в преддверье международного женского дня руководство решилось на рокировку. Опытного, но неустойчивого заменили на непроверенного, но трезвого. В качестве бонуса выдали стул и совет: «Не высовываться!».

Уже с утра я стал испытывать нарастающее внимание накрашенных, причёсанных, наманикюренных дам. Легкомысленно объясняя его предпраздничным настроением. Хотя…
Настойчивые комплименты и заигрывания настораживали. В какой-то момент я почувствовал себя молоденькой певичкой, оказавшейся в заполярной воинской части, единственной женщиной на тысячи километров ледяных заторов, среди сотен только что проснувшихся после полугодовой спячки, полных эротических сновидений здоровенных мужиков.

Первыми начали приставать глупо хихикающие университетские «львицы» из отдела по связям и примкнувшие к ним фрейлины проректора по науке. Действовали умно. По-научному.
Разложив на полке пирожки с мясом, яйцом, луком и прочей требухой, демонстративно пружинили реверансами. Естественно, я не удержался и выскочил из будки с ответным поясным поклоном. За что тут же поплатился. Был схвачен… Заключён в хоровод… Пущен по кругу… Троекратно в засос зацелован, согласно русскому обычаю…
Распалившись, они хотели продолжения, но заспорили кто в этот раз будет первой. Воспользовавшись неразберихой, я бежал…
Увы, недалеко — прямо в резиновые лапы уборщиц. Синехалатницы с энтузиазмом принялись за дело, стали щипать, трепать, расстёгивать пуговицы… «Выдав Витаса», я в молниеносном прыжке достиг будки. Заперся на засов.
— Всё, в домике!
Поняв, что швабрами меня не выковырять, уборщицы удалились, обещав вечером вернуться с инструментом…
Преодолевая головокружение, вызванное нехваткой воздуха после затяжных засосов, оттирая со лба, губ, носа, ушей, шеи…, пятьдесят оттенков красного, растирая лиловые синяки, еле сдерживал скупые мужские слёзы...,
(обидно, когда все на одного! И вообще, с детского сада не люблю групповуху…) я максимально отодвинул стул к стене, пытаясь полностью мимикрировать, лихорадочно соображая, как противостоять коллективному харассменту?
Может притвориться больным гинофобией (боязнь женщин) или венустафобией (боязнь красивых женщин)? Второе, наверное, им будет приятней… Нет! Не стоит. Не дай Бог, пожалеют убогого. Уложат на лавочку и залечат до импотенции…
Может симулировать мизогинию? (Поразительно, сколько новых слов я узнал в университете за несколько дней!) Нет, тоже не подходит. За мизогинию (женоненавистничество), чего доброго, прибьют… А что, если пойти проверенным способом и обратиться за защитой в профсоюз? Вон их начальница букеты тащит… Позвольте… это не цветы, а веники, перевязанные разноцветными ленточками!
Какое убожество!
Да подари я любимой в женский день веник! Она бы… Хотя, постойте, кажется, я снова обознался… И вовсе это не веники, а самые настоящие мётлы! Ну, другое же дело! Точно, мётлы, только без палок. Наверное, профкому не удалось добыть необходимое количество палок… Теперь каждая одаренная вынуждена будет самостоятельно обеспечить себя…

В будке я чувствовал себя в безопасности и поэтому рискнул принять от суетившихся у окошка дам конфет с ликёром, чай с афродозиаком, шоколад с перцем, другие подношения…
— Вот вам. Вам, вам! Только вам и дам...
Так продолжалось до обеда, когда вся женская рать, как по команде, покинула здание. А я спокойно приступил к поглощению даров. Впрочем, твёрдо решив не вылезать из своего убежища до прихода смены. Меня тревожило полное отсутствие в университете половозрелых мужчин. Лишь два старичка профессора прошаркали на кафедру палеонтологии и обратно. Но куда же подевались остальные мужики? Неужели их всех переловили, приковали к столам, секут кожаными плётками? Или, навесив замки на… Стоп! Что за фантазии? Здесь — не женская тюрьма! Правда, однажды я подслушал местных старожилов, смакующих воспоминания о грандиозных оргиях на филфаке в стародавние времена… У-у-у-х!

Из набега «амазонки» возвратились нагруженные добычей. Пакеты топорщились горлышками бутылок, хвостами селёдок… Проходя мимо, дамы плотоядно косились в мою сторону, кто открыто, а кто исподтишка…
У одной брюнетки во время нарочито замедленного движения глаз пополз по щеке, нырнул под скулу, обогнул ухо, двинулся к затылку и перестал таращиться, лишь застряв в волосах.
От этих нескромных взглядов, раздевающих и ощупывающих, я покрылся каплями пота и краской стыда…
Тем временем в аудиториях захлопало и зазвенело.
Сначала, казалось, звенят пробирки и реторты, а хлопки – результаты химических реакций. Но вскоре раздался протяжный вой народных песен и стало понятно — опыты по смешению жидкостей разной крепости прошли успешно, дав предсказуемый результат.

Подкрепившись, дамы, призывно заржав, поцокали на улицу — курить.
Голые плечи, спины, низкие декольте, короткие юбки выставлялись напоказ и мороз. В начале марта ещё достаточно холодно (в тот день было минус 7), и я бы побоялся обнажить грудь, хоть она у меня и защищена некоторой растительностью… А им хоть бы что, только разрумянились…

Тридцатипятилетняя девушка с личиком, усеянным угорьками и прыщиками или, как сказал бы Поэт: «в веснушках неутолённой страсти», зигзагами приблизилась к окошку и с придыханием молила спасти её сердце, «истекающее берёзовым соком». По витиеватости фразы и обилию «веснушек» я догадался о проблеме.
Но почему? У неё замечательная фигурка; стройные, небольшой дугообразности ножки, крупные ядрышки ягодиц, круглые мячики груди и подёрнутые зелёной ряской глаза. Разве этого мало?

«Вот с виду квакушка простая,
Но чмокнешь такую разок-
И всё, чего пожелаешь
Уже на столе и у ног!»

Чего мужикам нужно?
Навалившись грудью на полку, она пихала в окошко огромную коробку то ли конфет, то ли подарочных презервативов.
— Задаток, за спасение…
Я выпихивал.
— Это дорого, не могу принять...
— Дурачок. Пусть цена тебя не волнует…
— Сегодня женский праздник…
— Вот и возьми… Угостишь какую-нибудь… У тебя есть другая?

У меня была другая и звали её жена. Но сознаваться в этом не следовало. Слишком хорошо я понимаю женщин, так как возмужал в женском коллективе. Поэтому, когда она, робея, переспросила есть ли у меня кто-нибудь для угостить, я, распознав тоску одиночества, ответил то, что она и надеялась услышать.
— Угостить? Ну уж нет. Сам сожру!
Получилось грубовато… Зато зримо-неприкрытая сущность прожорливого самца.
Она расплылась в благодарной улыбке и полезла в окошко будки… Застряла. Замечательный вид открывался с тыла: нижняя половина зависла в воздухе, энергично дрыгая ножками… Спереди видок был не хуже. Прижатые к стойке груди выкатились из лифчика белоснежными шарами, надутыми столь сильно, что казалось дотронься до них кончиком мизинца и они тут же взорвутся, обрызгав с ног до головы благоухающей амброзией.

Девушка оказалась целеустремлённой; выпячивая губы, настойчиво ввинчивалась в амбразуру, попутно освобождаясь от платья. Ещё несколько таких «дрыг-дрыг», и она окажется внутри, голая, голодная… Панический ужас сковал мои члены. Вот сейчас вползёт…, обовьётся кольцами вокруг безвольного тела, опрокинет на пол и в пыли, в паутине, в антисанитарных условиях, без предварительных ласк, зажуёт насмерть…
Слава! Липофилингу! Троекратное ему ура!
Она вновь застряла, на этот раз, кажется, навсегда.
Не скрою, что несмотря на незыблемую верность жене, лишь миновала угроза изнасилования, как тут-же сексуальные мыслишки полчищами озабоченных мурашек забегали по чреслам, разбудив нечто, напомнившего пьяного физкультурника, безуспешно пытающегося найти выход из зашнурованной палатки, тыкающегося лысой головой в разные стороны, растягивая брезентовые стенки. (Незабываемый образ, засевший в детской памяти после похода шестого А класса на реку Вуоксу).

Следует быть твёрдым… В духовном смысле…
В конце концов, все мы грешны. Но не до такой же степени, чтобы воспользоваться невинным созданием? Приголубить и сделать несчастной… А в том, что я сделаю её несчастной, сомнений не было. Ведь я люблю только Танюшу — единственную, неповторимую, навсегда прописавшуюся в моём сердце…

Поэт-циник утверждает, что со временем все жёны из сердца перемещаются в печёнку. Но это — его личное мнение…



Да, любопытно, что до женитьбы мысли о супружеской неверности меня нисколько не тревожили. Только в счастливом браке я осознал — лучше переспать с проституткой, чем поцеловать влюбчивую девушку.
Маленькая секретарша, рванув дверь будки, вырвала металлический засов. Застрявшая ойкнула и осознав, что мы уже не одни, со звуком «пс-с-с», сдулась. Выдернув себя из окошка, умчалась к Неве, заливаясь смехом и слезами. Секретарша, увидав покорёженный металл, замялась, словно пятилетняя девчушка, сломавшая чужую игрушку. Не найдя слов, сунула мне очередную шоколадку и тоже убежала, смеясь и плача одновременно. Очевидно, это какая-то гендерная, поведенческая особенность. Жалко их бедняжек…
Ещё одна симпатичная незнакомка, благоухающая шампанским, долго перечисляла пожелания: здоровья, благополучия, любви… Словно грезила наяву, мурлычет и мурлычет… Убаюканный, я забылся в полудрёме. Мерещились кошки…
Всегда удивлялся их коварной манере заигрывания; жалобно-просящее мяучат, приподняв хвост, а затем мерзким голосом орут, будто и не по любви вовсе… Ни собаки, ни коровы, ни даже скунсы так подло себя не ведут. Пушистые хитрюги…
— А ну, брысь отсюда!
Ой! Я что это вслух сказал?
— Постойте! Ну куда, куда вы побежали?

Закончился короткий предпраздничный день. Чаровницы с мётлами разлетелись по домам. Впереди их ждала праздничная ночь…
А я наконец-то смог покинуть будку.
Встав, обнаружил на брюках побочный эффект профессии…
Известно, что от улыбок станет всё светлей, а вокруг глаз появляются морщинки. Как вы думаете, что появится на брюках от постоянного сидения?
Теперь по щурящейся ширинке я безошибочно определю в толпе собрата-вахтёра.
Бреду домой, словно нашкодивший мартовский кот. Хоть и ни в чём не виноват, но в мыслях-то было! Наверно следует сознаться жене? Мы же клялись ничего не скрывать друг от друга…

продолжение следует

Оцените пост

+2

Оценили

Гость №506+1
Ольга Михайлова+1
Нет комментариев. Ваш будет первым!