В молитве матери. Глава 4

08:37
76
В молитве матери. Глава 4
Проходящий поезд

В МОЛИТВЕ МАТЕРИ

Глава 4

В июле бывают дни, когда солнце, с утра забравшись как можно выше, беспощадно жарит всё и вся. Деревья никнут от жары, их листья, покрытые пылью, не шелохнутся. Всё живое старается спрятаться в тень, которую не так-то просто найти. День тянется нестерпимо медленно и однообразно. Даже лёгкое дуновение ветерка становится вдруг значительным событием…

Но бывает и наоборот: события, одно важнее другого, совершаются в течение дня, сменяя, а то и нахлёстываясь друг на друга. Время бежит очень быстро, и его не хватает, чтобы вместить всё…

Сначала приходит в движение застоявшийся воздух, деревья начинают шевелиться, качаться. Ветер становится резким, порывистым. Проносится пыльная буря, заламывая, как руки, ветви и задирая, как подол платья, листву деревьев. Стремительно надвигаются тёмные, почти чёрные, тучи. Становится темно, как будто для того, чтобы вспышки молний казались ярче и грознее. Страшно грохает гром, на землю обрушивается дождь вперемешку с градом. Дождь льёт решительно и густо, как будто запасы воды там, наверху, неисчерпаемы.,.

И вдруг дождь заканчивается. Порывы ветра разгоняют освобождённые от воды и града тучи, выглядывает удивлённое солнце. На фоне тёмного угла неба появляется разноцветная радуга. Кажется, что прошёл не один, а два-три дня…

Стремительный поток важнейших событий захватил летом Сашу и его сокурсников. Предварительное распределение по местам будущей работы, последние консультации, защита дипломных проектов, окончательное распределение, вручение дипломов, прощальный вечер в техникуме – всё это быстро и неизбежно сменяло друг друга, и надо было не отстать и не растеряться в этом калейдоскопе событий.

Саша всё обдумал, стараясь не упустить ни одной мелочи, и наметил план своих действий, дав себе слово не отступать от него. Единственный человек, который мог заставить Сашу изменить этот план, была Лиля…

Как отличник, получивший «красный диплом», Саша мог сразу, без вступительных экзаменов, поступить в институт. Но он понимал, что в связи с совершеннолетием рассчитывать на «сиротское» пособие уже не приходится, а на одну стипендию в областном центре не проживёшь. «Напрягать» Лидию Васильевну и её семью Саша, конечно, не собирался. И всё-таки не это было главной причиной того, что Саша решил после окончания техникума идти работать. Учиться можно будет и заочно. Главное – Лиля…

Саша предложил Лиле выйти за него замуж, подать заявление в ЗАГС и взять направление на работу в далёкий сибирский город, куда приглашали двух выпускников с предоставлением сразу жилья.

Лиля не имела ничего против подачи заявления в ЗАГС, но зачем уезжать так далеко?! Саша старался доказать, что так лучше. Ведь он не собирался быть верующим, а Лиля, живя недалеко от матери, «разрывалась» бы на части, ей пришлось бы продолжать эту двойную, противоречивую жизнь. Ведь и Мария Петровна, и Анатолий Петрович, и другие «братья и сёстры» не оставили бы её в покое.

Долго Саша убеждал, доказывал, а Лиля сомневалась, колебалась. Всё же один довод Саши, если и не убедил её окончательно, то, во всяком случае, дал ей некое «оружие» в предстоящем споре с родственниками. Саша сказал, что после двух-трёх лет обязательной отработки по направлению они переедут ближе к родным местам.

Конечно, Саше было легче принимать такое не простое и ответственное решение, хотя и Лидия Васильевна, как и при поступлении Саши в техникум, сначала пыталась отговорить его, во-первых, от ранней женитьбы, во-вторых, от намерения уехать так далеко. Но, поняв, что Саша непреклонен, и даже внутренне гордясь им, попросила познакомить её, наконец, с Лилей.

Внешне Лиля понравилась Лидии Васильевне. Простота, искренность, любовь к Саше были видны сразу. Как это нередко бывает с женщинами, после этой встречи, она не только стала «союзницей» Саши и Лили, но и активной помощницей в их непростых делах. Понимая, что Чернецовы, скорее всего, будут против свадьбы и, тем более, отъезда Лили, Лидия Васильевна взяла на себя роль «дипломата», чтобы попытаться решить всё мирным путём. После подачи Сашей и Лилей заявления в ЗАГС она, во-первых, сама пошла к заведующей ЗАГСом, будучи с ней немного знакомой, чтобы, в виде исключения, ускорить рассмотрение заявления и решение по нему. Во-вторых, пошла к Чернецовым устанавливать контакты и «разруливать» ситуацию.

Труднее всего пришлось Лиле. Она долго не решалась начать серьёзный разговор в семье и сделала это только после подачи заявления в ЗАГС.

Сначала Мария Петровна терпеливо и ласково уговаривала Лилю повременить, не ускорять события. Не получив согласия, попыталась в несвойственном ей духе запретить Лиле её поступки. Но Лиля со слезами на глазах снова проявила, как и при поездке на стройку, откуда-то взявшуюся настойчивость. Мария Петровна понимала, что это – от настоящей, искренней любви к Саше. Она попросила пригласить Сашу.

В разговоре с Сашей она предложила ему после женитьбы поступить в институт. Вот и Лидия Васильевна, которая уже побывала у Чернецовых и пообщалась с Марией Петровной и Николаем Васильевичем, желает Саше того же! Две семьи будут помогать Саше учиться. А если у Лили и Саши родится ребёнок, будет кому ухаживать за ним и молодой матерью…

Вариант был неплохой, и всех устраивал, кроме Саши и, как он полагал, Лили. И Лиля, плача и переживая, мужественно приняла его сторону в этой сложной ситуации…

В середине августа на железнодорожном вокзале небольшого городка, в котором происходили описываемые события, среди будущих пассажиров поезда, идущего с Юга страны в Сибирь, и провожающих были три семьи: Чернецовы Мария Петровна с Николаем Васильевичем и Витей, Захаровы Лидия Васильевна с детьми, Щегловы Саша и Лиля.

Лиля не отходила от матери, держа обеими руками её правую руку, прижималась к ней и, почти не отрываясь, смотрела в её лицо. Мария Петровна спокойно говорила тихим, ровным голосом о том, чтобы они с Сашей, как только приедут на место, сразу же дали телеграмму. Чтобы Саша попросил у начальства на работе пусть не большую, но отдельную комнату, а если не дадут, чтобы они сняли частную квартиру и жили вместе, а не разделялись даже на время по общежитиям. А если Сашу «заберут» в армию, то чтобы Лиля возвратилась к родным и ждала его здесь.

Лиля согласно кивала головой: «Ладно, мамочка… Хорошо, мамочка… Обязательно, мамочка…» И ещё Мария Петровна наказала Лиле, чтобы она не забывала каждый день молиться, а она, мать, тоже будет молиться об их семье, вот они и будут встречаться там, у Бога…

А Сашу наставляла Лидия Васильевна. Он слушал её рассеянно, всё поглядывал на Марию Петровну и Лилю. Ребятишки крутились тут же. Витя Чернецов уже подружился с детьми Лидии Васильевны, и они занимались какими-то своими делами, разговорами. Муж Лидии Васильевны на вокзал не пришёл – был в командировке.

Николай Васильевич оказался как бы не у дел, не смел ни к кому приткнуться, перекладывал с места на место небогатые пожитки – два чемодана, две сумки и сетку – и поглядывал в ту сторону, откуда должен был появиться поезд. Поезд был «проходящий» и на станции стоял всего две минуты. Наконец, он появился.

Все засуетились. Пошли прощания, поцелуи. Глаза у всех заблестели непрошеной влагой, голоса начали срываться. Лиля ещё крепче вцепилась в руку матери. Та обхватила её свободной рукой, прижалась лицом к лицу, начала бессчётно целовать лоб, глаза, щёки, губы дочери…

Поезд замедлил ход. Сначала казалось, что он никогда не остановится. Вагоны один за другим почти бесшумно скользили мимо. Проводницы некоторых вагонов стояли в открытых дверях и готовились поднять площадки, закрывающие вагонные ступеньки. Но вот поезд остановился. Нужный вагон оказался далеко впереди. Все подхватились, бросились вперёд. Пока добежали, времени уже почти не осталось. Николай Васильевич и Саша затолкали вещи в вагон. Проводница поторапливала.

Саша буквально оторвал Лилю от Марии Петровны, помог ей подняться в вагон. Потом торопливо обошёл всех, пожал руки, неловко поцеловал и взобрался на площадку вагона. Лиля стояла тут же, заплаканная и пытающаяся улыбнуться на прощанье. Мария Петровна смотрела на Лилю и, глотая слёзы, тоже хотела улыбнуться…

Вагон дёрнулся и плавно, бесшумно двинулся вперёд…

И вдруг, точно страшное озарение нашло на Марию Петровну. Глаза её расширились, на лице застыло выражение ужаса. Хриплым от волнения голосом она закричала:

— Лилечка! Доченька моя! Ведь не увижу я тебя больше!..

Она сорвалась с места и неловко побежала за убыстряющим ход вагоном. Слёзы ручьём бежали по её лицу. Она пыталась сквозь них ещё и ещё раз увидеть в тёмном дверном проёме вагона лицо своей любимой дочери. Но всё расплывалось, и она ничего не могла рассмотреть…

Лиля рванулась к матери. Если бы не проводница, которая с зелёным флажком в руке стояла на площадке, она выпрыгнула бы из вагона. Но проводница закрыла проход свободной рукой, а Саша обхватил Лилю сзади. Лиля билась в его руках, как подстреленная птица. Проводница удивлённо и сочувственно смотрела на них и не торопилась закрывать вагонную дверь…

Мария Петровна скоро отстала от вагона, но продолжала бежать и упала бы, если бы её не поддержал Николай Васильевич, догнавший жену. Долго стояли они рядом, глядя вслед уходящему поезду. Николай Васильевич всё махал и махал высоко поднятой рукой, а у Марии Петровны даже на это не хватало сил, и она стояла, задрав подбородок, чтоб освободить глаза от слёз и в последний раз увидеть хоть что-то, связывающее её с дочерью…

В купе Саша, как мог, успокаивал Лилю, но всё было напрасно. Она вздрагивала от его малейшего прикосновения, отстранялась и упорно смотрела в окно. Саша оставил её в покое и занялся устройством дорожного быта.

А у Лили в ушах, в голове всё ещё звучал этот неожиданный, душераздирающий выкрик матери: «… Ведь не увижу я тебя больше!»

Только на следующий день, когда поезд был уже за тысячу километров от родного города, Лиля начала постепенно отходить. И Саша, и Лиля впервые уезжали так далеко: почти трое суток надо было ехать до места назначения.

Саша с самого раннего утра стоял у окна в коридоре вагона и смотрел… смотрел… смотрел… Всё было интересно и важно увидеть. Вот город Уфа, где на высоком выступе над рекой Белой стоит гордый памятник Салавату Юлаеву. Потом Урал – хоть не высокие, но горы. Дальше – зауральские степи с озёрами…

Лиля поднялась позже Саши, сходила в туалет умыться и потом встала рядом с Сашей у окна. Пока проводница на начала разносить утренний чай, они воочию любовались «бескрайними просторами России».

Вот небольшой городок, похожий на тот, из которого они уехали. Такие же люди на его улицах, так же одетые, с такими же, видимо, заботами. Женщина с сумочкой торопится на работу и тащит за ручку упирающегося малыша. На перронах для электричек – рабочий люд, много молодёжи… Бабушка с плетёной корзиной, обтянутой сверху белой тряпкой, с раннего утра спешит на рынок.

А вот, уже за городом, мальчишки с удочками пылят на велосипедах по дороге, вьющейся вдоль железнодорожного полотна… Телёнок на привязи мирно пощипывает травку рядом с казённым домиком обходчика. Сам обходчик стоит у калитки с зелёным флажком в руке, встречает и провожает поезд…

Саша готов был весь день смотреть этот бесконечный документальный фильм, расцвеченный реальными красками, звуками и запахами. Всё-таки, это было очень здорово – перед началом самостоятельной трудовой жизни проехать половину страны, увидеть её широту, множество городов, сёл, рек, лесов, почувствовать себя частичкой этого большого, живого мира.

А рядом – Лиля, ещё немного грустная, но уже, пока несмело, улыбающаяся, милая, добрая. Её мягкое плечо касается Сашиного плеча, светлорусый завиток волос над чистым лбом подрагивает от ветерка, залетающего в вагонное окно с приспущенным стеклом, а в широко открытых глазах отражается всё, что проплывает мимо. Ритмичный перестук колёс подсказывает нужные слова.

… Мчится поезд, поезд мчится,

Стук колёс наперебой.

Жизни новая страница

Перевёрнута тобой.

Начинается движеньем

Новой жизни новый час,

И взаимным отраженьем

Входишь ты в неё сейчас.

Там, где плыли, плыли дали,

Светлый локон твой вился,

А в глазах твоих мелькали

Отражённые леса…

В город N поезд прибыл утром. Саша и Лиля сдали багаж в камеру хранения, потом нашли в здании вокзала почтовое отделение и отправили Чернецовым и Захаровым телеграммы о своём благополучном прибытии на место работы. На привокзальной площади в киоске «Горсправка» узнали, как добраться до районного энергоуправления. Сели в трамвай и через десять минут были на месте. В энергоуправлении, в отделе кадров посмотрели их документы, направления, рассказали, как доехать до ТЭЦ, откуда была заявка на молодых специалистов.

В отделе кадров ТЭЦ начальник – лысый, небольшого роста мужчина – долго и внимательно изучал их документы. Потом поднял телефонную трубку.

— Александр Александрович, тут прибыли два молодых специалиста, теплотехники, семейные. Будете говорить с ними?.. Хорошо, сейчас подойдём, — он положил трубку. – Главный инженер хочет поговорить с вами.

Поднялись на второй этаж, дошли до широкой двери с табличкой «Приёмная». В приёмной Григорий Иванович – так назвала лысого мужчину сидевшая за столом секретарша — попросил молодых специалистов посидеть, подождать и с документами скрылся за правой дверь с надписью «Главный инженер». На левой двери была табличка «Директор».

Через некоторое время Григорий Иванович приоткрыл дверь и пригласил Сашу и Лилю в кабинет к «главному».

Главный инженер – не старый, спортивного вида мужчина, чем-то напомнивший Саше старосту их группы Ивана Мартынова, усадил их за приставной столик (Григорий Иванович сел на стул неподалёку, у стены) и стал расспрашивать. И хотя разговор часто прерывался телефонными звонками, он не терял его нити, вёл целенаправленно и довольно быстро узнал о молодых специалистах всё, что ему нужно было кроме данных в их документах. В конце разговора он, обращаясь не только к Саше и Лиле, но и к Григорию Ивановичу, сказал:

— Лилию Николаевну мы направим в химцех, там у нас, в основном, женщины. А тебе, тёзка, — он уже перешёл на «ты», хотя в начале разговора обращался на «вы», — советую, во-первых, начать работу в котельном цехе и пройти там все рабочие места, начиная с зольщика, дежурного слесаря, машиниста котла, старшего машиниста смены. Во-вторых, имея в виду твой диплом с отличием, сразу поступить на заочное отделение института по теплоэнергетической специальности. Мы тут тебе поможем – дадим рекомендацию. Григорий Иванович, помоги им устроиться с жильём, получить «подъёмные» и так далее. Думаю, что ребята дельные…

С жильём «ребятам», можно сказать, повезло. Комендат общежития, открывая ключом небольшую комнату, объяснила:

— Вообще-то это общежитие не для семейных. Но две комнаты мы оборудовали и туалетами с душем, и электроплитами для приготовления пищи. Вот из этой комнаты на прошлой неделе выехала семейная пара – инженеры. Им дали однокомнатную квартиру. Так что, вселяйтесь и ждите квартиру!..

Для начала всё складывалось просто отлично. Лиля с восторгом рассказывала, как ей понравилась работа в химцехе, который отвечает за подготовку воды для энергетических котлов и для подпитки тепловых сетей. В лаборатории делают разные анализы – воды, трансформаторного масла, угля и другие. Со смехом вспоминала, как «химичила» она на лабораторных работах в техникуме. Очень хвалила женщин, которые с сибирским радушием приняли её в свой коллектив, помогают ей освоить работу. Есть в цехе и девушки–лаборантки, близкие Лиле по возрасту. Саша тоже начал осваиваться в котельном цехе и уже стал выходить в «смену», чтобы изучить, освоить все работы в цехе...

Но прошла всего неделя, и неожиданно «грянул гром». Они получили страшную телеграмму: «Лиля Саша вылетайте скорее мама тяжёлом состоянии Чернецовы»…

В городском агентстве «Аэрофлота» посоветовали сразу ехать в аэропорт. В аэропорту кассирша, посмотрев телеграмму, сказала, что она недействительная, потому что не заверена врачом. Саша пошёл к начальнику по перевозкам. У кабинета толпился народ. Даже в кабинет было попасть не очень просто, не говоря уже о самолёте…

Но Бог милостив. Вдруг женский голос по радио объявил:

— Молодой человек с телеграммой! Подойдите к стойке номер два!

Сначала Саша не понял, что это обращаются к нему и только после повторного объявления поспешил к указанной стойке. Там ему сказали, что появились два места на рейс в нужном направлении. Правда, надо будет сделать одну пересадку в пути, но лучшего варианта не ожидается.

Саша с Лилей и этому были рады. После некоторых мытарств с пересадкой они всё-таки в тот же день попали в областной центр, откуда последней электричкой добрались до родного города и поздней ночью – до дома Чернецовых.

В доме было много народу. Собрались все близкие и дальние родственники. Никто не спал. Большинство сидели вдоль стен в «передней» комнате. В середине на табуретках покоился обитый красной материей с чёрной окантовкой гроб. В нём лежала, скрестив руки на груди, Мария Петровна. Голова её была по-старушечьи повязана белым платком, лицо спокойное, почти не изменившееся, как живое.

У изголовья сидел на стуле сгорбившийся, почерневший и похудевший Николай Васильевич. Рядом с испуганным лицом седел Витя. Старшая дочь Вера, одетая в чёрное, в чёрном кружевном платке стояла с другой стороны изголовья. Время от времени она вытирала платком краешки своих глаз, наклонялась к матери, поправляла платок или платье, отгоняла назойливую муху. Рядом стояли братья Юрий и Вениамин, сидели их жёны.

Лиля, увидев страшную, противоестественную картину, от входа в комнату бросилась к матери.

— Мама… мамочка!.. Я приехала!

Родственники посторонились. Лиля припала головой к груди матери и, безутешно рыдая, целовала её руки, лицо. Рыдания нарастали, стало ясно, что Лиля не в состоянии остановить их. Вера и Вениамин сначала осторожно, потом всё настойчивее стали приподнимать Лилю за плечи, отрывать от матери, уговаривая и утешая её. С большим трудом удалось увести её в комнату…

Потом здесь собралась вся семья Чернецовых, и Саша с Лилей услышали сбивчивый, страшный рассказ о том, что произошло…

Дня через три после проводов Лили Мария Петровна решила съездить в поле посмотреть, как растёт посаженная ими картошка. И если достаточно подросла, то «подкопать» с ведёрко, а то старая в погребе уже заканчивается. С утра сходила к Юрию – он был в отпуске – и договорилась, что он после обеда заедет за ней на своём мотоцикле с коляской. Хоть и не любила она ездить в этой коляске – тесновато было в ней её располневшему телу – да что поделаешь, пешком-то много времени потеряешь. У Юрия отпуск был на исходе, и у него были свои планы на этот день. Но отказать матери он, конечно, не мог и скрепя сердце отложил свои дела.

После того, как они побывали на поле и «подкопали» с ведёрко картошки, Юрий погнал мотоцикл побыстрее, надеясь успеть сегодня кое-что сделать своё. Дорога шла мимо кладбища. Мария Петровна, глядя на кресты и памятники, вдруг сказала:

— Сынок, давай заедем на кладбище. Давно дедушку не навещали. Посмотрим могилку, может, что поправить надо…

Юрий, уже настроенный на скорое окончание поездки, про себя досадливо «поморщился», немного проехал вперёд, будто не услышал просьбу матери, потом всё-таки резко свернул вправо на еле заметную боковую дорогу к кладбищу. И тут случилось непоправимое. Видимо, он ехал слишком близко к обочине, и при резком повороте колесо коляски заехало в придорожный кювет. Переднее колесо мотоцикла тоже «клюнуло» вправо, в кювет, Юрий вылетел из седла и распластался на земле. А мотоцикл вместе с коляской перевернулся в воздухе и упал в кювет, беспомощно задрав вверх ещё крутящиеся колёса. Мотор продолжал тарахтеть. Мария Петровна почувствовала резкую боль в шее, в нижней части туловища, в глазах у неё потемнело, и она потеряла сознание.

Юрий вскочил, кинулся к мотоциклу, заглушил мотор, попытался поставить мотоцикл на колёса. Сил не хватало. Из-под коляски доносились стоны матери. Он и сам стонал от бессилия и отчаяния. Место было пустынное, ждать помощи неоткуда. К счастью, он увидел невдалеке какое-то бревно. Это был остаток старого столба электролинии, который бросили при замене на новый. Юрий подтащил его, подвёл под коляску и, как рычагом через валявшийся рядом обломок кирпича, приподнял её. Мотоцикл встал на колёса.

Мария Петровна с закрытыми глазами беспомощно и неловко лежала в коляске. Она не выпала из неё потому, что ноги были зажаты внутри, а верх коляски был узок. Юрий приподнял голову матери, подул на глаза, потрепал щёки, похлопал по ним.

— Мама, мамочка, что у тебя, как ты?..

Мария Петровна медленно приподняла веки, с протяжным стоном приподнялась, села прямо.

— В животе… больно… Юра…

Юрий завёл мотор, выкатил мотоцикл на дорогу.

— Держись, мамочка… Поедем в больницу…

Юрий сел в седло, плавно тронулся с места. Ехал осторожно, иногда поддерживая голову матери правой рукой. Мария Петровна изо всех сил пыталась удержаться сама, но тряска по неровной дороге отзывалась страшной болью, которая гасила сознание…

После того, как её на носилках внесли в больницу, подготовили к операции, положили на операционный стол, обследовали, выяснилось, что у неё повреждены многие внутренние органы, произошли многочисленные кровоизлияния, и надежд на спасение очень мало.

Несмотря на усилия врачей, заботливый уход медицинских сестёр и родных, ей становилось всё хуже и хуже. Ничем не смог помочь и специально приглашённый верующий врач-хирург Николай Фёдорович. Утром третьего дня пребывания в больнице Мария Петровна скончалась…

На Юрия было страшно смотреть. Он был бледен, почти ни с кем не разговаривал, смотрел куда-то в сторону, ни на что не реагировал. Вера наказывала его жене не оставлять его одного ни на минуту. Не дай Бог, наложит на себя руки…

Весь следующий после прилёта Саши и Лили день во дворе и доме Чернецовых толпился народ. Не говоря уже о «братьях и сёстрах» из христианской общины, соседи, знакомые с ближних и дальних улиц – все считали своим долгом проститься, проводить в последний путь Марусю, которая сделала им всем так много добра…

Приехал Анатолий Петрович, и с ним – немало «братьев и сестёр» из областного центра. Побыв некоторое время у гроба сестры, поговорив со всеми родственниками, Анатолий Петрович затем уделил особое внимание Юрию. Он теперь не отпускал его от себя ни на шаг и всё что-то говорил и говорил ему негромким, проникновенным голосом. И Юрий внимательно слушал…

«Братья и сёстры», которых было очень много, молились и пели духовные гимны и песни не только у гроба, но и во дворе.

Вера и Лиля держались вместе. Вера взяла на себя роль утешительницы, особенно после того, как Лиля с горечью и слезами сказала: «Если бы я не уехала, этого не случилось бы…». Вера замахала на неё руками: «Не говори так! Никому неизвестно, как было бы…»

Саша держался в стороне, но старался принять участие в подготовительных к похоронам делах. Николай Васильевич в тот поздний вечер при встрече пожал ему руку и, не отпуская её, начал говорить: «Вот видишь, Саша, как всё вышло…» — но не закончил, прикрыл левой рукой глаза, сдерживая слёзы…

А Мария Петровна впервые была такой безучастной в своём доме. Как хлопотала она раньше, когда в доме появлялись гости, сколько улыбок расточала вокруг!..

В последнюю перед похоронами ночь родственники по очереди сидели около гроба, ни на минуту не оставляя покойницу одну. Как-то получилось, что в самый поздний, предрассветный час около матери осталась одна Лиля. Снова и снова смотрела она на дорогие черты, которые едва заметно начинали изменяться. Стояла тишина. Утомлённые бессонными ночами, переживаниями и хлопотами родственники в большинстве своём спали.

Лиля сидела, оцепенев в одной позе. Глаза её непроизвольно стали закрываться, сознание как бы подёрнулось плёнкой. Вдруг она явственно услышала голос матери: «А Саша приехал?» Лиля вздрогнула, глаза её широко раскрылись, волосы зашевелились на голове. Она в ужасе взглянула на мать. Ей показалось, что губы у неё дрогнули, а сквозь неплотно прикрытые веки тускло сверкнули зрачки глаз. Лиля порывисто вскочила со стула, рванулась к матери и… свалилась в глубокий обморок. Сказалось огромное напряжение, вызванное болью утраты, чувством своей вины перед матерью, недосыпанием…

Вера, сквозь дремоту услышавшая какой-то звук из «передней», поторопилась туда и увидела на полу упавшую Лилю. Вместе с проснувшимся Николаем Васильевичем они перенесли Лилю в её комнату, где ночевала сегодня Вера, и начали приводить её в чувство. Саши не было – он ночевал у Захаровых…

Придя в себя, Лиля рассказал, что с ней произошло. Потом – от Веры – об этом узнали и другие. Многие понимали, что в таком состоянии могут появиться всякие галлюцинации.

А Антонина Ивановна, дальняя родственница, недавно схоронившая взрослого, уже имевшего свою семью сына, рассказывала:     « Может быть, бабоньки, всё может быть! Вот и ко мне намедни мой Вася приходил, да не пустила я его. У меня Стаська, внук, ночевал, мог сильно испугаться.» «Как приходил? Ты же его схоронила.» «Да, так. Лежу я как-то ночью, не сплю. Которую ночь не могу заснуть. Всё о нём, бедном, вспоминаю. Когда он в больнице после операции лежал, я нанялась туда санитаркой, чтобы за ним ухаживать. Ну, и не только за ним. Язва желудка у него была. Сначала он бодрился, вроде лучше стало, а потом аппетит пропал, ничего не ест, желудок не принимает. Угасал на моих глазах. И врачи не смогли ничего сделать… Ну, вот, лежу я, вспоминаю его последние деньки. Вдруг слышу на крыльце топот. Стучит кто-то в сенную дверь. Я слезаю с кровати. А рядом Стаська спит, сопит себе сладко. Иду в темноте в сени. «Кто там?», спрашиваю. «Это я, мама.» И голос его, Васи. Сердце у меня так и замерло, а потом чуть не выскочило из груди. Я бы открыла, бабоньки. Пусть бы было со мной, что было… Да ведь Стаська-малец со мной. Промолчала я, жду. Потоптался, потоптался он на крыльце, да и пропал…» Голос Антонины Ивановны в конце рассказа задрожал, она достала платочек и долго промокала им глаза, щёки, нос…

Между тем приближалось время выноса тела. Народу собралось очень много. В избе было не протолкнуться, на дворе, как говорится, яблоку негде было упасть, за калиткой тоже толпились люди, стояли машины.

Настало время прощаться в избе. Рыдания усилились. Родственники один за другим подходили к изголовью, целовали покойную в лоб, в губы. Несколько «братьев», поддев под гроб полотенца, сняли его с табуреток и осторожно понесли к выходу. Рядом с крыльцом снова поставили на заранее установленные табуретки. Анатолий Петрович встал у изголовья и скорбно опустил голову. Позади него столпились родственники. Вдоль гроба с обеих сторон выстроились хористы и хористки христианской общины, за их спинами – все остальные «братья и сёстры».

На дворе все затихли. Анатолий Петрович поднял голову и волнующим, проникновенным голосом проповедника произнёс проповедь, обращённую не только к родственникам, «братьям и сёстрам во Христе», но и ко всем собравшимся здесь, у дома Чернецовых.

— Дорогие братья и сёстры! Родные, близкие, соседи и просто люди, пришедшие проститься с покойной сестрой нашей Марией Петровной! Скорбь великая настигла нас. Уходит от нас самая добрая, самая благочестивая сестра наша. Многим дарила она свою улыбку, своё тепло, свою доброту. А вот я, брат её родной, обязан ей и своей жизнью. Было мне четыре года, когда заболел я тяжёлой, неизлечимой болезнью. Метался в жару, маленький, беспомощный, и никто не мог помочь мне. И тогда Маруся, моя старшая сестра, встала на колени и сотворила молитву Господу Богу нашему. В слезах просила она Его сохранить мне жизнь, а если так нужно, взять её у неё. О, как она умела молиться! И Господь Бог наш всемогущий внял её молитве. Всю жизнь я буду благодарить Господа нашего Иисуса Христа и сестру Марию за моё чудесное спасение. И это говорит о том, что Бог слышит все наши молитвы на Земле. Слышит и нас, простых смертных, и великих людей. Леонардо да Винчи, Исаак Ньютон, Михаил Ломоносов, Людвиг Ван Бетховен – какие имена, какие умы! А ведь все они верили и часто обращались к Богу, и Он озарял их! Какие вдохновенные и чистые строки читаем мы у Михаила Лермонтова!

В минуту жизни трудную,

Теснится ль в сердце грусть,

Одну молитву чудную

Твержу я наизусть.

Есть сила благодатная

В созвучьях слов живых,

И дышит непонятная,

Святая прелесть в них.

С души как бремя скатится,

Сомненья далеко,

И верится, и плачется,

И так легко, легко!..

Саша стоял среди родственников, поддерживая Лилю. Рядом была Лидия Васильевна, и Саша видел и чувствовал, что проповедь Анатолия Петровича вызывает у неё, как преподавателя русского языка и литературы, удивление и даже, в какой-то степени, недоумение. Особенно, когда Анатолий Петрович перешёл к советскому времени.

— Великий советский писатель Николай Островский писал, что самое дорогое у человека – это жизнь. Она даётся ему один раз, и прожить её надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы… И надо спешить жить. Ведь нелепая болезнь или трагическая случайность могут в любой момент прервать её… Это произошло и с нашей сестрой Марией Петровной. Но её жизнь не была бесцельной, все свои сознательные годы она служила Господу Богу…

Лидия Васильевна, да и Саша, поняли, что Анатолий Петрович и смерть Марии Петровны, и её похороны использовал для пропаганды своей религии. Лидия Васильевна могла бы продолжить цитату из Островского, которую в нужном для него месте оборвал Анатолий Петрович: «… чтобы не жёг позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, мог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире – борьбе за освобождение человечества…» «В том числе и от религии» — думала Лидия Васильевна и, наверное, имел в виду Островский. А Анатолий Петрович продолжал:

— Кто-то может спросить: «Как же так? Наша незабвенная Мария Петровна была так предана Богу, а он в самом расцвете сил отнял у неё жизнь, да ещё таким страшным образом – руками своего же сына…»

При этих словах Юрий опустил голову. Крупные слёзы из-под прикрытых век непрерывно текли по его щекам, и он не вытирал их.

— Братья и сёстры! Я могу сказать только одно: не надо роптать! Надо сказать себе: значит, так угодно, так надо было Богу! Она нужна Ему там, на небесах, а здесь, на Земле, нужна была её смерть – самый страшный, самый действенный сигнал, чтобы многие задумались, так ли они живут, не слишком ли далеко отошли от Бога. И пусть её смерть повернёт их на истинный путь, пока не поздно. И пусть сестре нашей Марии Петровне будет вечное благоденствие на небесах и вечная память на Земле. Вечная Слава Господу нашему – и Отцу, и Сыну, и Святому Духу! Аминь!..

Дружное «Аминь» прозвучало по всему двору и за его пределами. Дань признания, благодарности, вечной памяти отдавали Марии Петровне все собравшиеся. Хор спел несколько христианских гимнов. Саше запомнились и ещё долго звучали в сознании самые чувствительные из них.

«Страшно бушует житейское море,

Сильные волны качают ладью.

В ужасе смертном, в отчаянном горе

Боже, мой Боже, к Тебе вопию!

К пристани тихой Твоих повелений

Путь мой направь и меня успокой.

И из пучины житейских волнений

К берегу выведи, Боже благой!»

«Отчизна моя в небесах,

К ней стремится и рвётся душа.

Там святые в бессмертных лучах,

Там струится живая река.

Уж скоро мне быть в небесах,

Скоро кончится путь мой земной.

Там мне встретятся в райских вратах.

Те, кто верою жили святой.»

На другой день после похорон, когда в доме Чернецовых было, наконец, всё прибрано и поставлено на место, состоялось что-то вроде семейного совета. Была Вера с мужем, братья Вениамин и Юрий с жёнами,  Лиля с Сашей, Витя и Николай Васильевич. Говорили немного, всё было как-то несвязанно, нескладно. Всем казалось, что вот-вот откроется дверь, войдёт Мария Петровна, всё станет складно и весело. Без неё дом казался осиротевшим, а все родственники – спицами от колеса, лишившимися соединяющего их обода.

Основной вопрос касался Вити. Он мог больше всех пострадать от потери матери. Николай Васильевич, даже если бы и бросил работу, не смог бы заменить Марию Петровну в таких незаметных, но жизненно важных домашних делах, как приготовление пищи, стирка, уборка, уход за огородом и «живностью». И Витю надо накормить, собрать, отправить в школу, встретить, проследить, чтобы сделал уроки, заштопать порванную одежду…

Вера предложила перейти Вите жить к ней. Николай Васильевич на это сумрачно заметил, что ему одному в этом большом доме, останется только сойти с ума или повеситься. Лучше было бы, если бы кто из старших детей согласился вернуться в родной дом и пожить какое-то время здесь.

Вениамин, конечно, этого сделать не мог: жил в другом городе, работал на большом автозаводе и возвращаться в небольшой городок и сам не хотел, и жена была против.

Муж Веры и жена Юрия в один голос сказали, что так просто это не решается, ведь у них свои дома и хозяйства, невозможно бросить их хотя бы на короткое время!

Лиля отмалчивалась, была задумчивой и, вроде бы, безучастной. Так ничего толком и не решили…

А ночью, обняв Сашу и ласкаясь к нему, Лиля сказала:

— Ты понимаешь, Саша, я должна остаться. Больше некому. Пропадут они тут. Папа, он такой, за маминой спиной жил. И Витю жалко…

Саша всё понимал, конечно. Но всё же спросил:

— А меня тебе не жалко?

В ответ Лиля поцеловала его, ещё крепче обняла и прошептала:

— Вот увидишь, Саша, это не надолго. Я чувствую…

Через два дня Саша снова уезжал поездом в Сибирь: денег осталось мало, «напрягать» в этом вопросе родственников было не в его правилах, а билет на самолёт стоил в два раза дороже. Снова тот же вокзал и те же провожающие, кроме Марии Петровны. На этот раз все держались одной кучкой, больше молчали. Николай Васильевич на прощанье крепко пожал Саше руку, обнял и, глядя прямо в глаза, сказал;

— Прости нас, Саша. Так получилось. Подожди немного…

А Лиля, когда вдали появился поезд и все отошли немного в сторону, оставив их вдвоём с Сашей, как тогда в сосновом лесу, ладонью провела по его лицу ото лба до подбородка, как бы стараясь на ощупь запомнить черты его лица, и попыталась улыбнуться. Улыбка получилась немного виноватая, но очень ласковая…

Источник:
Геннадий Зенков. В молитве матери

Оцените пост

+2

Оценили

Татьяна Ларченко+1
Лидия Павлова+1

Глава четвертая, разлучная...