Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

Тили-тили

+2171 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Вадим Ионов
Пауза
Виктор Петрович Сыркин, будучи воинствующим интеллектуалом, на дух не переносил немногословных оппонентов. Встретив такого молчуна и заведя с ним разговор на одну из парадоксальных темок, он свирепел, наблюдая за той ленцой, с которой дискутировал вялый гражданин, не достойный звания членораздельно говорящего индивида.

Виктору Петровичу нужна была скорострельная полемика, в которой он мог бы бередить, дразнить и снимать с языка. Одним словом, демонстрировать превосходство своей логики и тонкую отлаженность мозгового аппарата. Эта демонстрация бодрила системы его организма, обеспечивала усиленную вентиляцию лёгких и тонизировала мышцы так, что хоть тут же лезь в скафандр – и в космос.

Однако при всех вышеперечисленных достоинствах интеллектуал Сыркин был мужчиной, прямо скажем, малопривлекательным. Обладал он неубедительным ростом, «нарядным» брюшком, искривляющим окружающее его пространство и теми чертами лица, глядя на которые у собеседника не возникало мысли об учебнике «История древнего мира» с картинками всяко разных Гераклов, Аполлонов и иже с ними. Обстоятельство это крайне расстраивало Виктора Петровича потому, как при таком качественном содержании имел он явный изъян формы, отталкивающий от него потенциальных оппонентов. А так как мечтал Виктор Петрович о всеобщем уважении и той мягкой сердечности, которую испытывают к пророкам простолюдины, то и решился он взять, да и использовать тот шанс на исполнение сокровенного желания со стороны Всемогущих Сил. А как решил, так и сделал. Причесался, обрызгался одеколоном и, бухнувшись на колени, стал умолять Всемогущих о милости – сделать из него притягательного и обаятельного человека, с которым любой охламон желал бы дискутировать, если и не до хрипоты, то хоть до ощутимого вербального истощения.

Потревоженные силы, в свою очередь, глянули на Виктора Петровича, зевнули и хмыкнули, - мол, чёрт с тобой, Сыркин, будь по-твоему – иди, привлекай и очаровывай! После чего в Викторе Петровиче случился весьма ощутимый прострел сменившийся лёгкими судорогами. А после судорог и произошли они – изменения.

Сегодня Виктор Петрович зовётся не иначе, как душой компании и крайне обаятельным гражданином. Нет, нет – в росте он вовсе не прибавил и не стал похожим на античного ловеласа. Суть случившихся в нём перемен оказалась совсем иного рода. Стоит лишь интеллектуалу Сыркину увлечься какой беседой и почувствовать в себе нестерпимую жажду бередить и дразнить, как тут же кто-то надзирающий за исполнением воли Высоких Сил тут же нажимает на присобаченную к нему кнопку «Пауза». При этом Виктор Петрович замирает на месте с открытым ртом и удивлёнными глазами. А вволю выговорившийся собеседник, как правило, дружески хлопает его по плечу, а то и приобнимает, тем самым выказывая свою искреннюю очарованность…
Своё место
Писатель Васька Писакин лежал на диване и думал о незавидной судьбе литературы. Литература представлялась ему эдакой сестрой милосердия с амбициями демиурга. Амбиции эти выражались в настойчивых попытках создания иных миров, что, как правило, приводили к курьёзам или же к эпидемиям той галиматьи, где хулиганили орки, хоббиты и разнообразные чародеи. И это было вовсе не удивительно, потому как построение новых миров – скорее удел натурфилософии. Уж кто-кто, если не она может хоть как-то управляться с пространствами и временами.

Однако эта уважаемая дама слишком самолюбива и бесстрастна и, по большому счёту, ни в грош не ставит свою чудаковатую, фанатичную паству. А зная о мирах, если не всё, то почти всё, её вовсе не заботит оглашение тех или иных тайн, ей и без того хватает и недосягаемости, и власти. В отличие от неё «простоватая» литература всегда готова прижать к своей груди того, кто хоть раз в жизни исторг из себя сагу «Как я провёл это лето». Милосердие её бездонно и уютно, в нём прекрасно уживаются, как эпохальные шедевры, к примеру, - «Пластилин капец», так и любовно-эротические хроники, вроде «Интимные тайны трёхногой ведьмы».

А подумав о том, что великая широта души – это не всегда благо и что в этой душе, по прошествии времени, как правило, образовывается склад всякой всячины, очень смахивающий на барахолку – со своими сокровищами и хламом, Васька поскрёб по темечку, цокнул языком и, встав с дивана, подошёл к окну. За окном бродили орки, ведьмы и чародеи. Проводив взглядом с десяток случайных персонажей, Васька зевнул и поплёлся на кухню, пить чай и листать занимательную книжонку о пространствах Калаби-Яу. В меру своих сил геометризировать и пытаться углядеть то таинственное ничто, что прячется в дырках бубликов, искусно вычерченных на страницах.

Смотреть на бублики было крайне приятно из-за их явного, пусть и двумерного, совершенства. Вот Васька и любовался, получая эстетическое удовольствие от безупречной графики. Он даже не сразу заметил, как дырки стали «раскрываться» и завораживать. Васька оцепенел, глядя в манящую пустоту бублика и, сделавшись вдруг лёгким и безвольным, начал было в ней растворяться… как вдруг охнул и резко выпрямился, отъехав от стола вместе с табуреткой. Затем он провёл ладонью по лбу и тихо проговорил, - Фу, чёрт… чуть не засосало!
И это было чистой правдой – именно чуть. Переведя дух, Васька закрыл умную книжку и подумал о том, что это он ещё легко отделался… с бубликами. Потому как у Яу с Калаби было припасено ещё несколько измерений в плюс к четырём общеизвестным. И если бы его, Ваську, стало засасывать в какое-нибудь пятое или десятое, то тут уж наверняка бы случилось непоправимое. А тут пронесло… Тут всё было родным и узнаваемым.

Потому как все эти орки, женщины-блошки и гоблины скачут вот тут – в этой самой бубличной дырке, куда Васька и сунул свой нос. Все они здесь, красавчики, под юбкой у сердобольной литературы. Под присмотром – напоены, накормлены, с вытертыми сопельками. А вот туда, за бублик – нишкни! Потому как страшноватенько, да и небезопасно. А вдруг там, какая иная реальность – натурфилософия помягче, а изящная словесность с зубками – тяп за задницу… и тут уж не до писанины. Больно, холодно и обидно…

Тут Васька вздохнул и постановил, что ему с его чувствительной психикой и ярким воображением зубастая литература высоких измерений категорически противопоказана. Там может быть за какую безобидную «фентезюшку» и башку могут оттяпать. А оно ему надо? И решив, что лучше уж ему здесь, в «простоватом» уюте, меж деяниями Великого Льва да Александра и всяко разной мутной лирикой пребывать, приободрился и расчувствовался. Тут оно его – «своё место». После чего взял чистый листик, карандашик и стал писать,

«Благородный рыцарь Ырла по прозвищу «Чувственный», сокращённый в народе до устрашающего врагов имени – ЧувЫрла, вступал во владения чёрного короля – Человека-Глиста, наводящего ужас на Министерство Культуры и Налоговую Инспекцию…»
Виртуальность
Андрюха Гавриков, впечатлительный реставратор санитарных узлов, слетел с резьбы и решил удавиться. Как известно, давятся граждане по нескольким причинам. К примеру, при терзаниях безответной любовью - от лишения лобызаний и другого всяко разного, при разочаровании в справедливом распределении милости Всевышнего, а так же при таком состоянии души, когда та вопиёт о том, что окружающая действительность её «изабелла», причём, так «изабелла», что дальше уж и некуда,.. ну, и от леденцов-карамелек, когда те попадают не в то горло. Последние страдальцы, правда, в данном случае не в счёт, потому как давятся они от сладкой жизни.

Андрюха же вознамерился поступить решительно сразу по всем трём вышеуказанным причинам, не видя какого-либо обнадёживающего просвета в туннелях водопроводных труб и фаянсовых изделий. А так как из тех туннелей не пахло ароматами любви, милости и какой восторженности, то мрачное бытие взяло, да и определило его сознание. Будто бы говоря, мол, ты, Андрюха, хоть весь облюбись Зинку из седьмого дома, хоть весь обверься в выигрыш по лотерейному билету, а только – шиш тебе с маслом, потому как вял ты, что червяк на солнцепёке – тарантеллу не отплясываешь, да и харизмой не жжёшь. Одним словом, - пренебрегаешь естественным отбором, а значит и никакой ты не царь природный, а тефтель. Вот после этого обидного заключения, Андрюха и решился на страшное.

Однако, удавиться он решил виртуально, дабы не травмировать населению психику, а себе шею. Пару дней он искал достойный способ виртуального самоубиения, отметая всю эту компьютерную галиматью, изготовление куклы-двойника и прочую сомнительную мистику, желая прочувствовать на своей шкуре всю трагичность задуманного им поступка. А найдя, принялся за его исполнение.

Первым делом он помылся-побрился, облачился во всё чистое и поставил табуретку под люстру. А так как табуретка была слишком уж пошарпанной, то Андрюха почесал за ухом и заменил её на вполне приличный стул. После чего присел на него, закурил и стал возбуждать в себе то чувство чёрного отчаяния, при котором уже не помогает ни сорокоградусная казённая, ни сорокалетний психиатр. А когда в голове стали мелькать мучившие его образы: Зинка, полудюймовые плашки, вантузы и неоплаченные счета, Андрюха замычал, затушил сигаретку и вскочил на скорбный стул. Вытянулся, привстав на цыпочки, и накинул на потолочный крюк … ниточку – виртуальный заменитель грубой волосатой верёвки. Быстро, чтобы не расплескать булькающее в душе отчаяние, связал петельку и сунул в неё голову.

И тут замер, будто бы одеревенев. Потому как петля на шее – это, прежде всего петля, а потом уже материя из которой она сделана. И с самой материей, говорят, чудеса случаются. А ну, как возьмёт сейчас эта ниточка, да и взбесится от его, Андрюхиного, психического возбуждения. А взбесившись, поднатужится и отвердеет до прочности, какой стальной проволоки.

Когда оцепенение с Андрюхи спало, он медленно поднял руки и осторожно снял с шеи коварную удавку, сполз со стула и, вытирая со лба пот, пошёл на кухню. Налил в чашку сорокоградусной, выпил и здесь уж почувствовал, как его отпускает. Вот тут-то Андрюха и поклялся, что больше никогда и не при каких обстоятельствах… и что – упаси Бог… и ни Боже мой… А вспомнив, что всё ж таки что-то там поблёскивает в таинственных лабиринтах водопроводных труб, надел батники и пошёл искать встречи с Зинкой из седьмого дома. И больше уж с удушениями не баловался…

Правда, был потом один случай при питии чая с Зинкой в её квартире после отплясывания тарантеллы. Поперхнулся Андрюха скользкой мармеладкой, попутавшей горловые каналы, но был спасён хозяйкой, наложившей свою длань на его спину. Однако, случай этот, можно сказать, не в счёт, потому как удушался тут Андрюха явно от сладкой жизни…
Не до того...
Иван Кузьмич сидел за столом под яблоней со своим соседом Сашкой Джапаридзе. В хорошей компании под рюмку коньяку вечерить было приятно, несмотря на то, что октябрьские посиделки требовали шерстяных носков, телогрейки и неспешного потирания ладоней. А так как в керосиновую лампу, стоявшую на столе, уже не бились ночные чудовища, которых какой-то извращённый шутник окрестил мотыльками, а по улицам не бродили бубнящие отдыхающие, то состояние природы воспринималось прохладно-печальным определением – «ни души».

В связи с чем беседа велась о той вечности, что висела над головами скоплениями звёзд и галактик. А поскольку галактики были неподвижны и бесстрастны, то беседа и сделала свой резкий поворот сразу после того, как одно из последних уцелевших яблок, оторвавшись от ветки, грохнулось на стол. Сашка ловко накрыл его рукой, чтобы оно не скакало по столешнице, и тихо проговорил, - Ещё один Ньютон родился.
Кузьмич в ответ недоуменно поднял брови, а поняв смысл сказанного, улыбнулся. Сашка же взяв яблоко, спросил,

- А скажи, Вано, как ты думаешь, что будет с нами, скажем так, через сто тысяч лет? Долетим мы туда, - при этом он взял и ткнул пальцем в Большую Медведицу. Иван Кузьмич поёрзал на табурете, посмотрел на приплясывающий огонёк керосиновой лампы и ответил,
- Вряд ли, Саня… Вряд ли…
- Почему?
- Да скорее всего не до того нам будет…
- Почему не до того? Так до чего же ещё, если не до того?
- Ну-у-у… - протянул Кузьмич, - видишь ли – это ведь только по молодости не в тягость за семь вёрст целоваться бегать. А через сто тысяч лет, – это уж какая, к чертям собачьим, молодость.
- Ну, а как же тогда? Вот они всё говорят что, мол, скоро у нас тут и жить-то будет невозможно – то потепления, то похолодания… и во всё что не плюнь – глобально… А глобальное – это ж тебе не когда сосед соседа затопил… это ж когда – хрясь… и все в полном… одиночестве. А это ж, Вано, совсем нехорошо.
- Нехорошо, - согласился Иван Кузьмич, - а потому все кто сможет, лыжи-то и навострят.
- Куда?
- Куда- куда? Да тут недалеко. Можно сказать, что и рядышком. К примеру, на полдороге к Луне. Соорудят наши детки на этой полдороге поначалу, какой городишко, обживутся. Потом ещё городишко… и ещё…
- А из чего?
- Ну, как из чего, Саня? Вот из всего этого, а больше то и не из чего, - тут Кузьмич для доходчивости потопал ногой по остывающей почве и продолжил, - возьмут отсюда всё, что будет пригодно, не загажено и не ядовито. В этом уж будь покоен – ни крошки не оставят. А по ходу и из Луны душу вытряхнут вместе со всем содержимым… Огрызки, значится, зашвырнут куда подальше… куда-нибудь за облако Оорта. А из нужного возьмут, да и слепят…
- Что слепят?
- Как что, Саня? Землю-то и слепят.
- Это что ж… Из Земли – Землю?
- А что тут удивительного? Обновка – она и есть обновка… Что портки, что планета…Сиди себе в чистеньком, да по новой и гадь потихоньку. При таких делах и никакого Марса не надобно. Да с Марсом, небось, и мороки побольше будет. Влетит Марс в копеечку. А так…

Выслушав Кузьмича, Сашка насупился, посидел с минуту, молча, а затем разломил яблоко пополам и, протянув половину Кузьмичу, сказал,
- Давай, Вано, выпьем. Уж больно всё как-то грустно ты рассказал.
А после проглоченного коньяку Сашка немного повеселел и, хрустя яблоком, вновь спросил,
- Ну, хорошо… Ну, положим, вот сделают они Землю, дети детей наших… И что же… и всё:..

Тут Иван Кузьмич лукаво хихикнул, и, утирая вдруг проявившуюся слезу, ответил,
- Неа… не всё… Как только они Землю сделают, так тут же, враз, к ней и Луну делать начнут…
Патриот
Чер Чиль – бесёнок первого статуса отвечал за поддержание высокого числа разбитых корыт в домах беспечных, непоседливых граждан. Граждане, одурманенные барахлом технического прогресса, оказываясь у развалившейся утвари, искренне удивлялись, потому как были уверены в том, что никаких таких корыт в их жилищах отродясь не было, да и быть не могло. Стиральные машины, ванны-джакузи – это, пожалуйста, это сколько угодно, но чтоб корыта, да ещё такие, которые могут дать трещину, а значит и течь – это, прямо скажем, нонсенс и, мягко говоря, полная белиберда.

Однако белиберда эта, стараниями Чиля, случалась довольно-таки часто, чему свидетельствовали не только печаль-кручина каких-нибудь пенсионерок, но и рыдания вполне себе бодрых барышень. Да и мужское население не редко пускало скупую слезу в своё битое корыто, поставив на его бортик стакан горькой и тарелочку с солёным огурчиком. Причём многие из них, не видя сути произошедшего, винили в этом судьбу-злодейку… индейку,.. а некоторые и свою курицу.

***
Ванька Рубчиков – негоциант-патриот колесил между губерниями и жил, если не припеваючи, то уж точно примурлыкиваючи. Не мурлыкал Ванька, разве что когда похрапывал по ночам, увлекшись сюжетом сновидения. В остальное же время мурлыкал, зашибал деньгу и был уверен в том, что у него семь пядей во лбу и не менее пяти в затылке, а потому башка имела такой объём, что умища в ней должно было быть, как у двух Да Винчей. Может быть, что так оно и было, и может статься от того, что уверовал он в мощность этого объёма, Ванька и допустил в себя коварный вирус лихой бесшабашности. Той, от которой хворают ангелы-хранители и, чихая, направляются в небесные стационары.

И вот тут, как только тому или иному хранителю выписывался больничный лист и назначался курс лечения, Чер Чиль подхватывал очередное корыто и, посадив в него свинью для подкладывания, отправлялся к инфицированному владельцу джакузи. Таким самым образом Ванька и оказался клиентом неугомонного бесёнка. А так как подложенная свинья пошла как по маслу и быстренько «захрюкала» купеческие спекуляции негоцианта Рубчикова, то Чер довольно небрежно взял, да и подсунул ему приготовленное корыто, будучи уверенным в Ванькиной слезливости и в его скором грехопадении в кисель уныния.

Однако тут-то и произошло нечто неожиданное. Ванька, проснувшись утром от обезвоживания языка, будто весь вечер сосал силикагель, а не увлажнял его жидкой казённой, встал и пошёл на кухню к источнику, чтобы припасть губами к крану и почувствовать себя верблюдом в оазисе. А открыв кухонную дверь и увидев на полу треснувшую колоду, Ванька остановился, вдумчиво почесал там, где чесалось, и промычал нечто невразумительное. Затем он пожал плечами и, плюнув на дно явно никчёмной посудины, пнул её ногой, тем самым загнав в дальний угол. И вот уже после этого и прильнул, и часто задвигал кадыком, и даже на время перестал дышать, предпочтя жидкое газообразному.

Увидев такое развитие ситуации, анчутка Чиль был несколько обескуражен. Ванька явно вёл себя не по правилам, и хоть после свиных каверз и расстроился, но при злоупотреблении матерком не усердствовал, не выл, да и носом не хлюпал. А поутру и вовсе корытом пренебрег и, залившись проточной, вышел.

Пока же хозяина не было дома, а его хранитель глотал пилюли и соблюдал предписанное «дышите – не дышите», бесёнок вновь вытащил корыто на середину кухни и стал ждать. Ванька вернулся вечером, был он на удивление бодр и даже что-то мурлыкал себе под нос. Он снял пиджак, а зайдя на кухню, опять остановился, принял стойку «руки в боки» и, сведя брови, хмыкнул. Затем снова плюнул на дно корыта, подхватил его подмышку и под незабвенное, - Ах ты палуба, палуба…., - вынес на помойку. Этой же ночью настырный Чер припёр его обратно, в желании допечь клиента.

Такая чехарда продолжалась ещё несколько дней. Ванька утром хмыкал, увидев на кухне материализовавшуюся посудину, и мурлыча про палубу, тащил её на мусорку. Чиль ночью очищал корыто от объедков и, покряхтывая, нёс его обратно. К вечеру пятницы замаявшийся Чер Чиль решил, что надо поговорить с упёртым клиентом и разобраться со сложившимся положением, так как силы и время были потрачены, а результата – ноль.

А как только Ванька сел за стол и, выпив пятничный лафитничек очищенной, хрустнул квашеной капусткой, тут бесёнок и проявился на табурете напротив. Увидев Чиля, Ванька поперхнулся и, перекрестившись, под заговор, - Чур меня, - сразу махнул второй лафитник… и тут уже расслабился. А расслабившись, завёл левую руку за спинку стула, на котором сидел, и, вальяжно развалившись, вопросил, - Ну, и…
- Ну, и… ну, и… Что – ну, и… - засуетился Чер Чиль, - это я у тебя должен спрашивать – ну, и…

Ванька усмехнулся и уже без спешки выпил третью стопочку, а следом и ещё одну, пожевал капустки и спросил, ткнув пальцем в собеседника,
- Чёрт?
- Чёрт, чёрт, - ответил бесёнок.
- Вот что чёрт, если желаешь беседовать, то давай-ка сгоняй за водкой, а то у меня волнение произошло, а от этого волнения - её вишь только на донышке и осталось.

Бутылка тут же наполнилась жидкостью. Ванька одобрительно крякнул и, понюхав содержимое, удовлетворённо покачал головой. И тут же, будто опомнившись, промычал, - А капусты?!
В ту же секунду в миске оказалась горочка деликатеса. Ванька хлопнул в ладоши, опрокинул лафитник, подцепил вилкой из миски, закусил и… сморщился.

- Капусту у бабки Нюры брал? – а не получив ответа, поднял указательный палец и наставительно произнёс, - никогда не бери капусту у бабки Нюры – она в неё уксус льёт. А у нас, на Руси, в капустку разве что клюковку класть положено.
- Патриот значит? – съязвил Чиль.
- Патриот! – серьёзно ответил Ванька.
- А бабка Нюра значит не патриот?
Ванька подумал и ответил, - Патриот… Только ей в душу пенсией нагадили… А так – патриот… И к тому же православная…
После чего он сфокусировал взгляд и, глядя на Чиля, поинтересовался, - А ты, браток, у нас часом не крещёный?
Затем словно протрезвев, махнул рукой и пробубнил, - Ну, да… ну, да…

Чер Чиль, видя, что клиент начинает «плыть», решил поскорее закончить с допросом.
- А скажи-ка мне, патриот, что ж это ты от бед своих не закручинился?
- Ну, как же не закручинился? Закручинился… Да и свинью жалко. Ты её небось у Семёныча с фермы упёр..
- Да чёрт с ней, со свиньёй! – взвился бесёнок, - Ты отвечай, сукин сын, отчего над своим битым корытом не причитал, не плакался?
Ванька глянул на Чиля и ответил,
- А оно не моё!
- Как это не твоё, когда я сам тебе его принёс?
- Не моё, - твёрдо сказал Ванька, - и пусть над ним сопли пузырят те, чьё оно есть. Нам чужого надо… и от чужого не надо.

Чер Чиль развёл руки в стороны и сделал удивлённые глаза.
- Я ж тебе говорю – пат-ри-от! Не понимаешь? – спросил Ванька.
- Нет. Не понимаю.
- Ну, ладно – Бог с тобой! – сжалился Рубчиков, - беги на помойку, тащи его сюда.

Пока Чиль бегал за корытом, Ванька выпил ещё рюмашку и замурлыкал, - От Москвы, до самых до окраин… А допев до – «Наши нивы глазом не обшаришь», посмотрел на запыхавшегося бесёнка и, сочувственно покачав головой, сказал, - Замумыкался, рогатенький…
Затем он глубоко вздохнул и перевернул корыто вверх дном. На корытном дне стояло клеймо с ясно различимой надписью – «Сделано в Китае»…
Терапия
Виолетта Яковлевна Шульман, вдова не полных пятидесяти лет держала оборону против настырных поклонников, желающих осчастливить её новым замужеством. Принимала поклонников Виолетта Яковлевна исключительно по нечётным дням, потому как по чётным нуждалась в отдыхе от нечётных. Бывало и так что поклонники своими ухаживаниями утомляли её вплоть до ноющей зубной боли, от которой мадам Шульман делалась не егозой и не к каким пасодоблям желания уже не имела.

Однако делаться не егозой Виолетта Яковлевна не любила, так как считала это проявлением того возраста, при котором на характере выступают пигментные пятна женского увядания – этот явственный признак человеческой усталости. Потому она и вела непрестанную борьбу с безжалостным признаком посредством общения с воздыхателями.

Причин же столь активного внимания кавалеров к вдове было две. Первая: слухи о неподъёмном богатстве Виолетты Яковлевны, усопший супруг которой самозабвенно ювелирничал и якобы даже в гробу лежал со вставленной в глаз лупой. Подтверждением достоверности этих слухов служила сама фамилия мастера золотых дел, так как, по общему мнению, какие-либо Шульманы не могут быть бедными по определению. Второй же причиной популярности мадам была её зрелая женская красота. Красота, которую народ Давида, нет-нет, да и производит на белый свет. Встречающие же на своём пути такую красоту ротозеи, как правило, оборачиваются и, долго глядя вослед, шепчут восхищённое, - Силы небесные! Это не женщина… Это - «тяжёлый рок», - а некоторые и поправляются, - Нет-нет! Это истинный «хеви-метал»!

Сама же Виолетта Яковлевна относилась к своим кавалерам, как к источнику жизненной бодрости, отмечая, что каждый из них забавен по своему, и каждый положительно влияет на тот или иной орган её дамского организма. К примеру, Семён Ильич, по глубокому убеждению мадам Шульман, явно возбуждал кроветворные процессы в её селезёнке, от чего в сосуды вливалась свежая кровь и Виолетта Яковлевна краснела щекой, горела глазом и начинала по-девичьи подхихикивать. Андрей Петрович своим мягким баритоном успокаивал нервную систему и расслаблял её настолько, что вдова временами беспокоилась, как бы ей ненароком не обмякнуть и, не дай Бог, не всхрапнуть. А Олег Игоревич считался Виолеттой Яковлевной покровителем её пищеварения. В его присутствии она безбоязненно откушивала всего по чуть-чуть, не беспокоясь о коварстве образовавшегося внутри винегрета. Неохваченными обожателями органами оставались – сердце и голова, что сильно расстраивало Виолетту Яковлевну, потому как женское сердце желало трепетать и тянуться, а голова идти кругом, блаженно закатывать глаза и вздыхать, вздыхать, вздыхать…

И то ли от того, что мольбы страждущей вдовы были услышаны, то ли от того что кто-то там наверху эти мольбы уже более не мог слышать, а только мечта Виолетты Яковлевны сбылась и ворвалась в её жизнь хоть и не жгучим, а всё ж таки брюнетом – романтиком и талантливым сказителем.
Звали брюнета Павлом Сергеевичем. Был он моложав, колок короткой бородкой и без раздражающих взор волосков на носу. Одним словом – огурчик, хоть и с лёгкой сединой в модной стрижке. А так как во время знакомства сердце Виолетты Яковлевны отозвалось весёлым перестуком, то она и решила – вот он, главный терапевт её души и тела.

В подтверждение же этой аксиомы вдове Шульман оставалось лишь дождаться скорейшего головокружения и закатывания глаз, а потому милый сердцу Павел Сергеевич и был назначен ею фаворитом и даже внесён в график встреч по чётным дням. В связи же с тем, что чётные и нечётные дни перетекают один в другой, то отношения вдовы и фаворита развивались стремительно, до тех самых пор пока не случилось печальное.

Случилось же оно в чётный день, когда Виолетта Яковлевна вернулась со службы домой раньше обычного. Она открыла дверь ключом, скинула туфли и уже хотела пройти в комнату, когда вдруг почуяла неладное. Неладное обозначило себя явным присутствием в доме постороннего человека. Виолетта Яковлевна замерла, прислушалась и, было, уже хотела встать на цыпочки, чтобы уже на них пройтись по квартире и прищучить незваного гостя. Однако в этот самый момент голова её вдруг закружилась, а глаза, хоть и не блаженно, но стали закатываться от грубого соприкосновения вдовьего темечка с твёрдым тупым предметом. От этого соприкосновения Виолетта Яковлевна охнула и мягко оползла на пол, а во время оползания заметила в зеркале отражение голубчика Павла Сергеевича.

Отражение смотрело на неё безумными глазами и держало в руке деревянный молоток для отбивания мяса. Но так как организм мадам Шульман был укреплён стараниями её кавалеров, то в бесчувственном состоянии она задерживаться не стала и уже через минуту открыла глаза, и стала прислушиваться к действиям фаворита. Фаворит рылся в шкафах и ящиках. Когда же он начал тихонько простукивать стены, Виолетта Яковлевна дотянулась до рядом упавшей сумочки, вынула из неё телефон и разослала поклонникам призывные смс-ки – «Караул! Убивают!» - после чего снова закрыла глаза и притворилась бездыханной.

Но так как просто лежать на полу было скучно, то она и стала думать о том, что сердце и голова красивой женщины - самые что ни на есть болезненные органы, и что с ними надобно обходиться очень осмотрительно во избежание ненужных потрясений, потому как их терапия может оказаться и шоковой.

А вновь услышав шуршание и лёгкое постукивание в стену, Виолетта Яковлевна невольно улыбнулась и вспомнила своего покойного супруга – мягкого и чуткого человека, всю свою жизнь проработавшего на ювелирном заводе инженером по технике безопасности за копеечную зарплату…
Благородство
Заслуженный институт благородных девиц тучно производил на свет вполне себе барышень. Барышни в своём большинстве были обучены манящему моциону, пренебрежительному выдоху «пФ» в воображаемую вуальку и метанию в нелюбезного собеседника такого взгляда, что если он вдруг промазывал и отскакивал от стены, то вполне мог бы нанести ущерб и самой кидальщице.

В перечень благородных навыков также входило искусство напускания пелены загадочности, от которой не веяло бы кладбищенским туманом, чувствительное повизгивание от неожиданных встреч с тараканами и холодная жестокость по отношению к кровососущим: клопам, комарам и брачным аферистам. Все вышеперечисленные достоинства имели целью направить облагороженных девиц в объятия семейных кухонь и спален, дабы уберечь их от липких ловушек коварных субкультур. Потому как все эти субкультуры, впрочем, как и всё то, что начинается с сомнительного во всех отношениях «суб»: субпродукты, сублимация, субподряд и т.д. - особых восторгов, у денно и нощно кующего социума, не вызывают. Исключением из этого правила является разве что великий день в меру выпивающих тружеников – суббота, но и даже он, как правило, начинается с головной боли.

Анастасия Позёмкина – барышня двадцати трёх лет, являлась выпускницей Заслуженного института и имела диплом о его окончании цвета девичьей смущённости. В дипломе красовались пузатые пятёрки и имелись особые отметки об её выдающихся познаниях по дисциплинам «пФ» и «Искусство повизгивания». А потому ценила себя Анастасия высоко и вполне заслуженно рассчитывала на достойную партию. В связи с чем на сайтах знакомств неизменно писала, - Панков, готов и всяческих субчиков просьба не беспокоить. В графе же «требуется» формулировала кратко и весомо, - Ищу мужчину с консервативными замашками и с в меру пухлым портмоне, для создания богоугодной ячейки, с последующими усилиями для продолжения рода и совместного чаепития между этими усилиями.

И вот однажды настойчивость барышни Позёмкиной была вознаграждена, и из липкой паутины интернета явился он - вполне консервативный, не лишённый желания усилий и чаепития. Представившись Аристархом Кубышкиным, он и поведал Анастасии о своих благородных пращурах, стоящих у истоков, а можно сказать, что и при зачатии этого самого благородства. А сразу же после представления господин Кубышкин и принялся за положенное по кодексу ухаживание, - то стульчик под даму пододвинет, то перчатку ей облобызает, а то и каким букетом одарит. И при этом беспрерывное – бу-бу-бу… бу-бу-бу…мол, мы с Вами, Анастасия, ягоды одной грядки, мол, нам с Вами на роду написано, подписано и гербовой печатью пришлепнуто. Самой же Анастасии поначалу даже нравились эти возвышенные монологи, и она охотно им внимала, отмечая своё явное превосходство перед остальной женской популяцией.

Однако любые отношения требуют своего развития, и когда дело дошло до усилий, Анастасия тут же и поняла, что хоть усилия и были вполне благородными, но всё ж таки не теми о коих она мечтала. Хреновыми были усилия! Так сказать, усилия без насилия, на грани бессилия. Задравшее нос превосходство рухнуло и обмякло, а душой барышни Позёмкиной овладела такая тоска, что хоть иди, да и топись в первом попавшемся болоте. При этом мил-дружок Аристарх никакого дискомфорта не ощущал, попивая чёрный байховый с шоколадной конфеткой.

Ну, а как только чаю было выпито с два ведра, Анастасия и решила послать любителя задарма почаёвничать к чёртовой матери. А как решила, так и сделала. Однако отпрыск голубокровных предков не замечал или не хотел замечать ни адресованных ему пренебрежительных «пФ», ни с ног сшибающих взглядов, продолжая своё аристократическое бу-бу-бу… Когда же терпение девицы Позёмкиной иссякло, то она глубоко вздохнула, мысленно перекрестилась и… взяла грех на душу.

Вы когда-нибудь слышали брань крепыша-боцмана бороздящего на баркасе Море Лаптевых? Этот шедевр синтеза ораторского искусства, фольклористики и аскетичной пантомимы? Шедевр, от которого матросы размораживаются, а белые медведи, на проплывающих рядом льдинах, встают на задние лапы и делают под козырёк. Если нет, то тогда жизнь лишила Вас немого удивления и восхищённой оторопи от словесных узоров, квантовых скачков логики и сокрушительной силы сермяжной правды.

А поскольку судьба хоть и единожды, но все ж таки приводила Анастасию в северные морские широты, и в связи с чем испытала она и удивление, и оторопь, то и выдала утомившему её кавалеру виртуозный боцманский речитатив. Чётко, ясно и без запинки. Так, что кавалер, поклонившись, удалился под негромкие аплодисменты братьев Лаптевых.

А оставшись одна, девица Позёмкина попила чайку и подумала, что, конечно, благородство – штука хорошая, но и ему должен быть возведён какой-то предел… Предел, за которым начинается полное взаимное непонимание…
Контрабанда
Реф Рактор – служащий межгалактической компании «Чистоган» имел довольно скромную профессию дырочиста. В обязанности Рефа входило следить за состоянием Чёрных Дыр малого диаметра, что располагались в околоземном пространстве. А так как их размер не превышал величины гулькиного носа, и в них постоянно застревала всякая всячина, начиная от картофельных очистков и кончая килобайтами супружеской брани, то работы Рактору хватало.

Каждое утро, выпив чашечку кофе, он отправлялся на обслуживание вверенных ему объектов, вооружившись пылесосом, внушительных размеров гвоздём и ёршиком. Сама же процедура очистки была достаточно архаична и рутинна. После обнаружения засорившейся Дыры требовалось убрать пылесосом местный мусор, затем засунуть в Дыру гвоздь и, пошурудив им внутри, вытолкать из неё то, что налипло со стороны параллельного пространства. В заключение процесса предписывалось пройтись по отверстию ершиком, дабы соскрести со стенок вездесущую семечную шелуху. Заглядывать в вычищенный объект запрещалось категорически во избежание возможного засасывания дырочиста и перемещения его в те сопредельные просторы, где Макар телят не пас. А если и пас, то иной Макар, да и телят совсем иных конструкций – может статься, что и с ядовитым жалом,.. а может быть что и на колёсиках.

Иногда, правда, случалось и так, что подойдя к очередному месту зачистки, Реф видел кучу вывалившегося на землю хлама, а в самой Дыре с той стороны кто-то таинственный настойчиво елозил гвоздём или же сучил ёршиком. В таких случаях Рактор приветственно отдавал честь неизвестному коллеге и, отмечая, что соседи отнюдь не оболтусы и не замарашки, ставил галочку в листе наряда, в графе – «очищено». Такие подарки судьбы были хоть и редки, но вносили некое разнообразие в скучные трудовые будни. И возможно, что дырочист Реф Рактор давным-давно бы уволился из «Чистогана» и перешёл в альтернативную фирму «Чистилище» - заниматься более весёлой духовной уборкой, если бы не одно «но». Каждый штатный дырочист имел, пусть и небольшой, но всё-таки, шанс на присвоение возможной контрабанды, что нет-нет, да и просачивалась из дырявой материи.

Контрабанда появлялась из параллельной реальности абсолютно непредсказуемо и чаще всего воспринималась на «этом свете», как некое озарение, чему свидетельствовали биографии заслуженных дырочистов прошлого: Дмитрия Ивановича, что укротил хим элементы и загнал их в положенные им клетки, Альберта Германовича, скрестившего часы с километрами, да и самого Иисус Иосифовича… или Яхвевича… или Иегововича… А так как контрабанду надо было ловить и употреблять в пределах её срока годности, без каких-то намёков на затхлый запашок, то любой уважающий себя дырочист служил на совесть, стаптывая в перемещениях башмаки и истирая до скелетного основания казённые ёршики, пребывая при этом в надежде на великую удачу.

И вот однажды эта самая удача и случилась с настойчивым в своих желаниях Рефом. Очищая очередной засорившийся объект, Рактор вынул из него увесистый гвоздь, и было, уже хотел взяться за шелуху, когда из Дыры и выскочила она – контрабанда. От неожиданности Реф на долю секунды окаменел, но тут же спохватившись, схватил радужный шарик концентрированной мысли, и пока тот не стал морщиться от агрессивных газов земной атмосферы, проглотил. Согласно древним трактатам, процесс переваривания был самым сложным в усвоении контрабанды. Тут надо было замереть и сосредоточиться, дабы растворяющаяся в организме субстанция не полезла из ушей, и, не дай Бог, не выскочила каким опрометчивым пуком. Правда, бывало и так, что «калорийность» контрабанды оказывалась слишком уж высокой для того или иного слопавшего её индивида, так сказать, не по Сеньке шапка, а потому индивид пух мозгами и, как правило, вскоре причислялся к таинственной когорте сумасшедших.

Однако и тут Рефу Рактору повезло и, как его не пучило, он всё ж таки удержался от недопустимых конфузов, и, в конце концов, сохранил требуемую ясность ума, проверив её таблицей умножения и хрестоматийными изречениями, такими как «мама мыла раму» и «рак за руку греку цап». Вот после этого «цап» в нём и начались кардинальные перемены.

На него снизошло! Да так, что в мозгах загудели высокие токи, которые могли и поспорить амперами с Саяно-Шушенской ГЭС. Аура его вспыхнула и стала гореть не мигая. После чего на полушария рухнул такой кладезь знаний, что Реф невольно покачнулся и был вынужден подпереть руками отяжелевшую голову, чтобы она, не дай Бог, не упала и не воткнулась в землю, тем самым поставив его вместе с аурой в неэстетичную позицию. Какое-то время он осваивался с новыми ощущениями, учился держать голову и переводить дух от осознания своей грандиозности. И грандиозность эта была вовсе не ложной, потому как проникновение в суть первозданных энергий – это вам не червонец из казны попереть, это, прямо скажем, такая победа разума, что аж - не пей, не ешь, а только посиживай себе каким бодхисаттвой, да и подрагивай от духовного экстаза.

Вот Реф и сидел, а сидя и подрагивал. День сидел, два сидел… а на третий день раскрыл глаза и узрел вкруг себя собрание восторженных почитателей. Почитатели возликовали, увидев раскрытые глаза полубога, и тут же потребовали учительского слова. Мол, не таи от нас, дорогой педагог, своих великих знаний. Мол, мы тоже желаем сидеть и подрагивать… и чтоб экстаз, и чтоб грандиозность. А трудодни и начальство – в задницу, там им самое место. Мол, учи нас уму-разуму, а то без ума нам полный карачун.

И Реф Рактор согласился, почувствовав себя научным мессией, ещё не догадываясь о том, что обрёк себя на каторжные мучения. Потому как нельзя донести до Филипков, тычущих пальчиками в комиксы квантовой механики изящество построений Создателя. Невозможно! Да и слов таких у Рактора в лексиконе не было. Тут надо было начинать с придумывания первоначальных определений, а то и с создания нового алфавита. У него же получалось либо долгое «Ы-ы-ы…», либо не менее долгое «М-м-м…». Впрочем, это вовсе не мешало выделившимся из толпы апостолам тщательно стенографировать учительскую речь и писать мычаще-шипящую методичку.

Когда же мучения Рактора достигли тех напряжений, что хоть в петлю, он попрощался со своими двоечниками и, не желая устраивать ни мученических крестов, ни душераздирающих костров, взял да и кинулся головой в первую попавшуюся Дыру. Но то ли объект был маловат или слишком замусорен, то ли башка у Рефа разбухла до критических размеров, а только Дыра повертела его, повертела,.. да и выплюнула. Увидевшая такой кульбит толпа взревела и возопила о новом чудесном Воскресении.

Ну, и тут же, как водится, организовалось славное застолье с анисовой и солёными огурчиками, опять же таки – самодеятельность с ораторией – «Что стоишь качаясь…»… ну, и обнимания-целования со слезой и клятвами. А когда празднование перевалило за третьи сутки, восхваляемый Реф Рактор потихоньку собрал свои инструменты и, выйдя из-за стола под предлогом – до ветру, отправился на поиски подходящей Дыры. А найдя, как следует её вычистил и уже беспрепятственно переместился на «тот свет».

Первым кого он увидел после побега, был иной Макар, пасший разумных бычков-математиков. Бычки были мохнаты и все, как один с ядовитым жалом и на колёсиках…
ТУ
Серафима, по прозвищу «фрау», отличалась от среднестатистических барышень пузырящимся темпераментом и укоренившейся привычкой «семафорить». «Семафорила» Серафима, как проявленными наружными органами, так и скрытыми органами чувств, желая привлечь внимание тех эротических сил, что способны раздвоить личность любого миллионщика и бросить в её объятия нужную из двух половин. Другой же, оставшейся половине, позволялось заколачивать деньгу, хиреть в финансовых джунглях и возвращаться к домашнему очагу под речитатив, - Как же я устал, мать твою… Как же я устал…

Однако, то ли от того, что внимающие ей силы были силами среднего ранга, то ли от козней каких недружественных сущностей, а только прорывалась к ней, по прошествии времени, пренебрегаемая ею половина раздвоенного буржуина. После чего Серафима приобретала переливчатый бланш под глазом и выслушивала пылкий напутствующий монолог. А получив выходное пособие и, кинув на прощание брезгливое, - фррр, - (от чего и имела прозвище «фрау»), Серафима удалялась.

С недельку она страдала, пуская слезу незашибленным глазом, потому как зашибленный слезить не мог по причине наложения на него ватки со свинцовой примочкой, обиженно шмыгала носом и бодрила себя воздушными пирожными «Эклер». Когда же пирожные кончались, и возвращалось устойчивое бинокулярное зрение, Серафима брала себя в ногти и начинала всё сызнова – «семафорить» и устраивать раскол личности следующей жертве межполовой горячки. А пройдя по очередному кругу, вновь прибегала к реактиву на основе плюмбума и радовала кондитеров оптовыми закупками сдобы. Одним словом – жила интересно, но с неминуемым офтальмологическим ущербом и угрозой расползтись по швам.

И вот как-то раз в лихую минуту отчаяния её более удачливая подруга и дала Серафиме совет обратиться к настоящей ведьме – бабке Авдотье, потому как на ней, на Серафиме, такая порча, что аж смердит свинцовыми испарениями и даже похоже уже начинает шелушиться. А предупредив, что бабка Авдотья – баба грубая, так как в детстве диких коров доила да к пчёлам в улей лазала, и что тут Серафиме придётся потерпеть, подруга черканула адресок, сделала чмоки- чмоки и пустила Серафиму во все тяжкие.

Бабка Авдотья и впрямь оказалась женщиной грубоватых эпитетов. Она внимательно посмотрела на страдалицу и спросила, - Это что ж прям по морде охаживают? – а услышав в ответ «угу», продолжила, будто в растерянности, - Это ж зачем? Для этого дела Господь людЯм задницы понаделал, - а потом, как опомнившись, заключила, - это всё от того, что прописанные технологии не соблюдаются, а отсюда пренебрежение к ГОСТам и сплошное своеволие – то есть ТУ. Вот оно это ТУ у тебя на морде и пропечатывается. После чего вздохнула и спросила, - А чего пришла? Хочешь, чтоб я на них какую хворь наслала? Чтоб у них руки поотсохли, да так чтоб им их холуи соплю из носа доставали?

Серафима потупилась и покачала головой.
- А чего ж тогда хочешь-то?
- Хочу чтобы у меня внутри у самой…
- У само-о-ой!? Эка ты, девка, хватила. Да чтоб у тебя внутри у самой что-то перевернулось, тебя ж надобно как Аннушку под паровоз пристроить или как Жаннку снизу подпалить. А это дело хлопотное… Нет, за это не возьмусь. А вот совет дам. А ты – хочешь прислушайся, а хочешь и дальше так живи.

Серафима поерзала на стуле, посмотрела на ведьму, а увидев её глаза, обречённо вздохнула и, кивнув головой, прошептала, - Хочу…
- Ну, раз хочешь, так значится слушай. Я же тебе уже говорила, что все беды наши от того проклятого ТУ. – тут Авдотья задумалась, помолчала и добавила, - да ещё от чрезмерного богатства русского языка… Уж так он богат-то – язык-то, так богат… Тут одних синонимов, как антонимов. А суть от этого размазывается… А каждая веешь свою суть должна проявлять однозначным макаром! И тогда никаких тебе раздвоений и лукавства... Вот и ты себя определяй – не в бровь, а в глаз и без всяческих поблажек. А как определишь – оно всё само собой и наладится.

Серафима задумалась, а ничего не надумав, спросила, - А как же я сама себя могу определить?
Бабка Авдотья усмехнулась и ответила, - Как, как? Да очень просто. Вот я кто? Ведьма старая, но ни от кого не зависимая. А ты кто?
Серафима пожала плечами, на что Авдотья хмыкнула и приговорила, - А ты – бл… на доверии. Одним словом – семафорка. А то, что ты там за это эклеры жрёшь да кока-колой запиваешь – сути дела не меняет. Потому как Ту – оно и есть ТУ.

Что случилось с Серафимой после этой встречи неизвестно. Но говорят, что прозвище «фрау» от неё как-то само собой отлипло, а в разговорах она всё чаще говорит о великой силе родного языка…
Цирк
Николай Ильич Хворостов, завлаб в Институте Всеобщей Физики, сидел у себя в лаборатории и размышлял о возможных последствиях планируемого им эксперимента. Эксперимент при удачном своём исходе обещал быть громким. Сомнения в этом исчезали, стоило лишь посмотреть на саму «Дуру». «Дурой» Николай Ильич, любя, называл построенную им сотоварищи установку, что занимала всё подвальное помещение Института. В самой же «Дуре» чувствовалась мощь, готовая, так или иначе, управиться с древними природными силами. И хоть всё было готово к началу эксперимента, Хворостов медлил, намеренно держась подальше от красной кнопки «Пуск», желая «просчитать» возможный ущерб для ничего не подозревающих сограждан.

Ущерб поначалу показался Николая Ильичу не очень значительным. Ну, подумаешь – кружащий по улицам мусор… его при желании и собрать недолго, в конце концов, можно подключить и МЧС на первых порах. Ну, возможно, некоторые неудобства с транспортом… Однако это тоже на первых порах… Ну, что ещё? Ну…. Ну, из больших неприятностей вроде бы и всё…

Закончив с анализом отрицательных моментов опыта, Хворостов улыбнулся и даже потёр руки в предвкушении грядущих событий. Он встал со стула, и было уже собрался идти проверять токи в мерно гудящей и ещё спящей «Дуре». Как вдруг остановился, посмурнел, а вновь усевшись на стул, прошептал уже вслух, - А как же Цирк? – тут он опустил голову и, сокрушённо покачав ей из стороны в сторону, вопросил уже более твёрдо, - А как же Цирк? Мать его… Цирк?!

И выходило так, что никакого Цирка уже больше не будет. Вернее не будет привычного, ограниченного ареной шапито, где царствуют акробаты, жонглёры и клоуны… Это сейчас они заперты в периметрах шатров и залов, и всех это устраивает. Это сейчас им хлопают в ладоши и кричат «браво». Но что будет после эксперимента?

Хворостов задумался, а через минуту понял, что носящийся над городом мусор и непослушные в управлении трамваи-автобусы – это так… мелочь. Чепуха. Самым страшным, что может случиться (а это случится обязательно) будет то, что Цирк вырвется наружу и будет повсюду. Потому как человек без Цирка не может… Человек без Цирка, что сирота – всю жизнь без сладкого и без компота… Он без Цирка не сдюжит – окочурится!

И тут завлаб Хворостов ясно представил, как на улицах кувыркаются пузатые акробаты, как «помолодевшие» старички ловят за пятки улетающих барышень, а хозяева пуделей и болонок осваивают новые методы дрессуры. И как все они при этом беснуются и наслаждаются своей клоунадой.

Разозлившись на промелькнувшие мысленные картинки, Николай Ильич вскочил и, протянув руку к «Дуре», спросил, - А как же космос? Ведь близкий доступный космос – это же хрустальная мечта человечества! – а чуть успокоившись, сам себе и ответил, - да не будет никакого космоса. Не бу-дет! А будет один всеобъемлющий, беспросветный Цирк!

После чего он подошёл к двери, выключил свет и вышел из зала. В зале осталась лишь тихонько гудящая «Дура», готовая в любую секунду напрячься и попытаться придушить древнюю силу земной гравитации…
Вадим Ионов +1 1 комментарий
Аллергия
Ангелина Карловна была хороша! Имела она вполне себе живописное лицо, такое, что макни его в свежий снег, то оно и оставит в нём отпечаток какой Нефертити, а то и Хатшепсут. Хоть бери его, этот самый отпечаток, и иди с ним в горячий цех – ваяй форму, да и отливай в ней из меди ту или иную королевну. Не лишена была Ангелина Карловна и приятной глазу стати, на которой липли взоры не только командировочных абреков, но и коренных жителей Среднерусской равнины.

Словом, была Ангелина Карловна особой крайне остросюжетной – можно сказать, что и ярким воплощением очарования золотого сечения, спрятанного в завитушках спирали Фибоначчи. В довершении ко всему, принявший в ней участие Создатель, видимо выдохнув: «Эх… Давай уж до кучи!» - взял, да и одарил подопечную острым умом. После чего зевнул и отправился почивать. А Ангелина Карловна осталась одна одинёшенька со своей статью и разумностью. Так одинёшенька, будто брошена участливым Спящим, словно сказавшим напоследок, мол, вот тебе и пятое, и десятое, ну, а дальше живи, как хочешь. Однако «жить, как хочешь» у Ангелины Карловны не получалось. Скорее получалось, «как не хочешь».

Виной тому был один крайне неприятный изъян, который обнаружился в ней в возрасте горячего полового влечения. Суть же этого изъяна заключалась в том, что как только встречала она на жизненной траектории своего принца, и как только загоралось её ретивое, частя систолой и диастолой, то тут же с ней и приключался стыдный, а то и неприличный конфуз.

Начинала Ангелина Карловна в присутствии своего избранника краснеть очами, сочиться слезой и чихать ненавязчивым дамским – «Цк»! И случался этот самый «Цк» вовсе не от того, что от принца несло его белой лошадью или же каким страхом и упрёком – вовсе нет. Что-то там переключалось в привлекательном со всех сторон организме, что от избытка чувств принимался «сбоить», насыщать пурпурными оттенками хорошенький носик и чудесные глазки, и исторгать из них совсем неуместные жидкости.
А так как такая реакция происходила перманентно и приключалась при каждой встрече, то несолоно хлебавший принц, как правило, разворачивал свою кобылу и удалялся на поиски менее проблемной дамы сердца.

Вот после нескольких таких потерь Ангелина Карловна и решилась призвать к ответу Минздрав, которому исправно выплачивала страховую мзду. Минздрав поводил её по своим коридорам, потомил на жёстких кушетках, а внимательно изучив производительность слёзных желёз и таинственный мрак среднего уха, выдал неутешительный диагноз, – «Аллергия!» Крайне редкая и загадочная. А именно, аллергия на «Y» хромосому, источающую флюиды притягательной симпатии. После чего Минздрав утёр со лба пот и облегчённо выдохнул, а Ангелина Карловна сделалась без чувств. И возможно, что она бы так и зачахла в своём бесчувственном состоянии, если б за дело не взялись её неукротимые подруги. А эти, как известно, и чёрта лысого за Можай загонят – была бы цель и желание справедливости. А в скором времени эта самая справедливость и случилась, и проявилась она в лице медицинского светила, врача аллерголога – Григория Семёновича – мужчины военнообязанного возраста, принимающего сопливых и рыдающих в своей клинике.

К нему-то, как к последней надежде, и отправилась безутешная Ангелина Карловна. Она постучала в дверь кабинета, а услышав, - «Войдите», - вошла. Григорий Семёнович что-то писал в карте предыдущего пациента и, не отрывая глаз от опуса, предложил ей присесть. Ангелина Карловна присела и стала рассматривать пишущее светило. А по прошествии нескольких секунд оно и началось! Слёзная железа дала обильную течь, эритроциты кинулись в лицо, а сама страдалица начала неуместно «цикать».

Григорий Семёнович поднял глаза, и уж было хотел произнести ободряющие слова бедной женщине, но вместо этого поправил очки и стал внимательно вглядываться в лицо пациентки. Вдоволь насмотревшись, он как-то таинственно вздохнул, открыл рот… и вдруг, ни с того ни с сего, выдохнул зычное: «Ик!» Затем снова «Ик»… и ещё… и ещё… Так они и просидели несколько минут, глядя друг на друга, и ведя незамысловатый диалог. Ангелина Карловна клевала носиком в платочек, произнося застенчивое «Цк», Григорий же Семёнович ей неизменно отвечал, слегка подпрыгивая в кресле, по-мужски басовитым «Иком».

Вот с того самого дня Ангелина Карловна и Григорий Семёнович лечатся вместе. А иногда по вечерам и гадают – может быть всё то, что с ними случилось, есть шутка проснувшегося «Спящего» или же указующий знак судьбы по поиску и нахождению своего единственного? Кто знает… Ведь пути Господни неисповедимы, и может быть на тех путях от аллергии до очарования – один шаг…
Приятство
Филипп Ильич дураком не был. Ему и закон был писан, да и к сопутствующей напасти «Эх, дороги…» он не имел никакого отношения. В связи с чем, на нервы от безобразий социума он не исходил, поддерживал в подмышке нужную температуру, а измеряя обхват раздобревшего брюха и относя его к диаметру, неизменно получал устойчивое число Пи. Чему, каждый раз радовался, потому как «человек – не дурак» должен проживать в окружении фундаментальных констант, а не каких-то там неуравновешенных переменных. Сами же переменные Филипп Ильич считал сущностями суетливыми и крайне надоедливыми. Мало того, представлялись они ему весьма неряшливыми и истеричными, что те блохи, прыгающие с места на место, которых Создатель запамятовал снабдить скакалками.

Что же касалось констант, то здесь Филипп Ильич был дотошен и привередлив – тщательно проверял их родословные, рассматривал через лупу и даже пытался пробовать на зуб, а вдруг там внутри какой вертлявый изъян. Убедившись же в прочности той или иной постоянной, он брал её на вооружение и всегда имел под рукой на случай какой неприятности.

Вот так Филипп Ильич и жил, вдыхал городские дымы, имеющие более или менее стабильный состав, вкушал полуфабрикатные корма с фиксированной долей белков-углеводов, при этом в ус не дул и тужить-горевать вовсе не собирался. Однако случилось так, что всё ж таки вляпался он в весьма неприятное уравнение в качестве беспокойного аргумента, который по чьей-то высокой математической воле вынужден вертеться, как уж на сковородке и ежеминутно менять своё значение, а значит и устои, и принципы. Само же уравнение, какой лихой заумностью не отличалось, но в большинстве случаев имело решением неоспоримую неопределённость. Вот эта самая неопределённость и довела Филиппа Ильича до нервного тика. А так как тикал он от души, что те ходики с кукушкой и гирьками, то его друзья-товарищи и наблюдали за ним с тревожной обеспокоенностью, прикидывая, в какой дурдом, в случае чего определять захворавшего умом человека.

Такие нехорошие перемены произошли с Филиппом Ильичом аккурат после его беседы с сослуживицей – Вероникой Семёновной, к которой он имел некую тягу, которую определял, как стабильное приятство. А так как это самое приятство жить ему не мешало и не требовало от него отклонений от числа Пи в результате усыхания организма от душевных страданий, то Филипп Ильич и любил пообщаться с импозантной дамой – блеснуть эрудицией, мужским здравомыслием и стёклами, повидавших жизнь, очков.
Вероника же Семёновна всегда была рада его вниманию, соглашательно кивала в ответ аккуратной стрижкой и сияла белозубой улыбкой, что слепила Филиппа Ильича через увеличительные стёкла. Да и их последняя встреча вначале проходила по чётко выверенному сценарию – он излагал, а она улыбалась и понимающе кивала, вплоть до того самого момента, когда Филипп Ильич не произнёс фразу о величие ни к чему не обязывающего приятства.

Вот сразу же после этой фразы Вероника Семёновна вдруг перестала кивать, и, вспыхнув, огорошила его кратким, но чувственным монологом. В котором определялся он, Филипп Ильич, деревянным солдатом угрюмого Урфина Джюса, что насквозь прогнил от своей гордыни. В самом же конце своего монолога Вероника Семёновна попросила Филиппа Ильича более не беспокоить её цитированием таблиц Брадиса и, резко повернувшись, удалилась. А Филипп Ильич остался с вышеозначенным тиком и с нерешаемым уравнением.

Он и до сегодняшнего дня не понимает, почему его так задели слова приятной ему дамы, и почему она не оценила его житейской устойчивости. А думая об этом, Филипп Ильич начинает весело подмигивать окружающим тикающим глазом и принимается чесаться в желании унять зуд от укусов кровожадных переменных…
Карма
Роман Антонович Булкин, гражданин с антикварной профессией – казнокрад, лежал в опочивальне на ортопедическом ложе с диагнозом «при смерти». Присмерть его была вполне сносной – конвульсиями не лягалась, да и какого Кондратия для обниманий не присылала. Просто прикручивала помаленьку жизненный фитилёк Романа Антоновича, доводя его бытие до призрачного мерцания, оставляя от своей щедрости подопечному ясность мысли.

Роман же Антонович – не будь дураком, этой ясностью и пользовался. Полёживал себе, глядя в потолок, да и кумекал о своей будущей доле. Сама доля вырисовывалась в двух красках радужного спектра. Первая – фиолетовая, мрачная и гнетущая, так или иначе, указывала на адские подземелья, насыщенные вулканическими выхлопами. Вторая же – красная давала надежду на солнечные лучи и возможность поселения, если не в самом Раю, то в каком его периферийном филиале.

На филиал гражданин Булкин был согласен полностью, так как считал свои прегрешения не настолько уж и тяжкими, чтоб подпрыгивать на одной сковороде с душегубами. А потому леденящего фиолетового страха не испытывал, будучи уверенным в том, что найдётся для него какой ненавязчивый уютный раёк, с фонтанами и плясками народных ансамблей.

Но, однако, сидела в нём одна душевная заноза, что нет-нет, да и кидала Романа Антоновича в зябкую тревогу. Карма! Её-то невидимую и до сих пор себя не обнаруживающую, казнокрад Булкин опасался более всего. А вдруг и впрямь схватит она его на последнем вздохе за хитрую задницу, да и швырнёт в жерло вулкана к чумазым рогатикам.

Когда же настала его последняя минута, Роман Антонович с облегчением вздохнул и, уверившись в том, что все эти законы сохранения и всяческого возмездия – враньё озлобленных неудачников, отбыл. А помыкавшись с недельку во всевозможных департаментах по душеустройству, он и получил столь желаемое им назначение. В назначении ему предписывалось дальнейшее пребывание в «Райке с уведомлениями» в качестве эфирной сущности на божественном иждивении.

А ещё через неделю Роман Антонович уже вовсю наслаждался кущами, нектарами и обязательной развлекательной программой. Ровно до тех пор, пока не прилетело к нему первое уведомление. Оно упало ему под ноги во время созерцания танцев народов севера. Когда же запыхавшиеся «олени» отскакали и убежали «пастись», Булкин прочитал послание и весьма заметно помрачнел.

С этого самого дня уведомления стали приходить к нему ежедневно, отчего райский житель начал тускнеть аурой и чувствовать в себе признаки губительной душевной хвори. В самих же сообщениях говорилось о том, что на Том Самом Свете творились очень нехорошие дела – то пошла с молотка выстраданная дачка, то сынки-дочки взяли, да и заблудились в финансовых дебрях, а то и прилагались заметки о незабвенной супруге, не сумевшей стерпеть кабалу траура. Одним словом – судьба веселилась, всей своей дотошностью показывая, что она не какая-то там киноплёнка с комедией, у которой в финале стоит клеймо «Конец фильма», а совсем иная материя – весьма протяжённая и всепроникающая.

Так и сегодня Роман Антонович сидит в своём райке и под пение цыганского хора печально смотрит вдаль. Он держит в руках казённую бумагу, где после обычного обращения «Гражданину Булкину – жизнь просравшему» идёт перечень очередных тяжких невзгод… а внизу неизменное – «С уважением, навеки вечные, ваша Карма»…
Бег
Борька Зябликов, романтический прохиндей и мечтатель, по своему темпераменту не относился ни к флегматикам, ни к холерикам. Принадлежал он к типу тех торопыг, которых можно назвать «бегунами на короткие дистанции». Увлекшись какой-либо идеей, Борька резво рвал с места, вовсю сучил ножками, но быстро запыхивался и переходил на ковыляющее шарканье. Так он плёлся до своего полного восстановления, озираясь по сторонам и, выискивая новую цель для очередного блицкрига. А как только находил, вновь подрывался и сверкал пятками ровно столько, насколько хватало сил, терпения и увлечённости.

Бывало так, что и добегал он до вожделенной черты, хватал то, что манило его за финишной ленточкой, а схватив, млел нутром и принимался почивать на лаврах. Почивал же Борька сладко, без кошмарных сновидений вплоть до тех пор, пока становился невыносим дух примятой туловищем лаврушки.

В подавляющем большинстве случаев Борькины цели не отличались пёстрым разнообразием и сводились к азартной беготне за денежкой, которая частенько оказывалась проворней и в руки просто так не давалась. В такие минуты Борька смурнел, сокрушённо вздыхал и говорил, что сделка сорвалась. А так как любая сделка есть не что иное, как прослойка между индивидом и денежкой, что тот кусок колбасы меж двумя ломтями хлеба, то прослойка эта имела и свою свежесть, и калорийность, да и срок годности.

Однако при своей торопливости, внимания на сомнительное качество того или иного гешефта, Зябликов не обращал, так как принюхиваться-приглядываться ему было недосуг из-за нервного беспокойства замешкаться на старте. Позволить себе замешкаться он не мог, так как в порыве «мощно стартануть» и был весь смысл его существования. И возможно, что Борька и бегал бы по коротким коммерческим траекториям до своей последней кардиограммы, если бы не произошло событие, поменявшее его спринтерские пристрастия.

А случилось так, что при очередном забеге, бесстрастная Борькина Карма взяла, да и подсунула ему под подошвы пару метров качественного голого льда. Лёд присвистнул, Борька крякнул и вполне отчётливо хрустнул конечностью. А так как резво сучить одной ногой невозможно, то и поехал он на отдых в травматологическую обитель. Грустить…

День грустил, второй, третий… с привязанной к блочной конструкции поломанной ножкой. Грустил, да мучился от неистраченных калорий. А на десятый день поднатужился и… прозрел. Прозрение рухнуло на него неожиданно, отчего Борька задёргался, а приделанная к ноге гирька запрыгала. Когда колебательный процесс утих, Зябликов отёр со лба пот и, прошептав непечатный заговор, задумался. Задумчивость, прямо скажем, была ему к лицу. От неё лицо сосредоточилось лобной морщиной и даже приобрело некую аристократичность от осмысленности взора. И то ли от этой самой осмысленности, то ли от сосредоточенности Борька вдруг понял, что ничего ж, по большому счёту, в этом мире не меняется – лежи ль он тут и совершенствуй технику обращения с уткой, или же перемещайся с ускорением по станциям метрополитена. Ничего… Где-то прибыло, где-то убыло,.. а на воду всё одно дуть. Вот и весь сказ до эпилога.

Когда же закончился больничный период и начался реабилитационный, Борька Зябликов снял гипс, а задумчивость с морщиной не снял. Так теперь с ними и ходит. А друзьям на вопрос о переменах в жизни отвечает, что бег от бега - ох, как отличается… да и денежка денежке рознь… И что денежку тоже надобно выбирать, как… да хоть как жену. Потому как шальная денежка, что блудливая жена – поначалу вроде бы весело,.. а потом одни душевные слёзы…
Разнообразие
Иван Кузьмич покачивался в гамаке и, наблюдая за переменчивой жизнью облаков, думал о разнообразии. Думать о разнообразии было хлопотно из-за его обширности, разрозненности и математической неопределённости, которую Кузьмич обозначил как «хрен сосчитаешь». А зная по опыту, что с тем, что не поддаётся пересчитыванию надобно поступать так, как если бы оно пересчитыванию поддавалось, потому как непересчитываемое удручает и приводит к слезоточивой меланхолии, Иван Кузьмич плюнул на погрешности и решил анализировать разнообразие не поштучно, а кучками. Но после нескольких минут размышления он был вынужден признать, что и кучка слишком мелкая мера счёта, а потому сразу же перешёл к множествам, минуя стадии – две кучки и кучка кучек.

Однако и здесь его поджидало насмешливое коварство мироздания, так как при увлечении множествами терялась сама суть какого бы то ни было разнообразия. Травки-кустики, лютики-цветочки превращались в растительное царство, зайчики-лисички – в животное, а те, кто не прижились ни в первом, ни во втором сбились в царство человеческое. А царство – оно и есть царство. Это тебе не коммунальная квартира, где все на виду и у каждого вход по фотокарточке. В царстве - все на одно лицо за исключением царя-государя, будь он хоть медведь, хоть баобаб или же гражданин при полномочиях.

Увидев что категория множества для него великовата, Иван Кузьмич повздыхал и согласился сам с собой, что никакой он не Платон, не Эммануил и даже не Шопенгауэр, а потому и проживает в серединке того самого разнообразия, где ещё возможен какой счёт. А само проживание возможно, если не нырять в глубину и не всплывать на поверхность. Было это с одной стороны обидно, а с другой вроде бы и ничего, потому как ежели тебе, что не по мозгам, то и нечего его в эти мозги запихивать – всё одно не прилипнет и с первым же чихом вылетит. За ненадобностью…

Повздыхав над обдуманным, Иван Кузьмич было уже решил махнуть рукой на данную в ощущение закавыку. Он вылез из гамака и даже поднял руку… И тут его осенило. Что в общем-то и не редкость, потому как только ты собрался, к примеру, послать какую печаль-заботу к чертям собачьим, так они – эти самые собачьи черти, тут как тут, повыскакивают, как из коробочки и давай по новой искушать – то мыслишками, а то и постулатами.

Ну, как бы там ни было, а Кузьмич от прилетевшего осенения аж кругами заходил по садовому участку. Да и было с чего. А прикинув и так, и эдак, он и сделал эмпирический вывод, что непокладистое разнообразие, при всём своём противлении к пересчитыванию и кучкованию, очень даже просто сгущается и приводит к одним и тем же последствиям. Универсальным и стабильным, можно сказать, что и к единым. И это было вовсе не бездоказательно. А так как доказательства требовали усидчивости, Иван Кузьмич вновь залез в гамак и стал рассуждать уже вслух,

- Вот возьмём, к примеру, какого Федю… И будет он, этот Федя, слесарь по болтам и гайкам… А какая-нибудь Дунька – счетовод при коммерческой мануфактуре… Привлечём, так сказать, к эксперименту и Петра Семёныча – зам.министра в очках, с портфелем… Ну и некую Марь Иванну, что в поликлинике болезных обихаживает… И все они будут у нас ярким подтверждением капризного разнообразия. Так как каждый друг на друга не похож, и у каждого свой свербёж и жизненные мечтания. Ну, вот так они живут-живут… живут-живут… и в ус не дуют, не подозревая, что разнообразие их уже вовсю сгущается и даже ведёт к определённому обезличиванию…. Да… Сгущается-сгущается… А потом – Дынс!.. Сгустилось! И глядь, - а в этой самой густоте ни слесарей, ни зам.министров… ни докторов, ни учётчиков… Ни Феди с Дунькой! Потому как каждый из них, хочет он того или нет, при такой густоте и плотности – педагог и учитель…
Шестое чувство
Иван Кузьмич подумал-подумал… и решил развивать в себе шестое чувство. Почему именно шестое? Да потому что остальные пять, повинуясь закону утомления, развиваться отказывались. Всё чаще тупили, саботировали и предпочитали самовольничать. Дело дошло до того, что Кузьмич на них нет-нет, да и стал покрикивать. Да и было с чего. То в утренние часы цветочных благоуханий, ни с того ни с сего, пропадал нюх, лишая Ивана Кузьмича наслаждений ароматами, то самопроизвольно уползал в сторону глаз, увлекаясь наблюдением за соседкой – лучезарной Рим-мой Георгиевной, что приводило зрение к расфокуссировке, а самого Кузьмича к косоглазию. А то вдруг ощущалась внезапная тугоухость, чаще всего проявляющая себя на собраниях садового товарищества. Также временами недОлжно вели себя и вкус, и ощупь. Одним словом, наблюдалось полное несоответствие нынешних чувствительных параметров тем техническим характеристикам, что были сообщены Кузьмичу при рождении и зафиксированы педиатром.

В связи с чем, Иван Кузьмич, оценив необратимость произошедших в нём перемен, а так же понимая, что никакой Асклепий ни нюх, ни слух ему не прочистит, и вознамерился утвердить в себе иную чувствительность. А вознамерившись, попил чайку и принялся за дело. Прежде всего, требовалось разъяснить, что ж такое – это самое шестое чувство? Где его искать, а найдя, за что ухватить? На разъяснения, как это часто бывает, ушла уйма времени – часа два - два с половиной, если судить по углу восхождения Солнца и бибиканью автобочки, радующей товарищество коровьим молочком. А как только отдыхающие с бидонами потянулись к поилице, Иван Кузьмич закончил с размышлениями и принялся за выводы.

И выходило так, что загадочное чувство под номером шесть лежит аккурат между чувством индивида, пребывающим на седьмом небе и пятью врождёнными, и скорее всего, является их органичной суммой. А почесав за ухом, Иван Кузьмич глубоко вдохнул и, выдохнув вслед последнему поспешающему к раздаче любителю лактозы, проговорил уже вслух, - Ну, сумма – так сумма, - и тут же добавил, - но сумма-то не простая, а по всему видать с хитрецой.

Саму же хитрецу он определил, как молчаливый союз «пяти», то есть – ничего не вижу, не чую, не слышу, ну и – не жую, не щупаю. После тщательно проведённого анализа, Кузьмич достал аптечку, вынул из неё упаковку ваты и, обеспечив ей – «не слышу, не чую», засунув в нос и в уши по внушительному куску, уселся в гамак. Закрыл глаза, открыл рот в качестве дыхала и, уняв в себе всякие шевеления, стал ожидать пробуждения шестого чувства.

И вскоре оно в нём пробудилось. А пробудившись, принялось шнырять по соседским участкам, да так, что Кузьмичу оставалось лишь только отмечать и фиксировать происходящие события. Вот, председатель садоводов-огородников – достопочтимая Анна Ивановна наливает в кружки свежее молочко в надежде влить его в растущие организмы внуков… вот, Зинаида Григорьевна - хохотушка и душа-человек варит клубничное варенье, отгоняя ос и мужа от снятой пенки… а вот и лучезарная Рим-ма Георгиевна рыхлит совочком землю в цветнике…

Вдоволь наглядевшись на дачников, Иван Кузьмич приструнил мечущееся чувство и наказал ему осветить предстоящее будущее. Что было тут же и исполнено. В будущем Кузьмич увидел себя сидящим за столом под яблоней при керосиновой лампе с вечерними звёздами и душевно беседующим с милым его сердцу гостем. Приятство этой картины так заворожило Ивана Кузьмича, что он потерял счёт времени и ощущение пространства…

Прикосновение было настолько неожиданным, что Иван Кузьмич ахнул, с перепугу задрыгал ногами-руками и, хватая ртом воздух, открыл глаза. Перед ним стоял сосед – Сашка Джапаридзе. Был он бледен, тяжело дышал и, держась за сердце, беззвучно шевелил губами. Поняв в чём причина отсутствия звука, Иван Кузьмич вынул вату из ушей, а заодно и из носа и стал внимать. Сашка говорил одно и то же, по кругу, - Извини, Вано… извини, дорогой… Я, значит, иду по улице, кричу тебе – Привет! А ты в гамаке… и не двигаешься. Ну, я через забор… ты меня уж прости ради бога... Я подумал – ты помер…

Когда недоразумение прояснилось, Сашка в сотый раз извинился и пошёл домой. А вечером вернулся с ёмкостью коньяка и домашними пирожками, - Вот, - сказал он, указывая на пирожки,- Лизавета, передала. Сказала – иди, охламон, проведай Ивана Кузьмича. Вдруг у него…. у тебя, значит, какой тик от моей дури приключился.

Иван Кузьмич похихикал над случившимся казусом и принялся сервировать. Вот здесь, за рюмкой коньяку он и рассказал Сашке о своём эксперименте, а увидев на лице собеседника некую задумчивость, что могла как-то и омрачить лёгкость приятного вечера, проговорил, - Да брось ты, Саня! Не о чем тут задумываться – так… стариковские бредни…

После чего разлил по рюмкам коньяк и услышал, как кто-то зовёт его по имени отчеству. Иван Кузьмич извинился перед гостем, встал и отправился к калитке. У калитки стояла Зинаида Григорьевна. Увидев хозяина, она улыбнулась и, протягивая через забор литровую банку, сказала, - Иван Кузьмич! Вот варила сегодня клубничное варенье – Ваше любимое, да и решила Вам баночку занести. Дай бог, на здоровье!
Иван Кузьмич взял гостинец, от души поблагодарил радушную соседку и поклонился в знак своего искреннего уважения. А когда возвращался к столу, усмехнулся и подумал, - Вот те раз… А ведь и впрямь – видать одному чёрту известно, что там у нас творится с этими нашими чувствами…
Разум
Жарким июльским вечером, сразу же после теленовостей, Ангелину Карловну чуть не умыкнули инопланетяне. Открыли портал в платяном шкафу, напустив в него зелёного тумана, и со зловещим шёпотом, - Эники-Беники, - вознамерились полонить! Прямо скажем, в не совсем надлежащем виде – в домашнем халате, в тапочках и при омолаживающей маске «Шарм натяжного потолка».

В первые мгновения посещения Ангелина Карловна несколько растерялась, что было для неё совсем не характерно. Но с другой стороны кто тут не растеряется, когда в собственной квартире, в приватной, так сказать, обстановке, ни с того ни с сего случается задымление и торжественный выход делегации, то ли нечистой силы, то ли каких оборванцев с острова Чунга-чанга. Это уж когда незваные гости потянули к ней свои лапки-щупальца, тогда Ангелина Карловна и поняла, - Вот он таинственный галактический разум, - а поняв, вздрогнула от резвых мурашек, икнула и подумала, - Сейчас начнут оплодотворять!

То, что именно оплодотворять, а не ставить, к примеру, унизительные опыты над сочной женщиной – в этом Ангелина Карловна была абсолютно уверена, глядя на тщедушных отпрысков неизвестного человечеству некоего олуха Царя небесного. Олух тот видать был совсем не физкультурник, хлипковат костью и, судя по выпученным глазам потомков, страдал, если не заворотом кишок, то несварением желудка уж точно.

Убедив же себя в том, что шайке залётных оборванцев нужна её незапятнанная ДНК и всепрощающий материнский инстинкт, Ангелина Карловна сорвала маску и, показав своё истинное лицо, грозно сдвинула брови. Очи её сверкнули, головастые присели и принялись телепатировать – мол, так и так… ошибочка вышла… никаких планов по оплодотворению в их мозгах и вовсе не было… а было желание покатать миловидную женщину на летучей тарелочке. При этом глядели они на Ангелину Карловну широко открытыми глазами, что по-видимому должно было означать честность в умыслах и помыслах, да разводили в стороны ручонки, как бы показывая, что никаких таких оплодотворялок в их организмах отродясь не было – хоть возьми, да и обыщи!

Никого, конечно, Ангелина Карловна обыскивать не стала, да и что там было обыскивать – каркас опорно-двигательного аппарата? Так каркас, он и есть каркас – костыли да рёбра. Однако чувствовала она, что лукавят проходимцы, бдительность усыпляют. Ведь могли ж они при своих-то способностях и какой психический фокус выкинуть, а она с него вся затрепетать, что тот змей воздушный на верёвочке, заискрится, да и полыхнуть фиолетовыми частотами – одним словом, расчувствоваться. А расчувствующуюся женщину, разве что немой не уговорит на самопожертвование во благо… А эти гаврики немыми-то уж точно не были, курлыкали промеж собой в перерывах телепатических посылов. От этого курлыканья Ангелина Карловна чувствовала в себе неуклонное нарастание нервных токов и напряжений, и в тот самый момент, когда она должна была загудеть, как тот перегруженный трансформатор, что-то в ней клацнуло, щёлкнуло и, обнулив опасные мощности, привело к умиротворению и философскому безразличию к происходящему.

Ангелина Карловна упала в кресло, расслабилась и улыбнулась, всем своим видом показывая, - На-ка, выкуси, - и даже тихонько запела, - Постой паровоз, не стучите колёса…
А как только она допела до «кондуктора» назойливые дети галактики раздосадовано охнули хором, поняв, что контроль над жертвой утрачен, покачали головами и стали обратно залезать в шкаф, где ещё клубился зелёный туман. Последний же из них обернулся перед входом в портал и на чистом русском языке объявил Ангелине Карловне, что она есть безжалостная убийца целой цивилизации.

Когда же инопланетные ловеласы убрались восвояси, Ангелина Карловна выпила снотворное и отправилась спать. А через несколько дней она и вовсе перестала вспоминать о случившемся происшествии, потому как ничего таинственного в нём не нашла, а о полётах на тарелочках никогда и не мечтала. Да и все эти высокие технологии – ей сочной женщине были до лампочки, так как ни на какую Андромеду она не собиралась, имея путёвку в Кавказскую здравницу.

И возможно, что этот случай совсем бы стёрся из памяти Ангелины Карловны, если бы год спустя не услышала она в вечерних новостях о гибели далёкой галактической цивилизации Эников-Беников, что взяли да и вымерли, как те мамонты при отсутствии собственных оплодотворялок. Услыхав эту новость, Ангелина Карловна ахнула и схватилась рукой за сердце, а вспомнив последние слова русскоязычного гуманоида почувствовала головокружение и предобморочную дурноту. Она аккуратно прилегла на диванчик и не менее часа пролежала, глядя в потолок и прислушиваясь к бухающему сердцу.

Когда же сердце успокоилось, Ангелина Карловна встала, пошла на кухню и приняла двойную дозу коньяку, пожевала дольку лимона, а ощутив, как мысли перестают суетиться и наскакивать друг на друга, решила спокойно разобраться в своих чувствах. Поначалу чувства вопили о бессердечии и чёрствости своей хозяйки, настаивая на кусании локтей и безутешном вырывании волос. Затем они в одно мгновение утихли и дали Ангелине Карловне возможность порассуждать, чем она тут же и воспользовалась. На рассуждение ушло ещё грамм сто коньяку и добрых полчаса времени. Итогом же этих рассуждений было душевное спокойствие, наложение на лицо маски «Шарм» и просмотр лёгкой телепередачи про шуточки.

Да оно и понятно, потому как ни для кого не секрет, и для Ангелины Карловны в том числе, что разум – он везде разум, что в селе под Вышним Волочком, что в катакомбах какой планетки в Туманности Андромеды, и отличается разве что своими тараканами. А потому ждать от него каких-то чудес - приятных и восторженных – дело пустое. Так как разумность – штука чрезвычайно расчётливая… расчётливая и крайне не благодарная…
Дробь
Ивану Кузьмичу, мирно посапывающему, а временами и причмокивающему, снилась простая правильная дробь. Та, которая через чёрточку – с положенными ей числителем и знаменателем. Звалась та дробь вполне уважительно и можно сказать по имени отчеству – пять восьмых. При этом выглядела она несколько диковато, в сравнении со всеми этими цивилизованными – десятичными, у которых вся их копеечная суть лежит за определяющей запятой.

Глядя на «простую и правильную» глазами хозяина сна, Кузьмич поначалу, было, вознамерился её и пожалеть… мол, ну, с кем не бывает… подумаешь, что через чёрточку… и подумаешь, что зад весомей головы… так ведь это не какая страшная патология, а вполне обычная житейская данность. И что ей, мол, грех жаловаться, потому как вокруг полным полно дробей и более облегчённых в качестве числителя и даже более знаменательных - с неподъёмной нижней частью.

Однако, как выяснилось чуть позже, примстившаяся Кузьмичу дробь вовсе не считала себя ни униженной, ни оскорблённой, а совсем наоборот – всем своим двухэтажным видом показывала, что это она тут царь-девица и владычица, а не он - почивающий пенсионер угрюмого возраста. И что владычица она масштаба вселенского, а не только туманных полей зевающего Морфея. А потому в её это силах - взять, да и сделать жизнь жалостливого недальновидного индивида – через чёрточку.

Вот после этой чёрточной угрозы Иван Кузьмич всхрапнул, охнул и проснулся. Резко сел на кровати и принялся истово чесать бороду. Когда сонное наваждение отпустило, он встал, выпил воды и, отметив, что за окном садового домика чудесное летнее утро, пошёл умываться. Долго фыркал под струёй холодной воды, затем вытер лицо и поглядел на себя в зеркало. А поглядев, скривился. Лицо выглядело… на три седьмых… Почему именно на три седьмых, Кузьмич объяснить не мог. Но то, что не на две четвёртых – это он знал наверняка.

Отойдя же от зеркала, Иван Кузьмич нахмурился и подумал, что день, судя по всему, не задался. А как подумал – так оно и случилось. Несовершенство мироздания выпрыгивало на него из-за каждого куста – дробилось цветами и звуками, диссонировало и никоим образом не желало становиться целостной единицей, отчего в голове Кузьмича беспрестанно мелькали «простые и правильные»…

Когда же на садовое товарищество опустилась ночь, Кузьмич, просидевший весь вечер перед телевизором, решил выйти в садик-огородик, в надежде, что может быть темнота каким-то образом «склеит» разрозненные части всего и вся, пусть хоть и в мрачное, но единично целое. Он выключил свет, вышел на крыльцо и… замер, открыв рот.

В небе среди россыпи звёздных огоньков зияла белая круглая дыра. Иван Кузьмич промычал что-то неразборчивое, опустил глаза и еле слышно выдохнул, - Полнолуние… Затем он постоял с минуту не шелохнувшись, после чего вновь решился взглянуть на растревожившее его явление. На ночном небосклоне завораживающе сиял абсолютный и цельный ноль…
Гуща
- Гуща, Саня, - это, как не крути, то, что всегда на дне, - втолковывал Иван Кузьмич своему соседу по дачному участку Сашке Джапаридзе, сидя напротив него за столом под яблоней.

По причине тихого летнего вечера собеседники выглядели умиротворённо, а если и позволяли себе какие резкости, то только в целях самообороны от озверевших комарих, что жаждали крови и растворенной в ней коньячной амброзии. И хоть самые удачливые - не прихлопнутые из хищниц и улетали уже по непредсказуемо ломаной траектории, на столе ещё стояло полбутылки трёхзвёздочного, а потому беседа проходила в задушевной атмосфере.

- Да-да… на самом дне. Там, Саня, вся сытность и припрятана. Весь, так сказать, соблазн, и вся, прямо скажем, интрига. Потому как – концентрат, а поверху завсегда одна жижа… И это вовсе не кулинарная сентенция, а…
Услышав чарующее слово «сентенция», обязывающее любого культурного человека к продолжению диалога, Саня открыл глаза и, удерживая голову на подставленной ладони, подтвердил,

- Да, Вано… сентенция это… это, знаешь ли… Ну… Тут не поспоришь.
- Во… А я о чём? Это ж целая философия… М-да… Вот, к примеру, погляди на это замечательнейшее звёздное небо… Красота?
- Красота, - подтвердил, полностью очнувшийся от дрёмы, Саня.
- Во-о-о… А почему красота? Да потому что гуща! – тут Кузьмич начал тыкать пальцем то в Андромеду, то в Персея, а то и куда-то в зенит, видимо целясь попасть в Лиру, - Там, Саня, вся вкуснота,.. так сказать, скопление… Мясо!

Решив сделать небольшой перерыв в изложении мыслей, Иван Кузьмич разлил коньяк по рюмкам, и собутыльники, звякнув хрусталём, взбодрились. Саня, ощутив прилив новых сил, шлёпнул себя пару раз по щекам, лишив природу двух неугомонных насекомых, и с сомнением в голосе спросил,
- Так значит, по-твоему, Вано, там дно?
Иван Кузьмич на минуту задумался, потому как вопрос был совсем не простым, возможно что и основополагающим, а подумав, ответил,
- А чёрт его знает, Саня… Может, что и дно… В те перспективы и сам Юрий Алексеевич не заглядывал, хоть и носил фамилию Гагарин… В тех густых просторах и законы-следствия небось другие… Не то что у нас.
В ответ Саня покивал головой в знак согласия и подтвердил,
- Ну, да… Там-то понятно… А у нас, разве что эта самая гуща событий… Пропади она пропадом… Вот возьми хоть нашего председателя – Анну Ивановну… До чего уж сгущённый человек… Аж оторопь берёт…

Услышав о председателе, Иван Кузьмич невольно передёрнулся и чуть не перекрестился, после чего с укором посмотрел на собеседника, тем самым давая понять, что это вовсе не интеллигентно упоминать об Анне Ивановне к ночи… Не интеллигентно и… небезопасно…
И тут же, словно в подтверждение его опасений у калитки и обнаружился женский голос,
- Иван Кузьмич! Вы не спите? Нет ли у Вас моего. Ушёл на десять минут, а уж три часа как нету.
Саня, услышав голос жены, тут же втянул голову в плечи и прошептал,
- Лизавета! Вот сейчас мне она, Вано, и будет…
- Кто будет? – не понял Иван Кузьмич.
- Не кто, а что! Она – гуща!!! И уж поверь мне - с такой сентенцией, что за день не расхлебаешь.

Проводив горемычного соседа в темноту, и, прослушав монолог Лизаветы о том, что совесть надо иметь и о том, что вся она теперь комарами зажратая от усердных поисков, и что,.. Иван Кузьмич допил остатки коньяку и подумал о том, что в некоторых жизненных обстоятельствах и постная жижица хороша, потому как от чрезмерной гущи случаются и всякие нехорошие изжоги, и пучения… А вспомнив о Саньке, добавил уже вслух, - А то и какие, не приведи господь, смертоубийства…
Реальность
«Пенять на зеркало – не такое уж и глупое дело, коли оно, будучи трезвым, как стекло, путает направления и стороны света… и на поднятую тобой правую руку в ответ поднимает левую», - так думал Иван Кузьмич, глядя на своё отражение во время плановой стрижки бороды.

А заключительно щёлкнув ножницами и, повертев головой, Кузьмич, оставшись довольным своими навыками цирюльника, подвигал усами и продолжил размышления: «Ну да… Путает. И ведь, что интересно – делает это намеренно. А на кой чёрт спрашивается? Какая ему, зеркалу, отрада, созерцающих себя граждан в заблуждение вводить? Что ему изначально-то не отражалось, как положено? С правдивой, так сказать, достоверностью? Изображало бы, положим, придирчивых к своей красоте тёток с мушкой-родинкой на правильной щеке… Ан нет! Дудки! Всё у него наперекосяк. А ты от этого гляди и соображай, - на какой такой стороне носа у тебя и впрямь прыщ выскочил… или каким из двух глаз ты на самом деле в сторону этих тёток косишь?»

Тут Иван Кузьмич вздохнул и сказал уже вслух, - Кругом одно баловство и надувательство, - и в подтверждение этого тезиса расширил сферу своих наблюдений, - да что зеркало? Вон и доктора с офтальмологическими наклонностями, те, что подслеповатым пациентам очки на уши вешают, что нам говорят? А то, что видим мы окружающее благолепие не иначе, как вверх тормашками. Это уж потом мозги, у кого они есть, пошурупят-пошурупят и благолепие это с головы на ноги ставят. А ведь это ж прям прохиндейство какое-то… Прохиндейство и сущее безобразие… Вот, к примеру, вознамерился ты кинуться в романтическую пучину вместе с очаровавшей тебя дамой – той что с мушкой-родинкой непонятно на какой щеке… Стоишь так, к примеру, возле неё эдаким фельдфебелем, за ручку держишь и про чудное мгновение докладываешь. И ведь при этом себе же и веришь, как последнему сукиному сыну… А она, дама-то, как оказывается, вся твоими мозгами придуманная… и на самом деле стоит перед тобой вверх ногами… и вверх ногами же и улыбается».

Попечалившись над таким положением дел, Кузьмич вновь вздохнул и был вынужден признать, что никакой такой реальности в этом мире не существует. Так как все эти органы чувств - все как один, со своей хитрецой, а то и с изъяном. А потому и своим ушам доверять нельзя – в них, то шум-эхо, то какая нехорошая реверберация… Да и с нюхом, честно говоря, проблема на проблеме, не говоря уж о поглаживании -пощупывании… И выходит так, что…

Что там на самом деле выходит, Иван Кузьмич резюмировать не успел. Реальность рухнула перед ним гласом достопочтимой Анны Ивановны, что являлась бессменным председателем садового товарищества. От неожиданности Иван Кузьмич присел, и было начал метаться, ища спасительное укрытие. Но поняв, что обнаружен, стоящей у его забора надоедливой бабой, что азартно осчастливливала своих подопечных общественной нагрузкой, Кузьмич невольно зажмурился, и в тайне души пожелал, – А что б её сейчас перевернуло и пришлёпнуло… Однако реальность в этот раз выперлась во всей своей красе, и, открыв глаза, Иван Кузьмич увидел всё ту же Анну Ивановну… Была она осязаема, крупногабаритна и несокрушима,.. как столп…
Заслуги
Иван Кузьмич сидел на любимой дачной лавочке и думал о заслугах. А думая, всё более приходил к мнению, что заслуги эти есть не что иное, как козни лукавого. То ли потешается он над слабостями человеческими, то ли какую стратегию выводит, - как из нас дураков, дураков делать, но уже со знаком качества. Подтверждений этим своим догадкам Кузьмич мог привести великое множество – столько, что уж лучше онеметь, чем перечислить. Однако все они мельчали и казались несущественно количественными в сравнении с одним железным доказательством верности его выводов.

Доказательство это оттолкнувшись от противного, крутанулось в голове Ивана Кузьмича и, удивив его своей нелепостью, вылетело в вечернюю прохладу хрипловатым шёпотом, - Заслуженный деятель, учитель и реформатор – товарищ Иисус Христос. О как…
Тут Кузьмич, услышав собою же произнесённое, почесал в затылке, состроил недовольную гримасу и хмыкнул. Потому как товарищ Иисус, ну никоим образом не сочетался ни со званиями – заслуженный-народный, ни с овациями трибун, ни тем более с грамотками-премиями. Стоял он себе в сторонке от всей этой возни и печально наблюдал за происходящим. Представив себе этот образ Спасителя, Иван Кузьмич вздохнул и так же шёпотом проговорил, - А потому что его Бог упас… а нас не упас, но на него указал. Мол, глядите, охламоны, как надобно – рубаха белая… и всё! Ни погончиков, ни медалек.

Здесь Кузьмич замолчал, а немного поразмыслив, продолжил, - Да и как ему его не упасти? Сын он ему или не сын?! А ежели сын, то ты из штанов выпрыгни, а дитё убереги от дурной компании и глупых устремлений! От ярлыков и витиеватых прозвищ. Вот он и уберёг, потому как до товарища Иисуса всяческих патрициев и цезарей – хоть пруд пруди, да и после него академиков-президентов, что мух в сортире. А он как стоял в белом, так и стоит никакими званиями не обляпанный.

Последнюю фразу Кузьмич договорил совсем тихо, тем самым давая понять самому себе, что хватит ему на сегодня печальных откровений. Он уселся поудобнее и стал смотреть в небо в ожидании проявления таинственной звёздочки Каф. Вот в это самое время телефон в кармане Кузьмича и звякнул, возвещая о том, что прилетело в него важное сообщение. Иван Кузьмич нажал на кнопочку и стал читать присланное.

В сообщении же говорилось, что благодарное Отечество оценило заслуги гражданина Кузьмича, а посему наградило его званием «Ветеран Труда» со всеми положенными при этом послаблениями и преференциями. Иван Кузьмич крякнул от удивления, расправил плечи и почувствовал, как его захлёстывает волна бодрящего воодушевления. Он приосанился и, забыв про звёздочку Каф, стал с нарождающейся гордостью оглядывать свои дачные владения. Вот крепенький домишко собранный своими руками, вот садик-огородик – витамин на витамине, а вот и…
Тут Иван Кузьмич замер и стал приглядываться к тёмным кустам смородины, потому как ему показалось, что сидит… сидит в них какой-то глумливый бесёнок и над ним, над Кузьмичом ухахатывается… а временами, нет-нет, да и похрюкивает от получаемого удовольствия…
Корректор
Да мало ли какие причуды таятся в головах граждан неохваченных вниманием психиатра. Он, психиатр при клинике, человек занятой, и ему некогда башкой вертеть да глаз щурить, выискивая в толпах трудящихся тех, кто доктору исподтишка рожи корчит. У него и без них своего веселья – животик надорвёшь. А уж диагностированных причуд, что потерянных денег – без счёту. В связи с чем, неохваченные граждане выздоравливают по старинке - ненаучно, на дому, чаще всего посредством матюков и чувствительного наложения лечащей длани. Да и сами причуды у них, как правило, пожиже, чем у больнично-организованных рамоликов, - без корсиканских замашек. Кому-то, к примеру, страсть как охота зебру в шашечку выкрасить для придания импозантности бытию, а кому-то и трещины на асфальте заделать, чтоб на них не ступала нога человека.

У Корнея Петровича, гражданина на пенсии, был свой пунктик. Любил он на досуге присесть за круглый обеденный стол, нацепить на нос очки и, взяв чёрный маркер, открыть томик того или иного философствующего прохиндея. Пошуршать для порядка страничками, а зафиксировав на лбу беспощадную вертикальную морщину, взяться за вольнодумца по-настоящему. Изучить, так сказать, его печатное слово, а с ним и беспокойный посыл малограмотному человечеству, не торопясь осмыслить и… категорически не согласиться, как с посылом, так и со словом. А в доказательство своей бескомпромиссной убеждённости, вымарать чёрным маркером пару заумных абзацев. При этом Корней Петрович, как правило, приговаривал, - Чушь, батенька! – деловито покрякивал и, елозя задом по табуретке, добавлял, - чушь собачья… ста-а-арьё! Последнее «ё» выходило у него хлёстким, как печать и низвергало «батеньку» с незаслуженного Олимпа. В списке поверженных Корнеем Петровичем «батенек-прохиндеев» значились, как бородатые греки, умудрившиеся наумничать аж до Рождества Христова, так и не столь отдалённые тугодумы – пасынки дарвиновской эволюции.

Спуску он не давал никому, будь то какой идальго зарубежных широт или же свой отечественный баловник, вскормленный репой и хлебушком со ставропольских полей. Однако при этом ни судьёй, ни цензором Корней Петрович себя не считал. Называл он себя корректором и наслаждался возможностью в меру образованного человека, хоть и таким образом, надавать по мордасам тому или иному выскочке, что возомнил о себе невесть что, и кинул это самое невесть что ему, Корнею Петровичу, в лицо – на, мол, читай, коли грамоте выучен, да на ус наматывай, потому как ты, бедолага, мозгами пользоваться не умеешь, потому-то у тебя в них ветер и свищет, а по утрам на коре и заморозки случаются.

Стерпеть такое издевательство может разве что, какой йог на выселках, да и то в минуты глубокого очумления, когда ему хоть муравьёв в подштанники загоняй… рыжих, а он сидит себе, как жених на сочетании и придурковато улыбается. А так как Корней Петрович асанами не владел, то и запалялось в нём ретивое, требуя уравнивания умственных способностей любым доступным способом. Потому как жизнь коротка, а кому не охота чтоб в продолжение строки «Под камнем сим…» стояло «почивает утомлённый умом человек! Равный среди равных!» - число, подпись, лютики-цветочки…

И возможно, что всё бы так и продолжалось в творчестве Корнея Петровича, если бы не прокатился по Руси-матушке вещий слух, говорящий о том, что хорош, мол, крепких стариков да бабок задарма ставропольскими булками кормить. Мол, пусть они – крепенькие старички да бабуськи ещё с пяток годков на барщине помыкаются. При том всем купцам и боярам строго настрого велелось горемычных к желаемому ими делу пристраивать. А кто из них, купцов-бояр, ослушается, тому анафема и… пригоршня муравьёв в подштанники… рыжих.

Вот тут-то жизнь Корнея Петровича и переменилась. Надел он свой выходной костюм, сбрызнул лысину одеколоном и пошёл в самую что ни на есть публичную библиотеку. Поспорил с её директором о методах передачи опытности молодому поколению, грохнул кулаком по столешнице и был тут же зачислен в штат.
Теперь Корней Петрович вновь приносит обществу посильную пользу. Трудится он в отделе философии среди стеллажей с умными книгами и, нет-нет, да и заглядывается на отдел психиатрии. У него даже есть свой рабочий стол, на котором в творческом беспорядке лежит десяток чёрных маркеров…
Признак
Писатель Васька Писакин пил по глоточку чёрный кофе и думал о смене эпох. Вернее думал он о тех признаках, которые явно подтверждали то, что времена изменились, и ты хоть удавись, а возврат к старому и столь милому сердцу невозможен. А насчитав с добрый десяток этих самых признаков, Васька напряг гипоталамус и выделил из них, по его мнению, самый существенный, записав его на чистый лист. Затем он допил кофе и, прочистив горло, торжественно зачитал написанный на бумаге тезис, - Глобальный исход из городов бабусек преклонных лет и захват их ареала обитания тётками прикольного возраста!

Поразмыслив о вслух сказанном, Васька был вынужден признать, что бабусек на приподъездных лавочках, как это ни странно, ему не хватает, а прикольных тёток хватает, и даже с излишком. При этом главный вопрос, возникший в писательской голове, был, – Почему?
Ведь, казалось бы, по чему тут, собственно, скучать? Ну, сидят себе бабуськи на скамеечках, ну, моют косточки всем и каждому, - и какой кому с этого прок? Нет, понятно конечно, что именно их бабуськинский конгломерат и стал предтечей и общительному интернету, и всем этим сетям социальным – за что им поклон и доброе слово при обнажённой голове. Ну, так и что с того? Мало ли кто был зачинателем каких выкрутасов, так что ж теперь по ним по всем тосковать-печалиться что ли?

Васька пожал плечами, не найдя скрытой причины, по которой он сам же и назначил пропажу бабусек основным признаком смены эпохальных перемен. А зная по опыту, что проблема решится сама собой, дай ей только время «вылежаться» в полушариях, Васька и решил сварить себе ещё чашечку кофейку. Он подошёл к плите, насыпал в турку молотых зёрен, залил водой и уже был готов поставить всё это на огонь, когда голос в его голове указующе произнёс, - Му-у-у…

Васька притормозил, пытаясь сообразить, что это «Му» могло бы значить. Но не найдя никакого толкового объяснения, он посчитал, что в мозгах происходит какое-то техническое обслуживание, а потому не стал заморачиваться и вновь принялся за варку арабики. И снова услышал настойчивое «Му-у-у…» Тут Васька уже не вытерпел и слегка раздражённо спросил, - Что Му?... Му-му…А голос, немного повременив, ответил протяжно, чуть ли не по буквам, как для дурака, - Му-у-у-д-р-о-с-ть…

Васька замер с туркой в руке и, осознав услышанное, покачал головой, - Ну да…ну да… Мудрость... Конечно, мудрость.
Затем он, молча, доварил кофе и, уже налив его в чашку, сам себя и спросил, - А что ж это такое – мудрость?- и тут же ответил, - а мудрость это слово практически вышедшее из обихода. Атавизм. И слово, и понятие…
И в подтверждение этому он попытался представить себе какую прикольную тётку мудрой. И не смог. Умной-разумной – это, пожалуйста, любящей-хозяйственной – да, за ради Бога… А вот мудрой – нет. Что-то там в них видать перегорело. Да и не хотят они становиться бабуськами с мудростью, от того и прикалываются мертвецкими инъекциями – кто в уста сахарные, а кто и в задницу. А от этого какая ж мудрость?

А разобравшись в тайном признаке, Васька хлебнул кофейку и подумал, что давненько не пописывал он антиутопий. Взял карандашик и начал писать, отступив от тезиса – «Последняя мудрая бабуська – белая ворона среди прикольных тёток, стояла перед входом в клинику пластической хирургии и боролась с искушением, зайти к лекарю-кожемяке, да и навести лоск на лике. Чтобы уж потом вернуться в дом к своему дедуське эдакой царь-девицей…»
Луч
У Матвея Ильича скоропостижно портился характер. Поначалу характер как-то сник, покрывшись налётом увядания, потом откровенно начал киснуть, а в последнее время вроде бы даже стал и попахивать. Жена, заметив в супруге такую метаморфозу, с месяцок помучалась, принюхиваясь к мужниным эманациям, а потом собрала вещички и, послав Матвея Ильича ко всем чертям, укатила к своей мамаше. После бегства благоверной в доме у Матвея Ильича остались пара пачек пельменей в морозилке, с десяток каналов чернухи в телевизоре и жизненная хандра в области пищевода, чуть северо-восточнее печени.

Оглядев богатство, оставленное ему вовсе не в результате раздела имущества, Матвей Ильич заскучал по-настоящему, представив себе, а что было бы, случись этот самый раздел? Что было бы с ним, в общем-то, чутким, но ни кем не понятым индивидом? С ним, которого только позови – и он откликнется… С ним, которого только пошли – и он пойдёт! Что?

Не желая более думать о последствиях страшного, Матвей Ильич решил озлиться на враждебный мир и… взять себя в руки. А как решил, так и сделал – и озлился, и взял. Однако, подержав себя пару долгих минут, он почувствовал, что руки вот-вот отнимутся, а потому ослабил хватку и тут же ощутил всё в том же пищеводе родное тоскливое благодушие. Поняв, что борьба проиграна, Матвей Ильи накинул на плечи плед и вышел на балкон, выкурить на свежем воздухе сигаретку.

А на балконе в него и пальнуло нематериальным, но вполне осязаемым лучом. С каких таких излучателей тот луч был выпущен, Матвей Ильич не знает до сих пор, но думает, что не обошлось тут без инопланетного умысла. Но как бы там ни было, а луч проник в Матвея Ильича через левое око, поскакал по полушариям и вылетел через ушное отверстие, оставив его при тлеющей сигаретке, раскрытом рте и внезапном озарении. Это озарение и ошеломило Ильича настолько, что он простоял какое-то время не шелохнувшись, после чего зычно икнул, передёрнулся и вернулся в комнату уже другим человеком. Вдруг ясно осознавшим, что он вовсе ни какой-то серенький банковский служащий – раб менял и ростовщиков, а самый что ни на есть лирик – поэт-вещун и певец розовых оттенков. И что его истинное предназначение выдавать на гора сонеты, а то и поэмы о величие людского благородства.

Вот после этого понимания, Матвей Ильич и ущёл в столь сладостный для себя творческий угар. Дни и ночи он воспевал, торжествовал и сражался, порой и пренебрегая чёткими рифмами, потому как рифма – вздор и условность, частенько мешающая чёткости выражения мысли. При этом от его хандры не осталось не то что запаха, а и намёка на нежелательные ароматы.

***
Вечерние увещевания мамаши порвать с рохлей, всё ж таки возымели своё действие. И супруга Матвея Ильича, в конце концов, решилась на раздел совместно нажитого. Она приехала в покинутую ей квартиру, открыла своим ключом дверь и застала супруга спящим на диване. Подошла к столу и, присев, стала читать исписанные Матвеем Ильичом листки. Благородство кинулось ей в глаза страдающими дамами и утончёнными принцессами – всей этой сопливо-романтической сволочью, что засоряло и без того не стерильное жизненное пространство.

Отодвинув от себя рукопись, она вздохнула и поняла, что ни о каком разделе речи быть не может, потому как бросать на произвол судьбы убогого, съехавшего с катушек человека – это всё ж таки как-то не по-христиански…
Костыли
«Эх, всяко в жизни бывает… Знающие люди говорят, что и блоха, нет-нет, да ножку- то и подламывает. А ведь говорила ей, небось, её блошиная мать, - мол, ты, зараза, прыгать прыгай да не запрыгивайся. Слетишь с Тузика – костей не соберёшь!» - так думал Лёха Карапузов, пытаясь почесать свою болезную голень деревянной линейкой, суча ей в пространстве между гипсом и похудевшей конечностью.

Когда конец линейки достиг очага беспокойства, Лёха зажмурился, стиснул зубы и, мыча от удовольствия, ускорил ритм чесательного инструмента. А ощутив упоительную волну блаженства, долго выдохнул победным слогом – «Уф-ф-ф…» и откинулся на спинку дивана. Затем он пару минут размышлял – а стоит ли вынимать линейку из окаменелого сапога или всё ж таки подождать, потому как, а вдруг оно там опять засвербит, зазудит и зачешется. А поняв, что зазудит обязательно, но только после того, как инструмент окажется снаружи, Лёха и решил – чего зазря нужную вещь дёргать, пусть уж лежит в месте непосредственной надобности. Тем более что в ближайшее десятилетие ни измерять что-то с точностью до миллиметра, ни чертить какие параллельные прямые он не собирался.

Случилась же с Лёхой такая напасть по его собственной глупости. Вернее сама глупость тянула в этом деле процентов на восемьдесят, остальные двадцать делили между собой: «чёрт дёрнул», «авось пронесёт» и конечно – «что выше колена – океан,.. а он далеко». Но как бы там ни было, а гололёд сделал своё скользкое дело, и слетел с него Лёха, как та блоха с Тузика – бум, хрясть… и вот он - просторный авто с санитарами. А после, всё как положено – рентген, пурген и пара костылей от друзей в качестве подарка.

Ну, понятно, что в первое время Лёхе было, ой, как не просто на трёх опорах перемещаться, так как здесь свой алгоритм надобен. Поди, без него определи, когда какое копыто вперёд выставлять, а какое придерживать. Нет, ну, когда галопом надо поспешать, тут всё ясно – дырдын, дырдын… два зараз по флангам, одно по центру. А вот при романтических настроениях, если вдруг приспичит рысью или иноходью пройтись, то тут расчёт математический нужен, тут, прямо скажем, самый, что ни на есть балет! Пируэты, повороты и всякие фуэте – только и гляди, чтоб вкось не занесло, да по касательной не кинуло.

А так как Лёхе делать всё равно было нечего, то и стал он свою «трёхногую» технику тренировать и совершенствовать. Бывало, встанет утром, умоется, поцарапает линейкой плоть заживающую – и давай по комнатам кружить. А вскоре костыли его так мелькать и начали. Он уж и вторую – здоровую ногу подгибать стал, чтоб та не мешалась при исполнении «Танца с саблями», да и чтоб тапочком не шаркала при отбивании чечётки. И вот что удивительно, когда гипс с пострадавшей ноги сняли, Лёха как-то и не очень этому обрадовался, подумав, - Ну, сняли и сняли… костыли ж у меня никто не отбирает, а я и на четырёх копытах смогу не хуже кренделя выписывать.

И оказался в этом абсолютно прав. Потому как через год-полтора красовался Лёха на афишах местного Дома культуры - «Алекс Карапузов – артист оригинальной конструкции». А в программе его номера значились и «Танец с саблями», и «Прыжки через скакалку вверх тормашками», и акробатический этюд «Ножки навесу». Сам же Лёха нынче полностью поглощен своим творчеством. Тут тебе и гастроли по городам и весям, и всяко разные шоу с девочками. Когда же ему выпадает свободная минутка, он достаёт из сейфа легендарную линейку и чертит по ней схемы новых номеров.

Так что всё у него в полном порядке. И это вовсе не удивительно, потому как в Галактике Кин-Дза-Дза восемьдесят процентов какой дури-глупости вовсе не предел. И всегда в запасе есть ещё двадцать процентов, чтобы довести её до исключительного совершенства…
Чертовщина
Писатель Васька Писакин покуривал, лёжа на диванчике, и размышлял о чертовщине, которую принято называть не иначе, как «лучшая жизнь». Чертовщина эта была крайне привязчива и настолько же неосязаема, как, к примеру, звезда Антарес в созвездии Скорпиона. Потому как свет от неё (ну, понятно, что от звезды, а не от чертовщины) определённо проистекал и даже отпечатывался в хрусталиках романтичных созерцателей ночных небес, но и не более того. Какого другого проку с этого Антареса не было – торчал он в темени мироздания шляпкой декоративного гвоздика и поблёскивал – вот и вся с него польза – выгода.

Нет, понятно конечно, что может он, Антарес, и есть самый пуп Вселенной, в котором нет-нет, да и щекочет непонятная науке материя, а его от таких шуточек пучит и понуждает к горению. Только какого ощутимого счастья – радости с этого Васька не чувствовал, как и все окружающие его граждане. Был им этот Антарес до фонаря, а вот такая же по значимости «лучшая жизнь» - нет, потому как своя рубаха ближе, и страсть как охота, чтоб рубах этих было, как у дурака махорки.

С другой стороны, вполне вероятно, что эта самая «лучшая жизнь», когда-нибудь и до Антареса доведёт. А тогда соберутся «улучшенные» товарищи в путь-дорогу, покидают в рюкзаки спички с закусью – и айда по «кротовым норам» да «червоточинам» к пупу Вселенскому.
Зачем? А чёрт его знает зачем – может со скуки, а может и за впечатлениями. Только вряд ли они скоро до него доберутся, так как в тех «норах» свои кроты имеются, а «червоточинах» - червяки. Одним словом – та же чертовщина. И ничего удивительного в этом нет, ведь никто ж не обещал, что из чертовщины цветочек аленький вырастет, да такой, что аж занюхаешься. А вот какая-нибудь дурман – трава – это пожалуйста. Нюхнул её – и давай хлопотать! Лей себе из пустого в порожнее да покрякивай, мол, вон как оно всё завертелось… с таким верчением и до светлого будущего рукой подать.

А подумав о будущем, Васька и хлопнул себя по лбу от внезапного озарения, да так, что залетевшую в голову мысль тряхнуло, и с неё пыль осыпалась. И выходило так, что чертовщина оказалась ещё коварнее, чем виделась поначалу, потому как по сути-то и не было никакого стремления к лучшему да светлому, а была беготня от сегодняшнего, порядком надоевшего, а то и обрыдшего. И никакой влекущей силы при этом не наблюдалось, а наблюдалась сила, толкающая в задницу… или в спину – это уж как кому больше нравится.

Переварив это открытие, Васька встал с диванчика и немного походил по комнате, покачивая головой и бормоча время от времени, - Ну и ну… За рыбу деньги… - после чего сварил себе кофе, сел за стол и, взяв огрызок карандаша, написал первые строки нового романа –

«Астронавт Дуглас Цвет-Аленький стоял перед входом в «кротовую нору» и смотрел на указатель, на котором высвечивался пункт назначения – «Антарес». Дуглас проверил своё оборудование и, убедившись в том, что ранцевый фотонный ускоритель в полном порядке, нажал на груди кнопку «Пуск». В ту же секунду яркий сноп света вырвался из заднего фотонного отверстия и, резко нарастающая сила повлекла его в галактическую неизвестность…»
Заправка
Ни для кого не секрет, что когда не скоро делается дело, тогда скоро сказка сказывается. Скорость этого сказывания напрямую зависит от лёгкости фантазии и подвешенности языка сказителя. Сама же сказка, как известно, содержит весомые килобайты лжи с вкраплениями неких намёков, что должны послужить для добрых молодцев конкретным уроком. При обратном соотношении лжи и намёков в руках у молодцев может оказаться, как томик афоризмов, так и инструкция по пожарной безопасности, из которых за то же время можно извлечь гораздо больше полезной информации.

Однако, вряд ли они охотно променяют первое на второе, так как в сборнике мудрых мыслей, как и в перечне разумных наставлений наблюдается полное отсутствие какого бы то ни было сюжета. В связи с чем наставления так и остаются никем не прочитанными до конца, а афоризмы, если и востребованы, то разве что в качестве душевных витаминов, которые предписано принимать перед едой и не более трёх штук в день.

***
Артём Андреевич был рассказчиком от Бога. Про таких говорят, что для того чтоб такого унять надобно ему или язык ошпарить, или увлечь нырянием с аквалангом. А так как Артём Андреевич был сугубо сухопутной личностью, непременно дующей, как на молоко, так и на воду, то притормозить его удавалось разве что глуховатым старушкам со своим: «Ась?» - или же нетерпеливым хамам, не имеющим никакого представления о вежливости. Всех же остальных граждан Артём Андреевич обычно увлекал своим талантом настолько, что дела их впадали в спячку и делаться отказывались, а очарованные граждане принимались роптать на серые будни и заражались коварным вирусом мечтательности. Сам же сказитель, отмечая наступление острой фазы заражения у слушателей, впадал в раж и принимался дуть в уши с удвоенной энергией.

Одним словом, для компании хитрых шпионов, Артём Андреевич представлял бы весьма ценную находку, имей он хоть какое отношение, например, к небезызвестному «Вагонзаводу» или же к его «вагончикам». Однако за неимением вышеозначенных отношений, вражьи голоса Артёма Андреевича не беспокоили, равно, как и голоса дружественные, которые его всё ж таки, нет-нет, да и послушивали. После чего отмечали в отчётах определённую харизму подопечного, обозначая его оперативным псевдонимом созвучным с существительным «балабол», но отличающимся от него более кулуарной окраской. Сам же Артём Андреевич, наблюдая за таким состоянием дел, всё более склонялся к тому, что судьба готовит его к каким-то, возможно, что и к великим свершениям, раз не беспокоит по пустякам: не кидает на какую партийную трибуну – клеймить недругов человечества, и не толкает в ряды глашатаев – возбуждать в социуме тягу к приобретению того или иного модного хлама. А вскорости произошло и подтверждение тайным догадкам Артёма Андреевича.

Случилось так, что общаясь с группой не слишком очарованных индивидов, принялся он настаивать на своей правоте, а в запальчивости и ножкой топать, не распознав среди собравшихся явного хама, искусно замаскировавшегося под интеллигента. А когда накал страстей достиг апогея, косноязычный хам взял, да и съездил оратору по сопатке, да так, что увезли его с места общения на карете в палаты Склифосовского, положили на белую простынь и поставили на довольствие. Однако первое время ушибленный Артём Андреевич к довольствию не притрагивался, по причине нахождения в беспамятстве, а потому еды не просил, временно позабыв, как её надобно кушать. Словом, лежал на панцирной сетке отрешённым туловищем, полностью погружённым в свой внутренний мир. При этом сам внутренний мир никакой такой ущербности не ощущал, и бурлил в лежачем Артёме Андреевиче, как в ходячем, погружая его в странные видения.

А виделось Артёму Андреевичу некое молчаливое собрание, то ли в райских кущах, то ли в санатории от того же ведомства. Участники этого мероприятия вели себя вполне миролюбиво, можно сказать, что и отрешённо – стояли себе в шеренгу и мерно покачивались взад-вперёд, будто наслаждались блаженной дрёмой. А вдоль строя бродил какой-то прохиндей с эмалированным ведром и, подходя к тому или иному «солдатику», вливал ему в рот медовую жидкость, черпая её из ведра расписным деревянным ковшом. Те счастливчики, что получали свою порцию, тут же просыпались и оживали, остальные - «пустые», ждали своей очереди.

Впервые минуты наблюдения картина этого действа виделась Артёму Андреевичу довольно расплывчато. Но после усилий по фокусировке зрения, он внимательно пригляделся к ставшим более чёткими фигурам. Кого здесь только не было: штук пять – шесть весомых политиков, с десяток известных проповедников, а уж разномастных писателей – без счёту, из коих парочку, уж точно, можно было бы назвать и великими. А прохиндей – виночерпий при увеличенной резкости взора оказался и вовсе небесной сущностью – при крылах и кольцевом сиянии над головой.

Не понимая сути происходящего, Артём Андреевич и задался вопросом, - А что, собственно, тут творится? И ответ, как это и положено в более продвинутых сферах, пришёл тут же, шлёпнувшись в мозги откуда-то сверху. Артём Андреевич открыл рот от удивления и решил проанализировать пришедшую информацию.
- Ага-ага… Понятно – понятно… Это, значит, «Заправочная станция»… «Заправка»… А эти, значит, уважаемые товарищи «выговорились», так сказать, до последней запятушки… Так сказать, «опустошились» до полной своей прозрачности. И теперь «заправляются» для новых свершений… Интересно, и куда ж их теперь «заправленных» денут?
Ответ вновь не заставил себя ждать, а Артём Андреевич промычал многозначительное «м-м-м» и добавил уже вслух, - На новый уровень… Новобранцами, значит… в «Силы небесные»…

Как только эти слова отзвучали, виночерпий повернулся в сторону Артёма Андреевича и, достав из кармана волшебный фонарик, навёл его луч на говорящего. Постоял пару секунд, вглядываясь в душу непрошеного гостя, и проговорил,
- А Вы, батенька, как здесь оказались? Вам, товарищ, ещё трепаться и трепаться. Вон как оно в Вас бурлит и пенится. Рановато Вы к нам. Как бы Вам с таким напором на второй кружок не пойти.
После чего выключил свой фонарь и добавил уже резко, - А ну, брысь отседова!

Артём Андреевич ахнул, глубоко вздохнул и… очнулся. Полежал немного, глядя в белый потолок, а потом осторожно сел на кровати. Огляделся, увидев в палате ещё трёх страдальцев, почесал бинт на ушибленном месте и вновь лёг, отвернувшись к стене.
Но на следующий день Артём Андреевич уже вовсю жёг байками и прибаутками, а то и замысловатыми сюжетами, избегая при этом каких либо агитационных призывов. Жёг, тем самым отвлекая троих своих слушателей от их главного дела – стенаний и жалоб, а себя от мыслей о втором круге…
Мутантство
Федя денег налопатил
И к лопате прикипел.
Бывший внешний вид утратил
И мутировать сумел.
Не гляди, что он издёрган,
Он от гордости мычит.
Черенок, как новый орган,
Вбок из Фёдора торчит.

Ну а вот спортсмен Петруха –
Атлетический талант.
Жизнь свою он в штангу вбухал,
Верь - не верь и он мутант.
У него железа в теле,
Хоть лепи к нему магнит,
Приросли к рукам гантели,
И бессилен Айболит.

Тут ещё соседка Нинка,
В светском обществе – Нинель.
С Нинкою живёт мужчинка
И ложится с ней в постель.
Смелый малый – ведь блондинка,
Прямо тать – ни дать, ни взять,
У неё в подмышке псинка
И резиновая стать.

Ох, вы братцы и сестрицы –
Прогрессирующий вид,
Как же тут не материться,
Если страх в душе горит.
Это ж может как случиться,
Коль мутантством мир объят –
Я ж могу и заразиться…
Боже, правый… Свят, свят, свят…
Трезвость
Надо б выразиться трезво…
Да откуда трезвость взять?
Она тащится не резво –
Норовит стенать, хромать.
Нет… не поспевает трезвость –
Жизнь летит, как ураган,
Кто же спорит – пьянство мерзость,
Трезвость – тоже не фонтан.

За столом сидит Василий,
Задом давит табурет.
На столе стоят промилле,
Чёрный хлеб и винегрет.
А тоска - печаль кружится,
Сизым облаком клубит,
Электричеством гневится
И на Ваську коротит.

Васька, он же не Николо,
И не Тесла, - он Петров.
Он не любит для прикола
Фазой в лоб за будь здоров.
Он так может и убиться,
А отсюда два пути:
Или взять да заземлиться,
Иль спиртное ассорти.

А какой дурак захочет
Заземлиться, не пожив…
Вот Васёк и закусь точит,
Пригубив аперитив.
Стрелы молний лупят мимо,
Задевая лишь чуток,
Он сидит, как Буратино,
Пьёт и не проводит ток.

Вот и все тут рассужденья
Мир искрит - суров контакт…
И выходит- пригубленье
Изолирующий факт.
Вечерком сажусь я в кресло –
Коньячок… лоялен Бог…
Я же тоже ведь не Тесла,
Чесслово… Чтоб я сдох…
Дилемма
На МарьИванне крепдешин
Сидел слегка в обтяжечку…
Шла МарьИванна меж мужчин
Любить дружка- Аркашечку.
На сердце жар, на платье цвет –
Ни дать, ни взять – розарий,
И тут к ней лезет тет-а-тет
Один гуманитарий.

Мол, разрешите – то да сё…
И приложился к шляпочке
А любите ли Вы Басё?
Простите как?.. До лампочки?
А не позволите ль втянуть
Вас в творческий сценарий?
Или хотя б пылинку сдуть,
Что села на розарий?

У МарьИванны спёрло дух -
Какое наказание,
Вдруг оказаться между двух
Источников внимания,
Защекотала там и тут
Лихая чертовщина,
И враз по телу цепкий зуд,
Хоть лезь из крепдешина.

Нет в жизни хуже ничего,
Чем силы растяжения.
Кого ж любить – его? Того?
К кому начать движение?
К Аркашке ль всё ж таки нести
Желанья и розарий?
Или духовно возрасти, -
Как ждёт Апполинарий?

Дилемма прям-таки гудит
Высоким напряжением.
А МарьИванна плохо спит
И ест с пренебрежением.
Всё реже ходит от бедра,
И знает, хмуря лоб,
Что страсть её, как мир стара -
Для тётки сущий гроб…