Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

Тили-тили

+2101 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Вадим Ионов
Блины
Иван Кузьмич сидел за столом в беседке и угощал своего соседа, Сашку Джапаридзе, блинами. Блины, а вернее блинчики, удались на славу, были они тонкими и в меру зажаристыми. Сашка, при их вкушении, задушевно мотал головой, что твой китайский болванчик, мычал от удовольствия, а временами и закатывал глаза, тем самым показывая, что находится на грани чревоугоднической комы.

По причине вечернего времени, угощение было подано хозяином с кусочками красной рыбки, которая в отличие от сметаны и сгущенного молока не вступала в гастрономический конфликт с запотевшей казённой. Сама же казённая в данных обстоятельствах была не только уместна, но и необходима, как в качестве передышки, так и в роли катализатора пищеварения. Потому как с любой комой шутки плохи, а тем более с комой чревоугодия.

Когда стопка блинчиков уменьшилась на две трети и была проложена в организмах отдыхающих умеренными граммами очищенной, Иван Кузьмич откинулся на спинку стула и, было, уже приготовился к смакованию блаженной сытости. Он чуть прикрыл веки, вкусно вдохнул атмосферные ароматы… и вдруг замер, глядя на своего гостя. Наполовину седой, слегка помятый жизнью, Сашка держал у лица за краешек аппетитный блинчик и, щурясь, смотрел сквозь его дырочки на заходящее солнце.

И тут в левом сердечном боку Кузьмича что-то кольнуло, ухнуло вниз… и оно понеслось… Вот он – лет семи от роду, умяв поданные с пылу с жару пару – тройку блинов, так же смотрит на солнце, бьющее через блинные дырочки… А вокруг лето… и счастье, и мама… И её голос, - Ванька! Не балуйся… В рот не наминай… Ешь спокойно…
А тут ещё и оса, барахтающаяся в блюдце с клубничным вареньем и весёлая птица трясогузка, и ссадина на левой коленке... А вслед за всем этим, как в речку с обрыва – глубина и полумрак… и из этой глубины тягучий любимый напев матери…

Когда наваждение схлынуло, Иван Кузьмич ещё какое-то время сидел, не шелохнувшись, прислушиваясь к своему внутреннему голосу, что тихо-тихо напевал с детства любимое, - Ты гори, гори моя лучина… Догорю … с тобой… и я…
А как только мелодия в нём угасла, Кузьмич поднял глаза на Сашку и тут же понял, что и в нём тоже звучит что-то родное и беспокойное… может быть что и «Сулико»,.. а может быть и нет…

А через минуту Сашка провёл ладонью по своему лицу, как умылся, долго посмотрел в сторону ушедшего за дальний лес солнца и, будто очнувшись, проговорил, - Давай, Вано, помянем наших…
Он разлил по рюмкам остаток водки и подал Кузьмичу свёрнутый треугольником блинчик…
Адепты Лю...
Писатель Васька Писакин сидел в кресле, смотрел по телевизору концерт и думал о том, что для того чтобы голосить на весь белый свет о любви и, для того, чтобы это получалось искренне, надобно уметь не только возбуждать акустические резонансы, но и… летать на метле. (Ну, естественно, барышням. Мужики могут летать на чём угодно - хоть на совковой лопате).
А придя к выводу о том, что умение левитировать на дворницком инструменте – это первое, чем должен владеть певучий пропагандист высокого чувства, потому как драть глотку может и запойный сосед дядя Кеша в минуты разбалансировки сознания, Васька перебрал в голове вспомнившихся вокалистов и слегка заскучал.

Потому как из дам, по его мнению, органично смотрелась бы на метле, разве что Нани Брегвадзе со своим «Снегопад, снегопад…», остальным же примадоннам более подходили веники и швабры, а одной из них и вовсе пылесос на колёсиках. Что касалось мужского контингента, то и здесь количество качественных «лётчиков» было крайне малочисленным, так как такой солидный летательный аппарат, как лопата, гармонировал с единицами, рядом со всеми остальными он казался пугающим и необузданно своенравным.

А закончив анализ поющей творческой группировки, Васька принялся и за бессловесную пыхтяще-мычащую: за лирических поэтов и не менее лирических писателей. И как вскоре выяснил, что и тут без аэродинамических навыков делать было нечего, потому как любовные абзацы и строфы желали щекотания нервной системы возбуждённого автора, а значит, озорного воздухоплавания, турбулентности и нешуточных перегрузок. Одним словом, любовь требовала если не жертв, то уж точно стремительных взлётов, с раздуванием щёк встречным ветром, и не менее стремительных падений в воздушные ямы. Без этих ям и взлётов она превращалась в бледную немочь и, в конце концов, истекала белёсым дымком, оставляя после себя на суд читателей и слушателей, хоть и профессионально исполненную, но всё ж таки лабуду, от которой попахивало навязчивым развлечением и бесстыдно зевалось.

Желая убедиться в правильности своих рассуждений, Васька закрыл глаза и включил мысленный взор. В первые секунды в поле зрения этого взора проплыли чернильные кляксы и переливчатые пятна. Когда же время настройки истекло, пространство вспыхнуло, и Васька увидел великую летучую армию адептов любви. Адепты метались над землёй кто на чём, и было их несчётно. В нижних слоях атмосферы он даже приметил несколько мелких аварий. В верхнем небе было поспокойней, а сами участники движения выглядели поувесистей. А в самом зените, над всей этой чехардой, парил сам Александр Сергеевич. Парил он на своей тяжеленной трости в плаще и в цилиндре, и казался снизу вовсе не какой-нибудь там птицей, а чёрным реактивным истребителем.

Не найдя себя самого в этом бесконечном любовном движении, Васька открыл глаза и был вынужден признать, что, видать, не его это дело – воспевать великое и вечное, а потому вздохнул, хлопнул рюмку коньяку и сел за стол, заканчивать свой в меру симпатичный детективчик. Он поворошил странички и прочитал последнюю написанную им фразу «… Предатель сидел в парке на лавочке и ожидал своего мнимого отравления. Был он беспечен и благодушно насмешлив ко всем окружающим его дуракам».
Желая более детально представить себе заключительную картину, Васька вновь закрыл глаза и сосредоточился, а через минуту и ахнул, увидев как на его крайне неприятного персонажа, откуда-то сверху, заходя от Солнца, пикирует верхом на ёршике для мытья бутылей, не вполне уравновешенный сосед дядя Кеша. В левой руке дядя Кеша держал знамя с золотыми буквами «За Родину!», а в правой дедову шашку, которую не единожды пытался конфисковать участковый. В глазах же у дяди Кеши горела лютая ненависть, до которой, как известно любому «лётчику», всегда лишь один боевой разворот…
Небула
Ну,… так уж оно случилось, что у нестабильно уважаемой Ангелины Карловны в голове не хватало трёх винтиков – маленьких, тоненьких, вроде бы и пустячных, с несерьёзной резьбой М2. Гаечки под эти винтики у неё были в наличии, а вот вворачивать в них было нечего. Когда с Ангелиной Карловной случилась такая напасть, не знал ни её окаянный астролог, ни участковый терапевт, частенько страдающий от дефектности у пациентки резьбового узла. А так как узел этот отвечал вовсе не за какие-то там моргательные или зевательные функции, а был предназначен для того, чтобы приструнять и регулировать, нет-нет, да и случающийся у Ангелины Карловны сдвиг по фазе, то при его изъяне - сдвиг наглел и толкал недоукомплектованную голову на принятие противоречивых решений.

Сама Ангелина Карловна в недостачу каких-то там винтиков в своей голове не верила, а буйство кривых поступков считала следствием неуправляемого полёта души и конфликта множественности талантов, населяющих её организм. И даже грубое утверждение идеологически чуждой ей половины человечества, говорящее о том, что совсем, мол, баба с резьбы слетела, нисколько не влияло на её убеждённость. В связи с этим, двигалась Ангелина Карловна по жизни рывками и непредсказуемыми зигзагами, как правило, не успевая вовремя затормозить перед вдруг возникшим препятствием.

Когда же в качестве препятствия пред ней оказывались особи всё той же чуждой идеологической половины, то бывало, что и сметала она их, что кегли, будь те хоть законными мужьями, хоть какими обожателями её конфликтующих талантов. Случались же эти аварии с математическим постоянством, потому как падок мужик на женские воздыхания, заскоки и всяко разные неврастении, считая их признаками исключительности. Полагая, что повезло ему с суженой-ряженой, так как она вовсе не такая, как все - со своими перьями в шляпе и нервическими метаниями. Но «не такая, как все», как правило, вскорости утомляла, а потом и раздражала многочасовым пребыванием в горячей ванне и сомнительными суждениями о вселенной, навеянными дурманящими благовониями, растворёнными в водяных парах.

Возможно, что из-за насыщенности этих коварных паров Ангелина Карловна и имела в голове повышенную влажность, а в связи с этим и считала себя не статистической особью на каблуках и при пудренице, а таинственной и загадочной туманностью. По словам вышеупомянутого астролога – небулой. Получив же подтверждение своего статуса от несговорчивого терапевта, что, в конце концов, плюнул и, махнув рукой, согласился с поэтическим диагнозом, - Ну, небула, так небула! – Ангелина Карловна умилилась и почувствовала себя счастливой. Счастье тут же встрепенулось, задудело в дудки и громогласно позвало шалить и кидаться из стороны в сторону…

***
Три в меру проржавевших винтика с несерьёзной резьбой М2 сидели за столом в туманной атмосфере мозжечка, дулись в карты и попивали горькую за здоровье великолепной Ангелины Карловны. Их счастье было тихим и умиротворённым. Пребывая в блаженном безделье, они уже давно не флиртовали с разжиревшими от ржи гайками и не обращали никакого внимания на кривляния неугомонного фазового сдвига…
Стратегический план
Андрей Петрович был мужчиной выдающейся тучности. Настолько выдающейся, что окружающие его люди выглядели рядом с ним слегка кучевыми облачками, а некоторые и перистыми. В связи с этим был он обречён на беспросветную спортивную жизнь атлета-невольника, что постоянно вынужден проявлять силу духа и «брать вес».

Так вот Андрей Петрович и жил – каждое божие утро «брал вес», устраивал его на себе поудобнее и отправлялся на службу, проводил в присутствии положенные часы, а вечером возвращался домой, устав за день от своей телесной ноши. А как только ноша устраивалась на диване и превращалась в необременительную кладь, Андрей Петрович облегчённо вздыхал и будто бы освобождался от колдовского бремени, явственно чувствуя скрытую черту разделения – он, Андрей Петрович, отдельно, и, отяжеляющая его напасть, отдельно. Чувство это было волнительным и обнадёживающим, но лишь во время диванной статичности. Однако стоило ему лишь чуть пошевелиться, как напасть тут же кидалась на него, облепляла со всех сторон, настаивая на единстве и целостности.

Громогласный мир, наблюдая за страданиями Андрея Петровича, призывал его к борьбе за достоинство сухощавого человека, совал в глаза чугунные гири, беговые дорожки и обезжиренный корм, от которого ныла душа, и во рту оставалось послевкусие опилок. Самым же удручающим в этом противостоянии для Андрея Петровича оказалась усталость от борьбы, которая имела свойство накапливаться, уплотняться и даже консервироваться. И неизвестно, чем бы всё это закончилось, не прорвись в голову Андрея Петровича, кощунственная с точки зрения установленного порядка, мысль, - А почему, собственно, борьба? На кой чёрт, собственно борьба? Кому, собственно, нужна эта самая борьба?

А поняв, что эта борьба нужна вовсе не ему, а всяко разным прохиндеям от философий и какого-то там образа жизни, Андрей Петрович наотрез отказался от самоистязаний и решил пойти совершенно иным путём. Когда стратегический план полностью сложился, Андрей Петрович взял пару недель отпуска и принялся за его осуществление. Здраво рассудив, что навешанная на него тучность теряет бдительность при условии полного покоя, Андрей Петрович вознамерился, как следует её усыпить и в определённый момент дать от неё дёру, оторваться и при возможности затеряться в городских джунглях. А как решил – так и сделал.

Он часами лежал на диване, копя проникающие в него энергии, и когда ощущение прицепленной к нему клади пропадало, то резко вскакивал и нёсся во двор. Сколько хватало сил, кружил по улочкам, резко сворачивал за углы, а бывало, что и кидался в кусты, в надежде спрятаться от рыскающей по округе напасти. Эти салки-пряталки настолько увлекли Андрея Петровича, что он и не заметил, как пролетели отпускные недели. Когда же он вернулся на службу, барышни-сослуживицы лишь только хватались за свои щёчки и, покачивая головой, констатировали, что от Андрея Петровича осталась лишь лучшая его половина.

Сегодня же ополовиненный Андрей Петрович, чувствуя в себе жизнеутверждающую бодрость духа, ждёт очередного отпуска и разрабатывает генеральную линию своего побега от окружающих догматических глупостей. От предвкушения азарта будущей беготни он хитрО щурится и вкусно причмокивает губами…
Светлая мысль
Андрюха Гавриков лежал на диване и, заложив руки за голову, ожидал пришествия светлой мысли. Светлая мысль для него была так же необходима, как манные осадки для Моисея и его команды. Потому как сбережения, отложенные на чёрный день, иссякли, крупа с потолка не сыпалась, а впереди маячила пугающая пустыня уныния, ощетинившаяся верблюжьими колючками. А так как Андрюхе не выпала счастливая верблюжья доля, да и доставшееся в наследство вероисповедание не привило любви к песчаным пейзажам, то и выходило, что хочешь-не хочешь, а придётся ему, на сегодняшний день безработному горемыке, искать какие иные ходы-выходы, палец о палец бить и тащить рыбу из пруда в поте лица своего.

Тревожный дискомфорт вызывало в нём отсутствие чётких координат этого самого пруда и указующей идентификации той самой рыбы, над которой ему было дОлжно потеть. Перебрав в уме с десяток возможных вариантов добычи столь необходимого улова, и не найдя ни в одном из них для себя приемлемого и достойного, Андрюха обречённо зевнул, и промычав трагическое «м-м-м…», взял, да и назначил себя невинной жертвой перекиси рыночного бытия. А назначив, вдруг как-то и успокоился, вытянулся на диванчике, сложил на рёбрах ладошки и замер, всем своим видом показывая, что долгожданная мысль может уже и снизойти до терпеливого человека и, что он, человек, обязательно её оценит и ни в коем случае не испугает ни вытаращенными глазами, ни каким внезапным чихом.

Однако мысль всё медлила, может быть, что и прихорашивалась перед свиданием, а Андрюха, потеряв ощущение гравитационной постоянной, всё более проваливался в невесомость нирваны. Нирвана обволакивала, убаюкивала и плавно перетекала из стороны в сторону… Андрюха размяк, чувствуя своё растворение в переливчатом тумане, перестал дышать и… раскатисто всхрапнул. Храп прогремел, нирвана метнулась в сторону, а Андрюха, перепуганный произошедшим, резко сел.

И тут кто-то в его голове голосом надзирающего Мойдодыра произнёс, - Светлые мысли к жертвам-самоназначенцам не допускаются при любой концентрации перекиси!
От произнесённой кем-то в его голове фразы Андрюха одеревенел, посидел с минуту, прислушиваясь, а потом легонько постучал пальцем в мозги над левым ухом и тихонько спросил, - А кто это говорит?
Голос тут же ответил, - Кто надо – тот и говорит!
Вслед за этим послышалось какое-то шебаршение, и уже другой голос охнул и сказал первому, - Ты что - ополоумел? Ты ж ведь сейчас в эфире… а значит выдал прямо в мозги этому примату секретную информацию. Тебя за это по голове не погладят.
- Надоело, - ответил «Мойдодыр», - надоело намёками да недомолвками уму-разуму учить. На-до-е-ло! Один вон от этих намёков сорок лет по кругу пустыню утаптывал, другой тридцать лет на печи сидел, а этот вот будет двадцать лет на диване лежать в ожидании плёвой мыслишки. Чтоб та подсказала, к какому делу ему, охламону, себя пристроить. А без неё, без мыслишки, он якобы никак не поймёт, что в космонавты его никто за уши тянуть не станет... А если через двадцать лет этой светлой мыслью будет - «слесарь по кранам и унитазам»?.. Так зачем же двадцать лет ждать? Он за эти двадцать лет чёрт чего наколбасить может… Правильно говорю, Гавриков?

Андрюха в ответ сглотнул слюну и уже был готов что-нибудь промямлить, как вдруг услышал третий голос, и голос этот по всему был начальственный, - Прекратить общение в эфире! Немедленно!
Тут что-то в Андрюхиной голове щелкнуло, и наступила полная тишина. Андрюха снова тихонечко постучал в мозги и робко проговорил, - Ау… Вы здесь? – а, не услышав ни единого шороха, вскочил и побежал на кухню. Выпил две кружки холодной воды и, отдышавшись, стал успокаиваться. А через полчаса он вновь лёг на диванчик и решительно подумал, что хрен вам всем, а не слесаря… и, что ни одна сволочь, будь то сволочь мозговая или же сволочь во плоти – в штанах и в галстуке, не собьёт его, Андрюху Гаврикова, с праведного пути терпеливого ожидания светлой мысли…
Побочный эффект
Родион Леонидович был натурой вспыльчивой. Про таких говорят, что внутри у них порох, а в тыльном месте фитиль, готовый в любую минуту воспламениться от самой никчёмной искры. Воспламениться и бабахнуть вербальными громами-молниями, - то чувственным речитативом, а то и малобуквенным рыком. Родион же Леонидович, будучи не последним представителем этого семейства, вспыхивал и рычал перманентно и уж давно потерял счёт сгоревшим фитилям и пороховым зарядам. А потому нервы его поистрепались, местами обнаруживая явные потёртости будущих прорех.

Нервный доктор, к которому Родион Леонидович пожаловал на приём, поводил каучуковым молотком у его носа, добиваясь от пациента динамичного косоглазия вплоть до заглядывания себе за затылок, тюкнул инструментом по коленке и при прощании посоветовал беречь нервы. Выйдя из кабинета светила районной поликлиники, Родион Леонидович в сердцах плюнул и на самого эскулапа, и на его молоток, который явно использовался не по назначению и был любим врачевателями расстройств, скорее всего за то, что им в случае чего можно было бы отмахнуться от какого буйно помешанного. Плюнул потому, как такой же самый совет он мог бы получить и от бабки Марфы, соседки сверху, что считала себя укротительницей полтергейста, всяко разной порчи и белой горячки.

Правда, бабка Марфа брала за свои советы деньги, обещая страдальцам стопроцентное избавление-исцеление непременно до её кончины, - ну, может за недельку, а может и за день… тут, как говорится, как дело пойдёт. Из-за этих обещаний Родион Леонидович испытывал к соседствующей ведьме брезгливую неприязнь, находя труды её лукавыми и недостойными, Однако виду старался не подавать, а при всякой встрече раскланивался и удалялся, не дожидаясь и какого намёка на тление опасного фитиля. Потому как бабка Марфа практиковала аккурат над его потолком и в любой момент могла разверзнуть водопроводные хляби с последующим половодьем, или ходить ночью на каблуках, а может и играть в мяч, стуча им в половую доску. Родион Леонидович даже прощал ей её фамильярное к нему обращение – Родька, здраво рассуждая, что ну, её к чёрту, старую грымзу, тем более что, а вдруг и впрямь у неё какой дар-способность? Ведь приходящие к ней рамолики за здорово живёшь отдавать свои кровные не станут.

Вот это самое «а вдруг и впрямь» поначалу заронило сомнение в нервную душу Родиона Леонидовича, ну а после и довело его до дверного звонка Марфы Семёновны. Бабка Марфа приняла посетителя как родного: опоила чайком, усладила ягодками клубничного варенья и только после этого принялась за расспросы. Родион Леонидович поведал ей о своей нейронной изношенности и разрушительной для организма взрывной реакции. Бабка Марфа покачала в ответ головой и спросила,
- А ты, Родька, в амбулаторию ходил?
- Ходил.
- А с кем разговаривал?
- Да есть там у них один доктор. Фамилия – Дранкин.
- Это что – Васька что ли?
- Да вроде Василием зовут…
- Тоже мне, доктор… Этот Васька ко мне ходит… От порчи его очищаю. Порчи этой в нём – в глазах черно… Куда в него пальцем не ткни – везде порча…

После этих слов ведьма на минуту задумалась и продолжила,
- Вот что я тебе, Родька, скажу. Все эти твои взрывания до добра, конечно, не доведут. Но не они причина твоих горестей. Они, так сказать, побочный эффект… Тут нам надобно суть выковырять… и уж ей – по башке, по башке... И чтоб суть эта была яснее ясного, а не вся эта размазня – социальное, виртуальное, депрессии-компрессии… Ты вот мне скажи – а не балует ли у тебя в квартире или в конторе какой полтергейст? Нет?.. Умгу… А не подкладывал ли ты какой цыганке свинью по молодости?.. Тоже нет… Понятно… А водку как пьёшь? Промиллями или стаканАми? Ага – рюмками! Ну, это уже хорошо.

Тут она вновь замолчала, что-то прикинула в уме и сказала,
- Значиться так! Надобно тебе, Родька, в запой уйти! В крепкий такой запой! Глубинный! Чтоб создать, так сказать, прецедент! Вот после этого я за тебя и возьмусь!
Родион Леонидович, выслушав грымзу, сделал удивлённые глаза, а бабка Марфа хмыкнула и пояснила,
- Тут тебя, Родька, надобно макнуть в самую что ни на есть гущу!
- В гущу чего, - переспросил всё ещё удивлённый Родион Леонидович.
- Чего, чего? Того! Макнуть, а потом за шиворот-то и вытащить. И вот тогда, уж поверь мне, ты о всяких своих фитилях напрочь позабудешь. Будешь ходить и на птичек любоваться… Понятно?
- Ну-у-у… А почему ж запой-то?
- Можно, конечно, и не запой. Но это уже не ко мне, а к какому другому экстрасенсу. Я специалист узкого профиля – барабашки, сглазы и, когда кто инопланетян по шкафам ищет.

Тут бабка Марфа поглядела на растерянного посетителя и, улыбнувшись, сказала,
- Да ты не боись! Вон, Васька Дранкин, тоже поначалу боялся. Он, видите ли, с бабами шибко деликатным был… всё никак не мог на мягкое руку наложить, да при разговоре заикался. Такой вот паралич в нём имелся. А как только он, по моему научению, одной Земфире на вокзале ногу оттоптал, а та на него в отместку своим цыганским глазом зыркнула – тут всё на лад и пошло. Я значит его оттираю от испорченности, а он со своим молотком в кабинете уже вовсю девок охмуряет. Вот такие дела…

После этого разговора Родион Леонидович вернулся к себе, посмотрел телевизор, перекусил на сон грядущий и лёг в постель. А так как сон не шёл, то он лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и думал: «А вдруг и правда, ведьма права?.. Может и впрямь это у меня какой побочный эффект от незнания жизни? Это ж ведь только в книжках добры молодцы на чужих ошибках учатся, а в реалиях…

И тут, будто в подтверждение его мыслей, кто-то наверху быстро прошёл на каблуках поперёк комнаты, а спустя минуту взял, да и стукнул несколько раз в пол упругим резиновым мячом…
Мечты
В писателе Ваське Писакине заныли застарелые мечты. Светлые и наивные, а потому и страшные, пугающие своей простотой, исключающей какой-либо намёк на возможную противоречивость. Васька о них уж и думать забыл, пребывая в своей писательской занятости. И вдруг – нате Вам! Сошлись видимо в эфирах какие-то звуки, чувства, вдохи-выдохи… пересеклись в пространственно-временном континууме – аккурат над его головой, и разворошили забытое. Да так, что стало ему, Ваське, от этого тошно – хоть в голос вой… А если не вой, то постанывай с покачиванием головы да с самоистязанием казённой. Вот Васька и постанывал, а постанывая и самоистязался, опрокидывая лафитничек за лафитничком…

А тут ещё капель апрельская – тук-тук по заоконному козырьку… тук-тук… Мол, как же так, Васятка? Мол, как же так случилось, что из тебя, из Васи-Василёчка такой суккулент вырос?.. Видать, ты, Васятка, мутант и самое распоследнее ГМО.
Перестук про ГМО показался Ваське столь обидным, что он даже погрозил в оконное стекло кулаком и предостерегающе проговорил: «Ты там давай... туктукать туктукай, да не затуктукивайся… Не видишь – худо человеку… Трещит он, человек, по швам,.. потому как весь наскрозь пропитан мечтами мелочными, что в нём пыжатся в желании раздуться до размеров солидности… И ведь, как ни странно, раздуваются, сукины дети… Кто в лебедя раздувается, кто в щуку, а кто и в рака… мать его… А как раздуются, так и давай они его, этого человека, тянуть-толкать… рвать, одним словом, на никчёмные лоскуты и дроби… И нет ведь с них ни проку, ни удовольствия – так, пустые метания, да игра в денежку…»

Тут Васька вздохнул, наполнил лафитник, выпил и, приоткрыв окно, подставил палец под звонкие капли, чтоб те не мешали ему всласть печалиться.
«Ну, да… Точно… Всё это тогда и произошло… Тогда,.. когда испугался я, что вот сейчас со мной может случиться моё самое большое счастье… Подумал, что – вот сейчас она, мечта моя, возьмёт и исполнится… и, что больше этой самой мечты у меня никакой другой и не будет… Не потянуть мне ещё одну такую – простую и светлую… Не сдюжить… Тут-то вот меня и раскорячило – расщучило, разрачило, да и разлебедило…»

Почувствовав, что принимающий на себя капель палец вполне взбодрился и даже протрезвел, Васька прикрыл окно и вновь услышал – тук-тук… тук-тук… Мол, соберись, Вася Писакин, кончай нюни распускать… Мол, ты ж ещё – ого-го! Ты ж ведь, если что можешь и континуум поправить… можешь и всякие предметы двигать усилием своей писательской мысли!

Решив проверить это утверждение, Васька приподнялся, оперся на стол и, сосредоточившись, резко мотнул головой… Предметы и впрямь тут же качнулись и поплыли куда-то в сторону. Дождавшись их плавной остановки, Васька повторил эксперимент и, убедившись в своём «ого-го», постучал трезвым пальцем по столу, будто давая кому-то понять, что – на-ка – выкуси… что не в конец ещё залебедило писателя Писакина, а потому…

Тут Васька нахмурился, сел на стул и, уже не обращая внимания на капель, принялся писать «… и не было на свете ничего чудесней её озорных глаз… не было, да и быть не могло…»
Побег
Головастики были, как на подбор – жирненькие, резвые и вечно голодные. Когда Кирюха – лаборант-оболтус пропускал время их кормёжки, они устраивали такой гвалт, что вода в аквариуме пузырилась и с каждым лопнувшим пузырём в воздухе гремело негодование, а то и какое непечатное слово. Тогда с ними надо было держать ухо востро, потому как зубы у них, хоть и были молочные, но вполне могли оттяпать кормящие их пальцы. Сам Иннокентий Павлович, он же профессор Жилкин, кормлением питомцев занимался редко, но часто наблюдал, как это делает Кирилл, и всякий раз удивлялся их зверской прожорливости. Со временем эти троглодиты лишались хвостов, набирали вес и, в конце концов, из них вырастали… головы. Да и что ещё может вырасти из головастика? Ну не нога же, в самом деле,

В меру созревшие головы, Кирилл вылавливал сачком и пересаживал в другой аквариум, наполненный живительным раствором, которым они и дышали, и питались.(Если, конечно, так можно сказать про отдельно взятую голову, у которой нет никакого обслуживающего её туловища). А после того, как у спелых голов появлялись первые морщины задумчивости, Иннокентий Павлович с ассистентами высаживали их в грунт, удобряли и три раза в день поливали специальной жижей, что способствовала лучше усваивать потоки первичной информации – все эти синусы, биномы и философские дилеммы: «Быть или не быть», «Ныть или не ныть», «Рыть или…» или послать всё к чёртовой бабушке и заделаться астрономом.

Как только образовательный курс завершался, профессор Жилкин отбирал самые светлые головы, пересаживал их в отдельную оранжерею и приступал к осуществлению главной цели всего предприятия – выращиванию свежих мыслей. Свежие мысли росли хоть и медленно, но постоянно, а после полного своего оформления озвучивались одним из сидящих в грядке умников. Так что оставалось лишь их записать и отправить тому или иному заказчику. И при этом никакой возни со всеми этими железяками – планшетами-ноутбуками, что, как известно, подвержены заражению замысловатыми компьютерными вирусами, от которых их глючит, корчит, а временами и кидает в программную кому. И тогда – только держись! Егози и приплясывай вокруг тыкающего в кнопки Хакера Айболитовича, да молись, чтобы в починяемой им железяке осталась хоть капля совести, и она сохранила выстраданные тобой байты.

А здесь? Ну, расчихалась какая голова на сквознячке по недосмотру… Ну, ты ей сопли вытер, в ухо ватку ткнул, да и похлопал по темечку. Мол, ничего-ничего, мил-дружок! Мол, с гуся вода – с тыковки худоба! И глядишь, через денёк-другой всё и образуется. Само собой, по закону – «Нас клюют, а мы крепчаем!»

А в итоге – минимум затрат и максимум эффективности. Так сказать, природный соображающий аппарат, усиленный своим же многократным количеством. И что уж совсем немаловажно – нисколько не отвлекающийся на нервное половое влечение, за отсутствием наличия этих самых влекущих конструкций, абсолютно инертный к магнетизму аурума и искренне непонимающий вопрос, - А ты меня уважаешь? С юридической точки зрения у Иннокентия Павловича тоже всё было в полном порядке. Во всех документах оранжерейные головы значились, как «Биовычислитель на быстрых нейронах». Так что инновационный бизнес профессора Жилкина процветал, и он подумывал о расширении предприятия посредством организации второй оранжереи, оснащённой автоматическим поливом и сбором плодов. А когда Иннокентий Павлович вознамерился привести свой план в действие, тут оно и грянуло!

Всё началось с того, что как-то утром в его кабинет забежал запыхавшийся Кирюха и, размахивая руками, стал сбивчиво говорить,
- Иннокентий Палыч! Там это… В оранжерее…
- Что в оранжереи? – поинтересовался Жилкин, ещё не подозревая об уровне катастрофы.
- Там это… Там головешки…то есть Биовычислитель… Он того…
- Что того?
- Он не вычисляет …и не думает. Сидят в грядках все эти… вычислитель… У всех глаза закрыты, а некоторые и похрапывают.
- Как так похрапывают, - переспросил, теряющий спокойствие, профессор.
- Как, как? Вот так – хрю, хрю…

Жилкин вскочил со стула и, отодвинув рукой оболтуса, поспешил в оранжерею. А открыв дверь парника, остановился на пороге и замер, наблюдая крайне тревожную картину. Головы и в самом деле были вялые и сонные. Некоторые из них клевали носом в политые грядки, другие наоборот откинулись назад и залихватски храпели. Решив проверить реакцию на звук, Жилкин громко хлопнул в ладоши. Откликнулся же на этот хлопок лишь один экземпляр со второй борозды. Он, было, встрепенулся, и даже попытался открыть глаза, но тут же сдался, сладко почмокал губами и, завалившись на левое ухо, тихонько замычал. Дело было и впрямь никудышным. Вот тогда по спине профессора и пробежали весёлые мурашки, и он, передёрнув плечами, выдохнул страшное слово, - Мор!

А проговорив вслух поставленный диагноз, Жилкин, вдруг как-то обмяк и стал медленно валиться на захворавший Вычислитель. И если бы не вовремя подхвативший его Кирилл, то он бы точно рухнул на посапывающие посадки. Когда шок от увиденного прошёл, Жилкин собрал свой научный персонал и довольно мрачно обрисовал сложившуюся ситуацию. Всем было понятно, что простым похлопыванием по темени, заговором и аспирином тут не обойтись. Здесь требовалось серьёзное исследование с массой всевозможных анализов. На первом же этапе решили обследовать гланды болезных, заглянуть в их ушные лабиринты и оценить возможное помутнение зрения, посредством оттягивания нижнего века и созерцания конъюнктивы.

Но, как и ожидалось, первичный осмотр не дал каких-либо обнадёживающих результатов. И тогда Кирилл проверивший большее количество пациентов, то ли от расстройства, а то ли от врождённой неаккуратности, взял да и хлопнул одного из захворавших по лысине. Лысина дрогнула и отозвалась глухим барабанным звуком. Находящегося поблизости профессора, звук этот удивил и насторожил одновременно. Он стал ходить между грядок и шлёпать ладошкой, ставшие неразумными, головы. Головы в ответ бунили и резонировали друг с другом. И уже до того, как низкочастотный гул затих, и в оранжереи наступила тишина, Жилкин стал догадываться о том, что случилось с его питомцами. А так как только совсем уж пустая голова способна порождать подобные акустические эффекты, то профессор и сделал единственно возможный вывод – произошла одномоментная массовая утечка мозгов. Мозги обмозговали своё положение и, возможно возжелав лучшей доли, дали дёру по своим корням и корневищам. Последующее же рентгеновское просвечивание полностью подтвердило профессорскую догадку – в сомлевших головах мозгов не было!

Первым желанием уязвлённого такой наглостью учёного было раздать персоналу лопаты и устроить раскоп в надежде перехватить беглые мозги и тем самым прекратить коварную утечку. Но поразмыслив о силе разумности своего Вычислителя, Жилкин был вынужден признать, что никакая лопата тут не поможет потому, как утечка уже наверняка протекла насквозь и, миновав земные тверди, пузырится где-нибудь на побережье Нового Света.
***
В то самое время, когда профессор Жилкин скорбел от утери взращенных им мозгов, в штате Калифорния, неподалёку от Силиконовой долины, в одном фермерском хозяйстве стали появляться странные растения, внешним видом похожие на экзотические грибы. Хозяин, будучи рачительным педантом, с пелёнок запрограммированным на достижение святой американской цели – «центик на центик – три центика», решил понаблюдать за эволюцией неизвестных грибов, чтобы со временем оценить их рыночную стоимость. Он накрыл плодовые тела вёдрами, дабы их не зажарило солнце или же не сожрала какая загулявшая скотина, и стал ожидать полного грибного вызревания. А по мере их роста и устраивать экскурсии для любопытствующих ротозеев. Вот на одной из таких экскурсий удивительную грибницу и увидел мистер Томпсон, как выяснилось позже, тоже профессор, специалист по уму-разуму, только американской закваски. С первого взгляда поняв, что томится на лужайке под пластмассовыми вёдрами, мистер Томпсон сторговался с фермером по усиленному тарифу – «три центика на три центика – десять центиков», и в тот же день вывез приобретение к себе в лабораторию, находящуюся на территории Силиконового поселения. Аккуратно пересадил утомлённые мозги в гидрогель и рьяно принялся за их изучение. Изучаемый материал был исключительно интересен и уже через неделю мистер профессор классифицировал его, как «мозговое вещество растительного происхождения». Назначил «веществу» усиленное питание с кока-колой и тёртыми хот-догами, опутал его проводами с присосками и стал раздражать американским электрическим током, побуждая извилины к активному мыслительному процессу. И процесс этот вполне явственно происходил, а судя по зашкаливающим амперметрам, даже бурлил и напрягал окружающее пространство. Однако требовал он весьма трудоёмкой расшифровки, а следовательно и немалых затрат на содержание штата всяческих программистов, лоббистов и аферистов, и соответственно серьёзной финансовой составляющей в размере «десять центиков на десять центиков – хрен знает сколько центиков» обозначаемой коротким и ёмким словом – грант.

Прорасти эти весьма затратные грибочки, к примеру, где-нибудь в окрестностях Гаваны, и найди их какой-нибудь кандидат наук Эстебан Перес – любитель ромовых закатов и задушевного исполнения «Гуантанамера», то возможно он бы и плюнул на грозящие перспективы, сочтя количество предстоящей суеты губительным для тропического счастья. Но судьба распорядилась иначе, а потому мистер Томпсон засучил рукава, рассучил, приберегаемые на особый случай, связи и кинулся во все тяжкие. «Все тяжкие» оказались упрямыми и обладали весьма несговорчивой силой трения. Однако, как известно – вода камень точит, а за центик можно и удавиться, а потому мистер Томпсон настроил себя на долгий путь борьбы, познания, дознания, ну и признания. А настроив, начал строчить научные статьи в уважаемые журналы, согласно традиции столбить и огораживать попавшиеся на пути аномалии, переводя их в разряд ценностей и такой милой сердцу собственности.
***
Вот эти самые статьи и попались на глаза любознательному Иннокентию Павловичу. С первых же строчек он понял, кто и где сейчас обихаживает его сбежавший Вычислитель. А изучив весь опубликованный материал, в котором основным тезисом звучала мысль о том, что получить реальную пользу от «мозгового вещества» задача архитрудная, но и архиперспективная, потому как вещество это, скорее всего, инопланетное, и занесло его к нам из далёкой туманности «Угольный мешок», профессор Жилкин грустно вздохнул и подумал о том, что от всей этой чехарды больше всего, в конце концов, пострадают сами утекшие на сторону мозги. Потому как прискорбный удел мало-мальски шурупящих мозгов сидеть под оранжерейным колпаком. Или же перетекать на те или иные континенты в поисках давным-давно почившей Свободы, и уже там вновь сидеть под колпаком, но уже местной конструкции.

Попечалившись о недальновидности «мозгового вещества», Иннокентий Павлович ещё раз посмотрел на фотографию мистера Томпсона, что была помещена в начале каждой его публикации. Отметил про себя его зубастый оскал, который должен был означать улыбку успешного коммерсанта, и поймал себя на мысли, что этот тяжеловесный идеями и помыслами калифорнийский индюк обязательно заморит оголённые и крайне ранимые мозги своими чёртовыми проводами, импульсами и дешифраторами. Загубит за просто так, за здорово живёшь, за какой-нибудь дипломчик, за «центик на центик». Загубит, развернув бурную деятельность по вычленению, расчленению и прочим анализам.

После этого невесёлого понимания, Жилкин вновь шумно вздохнул и, приблизившись к портрету заокеанского коллеги, сказал уже вслух, глядя ему в глаза, - Нормальным и ещё не свихнувшимся мозгам за ненадобностью все эти твои причиндалы – томографы-осциллографы… Всё что им нужно – это старомодная, традиционно патриархальная башка! Только и всего…
Сказал, закрыл лежащий на столе журнальчик и вышел из кабинета. Затем он надел рабочий халат и отправился в лабораторию, посмотреть, как оболтус Кирюха кормит новую партию головастиков…
Выбор цвета
«Жизнь – она пуляет навесиком, - так думал Иван Кузьмич, сидя на своей любимой дачной скамейке. - Вот, к примеру, построит какой важный господин вкруг себя забор уютного благополучия: крепкий такой забор – без дыр и высотою в два роста. Выкрасит его лазурною краской для душевного комфорта… и давай за ним жить - легко да счастливо. Ну, день он так живёт… два… - медитирует себе помаленьку. В одной руке у него бокальчик с коньячком, в другой – тот же коньячок, но в пузатой бутыли. Он уж от такой медитации и языком щёлкает, и глаз щурит… И вдруг свист…

Умиротворённый гражданин приоткрывает сощуренный глаз и видит – летит… летит к нему через забор кило на два бандеролька по параболической траектории, а через секунду у его ног и падает. Шмяк об землю – и брызги фонтаном! А ещё через секунду удивлённый получатель понимает, что в бандерольке той вовсе не мёд с вареньем, а совсем иная субстанция. И в первые мгновения события, находясь в некоторой растерянности от внезапности доставки, этот господин обозревает свой уют и отмечает, что вокруг него всё та же лазурь, но в крапину. И сам он весь в крапину, будто какой сыпью покрылся.

Ну, поначалу он, конечно, недоумевает, но вскоре пыхает гневной эмоцией и жжёт глаголом. Так, что лучше к нему и не подходи по причине повышенной огнеопасности. Когда же пульсы его падают до отметки «ещё поживём», уязвлённый приверженец лазурного уюта кидается в помывочную, смывает с себя сыпь и, наложив на эпителий изысканные запахи, принимается за скобление подпорченного забора. Однако тот от его усилий, как и следовало ожидать, лазурнее не становится. Поняв, что все труды во спасение напрасны, господин мрачнеет и задумывается над тем, как вернуть незапятнанную репутацию и уважение окружающих к его поблекшей лазури.

И вот тут-то и начинается она – борьба! Борьба с жизнью за условия всё той же жизни. При этом запальчивый борец, как бы не желает замечать того, что борется он за высокие условия с тем, кто сам и состоит из этих условий. А потому борьба его выглядит затеей, по крайней мере, сомнительной. Тут было бы разумнее мирком, да ладком... Посидеть, покумекать… Мол, с каких таких грехов и за какие такие ошибки в мой огород бандероль? Мол, отчего в меня из-за забора пульнуло? А покумекав, выпить всё того же коньяку, зажмуриться, а потом взять, да и прозреть! В прозрении же хлопнуть себя по лбу и с досадой в голосе вымолвить, - Эх! Что же это я за дурень такой?! Да-а-а… Оплошал… Что уж тут и говорить…О-пло-шал!
И если в эту минуту раскаяния поинтересоваться у прозревшего гражданина, - Слышь ты, - гражданин! В чём же это ты оплошал, родимый? Уж, не в том ли, что за щеку казённую копейку заныкал? Или, не приведи господи, кого невинного оклеветал ради лазурного уюта?
То гражданин, скорее всего, махнёт на это рукой, как на пустое, и в сердцах ответит, - Признаюсь! Дал маху!. - а чуть погодя добавит, - надо было красить в терракотовый! Терракотовый – он при наличие бандеролек и вовсе не маркий!»

Дойдя в рассуждениях до «терракотового», Иван Кузьмич вздохнул и посмотрел себе под ноги, где стояли банки с разноцветной краской, поднял глаза на свой новый штакетник из свежеструганных дощечек и увидел за ними соседа – Сашку Джапаридзе. Сашка приветственно помахал и спросил,
- Ну, что, Вано? Решил, в какой цвет будешь забор мазать?

Иван Кузьмич левой рукой почесал в затылке, а правую отвёл в сторону, тем самым показывая, что пребывает в полной нерешительности. Сашка оперся на штакетник и сказал,
- Говорю тебе, Вано, – мажь в беж! Ты же солидный генацвале, а не какая-то там лягушка-побрякушка, чтоб в зелёном заборе квакать. Или в каком фисташковом… У тебя уют должен быть солидным и неброским… Не то что у меня с моей благоверной – сиреневенький!..

Сашка от чувств плюнул в землю, махнул рукой и пошёл к себе. А Иван Кузьмич подумал, что может он и прав, Сашка-то? Беж – оно неброско и невычурно… А вспомнив про лазурного господина с бандеролькой, и про то, что и сам он не без греха, Кузьмич и решил, что нет ничего плохого в практичной дальновидности и цветовой скромности… И что при таком подходе – бережёного и беж бережёт…
Гармония
«Нет, - думал Иван Кузьмич, - С недоброжелателями надобно разбираться вовремя. Недоброжелатели – на то они и недоброжелатели, чтобы у тебя от них какой-никакой жизненный свербёж приключался. А приключившись, чтоб он тебя понукал, нервировал и требовал неотложной предупреждающей решительности - мол, «Как аукнется – так и уакнется», или «Не стой под стрелой», а то и «Поберегись! Занос – два метра».

Посетили же такие мысли Кузьмича после его недолгого общения с новой хозяйкой дачного участка, что примыкал к его садовым владениям с тыла и до недавнего времени пустовал. Валентина Михайловна - владелица тыловых шести соток оказалась женщиной предприимчивой, со своими понятиями о должном вселенском порядке и категорически требовательной к окружающим её одушевлённым и неодушевлённым предметам. Поначалу Иван Кузьмич не придал особого значения её придиркам и указующим брюзжаниям, подумав: «Ну, заходится женщина, не пойми с чего, - так что ж тут удивительного… Может она, женщина, всю свою жизнь кондуктором в троллейбусе проработала или в какой прачечной специалистом по щадящей стирке трудилась. Тут её, конечно, можно и понять, - попробуй не дай крен характером, когда тебе всякий день приходится разных оболтусов обилечивать, или бельишко их в стиральных барабанах вертеть?»

Однако, узнав от председателя товарищества, что Валентина Михайловна никакая и не кондуктор, а как есть кондитер высшей конфетной категории, Кузьмич расстроился, а расстроившись и призадумался. Итогом же его раздумий был неутешительный для него самого вывод, говорящий о том, что, скорее всего, приелась женщине её сладкая жизнь, может и до хронической тошноты, вот в ней сладость та и забродила, да кислой пеной наружу лезет. А разобравшись в сути происходящего, Иван Кузьмич и вознамерился дать решительный отпор недоброжелателю. Потому как сами придирки от почти невинных, - Отчего это Вы так близко к забору кинзу сеете? Я её терпеть не могу, - или же, - Ваша берёза мне весь участок затеняет, - стали дорастать до уровня психических диверсий, - Что это Вы, Иван Кузьмич, когда из гамака свои звёзды созерцаете, мотивчики контрреволюционные мурлычете? То у Вас, - Любо, братцы, любо, - а то и вовсе, - Так за царя, за батюшку, за веру?

Вот в этом осуждении его негромкого репертуара, Кузьмич и увидел посягательство на свою душевную гармонию со звёздными скоплениями и галактиками. А так как допускать в дальнейшем таких нападок он не желал, то и стал прикидывать возможные варианты отпора. Первое что пришло на ум, было, взять, да и побеседовать по-мужски с супругом беспокойной женщины. Сказать ему, - так, мол и так, Степаныч, уйми свою благоверную… Не доводи до греха. Однако от такого варианта пришлось тут же и отказаться, так как благоверная мужа своего чтила мало, отводя ему промежуточный статус между насекомым-вредителем и попусту жужжащим трутнем. В связи с этим Иван Кузьмич прикинул и так, и эдак,.. и принялся за повторное прочтение «Тридцати шести китайских стратагем», обучающих древних неразумных полководцев уму-разуму. И, в конце концов, отметя в сторону тридцать пять неприемлемых, в которых было, то явное восточное коварство, а то и недостойное хитрое насилие, Кузьмич остановился на той, где говорилось, что врага надобно очаровать. Очаровать и тем самым перетянуть на свою сторону. А при таком исходе противостояния никакая гармония трещину не даст и даже не запотеет.

Утвердившись в правильности стратегической линии, Иван Кузьмич и принялся за выбор тактических средств. Два дня он провёл в анализе своих чарующих возможностей – от аккуратно постриженной бороды и вплоть до возможности внятного объяснения законов Кеплера. И в итоге остановился на улыбчивой комплементарной обаятельности.

А на следующее утро, когда Валентина Михайловна показалась в своих грядках, Кузьмич подошёл к забору и, глуповато улыбаясь, поздоровался… и, было уже начал восторгаться чудесными соседскими пионами, но тут же и осёкся, наблюдая за тем, как хозяйка выпрямляет спину и, уперев руки в бока, сводит брови над грозными очами. Тут он сконфуженно кивнул и. услышав в ответ, -Здрасьте-здрасьте, - отвернулся и пошёл восвояси. Сел на любимую лавочку и подумал, - Нет… Всё ж таки я неисправимый идиот…Ну, кто?.. Ну, кто тебе сказал, что гармония вообще может треснуть? Ведь она, гармония, – это ж тебе не фунт изюму… Она – ого-го… Да она вообще, если приглядеться, – крепче гороху…
Ухо
Иван Кузьмич сидел в кресле и, страдая простуженным ухом, смотрел по телевизору реконструкцию былинной баталии. Страдать ухом Кузьмичу пришлось по причине стылой ветряной струи, что, оставив попытки отморозить ему прикрытый варежкой нос, по-лазутчицки заползла в щель меж щекой и ушанкой. Заползла и нанесла урон чувствительному слуховому механизму. Такой что при каждом ударе ушного молотка по наковальне в голове у Ивана Кузьмича происходила весьма оглушительная стрельба.
Сам Кузьмич при этом тихонько подвывал, а между подвываниями пытался затушить очаг напряжённости, заливая его пахучими маслянистыми каплями.

Баталия же привлекла внимание Ивана Кузьмича тем, что в ней не было никакого огнестрельного оружия: тут не бабахали ни лепажи, ни пищали и не громыхали исторически ценные пушечки. В мелькавшей на экране эпохе время этим громким предметам ещё не пришло. Здесь всё было чинно, неспешно и размеренно. Вот небольшой коллектив богатырей, терпя неудобства от веса своих кольчуг… ну, не стремглав... ну, не молниеносно… но всё же наскочил на врага, не сумев вовремя затормозить. При этом враг не дремал… И, слава богу, потому как, если бы он дремал, то от такого неуправляемого наскока наверняка бы кто-нибудь да и пострадал.

А так… Ну, выхватили добры-молодцы, заявленные в анкетах полупудовые железяки… Ну, помахали ими минуту другую, в силу своих возможностей, и разошлись отдышаться, а так же провести технический осмотр своего оружия – не погнулись ли в сече мечи-кладенцы, не подломились ли в битве булавы да палицы. После проверки ратники постояли, покурили и решили биться парно – один богатырь, один басурманин. А так как Иван Кузьмич отдавал большее предпочтение единоборствам, нежели каким иным стадным играм, то он пододвинулся ближе к телевизору и, позабыв в увлечении о своём коварном недуге, принялся болеть за нашего.

Наш махал дубиной не жалея сил, и к середине поединка так намахался, что упрел и решил сбавить обороты. Вот в это самое время его противник, то ли половец, то ли печенег (сам чёрт их там не разберет, кто из них кто), изловчился и двинул своим дрыном богатыря по уху. Шелом на богатыре звякнул, богатырь крякнул, а Кузьмич охнул, будто бы это он схлопотал по своему больному и стреляющему. В барабанной перепонке что-то щёлкнуло, кольнуло, и Иван Кузьмич забегал по комнате, как подорванный. При беге он держался рукой за терзающий его орган и выражался, хоть и однообразно, но крайне чувственно.

Когда боль слегка утихла, Кузьмич эпилогом выдохнул козырное непечатное и, упав в кресло, затих. Немного посидев, он пошевелился и тут же почувствовал, как в глубинах среднего уха вновь поднимается осерчавший молоток в желании от души треснуть по болезненной наковальне. Кузьмич зажмурился, стиснул зубы и приготовился в очередной раз страдать. Однако что-то там, в органе, произошло – может молоток промазал, а может, и подействовали чудо-капли, только ожидаемой Иваном Кузьмичом пытки не произошло.

Он облегчённо выдохнул, отёр со лба пот и открыл глаза. В телевизоре широкоформатно показывали вспухшее богатырское ухо и хлопочущие над ним пальцы сестры милосердия. Увидев эту тревожную картину, Кузьмич тихо замычал и быстро переключил на другой канал. Этот канал телевещал о дикой природе и, выхватив из неё мордастого зайца, видимо умилялся, как тот ловко стрижёт своими здоровенными ушами. Кузьмич вновь скривился, неприязненно отвернулся от косого и нажал следующую кнопку. Тут миловидная барышня гневно разговаривала с кем-то по телефону. И было видно, что неучтивый оппонент так орёт в её нежное ушко, что ей приходится держать аппарат на расстоянии. Пройдя по оставшимся каналам, Иван Кузьмич был вынужден признать, что сегодня из них из всех, так или иначе «торчат разномастные уши», доставляя ему, Кузьмичу, явное нервное расстройство.

И не ожидая от дальнейшего просмотра ничего хорошего, он выключил телевизор, и было решил почитать на сон грядущий, но опасаясь за то, что уши могут «торчать» и из книги, Иван Кузьмич лёг в кровать, осторожно пристроил на подушке своё беспокойное, и, закрыв глаза, стал думать о том, что как это всё-таки несправедливо. Несправедливо, когда тебе буквально всё окружающее напоминает о твоём больном и мучительном. Будь-то хоть какая-никакая хворь или же, не приведи господи, какой-никакой срам или же стыд. Напоминает резко и воинственно. Бескомпромиссно. И как почти незаметно и скоротечно сквозь тебя проскальзывает и исчезает редкое восторженное и светлое…
Ингибитор
Василий Ильич, по прозвищу «ингибитор», был человеком обстоятельным и крайне недоверчивым. Не принимая на веру перспективную пользу тех или иных очевидностей, он изучал их на предмет «искушение лукавым» по-научному кропотливо, и с выводами не поспешал. В связи с этим люди, так или иначе, общающиеся с Василием Ильичом определяли его, как человека «не быстрого», с которым каши не сваришь, а скорее загнёшься с голодухи. Потому как в голове у него не живые, пульсирующие токами мозги, а время от времени пробулькивающая мыслями вязкая жижа. И если учесть то, что злые языки предполагали будто бы его, Василия Ильича, обязательно должны были в детстве мучить скучными книжками, то имманентный портрет смурного «ингибитора» можно считать и законченным. Что же касается портрета наружного, то состоял Василий Ильич из вполне упитанной плоти, в кое-каких областях рвущейся к освоению бОльших объёмов, имел на лбу морщины старшего научного сотрудника и взгляд священной индийской коровы, лежащей посреди людной улицы.
Одним словом, Василий Ильич темпераментом не жёг и перманентно тормозил… Тормозил бурное течение жизни, торча в её потоке эдаким валуном, создавая вокруг себя замысловатые водовороты. А так как любые завихрения до добра не доводят, то и Василий Ильич не стал исключением, доведённым этой вертлявой силой до какого-либо добра.

Случилось же с ним недоброе сразу после того, как произошло у Василия Ильича осознание его явно выраженной исключительности. То ли какой хитрый чёрт его дёрнул и показал ему его самого стоящим неподвижной глыбой аккурат посередине жизненной стремнины, то ли ещё какой ловкач-насмешник из перпендикулярных миров нашептал ему об его избранности, а только поверил Василий Ильич и шёпоту, и явленному образу. Поверил и тут же стал расти, пусть и в своих глазах. И уже с высоты своего роста наблюдать за происходящей внизу чехардой. Чехарда кружила, пенилась, но неизбежно увлекалась потоком в туманные дали, может и к светлому будущему, озарённому лампочками искусственного интеллекта, а может и к каким космодромам, с которых можно улететь в такую дыру (хоть в чёрную, хоть в белую), что любая налоговая оближется.

Поначалу столь высокое положение несколько нервировало Василия Ильича, но вскоре он пообвыкся и принялся за осмысление изменившейся реальности. Самым сильным чувством, что он явственно в себе ощутил, была уверенность в его праве судить. Судить строго и непредвзято, не в пример купленному футбольному арбитру, дующему в дырявый свисток.

Ну, вот он и судил. Но не открыто, и не прилюдно. В курилке не ораторствовал и никого пальцем в грудь не тыкал. А судил тихо – про себя, с высоты своей невозмутимости. При этом надо признать, не злорадствовал и не ехидничал, а просто выносил свой вердикт, однозначный и немногословный, будто собирал статистические данные, ставя в кадастровых графах ту или иную отметку: «Тётка – дура!», или «Эта тётка… нц, нц, нц – далеко не дура!» или же «А вот тот дядя-то… как ни крути… шельмец отпетый!»

А пересудив окружающий его народец, Василий Ильич принялся и за поводырей рода человеческого, ведя с самим собой философские диалоги.
- Смешной он, ей-богу, был человек.
- Так времена ж были иные.
- При чём тут времена? Вон, глянь в окно… Что, скажешь, с тех времён стало больше счастливых и радостных? Да хрена с два! Сколько было – столько и осталось. Тут, дорогой мой Василий Ильич, прогресс не работает. Прогресс – он на то и прогресс, чтобы замену «тому-этому» изыскать, коли у тебя самого «того-этого» отродясь не было и в ближайшее время не предвидится.
- Так вот он и хотел…
- Да знаю, знаю чего он хотел.. Хотел… Хочешь – хоти. Но на кой ляд проповедовать-то? Зачем людей на сумбурное толкать? И потом вот это – он знал, что всё для него кончится мучительно. Знал. А ежели знал то, что ж это он тут перед нами спектакль, что ли разыгрывал? А если разыгрывал, то значит и внимание к себе привлекал намеренно, – руша естественный ход вещей. Привлекал, а сам будто бы говорил, мол, вон как они со мной, лихоимцы, а я через положенные часы, как выпрыгну, как выскочу и… забодаю, забодаю… Страшно, конечно… Ну а потом что? А потом во славу его железные дровосеки уж так рубили... Рубили, рубили... Рубили, рубили.… И до сих пор рубят…

Тут Василий Ильич усилием воли прервал диалог и представил себя в роли местечкового миссии. Вот он начинает проповедовать и тыкать мордой своих апостолов во всё хорошее. А апостолы – все как один из конструкторского отдела, а значит с линейками, резинками и опасно острыми карандашами. Вскипают значит они (ну, понятно, что апостолы, а не резинки) от свалившегося на них озарения и с кличем – «Во имя святого «ингибитора»!» несутся перетряхивать, пребывающий в летаргическом сне, департамент. И бегут они не куда-нибудь, а прямиком в бухгалтерию – в это гнездо унижения и крепостничества. А в бухгалтерии-то, как на грех ни одного Змея-Горыныча. А сидит там та тётка, что дура-дурой, и та, что совсем не дура и меж ними ещё с десяток раскрасавиц, что задами к стульям приросли и чуть ли корни не пустили от усердия. И что самое отвратительное, что у тёток этих нет даже деревянных патриархальных счёт со звонкими костяшками, которыми они могли бы отмахнуться от карандашей и линеек... У них только испуганные глаза и в них два вопроса: в левом - «За что?», а в правом – «Зачем?». Потому как они не воинствующие амазонки и не клары цеткин, а добропорядочные мамки-бабки или, на худой конец, невинные особи с нерастраченной икрой. А он, «ингибитор», своими проповедями вроде, как бы взял, да и вверг их в тревожное, сам того вовсе не желая.

Представив себе такую картинку, Василий Ильич заскучал, а в скуке своей и припомнил на первый взгляд странную и парадоксальную истину, говорящую о том, что молчание – золото. То есть, чем больше ты за свою жизнь намолчишь, тем золотее в твоих закромах и станется. Может именно по этой причине те старички, что поумней и уходили в пещеры да пустыни, чтобы уже там помычать бессловесно и целиком озолотится, - что изнутри, что снаружи, а потом пребывать в веках в полной антикоррозийной устойчивости?

Подумав о старичках, Василий Ильич и на себя аккуратненько примерил жизнь молчуна-отщепенца. А примерив, понял, что ему, «ингибитору», вовсе искать те пустыни не надобно, потому как вокруг него всегда пустынь, оживляемая лишь размытыми пятнами мелькающих на скоростях лиц. И запомнить те лица у него нет никакой возможности, а значит и не перед кем ему байки рассказывать. Мало того, сами мелькающие лица вряд ли хорошо помнят друг друга, так как вглядываться и запоминать им некогда. Что же касалось вождей и пророков, то показалось Василию Ильичу, будто желают они, так или иначе, быть живее всех живых. Не живее его, который для них видимо никак не соотносится с определением жизни, а скорее видится тем же валуном преграждающим путь, а живее тех, коим не хватает времени ни на память, ни на осмысление.

Последнее рассуждение о вождях и народах оказалось для Василия Ильича болезненным. Он отошёл от окна, у которого стоял последние пять минут, и нетвёрдой походкой добрался до своего рабочего стола в конце конструкторского зала. Сел на стул и положил покрывшийся испариной лоб в подставленную ладонь. А через пару минут услышал обеспокоенный женский голос, - Василий Ильич… Вам плохо?
Он открыл газа и посмотрел на говорящую. Это была та тётка, дура-дурой, из бухгалтерии. Василий Ильич в ответ улыбнулся, мол, ничего-ничего… сейчас пройдёт, и пристально посмотрел ей в глаза. В глазах не было пугающих вопросов, а было искреннее сочувствие на мгновение замершего человека…
Лодочник
Степан Иваныч - он «сварной»,
Он каждый день металл стальной
Жжёт электрической дугой,
Давая план.
Железо плавится, искрясь,
И, виртуозно матерясь,
Ворчит Иваныч, - Ну-ка слазь! –
За океан.

За океаном шельм не счесть
И всяк готов на шею влезть,
Бухтит Иваныч, - Знали б честь –
Не грех терпеть…
А так смотри – на тати тать,
И каждый лезет поучать,
А сам глядит чего б урвать
И упереть.

«Сварных» искусные дела,
Ему ваять бы купола,
Дугой крепить колокола
Под Божий перст.
Но надо лодочку варить,
Чтоб толерантным к татям быть,
Чтобы плевать на их, на прыть
Под Благовест.

В обед свой скушав бутерброд,
Терпя обиду за народ,
Степан вновь плавит электрод
И план даёт.
Мечта мечтой, но перебор,
Когда какой-то импортёр
Свой исключительный задор
На Вас кладёт.

И Бога нечего гневить –
Судьба знать лодочником жить,
Тугой дугой борта крепить
От стылых вод.
Ведь лодке вскоре плыть и плыть,
Да Имя славное носить,
С предупрежденьем – Не дурить, -
Атомоход.
***
Он говорил, - Там край Земли,
Там черти топят корабли,
Там ни рассвета, ни зари,
Там шепчет ночь
Любой живой душе: «Замри…»,
И каменеет страх внутри,
Там даже дохнут упыри –
И тем невмочь…

Он говорил, - Там не вздохнуть,
Там воздух твёрд – не лезет в грудь,
Воды ладонью не черпнуть
И не сглотнуть…
Любой кончается там путь,
Теряя смысл, теряя суть,
Там сердцу в жилу кровь, что ртуть,
Не протолкнуть…

И ничего не отвечал,
Тот, что, задумавшись, молчал,
Он будто частные сличал,
Деля на ноль.
Он не шептал и не кричал,
Лишь только мыслью отмечал, -
Конец – начало всех начал,
И в этом соль.

И значит, там, достигнув дна,
Спят в колыбелях времена,
Там не зачаты имена -
Судьба чиста.
Там миг наполненный сполна
Дрожит, как нервная струна,
Черта в лист не зачернена –
И нет листа.

В конце, ударив по рукам,
Они уйдут по сторонам,
Один к проверенным Богам -
И будет прав.
И будет прав, который сам
Спиною, повернувшись к нам,
Уйдёт искать себе свой храм
Иных забав…
Несвоевременное чудо
В некотором не царстве, а может быть и в царстве, (потому как чёрт его знает, что оно там есть на самом деле), жила-была барышня Маша – девица возраста первых резюме, только вырвавшаяся из темниц высокого образования. Была Маша и хороша собой – прыщей на носу не носила, и при модном гардеробе – одних калош штук двадцать имела. И была ещё Маша умной. А при бухгалтерском дипломе и расчётливой, так как всякий раз при случившейся возможности рассчитывалась в последнюю минуту, а занимала в первую. Одним словом – умом блистала и в дурах не ходила, а ходила в банковских коридорах, постукивая каблучками по карьерной лестнице.

А в те же самые времена, в том же самом не царстве проживала другая барышня – Даша. И тоже была она не безграмотна – всякий мудрёный интеграл брала с первого раза, а словом «индукция» малых детей не пугала, потому как была Даша добрая. Да и фотокарточка её никаким неприятным косоглазием не отличалась и выглядела привлекательно.

И случилось так, что в чудесный предновогодний вечер и Маша, и Даша возьми, да и испроси для себя у Творца-Создателя чуда праздничного. Умная Маша попросила не скудеющий счёт банковский для растрат личных и благотворительных, а добрая Даша отмены тепловой смерти Вселенной, чтоб никакой жучок-паучок или же забулдыга запойный от смерти той в своё время не пострадал.

А когда в не царстве или же в царстве были накрыты столы, и ожидалась речь президента – аккурат в это самое время Творец-Создатель те просьбы-то и услыхал. А услыхав, почесал за ухом, прикинул и так и эдак, и воздал Маше ей же прошенное. А Даше не воздал, так как посчитал просьбу её крайне несвоевременной. После чего взял бокальчик с шампанским, чуть нахмурился и подумал, - При таких-то затратных трудах и Новый Год-то хрена с два по-человечески встретишь…
Плоды
Иван Кузьмич сидел на любимой лавочке и думал о таинственной и исключительной роли атмосферных газов. Исключительная роль, как быстро выяснил Кузьмич, заключалась в том, что в них растворялись запахи, по ним, толкаясь друг с другом, бежали цвета и звуки, и ими, в конце концов, плохо ли - хорошо ли, а всё ж таки дышалось. Всё это означало, что исключительная сторона была очень даже удобна и полезна для любого аборигена. При условии, конечно, что абориген этот не рыба.

Что же касалось таинственности, то с ней у Ивана Кузьмича такой же быстрой ясности не случилось. Разбор таинственности потребовал от него заваривания кружки крепкого чайку и непременного тормошения интуиции. Потому как хоть и находилась она, эта самая таинственность, всё в тех же газовых смесях, но закону Бойля-Мариотта не подчинялась, по причине более тонких составляющих её материй. Материи же эти давным-давно облюбовали многочисленные духи, призраки и привидения, что набились в атмосферные объёмы, как селёдки в бочку, и от них было не продохнуть. Вернее продохнуть было можно, но только при вдохе вместе с воздушными массами в недра ничего неподозревающего организма засасывались и эти малоприятные сущности. Ввиду же своей крайне облегчённой субстанции, сущности, как правило, проскакивали насквозь, однако осадочек от их пребывания всё ж таки оставался. Так как осадочек есть от всего!

Подумав про осадочек, Иван Кузьмич хлебнул чайку и стал рассуждать уже вслух, - А как Вы хотите? Это ж главный постулат мироздания – плоды, так сказать жизнедеятельности. Вот, к примеру, вдохнул какой-нибудь Семён Семёныч вечерней прохлады, втянул в себя, так сказать, молекулярную взвесь, а тем самым и потревожил всяко бесово отродье. Ну, это отродье, при транзите, в нём свои плоды возьми, да и оставь! Кто в результате испуга, а кто и намеренно, в отместку за беспокойство. Мол, раз ты нас носом втянул, так вот тебе за это наши плоды. А от сюда что? А отсюда, как раз и случается это самое помутнение рассудка, потому как и лампочка, что мухами засижена, светит мутно, при том же накале. И выходит, что виною всякой мутности есть вовсе не одряхлевшая нить накаливания или же психические замыкания, а они – плоды!

Дойдя в своём монологе до логического разрешения газовой таинственности, Иван Кузьмич вновь прихлебнул бергамотового и вдруг услышал, как к соседнему участку лучезарной Рим-мы Георгиевны подошла достопочтимая Анна Ивановна – председатель садового товарищества. С первых же сказанных ею слов, Кузьмич понял, что это вовсе не дружеская беседа двух дачниц, а самый настоящий обход! И что сейчас Анна Ивановна, измытарив всю душу Рим-ме Георгиевне, тут же примется и за него. Не дожидаясь пересечения председательницей границ своего участка, Иван Кузьмич, как делал это не раз, юркнул в сарай и, сев на ящик с инструментами, стал пережидать неприятное ему вторжения. Когда же настойчивая Анна Ивановна отголосила в последний раз и отправилась отравлять жизнь другим отдыхающим, Кузьмич вытер со лба пот и был вынужден констатировать, что на участке Анны Ивановны наверняка находится очень нехорошая газовая аномалия. И что наверняка в этой аномалии клубятся крайне плодовитые анчутки прогрессивной направленности. Потому как Анна Ивановна не могла и дня прожить без настырного насаждения нововведений по благоустройству вверенной ей части среднерусской равнины.

Выждав положенные десять минут, Иван Кузьмич вышел из сарая и, отметив, что мягкий летний вечер уже наступил, решил нанести визит соседу напротив – Сашке Джапаридзе, что пребывал в хлопотном одиночестве, отправив супругу на берега легендарной Колхиды. Визит этот сулил много неторопливых приятных минут, так как с Сашкой, в отличие от Анны Ивановны, можно было запросто побеседовать и о термодинамике, и об универсальной газовой постоянной, помянув добрым словом Больцмана и Гей-Люссака, царство им небесное…

Перед самым же выходом, Иван Кузьмич переоделся в дачно-пасхальное, положил в пакет бутылочку коньячку с лимончиком, вздохнул и подумал о том, что за всю свою историю человечество так и не нашло более действенного способа смывания с души плодов газовых сущностей, чем приятная сердцу, в меру разумная, дружеская выпивка…
Стрекоза
По вечерней московской улице, заложив руки за спину, шёл до смешного нелепый человек. Человек был толстоват, кое-как выбрит и невелик ростом. Шёл он, чуть наклонившись вперёд, бодрым решительным шагом, не отрывая взгляда от асфальта. Причём, если на его пути попадались лужи, то человек, не обращая на них никакого внимания, так же резво шлёпал по ним, как по сухому, чем вызывал явное недовольство окружающих, что останавливались и, ворча ему вслед, стряхивали с одежды грязные капли. Однако это нисколько не влияло на целеустремлённость нелюбезного пешехода, и он, не снижая скорости, следовал по намеченной им траектории. При этом он изредка мотал головой и повторял одно и то же слово: «Ни-ког-да!»

Пройдя таким образом весь маршрут, человек остановился у подъезда многоэтажки и, посмотрев по сторонам, назидательно проговорил, - Ни-ког-да… Никогда не верьте в дружелюбие троллейбуса!
Затем он открыл подъездную дверь, насупился и вошёл внутрь. Звали человека Матвеем Ильичом, и считался он жителями дома местным сумасшедшим. А так как любой уважающий себя многоквартирный дом просто обязан иметь своего сумасшедшего, то Матвей Ильич какой-то уникальной достопримечательностью не считался, подпадая под резолюцию – «Ну, есть… и, Слава Богу».
Чем его сегодня обидел представитель общественного транспорта – лягнул ли электрическим током, приобнял ли ненароком дверями, или же укачал своим дёрганым аллюром – осталось неизвестным. Однако было понятно, что затаил Матвей Ильич на него в душе тёмное, потому как в течение вечера, время от времени, он замирал, прерывая домашние дела, сокрушённо качал головой и констатировал, - Эка, прямо скажем, какая скотина рогатая!
И случись при этом обличение сторонний наблюдатель, он бы непременно отметил, что высказываемая Матвеем Ильичом фраза, его тревожит и даже огорчает.

Само же сумасшествие Матвея Ильича было можно сказать мнимым, так как ни на каком учёте он не состоял и в реестре психов не значился. Однако обходительные врачеватели мозговых кренов всё же отмечали в нём некое отклонение от назначенной ими нормальности. Но при том утверждали, что аномалия эта абсолютно безвредна для окружающих, и что, к примеру, кусаться Матвей Ильич не станет ни при каких обстоятельствах. Ну, разве что забрызгает какого раззяву мутными брызгами при своей стремительной ходьбе.
Суть самой аномалии заключалась в том, что разделение всего и вся на живое и не живое у Матвея Ильича было в корне отличным от общепринятого, и он совершенно искренне считал любую так или иначе движущуюся материю живой и значит одухотворённой, а замершую, хоть и на время – мёртвой, которой не возбранялось в своё время и ожить.
Так, уснувший в бузине воробей был для него такой же непримечательной частью ландшафта, как и валяющийся под этим кустом кирпич. А стиральная машина, жужжащая и временами подпрыгивающая, определялась, как крайне неуравновешенная особь семейства приборных.

Но стоило только воробью зевнуть и потянуться, а стиральной машине скрипнуть последним оборотом барабана, живое и мёртвое тут же переворачивались, а Матвей Ильич терял всякий интерес к умершему агрегату, переключая своё внимание на нахохлившуюся пичугу. При этом он желал общаться, пусть даже и не на родной ему фьють-фьютьском языке. А для большего взаимопонимания принимался щёлкать языком и таращить ближайший к собеседнику глаз. Со стороны всё это выглядело, по крайней мере, странно, и имело различную оценку у случайных прохожих, ставших свидетелями столь оживлённой беседы. Спешащие по своим делам женщины обычно часто оборачивались, бывало, что при этом и спотыкались, но от обидного вердикта воздерживались. Мужчины наоборот, тут же выносили приговор и шли дальше. Исключение составляли благородных кровей пенсионерки – ценительницы академического театра и романов Драйзера. Они умиленно смотрели на чирикающего Матвея Ильича, с воодушевлением отмечая, что и на их улице, наконец-то, появился тонко чувствующий орнитолог. В конце концов, наговорившись досыта, Матвей Ильич резко разворачивался и удалялся, оставляя воробья в некоем недоумении. В таком же недоумении наверняка пребывали бы машины, самолёты и вышеупомянутые троллейбусы – знай они о том, что их причислили к категории живых.

Так что жизнь Матвея Ильича была полна маленьких приключений, ежедневных открытий и переживаний, как со знаком плюс, так и со знаком минус, в зависимости от реакции встреченного им субчика. Одним словом, живое вертелось в живом, чаще всего мягко и ласково, но иногда, нет-нет, да и посверкивая колючими искрами. Возможно, что так бы оно всё и продолжалось, не случись с Матвеем Ильичом нехорошего происшествия.

Виной всему оказалась случайно встретившаяся ему на улице дама – незнакомая и чужая. Дама эта шла довольно бойкой походкой навстречу Матвею Ильичу, а поравнявшись с ним, вдруг остановилась, охнула и, прижав руку к груди, рухнула ему под ноги. От неожиданности Матвей Ильич попятился, а убедившись в том, что дама, взяла да и пропала, нырнув в обездвиженность, обошёл, возникшее на его пути препятствие в виде объёмного цветастого платья, и уж было собрался идти дальше, как краем глаза заметил присевшую на это платье стрекозу. Он резко развернулся и, осторожно присев на корточки, стал с любопытством рассматривать трепещущие прозрачные крылышки. Он даже открыл рот для приветствия беспокойного насекомого, когда услышал за спиной шаги и следом, вопрос,
- Что здесь случилось?
Матвей Ильич встал и, указав пальцем на лежащую женщину, ответил,
- Стрекоза.
Подошедший мужчина окинул его неприветливым взглядом и спросил уже более нервно, - Какая ещё стрекоза? Вы – врач?
Матвей Ильич отрицательно повертел головой и для убедительности произнёс, - Улетела… Такая синенькая, тоненькая… Пойду её искать…
- Стоять! – скомандовал незнакомец, держа женщину за руку и, пытаясь нащупать пальцами пульсирующую жилку.

В это время к месту происшествия стали подходить прохожие. Кто-то вызвал «Скорую помощь», а кто-то собирался вызвать и полицию. Однако, проверяющий пульс гражданин, сказал, что последнее вовсе не нужно и, указав на себя, заключил, - Полиция уже здесь.
Матвей Ильич, наблюдая за происходящей вокруг суетой начал себя уже корить за то, что стал вместе со стрекозой возмутителем общественного спокойствия. Он тихонько повернулся спиной к собравшимся и, сделав шаг, вновь услышал от неприятного мужчины грубое, - Стоять!

Когда «Скорая» увезла, начавшую приходить в себя, женщину, неприятный мужчина встал напротив Матвея Ильича и опять повторил свой вопрос, - Что здесь произошло?
Удивляясь такой непонятливости полицейского, Матвей Ильич ответил уже по слогам, - Стре-ко-за!
- Я Вас не про стрекозу спрашиваю.
- А про что?
- Я спрашиваю Вас про женщину.
- Про какую женщину?
- Про ту, которую только что увезла «Скорая».
- Я не знаю про женщину, - ответил разволновавшийся Матвей Ильич, - Я знаю про стрекозу.
Затем он задумался, вспоминая ход событий, и заговорил уже быстро и сбивчиво, - Да. Была женщина… Но она была раньше, до стрекозы, Она была, была… и потом раз – и не стало… Не стало никакой женщины… Что тут непонятного?
- Куда же она делась?
- Как куда? А куда всё это девается? – переспросил Матвей Ильич, сделав широкий жест руками, - Может исчезла, а может и умерла…
Неприятный мужчина подошёл на шаг ближе к собеседнику и, глядя ему в глаза, жёстко сказал,- Слышь ты… у тебя совесть есть? Человеку стало плохо, а ты даже не попытался помочь.
- Кому помочь? – взмолился Матвей Ильич, - Стрекозе?

Непонятно чем бы закончилась эта нервная перепалка, не подойди к собеседникам знакомая Матвею Ильичу пенсионерка. Она что-то пошептала на ухо полицейскому и тот, смягчившись, отпустил Матвея Ильича на все четыре стороны, проворчав себе под нос , - Ну, если «ку-ку», тогда всё понятно.
Матвей Ильич очень довольный удачным разрешением конфликта, заложил руки за спину и бодро зашагал в направлении парка. Он шёл и думал о том, что как много на свете странных и непонятливых людей. И что это ещё полбеды, а настоящая беда в том, что все эти странные и непонятливые люди к тому же и крайне нервны на ровном месте. Да и в самом деле, с чего так разволновался этот неприятный гражданин, что всё спрашивал его о какой-то пропавшей женщине? Можно подумать, что вокруг него никто никогда не пропадал и не умирал… Можно подумать, что он не знает, что всё живое так или иначе возрождается и вновь начинает чирикать, стрекотать и шастать по улицам в цветастых платьях…

Улыбнувшись своей мысли, Матвей Ильич снисходительно покачал головой и остановился у пешеходного перехода, дожидаясь зелёного сигнала светофора. Когда светофор разрешил перейти дорогу, Матвей Ильич дошёл до её середины, обернулся, нахмурился и строго погрозил пальцем урчащему на него троллейбусу…
Поперёк
Ходит, не жалея ножек,
Ваня поперёк дорожек.
В поперечности хотьбы
Виден перст его судьбы.
Видно есть кому-то прок,
Чтоб ходил он поперёк.

Говорят нечеловечно
Даже думать поперечно.
Человечно – это вдоль
Со всем обществом изволь…
Можешь против струй и строк,
Но никак не поперёк.

В поперечности движенья,
Всякий видит униженье,
Неучтивость и цинизм…
И вещает гуманизм, -
Был бы Ванечка без ног –
Не ходил бы поперёк.

Да и что за счастье Ване
В поперечном жить тумане,
Он бы плюнул на судьбу,
Перст её видал в гробу,
Но… кому-то видно впрок,
Что он ходит поперёк…
О братстве и равенстве
На базаре суматоха,
На базаре шум и гам.
Воздух с примесью подвоха
И с лукавством пополам.
Демократия гуляет,
Ей до лампочки чины,
Хитреца хвостом виляет,
И как в бане – все равны.

Топчет равенство прилежно
Средь сластей и овощей.
Без рукоприкладства, нежно
Трётся толстый и кощей,
Трётся Пётр Фомич с Исхаком,
С иудеями брамин,
Кому лук и булку с маком,
Кому хрен и апельсин.

И идиллию процесса
Портит лишь к наживе страсть.
Искушение обвеса
Разевает злую пасть,
Щёлк клыком по идеалам –
Закавказский рад брюнет,
И хоть равенства навалом,
На базаре братства нет.

И обратная картина –
Позитива негатив,
Там, где жертвы карантина,
Избегая рецидив,
Пьют из щедрых рук сестрички
Зелья горечь – не абсент,
Контингент любой больнички –
Очень братский контингент.

И не надо братцы рваться
Семипядь во лбу искать.
Проку с Марксом целоваться
Вовсе нету, чтоб понять,
Что для братства равным лицам
Революции пожар
Ни к чему, вполне сгодится
Нам клинический базар…
Монолог
Потихоньку на цыпочках,
Будто кукла на ниточках,
Чтоб не скрипнуть калиточкой,
Целил в дом свой Егор.
Находясь в нестабильности
И не в лучшей мобильности,
Монолог щепетильности
Нёс, как хрупкий фарфор.

Чтоб сказать: «Моя Глашечка,
Дорогая мордашечка,
Каюсь, съел полстакашечка
С мужиками в цеху.
Всё рассказывал, милая,
До чего ж ты красивая,
И без жажды долива я
Рек им как на духу.

Рек им для вразумления,
Для уму и прозрения,
Завязалися прения -
Не дай Бог и врагу!
Но я был несгибаемым,
И тебя обожаемым,
Хоть и не понимаемым
В этом чёрством кругу.

И пришлось, моя Глашечка,
Съесть ещё полстакашечка,
Даже взмокла рубашечка,
Так с тебя замирал…
Звал тебя Нефертитию,
Этой… как же… итить её…
Что себе для сожития,
С Трои парень покрал».

И вошёл в дом Егорушка
С обожаемым взорушком,
Там впотьмах где-то жёнушка
Объяснения ждёт.
А слова щепетильные
Стали вдруг непосильные,
А слова нестерильные
Выдыхаются влёт.

Ну, а завтра по утрицу,
Наш Егор будет пудриться,
Да корить свою курицу
За побои и слог.
И себя за несобранность,
За излишнюю образность,
И от жизни оторванность…
Ну и… за монолог.
Новизна
«Один очень начитанный дядька женился на очень начитанной тётке для того, чтобы толстеть духовно и начитываться вместе. Так они начитывались, начитывались… начитывались, начитывались, пока у них не кончились книжки. Тогда они попробовали начитываться уже прочитанным, и первое время это им удавалось. Но, в конце концов, они начитались прочитанным до того, что почувствовали явное отвращение ко всем этим буквам. Особенно к букве «Ф», на которую начинались такие мутные слова, как футы-нуты, фигли-мигли и… ферромагнетик.

И тогда очень начитанный дядька предложил очень начитанной тётке выбросить нехорошую букву на помойку, а память о ней вымарать. Ну, так и сделали. После чего прочитанное приобрело несколько иной окрас, которым при желании можно было вновь начитаться. Со временем в список «нехороших букв» попали и буква «Щ», и буква «П» и даже, вроде бы безобидная, буква «Ю», что звучит раздражающе всего-то в двух словах: «зюзя» и «зюйд-зюйд-вест». А когда было вымарано больше половины алфавита, очень начитанный дядька вдруг осознал, что ни он и ни очень начитанная тётка не понимают смысла прочитанного перечитанного. Мало того, он стал ощущать в себе настойчивое желание кушать бананы, строить тётке рожицы и даже лазать по фонарным столбам, чтобы сверху гугукать на боязливых прохожих и кидаться в них банановой кожурой…»

Дописав до «банановой кожуры», писатель Васька Писакин вздохнул, отложил на середину стола карандаш и принялся смотреть в окно. За окном в вечерних сумерках туманилась осень, размывая контуры домов и деревьев. Настроение было кислым и даже тревожным, потому как в расплывчатых ветвях тополя Ваське временами виделась тёмная фигура висельника, который будто играл с ним, - то выглядывая, то прячась за толстым стволом. Решив отвязаться от игривого соглядатая, Васька задёрнул штору, выпил успокоительные пятьдесят грамм коньяку и снова стал думать о своих начитанных героях, и о скоропостижном падении этой самой начитанности. А поразмыслив в течение одной сожженной сигареты, пришёл к странному выводу, говорящем о том, что страстное желание новизны ощущений неизбежно ведёт к скудоумию или же, если хотите, к деградации. Вот для полного утверждения этой мысли, он и решил с собой подискутировать.
- Ну, предположим… стоишь ты такой красивый, скажем, на какой нулевой линии и, страсть тебе, как охота свежих бурлящих эмоций, - и тут же сам себе ответил.
- Ну, и в чём проблема? Лезь себе наверх, карабкайся. А по дороге охай от, так сказать, нахлынувших чувств.
- Ну, это да… Ну, вот так ты лезешь, лезешь, охаешь и даже покрякиваешь от удовольствия… А потом – дрынц! И потолок! Упёрся башкой в этот потолок и замер… А сверху, в дыру для люстры, кто-то на тебя глянул и строго так сказал: «Эй, дядя! А ну-ка дуй отседова! Не трись своей глупой маковкой о нашу побелку! Слазь, оболтус! Не марай и не балуй!» Да ещё, если хочешь, и щелбаном по темечку оприходует. Вот ты и падаешь, глядя на свои бывшие «охи» и «ахи», только уже грустный и совсем невоодушевлённый. А потом – хлоп – и ты вновь на той же «нулевой»… И тоска… А жажда новенького – тут, как тут… И свербит, и в печёнку колит. И вот здесь до тебя доходит, что это «новенькое-то» не только выше твоей «нулевой» - в припотолочных областях, но и ниже – в отрицательных значениях. И что вообще эта самая «новизна», не какая-то там константа, а самое, что ни на есть изменение. А какое уж там оно - с плюсом или же с минусом вопрос второй.

Вволю нафилософствовавшись, Васька вновь вернулся к своей писанине. И уже точно знал, что будет дальше, - каких, если и не новых, то хоть самую малость свежих ощущений ждёт от него возможный читатель. Он отдёрнул штору, желая насытиться туманным безразличием, а увидев весёлого висельника, который будто бы сделал ему ручкой, Васька плюнул в окно и проворчал не прилюдное слово. А поняв, что никакой новизны ему сегодня неохота, он взял карандаш и, пропустив середину, написал концовку своего рассказика.

«Один очень неначитанный дядька сидел за столом со своей очень неначитанной тёткой. Были они воодушевлены и азартны… Они спорили и… придумывали буквы…»
Жмурки (аудио версия)
По ссылочке:
http://www.neizvestniy-geniy.ru/cat/music/audio/1832727.html

Читает автор аудио версии - Игорь Ященко.
Шанс
Филипп Семёнович, мужчина разумного возраста, какой-либо пылкой бесшабашности не любил. В связи с этим растрачивал он себя размеренно и понемногу – квантами. А так как не всякий альтруист был готов «потреблять» и его целиком с утра до ночи, то обстоятельство порционного взаимодействия устраивало, как Филиппа Семёновича, так и его жизненных попутчиков. Поэтому любой эмоциональный обмен с его участием происходил на уровне подобающей вежливости, исключая эффект теплопередачи, возникающий при объятиях и троекратном целовании.

Но при всём том, и какой излишней чопорности Филипп Семёнович себе не позволял: пуговку под галстуком расстёгивал, нижнюю губу не выпячивал, хоть и имел карьерные виктории и не бессознательно двигал пешки в шахматных дебютах. Имел влечение к женскому полу, вызванное скорее повелением закона всемирного тяготения, а не рыцарским умопомрачением, что требовало прыткого служения с надеванием на голову кастрюли и участия в ежедневных турнирах. Одним словом, был он несколько холоден к окружающей действительности, а от того и выпадал из её темпераментного баланса. Что, впрочем, нисколько его не расстраивало и позволяло критически оценивать, как саму действительность, так и её баланс.

Продолжалось такое общение Филиппа Семёновича с данным ему в ощущения безобразием вплоть до того вечера, когда с ним случилось странное. Возвращаясь домой после работы, он открыл ключиком почтовый ящик и вместе с обычной прессой вынул белый конверт. На конверте стоял штемпель «Заказное» и красовался логотип неизвестной ему организации. На логотипе блестящая серебристая капля настырно рвалась вонзиться в красный глаз Юпитера. Пожав плечами, Филипп Семёнович несколько удивился тому, что «Заказное» просто брошено в ящик, а не доставлено в руки. Но, подумав о том, что возможно неутомимый почтовый пилигрим не смог застать его дома, он поднялся в квартиру, переоделся в домашнее и уж тут вскрыл конверт и достал из него письмо, что было напечатано на фирменном бланке с гербовой печатью и водяными знаками. А пробежав глазами по строчкам, он саркастически хмыкнул, бросил депешу на журнальный стол и отправился на кухню, готовить ужин. Однако на полпути остановился, задумчиво посмотрел в окно и вновь вернулся на диванчик. Взял со стола странное послание и стал перечитывать - неторопливо и вдумчиво. В самом письме после обычных «Уважаемый… Здрасьте вам – Здрасьте нам…» говорилось, что после строжайшего отбора и анализа, ему, Филиппу Семёновичу, предлагается вступить в кандидаты в отряд будущих переселенцев, призванных в скором времени колонизировать красные марсианские степи. Далее следовало, что выбор пал на него по тем-то и тем-то причинам и, что в случае его согласия, он должен заполнить, прилагаемую к письму, анкету и отправить её по такому-то адресу. Внизу, рядом с печатью, стояла подпись – Ген. Директор ООО «Космовыбор» - Иноземцев К.К. Дочитав до заключительного К.К., Филипп Семёнович вынул из конверта второй листок с анкетой и внимательно её изучил. В анкете, кроме стандартных вопросов – «Родился – крестился» были и несколько необычные, можно сказать, что и интимные. Поэтому Филипп Семёнович решил отложить всякие действия, а пока навести справки о подозрительном ООО и о его К.К. Потому как этот самый К.К. мог быть и каким шутником, а то и жуликом. Однако поиски в виртуальных сетях не дали никаких результатов, что говорило либо о непопулярности К.К. и его команды, либо об их определённой засекреченности. И так как какое-либо решение неминуемо откладывалось на завтрашний день, Филипп Семёнович сладко зевнул, потянулся и отправился спать. Улёгся в кровать, укрылся одеялом и тут же заснул.

Так он безмятежно и посапывал до трёх часов ночи. А в три часа будто щёлкнул в нём какой-то выключатель, взбудоражил в голове сонные синапсы и захлестнул мозги потоком эмоций. Через минуту эмоции стали превращаться в мысли – противоречивые, а временами и скулящие. И тут уж было не до сна. Филипп Семенович, будучи не тренированным в устойчивости к такой лавине чувств, поначалу заскучал и даже спрятал лицо в ладошки. Но тут же и воспрял, поражённый внезапной мыслью. Мысль эта сверкнула падающей звёздочкой, высветив то тайное и сокровенное, что до сих пор лежало за семью замками в глубине подсознания. Филипп Семёнович схватился руками за голову и, будто сделав великое открытие, прошептал, - Шанс…
А наблюдая за тем, как это тайное и сокровенное проявляет свои очертания, так же шёпотом продолжил, - Ну, конечно… Это же шанс… Единственно возможный и единственно верный.

Когда же сокровенное высветило себя полностью, Филипп Семёнович, впервые чувствуя всю силу неограниченного какими бы то ни было рамками воодушевления, заговорил громко и убедительно,
- Да-да! Шанс! Единственный шанс убежать, смыться, сдуться с этой провонявшей чванством, подлостью и неистребимым рабством планетки. Удрать, к чёртовой матери, чтобы не видеть этого черепашьего взгляда сильных мира сего… Всех этих каннибалов и кровососов… Забыть о зверином вое толпы… Забыть, что такое вой и что такое толпа… Забыть о брезгливости и ежеминутном унижении… Расплеваться так, чтобы и костей здесь не осталось… Расплеваться с дураками и умниками, что вечно бухтят о каком-то бегстве от каких-то проблем, забывая о том, что главная проблема муравья – это его муравейник. Потому как этот муравейник вечно недоволен и требователен – не ту козявку приволок, не ту соломину обдул, не в ту ногу маршировал…
И повторив, непривычное для себя, - К чёртовой матери! - Филипп Семёнович хлопнул по коленям и чуть ли не побежал в другую комнату. Как был в трусах, уселся за стол и стал торопливо заполнять анкету. Так как, по его предположению, таких как он убеждённых путешественников должно было быть совсем не мало. А это опять означало толпу и придуманную бесами конкуренцию.

Быстро заполнив графы «Что, где, когда» Филипп Семёнович приступил к интимной части анкеты.
- Как Вы оцениваете свою репродуктивность?
- Репродуктивность? Стопроцентно! У меня – зверь, а не репродуктивность! Подавай сюда хоть тридцать штук каких кавалерист-девиц!
И в графе «Оцените от 1 до 10», твёрдо поставил «10».
- Как Вы оцениваете своё психическое здоровье?
- Психическое? На сто с плюсом!
И вновь вывел в оценочной графе аккуратную десятку.
- Оцените Вашу работоспособность.
- Шик-блеск, а не работоспособность! Однозначно – десятка!

Поставив себе ещё штук пятнадцать отличных оценок, Филипп Семёнович перечитал заполненную анкету, удовлетворённо кивнул и, положив её в конверт, написал на нём адрес. А по дороге на службу сунул его в почтовый ящик и стал ожидать ответа. Ответ пришёл через два дня. Был он подписан всё тем же К.К., но на бланке стояла уже другая эмблема – аспид, лезущий по коктейльному фужеру, а организация называлась «Клиника Астромед». В самом письме говорилось, что он, К.К., чрезвычайно рад общению и предлагает, уважаемому Филиппу Семёновичу, поправить своё психическое и мужское здоровье в его богадельне. А потом – хоть в космос!

Филипп Семёнович бросил листок на стол, подошёл к окну и стал смотреть на киснущую под дождём планету... Когда оцепенение его отпустило, он, глядя на своё отражение в стекле, обречённо прошептал: «Не сбе-жать…». Затем достал початую бутылку трёхзвёздочного, налил пятьдесят грамм в рюмку и принял один квант коньяку, как необходимую живительную микстуру…
Перенос
Сергунька Нафигов считал себя критиком-провокатором. Есть такие накоротко замкнутые мурзики, что причисляют себя к виду тех умников, которых хлебом не корми, а дай излить свою желчь на добродушного филантропа, чтобы потом с нетерпением ожидать в ответ какой брани-ругани. Они от такой несдержанности гыгыкают, что младенцы, пускают слюни счастья и восторгаются своей сообразительностью. Одним словом – дети, - капризные и лишённые сладкого. Проказничают такие храбрецы чаще всего в виртуальных просторах, потому как в уличной обстановке есть большая вероятность схлопотать по сопатке от какого молчаливого и не слишком любезного оппонента. А так – тарахти безбоязненно, надувай сопли пузырями от получаемого удовольствия, да гладь себя по тыковке. Мол, вон какой я коварный, мол, вон, ужасный какой я.

Сергунька тоже считал себя коварным, а временами и разящим, эдаким героем при мнении. Сучил ручонками по клавиатуре - обличал, так сказать, надеясь на ранение самолюбия предмета своего внимания. Бывало, что и ранил, и получал с трудов своих желанную подачку на прокорм души, возбуждался и жаждал полемизировать дальше в рамках табеля чинов и рангов – «А ты кто такой?!» И если оппонент не начинал откровенно зевать после его первых двух-трёх фраз, и не посылал Сергуньку в задорные места, пожелав при этом крепкого здоровья, и на всякий случай, напомнив, что менингитом два раза не болеют, то полемика могла продолжаться довольно-таки долго, как и любая борьба за торжество, желающей пребывать в вечном подполье, правды-истины. Так что Сергунькина «жизнь по проводам» бурлила и, будоража компьютерные и нервные системы, наполнялась вполне прозаичным «людоедским» смыслом.

Перемена в жизни игруна Нафигова случилась после того, как он нашёл себе очередную подходящую жертву, что довольно осторожно высказывалась по поводу энергетической реальности неких фантомных явлений. Пропустить такое Сергунька не мог и, чувствуя прилив вдохновения, вдарил по всем клавишам. Тут было: и ересь махровая, и чушь средневековая, и автор – алхимик, и даже весёлое словечко «дебил», которое всё ж пришлось удалить из текста, дабы у сторонних читателей не возникло мысли о его, Сергунькиной, неинтеллигентности. Закончив редактирование «наживки», Сергунька ухмыльнулся, потирая ладошки, и отправил её адресату.

Ответ от «дебила» пришёл часа через полтора. И был он предельно краток – всего три вопросительных знака. Увидев такую сдержанность и непонятливость оппонента, Сергунька поднапрягся и тут уж расстарался от души, проявив при этом всю свою воинствующую бесстрашность. А ещё через пару часов получил в ответ слово «Угу» и один прикреплённый файл. Сергунька открыл посылочку и уставился на монитор. Весь экран был покрыт разномастными по величине и цвету циферками. А как только он, не задумываясь, щёлкнул по ним мышкой, циферки пришли в движение и стали мерцать, то высвечиваясь, то гаснув на тёмном фоне. Поглядев на эту иллюминацию, Сергунька пожал плечами, закрыл непонятный файл и вновь написал ускользающей жертве, - Что это за чепуха?
И тут же получил разъяснения, - Это не чепуха. Это матрица фантомного переноса вируса страха, - дальше красовалась весёлая рожица смайлика и следовало окончание, - И не подумайте, что компьютерного… Всех Вам благ!

Почесав в затылке, Сергунька плюнул в монитор и, с минуту поворчав, что фокус не удался, и что только зря потратил время на этого придурка, выключил компьютер. Затем он принял успокаивающий душ и отправился спать. А в три часа ночи он вскочил на кровати, проснувшись от увиденного кошмара и своего собственного хрипа. Волосы на голове были липкие от пота, и лёгким катастрофически не хватало воздуха. Сергунька вытер ладонью мокрый лоб и, отдышавшись, прижался спиной к стене. В комнате было темно и… опасно. Кое-как совладав со своими нервами, Сергунька добежал до стены и включил свет. Затем он дошёл до кухни, выпил холодной воды и, отчасти успокоившись, включил компьютер, решив удалить к чёртовой матери «дебильный файл» и даже провести профилактическую чистку системы. Когда же комп загрузился, Сергунька глянул на монитор и тут же от него отпрянул. На экране всё так же плясали весёлые циферки. Продолжалось это ещё минуты полторы, после чего загруженная матрица пропала, а вместо неё появилась короткая надпись, - Наслаждайтесь!
Хлопоты
Хлопоты – процесс динамический, требующий круговых скоростей, центростремительных ускорений, а временами и болезненных деформаций. Никто не скажет про сидящего на табурете человека, что тот о чём-то хлопочет, будь он хоть общеизвестный плут и выжига. Про сидящего на табурете скажут, что он де обмозговывает стратегию, шлифует тактику или просто трапезничает булкой с квасом, но никак не хлопочет. При условии, конечно, что он не скачет на этом табурете, что твой Д’Артаньян - радеть за чужой блуд и недальновидность.

***
Тамара Яковлевна была хлопотуньей от Бога. Видимо сам Создатель запрятал в неё те потаённые тонкие механизмы и разбросал по туловищу их невидимые выключатели, при нажатии на которые механизмы эти начинали зудеть и вырабатывать беспокойную энергию. От этой энергии Тамара Яковлевна возбуждалась, решительно отвергала истинность Второго закона термодинамики, в несчётный раз обзывая его ересью, и полностью отдавалась разномастным хлопотам. А достигнув того или иного промежуточного результата, она, как правило, валилась с ног, чувствуя в теле ту гудящую усталость, от которой и «Анна Каренина», вот уже с полгода заложенная закладкой на одной трети объёма, была неспособна прельстить её глубиной ожидающихся впереди переживаний и красотой слога Великого Льва.

Хлопоты поглощали Тамару Яковлевну целиком без остатка, требуя безостановочно пылесосить, тереть, обновлять гардероб и обои, следить за скользкими показателями здоровья и т.д., и т.д., и т.д…
И возможно, что всё в её жизни так бы и осталось без изменений, не приснись ей как-то ночью сам Второй закон. Закон примстился ей бесстрастным великаном, облачённым в тёмную переливчатую хламиду, с прожигающим насквозь взором и предостерегающе поднятым перстом.

От его появления, Тамара Яковлевна охнула, замахала на него руками и проснулась. Через шторы в комнату пробивались рассветные лучи солнца, что приплясывая на обоях, высвечивали настенные часы с бегущей по кругу секундной стрелкой. Бег стрелки завораживал, и Тамара Яковлевна с минуту глядела на это движение, пока её не передёрнуло от навалившегося страха. Она зябко вздрогнула и будто увидела себя со стороны, да ещё и глазами испугавшего её Закона. А пока смотрела, с ужасом стала осознавать, что она есть не что иное, как скучное безликое существо. Настолько скучное, что вполне может считаться существом вечным, без права на какие-либо перемены, в том числе и на небытие. Кем-то тайно созданный и страшно засекреченный робот-андроид, с вбитой в мозги аксиомой, что при соблюдении определённых правил, жизнь обязательно расщедрится вознаграждением и одарит новым чудесным качеством. А так как аксиома эта обязывалась приниматься на веру, то никому и в голову не приходило узнать у самой жизни о её планах и намерениях.
Однако жизнь, как поняла Тамара Яковлевна, в силу своих правил, мало интересуется делами бессмертных и не утруждает себя их отличением от круговерти событий. А без этого отличения, кому бы то ни было глупо надеяться на какие-либо знаки внимания.

Вот после этого разоблачения с Тамарой Яковлевной и произошла её главная перемена. Нет-нет… хлопотать она вовсе не перестала, да и не смогла, если бы даже и захотела, в связи с наличием в ней жужжащих моторчиков. Но и поклоняться бесконечным хлопотам прекратила, находя удовольствие в своём сосредоточении, а не в бессмысленной борьбе с непобедимым хаосом.
При этом она понемногу «оживает» и каждый раз улыбается, когда кто-то таинственный и насмешливый шепчет в её голове: «Моешь чашку – думай о чашке»…
Жмурки
«Зажмуривать глаза надо уметь. Это вам не детей делать – раз-два, абы как…
Тут цивилизованному гражданину надобно поступать вдумчиво и с разумной опаской. Потому как – вон один товарищ взял, да и зажмурился, пребывая в халатной беспечности. А потом – бац! И не разжмурился. И чёрт его знает – разжмурится ли когда-нибудь. Так и лежит, - то ли помер, то ли примерчики в уме решает…» - так думал Иван Кузьмич, выключая телевизор и находясь под впечатлением от передачи о тибетских монахах. Монахи были хороши – все как на подбор красавцы без вредных привычек. И все как один с привычкой при любом удобном случае заглянуть в себя. Вот это «заглянуть в себя» и подвигло Кузьмича к неспешному рассуждению.

«Ну, предположим… Ну, зажмурился, к примеру, Сергей Петрович – сосед из тридцать седьмой квартиры… Крепко так зажмурился – на совесть. Ну, крутанул светлы очи в пол-оборота, чтобы они вовнутрь смотрели, а не наружу. И что? А то, что никакой Третьяковской галереи он там не увидит. А увидит сначала гланды да прокуренные лёгкие, потом печёнки-селезёнки, а если подсветить каким фонариком, то и всяко разные кишки с диверсантом-аппендиксом… А дальше? А дальше – всё! «Exit», так сказать. Осмотр окончен!
А всё почему? Да потому, что ненаучен он, слегка увядающий мужчина: полвека от рождения, сто пятьдесят кило веса, смотреть, на что-либо иное, кроме как на материю. Да оно и понятно. С той материи ему можно хотя бы штаны себе пошить. Как говорится, срам прикрыть и не отсвечивать. А то, что сраму-то никакого в природе не существует, ему никто не объяснил. И что штаны ему, Сергею Петровичу нужны для того, чтобы его морозцем не побило – никто не рассказал. Вот он, болезный, в себе ничего кроме тяжёлых металлов и хим. реакций не видит. И не может видеть. Да и с чего? Ежели он про тонкие вселенские вибрации и слыхом не слыхивал. Потому как объегорили его супостаты – теоретики отбора и сборной солянки, да и запустили по узкой дорожке, прямиком от горшка к унылому кладбищу. Топай, мол, Сергей Петрович, крути гайки, хлебай кислые щи в обеденные перерывы и голову не напрягай, за ненадобностью…
Ну, а если Сергей Петрович, ни с того ни с сего, возьмёт, да и взъерепенится, и громогласно так возопит, - Хочу, мол, внутри себя какую надежду увидеть, - то и тут ему – кукиш с маслом. Так как теоретики те враз предложат ему на глаза его, внутрь обращённые, очки нацепить. А как он их нацепит, а он их нацепит, потому как в нём интерес и бунтарский свербёж, то тут они и спросят, - Ну, что, Сергей Петрович? Разглядел ли ты в себе какую иную ипостась? Нет? Ну, тогда и не егози, [***] ты сын, бери ключ девятнадцать на двадцать четыре и верти положенные тебе гайки. Так-то вот…»

Доведя свои рассуждения до точки безысходности, Кузьмич заварил чайку, ещё с минуту погорюнился, а затем вдруг понял крайне важную для себя истину – затюканную, но до конца не пришибленную прихвостнями тех самых теоретиков. Сама же истина говорила о том, что никогда не поздно начинать что-то с самого начала. Никогда! И если желает человек, как-то по иному зажмуриться, чтобы потом как-то по иному разжмуриться, то и флаг ему в руку, и скатертью ему дорога.

Испытав в душе живительную струю воодушевления, Иван Кузьмич отхлебнул чайку и стал думать о том, с чего же ему начать свою революционную переподготовку. А так как до монахов ему было, как до Луны, то он и решил прибегнуть к просмотру и анализу более щадящих телепередач. Развернул газетку, изучил программу вещания и, хмыкнув, отметил наиболее перспективную крестиком. Утвердительно кивнул головой и принялся за чай уже по-настоящему. В программе, напротив крестика, значилось – «В мире животных»…
Посланник
Если взять, да и от нечего делать задуматься об определяющей роли судьбы в жизни того или иного индивида, то через непродолжительное время можно заметить, что наиболее чувствительным является вовсе не её качественные назначения и целеуказания, а весьма разнообразные уточнения. Истинность этого утверждения легко проверить, обратив на эти уточнения более пристальное внимание.

К примеру, назначила судьба-игрунья быть какому гражданину пылким ловеласом, успешным и востребованным, о котором говорят, что живёт он как в сказке, а говоря и завидуют. Вот он от этого и хорохорится пред завистниками. Однако при определённых уточнениях всё той же судьбы, этот увлечённый обожатель прекрасного пола может полжизни просидеть в чужих шкафах в пасхальном исподнем. У него от такого сидения может даже развиться клаустрофобия, а то и страшная аллергия на нафталин. И выходит так, что вроде бы он и относится к славному виду покорителей, но при этом имеет множество мелких неприятностей и внушительный срок отсидки.

Или вот – определила, скажем, судьба уважаемого товарища на руководящую должность, вознесла его над печальными тружениками, исполнив сокровенную мечту. Мол, вот тебе назначение и директорский статус – рули и наслаждайся своим величием. И он бы, конечно же, наслаждался, не внеси игривая управительница корректирующие нюансы. И казалось бы – какая мелочь, что рулит он, не жалея себя, заводом по переработке дерьма в дерьмо. А всё ж таки, факт этот ему малоприятен и толкает к психической дёрганности, что выражается в частом принюхивании к самому себе и бесконтрольной ароматизации окружающего пространства.

С другой же стороны, какой-нибудь не отмеченный судьбой пролетарий отправляется, положим, по турпутёвке на периферию, осуществлять, так сказать, смычку города и деревни. И по высокому уточнению стукается в сельпо с таким зоотехником женского пола, у которой глаза, что у её бурёнок, только с магическим искрением. Искрение это пыхает в него и пронзает. И тут же – на тебе, и замирание сердечной мышцы, и совместное наблюдение за Юпитером, и… смычка. И если лет этак через двадцать пять, взять, да и отыскать этого неприметного туриста, то вполне может статься, что будет сидеть он за столом напротив своей селянки, попивать чаёк, беседуя о проказах внуков, и отпугивать довольной физиономией наползающий на страну мировой кризис…

Подытоживая всё вышесказанное можно смело утверждать, что вносимые судьбой поправки, так или иначе, указывают путь к некому эмоциональному усреднению, а значит и к равновесию. А те индивиды, которые предпочитают отмахиваться от судьбоносных уточнений, продолжая биться лбом в несокрушимые тверди или же наоборот, впадать в спячку, при перерождении непременно пополнят собой семейства дятлов и ленивцев…

***
Пётр Петрович, мужчина ещё военнообязанного возраста, причислял себя к классу крепких середняков. Судьба уготовила ему вполне благоприятное существование в двухкомнатной квартире с видом на перемену сезонов, не пыльную деятельность инженерной наклонности и перманентное денежное довольствие в размере – «жить можно». Вот он и жил. Бывало, конечно, что и тужил. Но старался тут же взять себя в руки. Брал. И уже больше не тужил… При этом всякий раз убеждая себя в том, что те или иные загибы судьбы ведут к его, Петра Петровича, благу, спасая от более глобальных неприятностей. Так же как и прививка Минздрава – гадость, конечно, но всё ж таки какая-то защита от скоропостижного одряхления туловища.

С годами же, вышеупомянутые загибы приобрели ощутимую плавность и лишились пугающих скачков, а потому, Пётр Петрович и посчитал, что судьба его с ним уже натешилась, и что никаких резких уточнений с её стороны ему опасаться не стоит. Посчитал, от души зевнул, побарабанил ладошками по животу, глядя на заоконную осень и, промычав: «Осень – она не спросит…» - стал собираться на прогулку по случаю выходного дня. А так как день был чудесен: пёстрые сентябрьские листья, а в них лёгкий бриз и мельтешение солнечных лучей, то Пётр Петрович и решил отправиться в парк. Туда, где можно с лёгкой грустью повздыхать, наблюдая за кружением каруселей и непременно попечалиться, осознавая, что твой зад уж более никогда не коснётся дощатых кресельных сидений по причине раздавшихся габаритов. Постоять пару минут созерцающим философом в облаке меланхолии и уж потом, направится к скульптурной композиции, изображающей явно попивающего деревенского паренька смутных времён, держащего в руках кистепёрую рыбу. Сама композиция, будучи главной достопримечательностью парка, имела название «По щучьему велению» и вселяла в отдыхающих уверенность в собственном благообразии в сравнении с обликом чугунного тунеядца.

Вот около этой скульптуры с Петром Петровичем и случилось непредвиденное. В то самое время, когда он любовался художественным литьём и в уме подсчитывал количество истраченного на него железа и углерода, он и получил увесистую оплеуху, пришедшуюся на его левую лицевую половину. От этого сотрясения, уже было подсчитанные проценты углерода перемешались с железными, щука в руках Емельяна дрогнула, а под ногами завертелись упавшие листья.
Пётр Петрович охнул, схватился за щеку и монокулярным зрением правого глаза, уставился на своего обидчика. Обидчиком была дама вполне сочных лет с пылающим гневным взором, причёской «Долой симметрию» и с таким решительным выражением лица, что Пётр Петрович подумал: «Ничего себе, дама… Прям-таки ураган, а не дама… Катаклизм!» А так как дама всё ещё молчала, то мысли его всполошились и покатились наперегонки внутренним диалогом,
- Это что ж такое-то? А? Это за что?… Зачем же такая жестокость?.. А может у неё от меня какой ребёночек есть, а я не знаю?
- Да какой к чёрту ребёночек? Я эту заразу первый раз в жизни вижу!
- А может она себе какую пластику на щеках навела? Помнишь, тогда в Новосибирске? В командировке?
- Да нет… Та была ниже ростом и ушки ракушками…
- А в Тагиле?
- Что в Тагиле? Я в Тагиле с полигона не вылезал. Скажешь тоже – в Тагиле…
- А в Мурманске?
- Ну… В Мурманске… В Мурманске может быть… Хотя… Да нет! Нету у меня никаких детей – ни в Мурманске, ни в Караганде!
- А может я её чем обидел? Ну, там… ногу в трамвае отдавил… или места не уступил?
- Да я и в трамваях-то не езжу…
- Ну, так, что ж ей от меня надо-то, чтоб вот так со всей дури, да и по морде?
А не найдя никаких разумных объяснений, Пётр Петрович набычился и стал распаляться. Вот в это самое время дама и заговорила – быстро и сбивчиво,
- Ради Бога… Ради всего святого… Простите меня пожалуйста… Я не могла иначе… Это вопрос моего счастья или несчастья… А может быть и жизни…

Пётр Петрович в ответ крякнул и, наконец-то, открыл левый глаз. Когда зрение было полностью восстановлено, он увидел, что дама собой очень даже хороша, только чрезмерно бледна и тревожна. Между тем она продолжила,
- Понимаете… Я… Я полюбила… Очень полюбила одного человека… Вы извините, что я к Вам с подробностями, но я должна объясниться… Так вот – этот человек настаивает на моём полном разрыве с мужем… Ну, что тут поделаешь – такой уж он человек… А я… Я сказала, что муж меня якобы преследует… Хотя он меня не преследует… А мне его жалко, потому что он хороший человек… Вот… А он сказал, что или я сегодня же поставлю все точки… или… Ну, вы понимаете… А моего мужа он никогда не видел… А я сказала, что встречаюсь с мужем сегодня в парке и… А здесь кроме Вас ни одного подходящего мужчины…

В ответ Пётр Петрович кашлянул и спросил,
- Подходящего для чего? Для битья?
- Да нет же… Ну, как Вы не понимаете? Я точно знаю, что он сюда пришёл, чтобы убедиться, что я… Вот я и… Да Вы поймите… я пришла, а здесь всё молодые папаши с детьми, и ни одного достойного человека… И вдруг Вы! Вы же посланник судьбы! Понимаете?
Тут она поглядела на скульптуру и тихо проговорила,
- Как по щучьему велению…

Пётр Петрович насупился, погонял носком ботинка листву и вновь спросил,
- А Вы мужа-то, что… Тоже ещё любите?
Дама тяжко вздохнула и ответила,
- Да не знаю я ничего… Я так запуталась… Я так устала…
После чего она посмотрела Петру Петровичу в глаза и, прикоснувшись пальцами к его груди, ещё раз извинилась. Затем вскинула голову, развернулась и пошла прочь.

Пётр Петрович проводил её взглядом, а когда она свернула с аллеи, подошёл к композиции и, положив руку на голову Емели, сказал,
- Во, брат! Видал? Какая интересная у людей жизнь, - а сказав, как-то густо и тёмно загрустил… Загрустил, - потому что осень, а впереди стылые ветра и ещё чёрт знает что - неуютное и промозглое… И потому что быть посланником судьбы оказывается не так уж весело и интересно. А почувствовав, что ещё немного и он начнёт вовсю тужить, Пётр Петрович взял себя в руки, перестал тужить, как отрезал, и, бубня под нос, - Осень – она не спросит, - пошёл к каруселям, искать своё душевное равновесие. Оставленный в покое Емеля косил на него чугунным глазом и кривился лукавой улыбкой, оценив новую шалость судьбы…
Вадим Ионов +2 3 комментария
Пожар души
Какой бы то ни было суеты, Сергей Петрович не переносил на дух. Организм пожарного на пенсии настоятельно требовал неспешности и повышенной влажности. В связи с этим, любимым временем года бывшего брандмейстера была осень, когда кривая пожароопасности шла на убыль, пройдя летние пики огненного коварства. Когда, если и требовалось что-то непременно тушить, то вовсе не напитавшиеся влагой леса, а увесистые, похожие на зелёные слитки, голубцы. Тушить долго на малом газе, во внушительной алюминиевой кастрюле, что единолично царствует на плите, не допуская умещения рядом с собой, каких-либо чайников и сковородок. Потому как она есть – глыба, а не кастрюля! Потому как она есть гегемон и священный сосуд – вместилище правильной кулинарии.

Заблаговременно уведомив супругу о дне большого тушения, Сергей Петрович обзванивал друзей, отправлялся в магазин и приносил в дом указанные в списке комплектующие, необходимые для голубцового рукоделия: лук, рис, мясцо и пару здоровенных кочанов скрипучей капусты. Сам вертел фарш, демонтировал кочаны на элементарные составляющие и даже помогал жене запаковывать начинку в капустные листы, всякий раз удивляясь своей ловкости, позволяющей добиваться надёжной упаковки без помощи гвоздей или же изоленты. Голубцовые заготовки получались у него заметно крупнее, чем у супруги и, отличаясь меньшей элегантностью, брали своим фундаментализмом, явно указывая на то, что в этом доме с едой шутить не любят, потому как хозяином тут не какой-то там «чем я могу Вам помочь?» с заискивающими глазёнками, а человек прошедший огонь с водой и брезентовыми трубами. А потому всякая ресторанщина с козюльками на тарелках здесь никому не грозила, так же как и задушевное почитание диетического культа.

А как только кипящие в царь-кастрюле «голубчики» созревали окончательно, Сергей Петрович доставал поварёшкой самый элегантный, а значит самый незначительный образец, отрезал от него кусочек и снимал пробу. И если спелость деликатеса его удовлетворяла, то он довольно крякал, звонко щёлкал подтяжками по несгораемому туловищу и, налив в рюмку прививочные пятьдесят грамм, круто посыпал перцем оставшуюся часть пробника. Вкусно выпивал и не менее вкусно закусывал, мыча и охая от получаемого удовольствия. Жена, наблюдающая за этой мистерией, лишь тихо вздыхала, но поперёк молвить не смела по причине давней любви и праздника голубцового тушения.

Когда же в квартире появлялись гости, Сергей Петрович самолично обносил их парящей кастрюлей и выкладывал на тарелки угощение: дамам – элегантные экземпляры, мужчинам, не менее огнеупорным, чем он сам – фундаментальные. Настоятельно рекомендовал не пренебрегать горчичным соусом, перцем и охлаждённой «казённой»…

В самый же разгар пиршества, когда священный сосуд и запас напитков опустошался до половины, Сергей Петрович выходил на балкон «перекурить». Он облокачивался на поручень и наслаждался «мягким огнём жизни», что жёг его изнутри перчёными голубцами, а снаружи застольным хохотом и красно-жёлтыми листьями осени. Огнём ласковым и желанным, даже для сурового пожарного. А проведя на балконе пару-тройку счастливых минут, Сергей Петрович, будто с кем-то соглашаясь, несколько раз легонько кивал головой, выдыхал во влажную атмосферу глубоко личное, - Пожар души, - и возвращался к столу…
Вадим Ионов +2 3 комментария
Начала (аудио версия)
По ссылке:
http://www.neizvestniy-geniy.ru/cat/music/audio/1816978.html

Читает автор аудио версии - Игорь Ященко.
http://www.neizvestniy-geniy.ru/users/30415.html
Вадим Ионов +2 2 комментария
Петь
Петь тётка Глафира любила и вкладывала в это занятие всю душу. А так как душа её была помещена вовсе не в хлипкую оболочку какой-то там манекенщицы, а во вполне достойный акустический объём крепкой рязанской бабы, то пение это выходило зычным и напористым, временами пугающим возможностью разрушительных резонансов. Когда же она набирала полную грудь воздуха, готовясь к выдыханию первых песенных нот, окружающие заметно скисали, возможно, от того, что находящийся над их головами упругий атмосферный столб оползал, теряя в весе, и испытывал их аномально низким давлением. В связи с этим подпевали они вяло, без должного азарта, чувствуя при этом лёгкое головокружение и свою полную вокальную несостоятельность в сравнении с солисткой. Причём это чувство певческой ущербности не оставляло их и во времена шумных застолий, при которых каждый душевный посыл: будь то - «Будь здоров» или же «Горько», непременно закреплялся достойным объёмом огнеопасного самогона, что как известно толкает к бесшабашности и бесстрашной лихости.

Сама же тётка Глафира на любом весёлом деревенском мероприятии вполне аристократично вкушала пару рюмок местного аперитива, без излишней суетливости закусывала солёными грибочками и, не впадая во всеобщую эйфорию восторженности, терпеливо ожидала часа своего триумфа. По мере же приближения этого часа в её глазах, нет-нет, да и вспыхивали озорные искорки, которые сигнализировали о том, что сам чёрт ей не брат, и она вскоре каждому тут и нос утрёт, и без воды умоет. А как только долгожданная минута наступала, она долго тянула в себя носом бодрящий деревенский воздух, делая его в застольном пространстве более разреженным и легковесным, закрывала от удовольствия глаза и извергала из себя мощную звуковую волну, искусно модулируя её по частоте и амплитуде. И тут уж никто не мог усомниться в том, что тонкая рябина как-никак, а к дубу всё ж таки переберётся – хоть вброд, а хоть и вплавь, что ромашки, в конце концов, выглянут, а лютики воспрянут, и, что Хасбулат в следующей жизни непременно женится на своей однокласснице.

Жизнеутверждающие оратории, как правило, длились в течение полутора – двух часов и прекращались либо при осушении последней бутыли, либо при наступлении нестерпимого зверства, вошедших в раж, комаров. А как только искусанный насекомыми хмельной гармонист застёгивал ремешок на инструменте, тётка Глафира вставала, благодарила за хлеб-соль и царственной походкой отправлялась восвояси.

И вот как-то в один из таких вечеров, когда стратегический запас самогона был уже ополовинен, а в эфире только отзвучал сказ о бродяге пересекающим Байкал, сидящий напротив тётки Глафиры заезжий гость, покачал головой и сказал,
- Вам бы, уважаемая Глафира, простите, не знаю Вашего отчества, на большую бы сцену, в какие-нибудь столицы надобно.
После этого пожелания, народ за столом приумолк и с любопытством посмотрел на приезжего товарища. Товарищ, не понимая такого интереса к своей персоне, завертел головой. А тётка Глафира пригубила из рюмки, зажмурилась и, хрустнув на зубах солёной волнушкой, ответила,
- Да ездила… Ездила, мил человек… Да только ничего не получается.
- Чего не получается?
- Да песни не получается… Так… Одно – му, да му… Это ж только тут через меня кто-то поёт. А тащиться ему со мной во всякие столицы видать лень. Видать тутошняя воля ему дороже… Да это и правильно… Тут-то нам с ним – Рязань-матушка… А там?
Сказала, улыбнулась и, приосанившись, глубоко вдохнула. Атмосфера дрогнула, прогнулась и тут же наполнилась звуком, и будто бы и виденьем – Дон, молодец из казаков и дева, что льёт над рекой горючие слёзы… и страсть как боится цыганского гадания…