Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

Тили-тили

+2081 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Вадим Ионов
Лодочник
Степан Иваныч - он «сварной»,
Он каждый день металл стальной
Жжёт электрической дугой,
Давая план.
Железо плавится, искрясь,
И, виртуозно матерясь,
Ворчит Иваныч, - Ну-ка слазь! –
За океан.

За океаном шельм не счесть
И всяк готов на шею влезть,
Бухтит Иваныч, - Знали б честь –
Не грех терпеть…
А так смотри – на тати тать,
И каждый лезет поучать,
А сам глядит чего б урвать
И упереть.

«Сварных» искусные дела,
Ему ваять бы купола,
Дугой крепить колокола
Под Божий перст.
Но надо лодочку варить,
Чтоб толерантным к татям быть,
Чтобы плевать на их, на прыть
Под Благовест.

В обед свой скушав бутерброд,
Терпя обиду за народ,
Степан вновь плавит электрод
И план даёт.
Мечта мечтой, но перебор,
Когда какой-то импортёр
Свой исключительный задор
На Вас кладёт.

И Бога нечего гневить –
Судьба знать лодочником жить,
Тугой дугой борта крепить
От стылых вод.
Ведь лодке вскоре плыть и плыть,
Да Имя славное носить,
С предупрежденьем – Не дурить, -
Атомоход.
***
Он говорил, - Там край Земли,
Там черти топят корабли,
Там ни рассвета, ни зари,
Там шепчет ночь
Любой живой душе: «Замри…»,
И каменеет страх внутри,
Там даже дохнут упыри –
И тем невмочь…

Он говорил, - Там не вздохнуть,
Там воздух твёрд – не лезет в грудь,
Воды ладонью не черпнуть
И не сглотнуть…
Любой кончается там путь,
Теряя смысл, теряя суть,
Там сердцу в жилу кровь, что ртуть,
Не протолкнуть…

И ничего не отвечал,
Тот, что, задумавшись, молчал,
Он будто частные сличал,
Деля на ноль.
Он не шептал и не кричал,
Лишь только мыслью отмечал, -
Конец – начало всех начал,
И в этом соль.

И значит, там, достигнув дна,
Спят в колыбелях времена,
Там не зачаты имена -
Судьба чиста.
Там миг наполненный сполна
Дрожит, как нервная струна,
Черта в лист не зачернена –
И нет листа.

В конце, ударив по рукам,
Они уйдут по сторонам,
Один к проверенным Богам -
И будет прав.
И будет прав, который сам
Спиною, повернувшись к нам,
Уйдёт искать себе свой храм
Иных забав…
Несвоевременное чудо
В некотором не царстве, а может быть и в царстве, (потому как чёрт его знает, что оно там есть на самом деле), жила-была барышня Маша – девица возраста первых резюме, только вырвавшаяся из темниц высокого образования. Была Маша и хороша собой – прыщей на носу не носила, и при модном гардеробе – одних калош штук двадцать имела. И была ещё Маша умной. А при бухгалтерском дипломе и расчётливой, так как всякий раз при случившейся возможности рассчитывалась в последнюю минуту, а занимала в первую. Одним словом – умом блистала и в дурах не ходила, а ходила в банковских коридорах, постукивая каблучками по карьерной лестнице.

А в те же самые времена, в том же самом не царстве проживала другая барышня – Даша. И тоже была она не безграмотна – всякий мудрёный интеграл брала с первого раза, а словом «индукция» малых детей не пугала, потому как была Даша добрая. Да и фотокарточка её никаким неприятным косоглазием не отличалась и выглядела привлекательно.

И случилось так, что в чудесный предновогодний вечер и Маша, и Даша возьми, да и испроси для себя у Творца-Создателя чуда праздничного. Умная Маша попросила не скудеющий счёт банковский для растрат личных и благотворительных, а добрая Даша отмены тепловой смерти Вселенной, чтоб никакой жучок-паучок или же забулдыга запойный от смерти той в своё время не пострадал.

А когда в не царстве или же в царстве были накрыты столы, и ожидалась речь президента – аккурат в это самое время Творец-Создатель те просьбы-то и услыхал. А услыхав, почесал за ухом, прикинул и так и эдак, и воздал Маше ей же прошенное. А Даше не воздал, так как посчитал просьбу её крайне несвоевременной. После чего взял бокальчик с шампанским, чуть нахмурился и подумал, - При таких-то затратных трудах и Новый Год-то хрена с два по-человечески встретишь…
Плоды
Иван Кузьмич сидел на любимой лавочке и думал о таинственной и исключительной роли атмосферных газов. Исключительная роль, как быстро выяснил Кузьмич, заключалась в том, что в них растворялись запахи, по ним, толкаясь друг с другом, бежали цвета и звуки, и ими, в конце концов, плохо ли - хорошо ли, а всё ж таки дышалось. Всё это означало, что исключительная сторона была очень даже удобна и полезна для любого аборигена. При условии, конечно, что абориген этот не рыба.

Что же касалось таинственности, то с ней у Ивана Кузьмича такой же быстрой ясности не случилось. Разбор таинственности потребовал от него заваривания кружки крепкого чайку и непременного тормошения интуиции. Потому как хоть и находилась она, эта самая таинственность, всё в тех же газовых смесях, но закону Бойля-Мариотта не подчинялась, по причине более тонких составляющих её материй. Материи же эти давным-давно облюбовали многочисленные духи, призраки и привидения, что набились в атмосферные объёмы, как селёдки в бочку, и от них было не продохнуть. Вернее продохнуть было можно, но только при вдохе вместе с воздушными массами в недра ничего неподозревающего организма засасывались и эти малоприятные сущности. Ввиду же своей крайне облегчённой субстанции, сущности, как правило, проскакивали насквозь, однако осадочек от их пребывания всё ж таки оставался. Так как осадочек есть от всего!

Подумав про осадочек, Иван Кузьмич хлебнул чайку и стал рассуждать уже вслух, - А как Вы хотите? Это ж главный постулат мироздания – плоды, так сказать жизнедеятельности. Вот, к примеру, вдохнул какой-нибудь Семён Семёныч вечерней прохлады, втянул в себя, так сказать, молекулярную взвесь, а тем самым и потревожил всяко бесово отродье. Ну, это отродье, при транзите, в нём свои плоды возьми, да и оставь! Кто в результате испуга, а кто и намеренно, в отместку за беспокойство. Мол, раз ты нас носом втянул, так вот тебе за это наши плоды. А от сюда что? А отсюда, как раз и случается это самое помутнение рассудка, потому как и лампочка, что мухами засижена, светит мутно, при том же накале. И выходит, что виною всякой мутности есть вовсе не одряхлевшая нить накаливания или же психические замыкания, а они – плоды!

Дойдя в своём монологе до логического разрешения газовой таинственности, Иван Кузьмич вновь прихлебнул бергамотового и вдруг услышал, как к соседнему участку лучезарной Рим-мы Георгиевны подошла достопочтимая Анна Ивановна – председатель садового товарищества. С первых же сказанных ею слов, Кузьмич понял, что это вовсе не дружеская беседа двух дачниц, а самый настоящий обход! И что сейчас Анна Ивановна, измытарив всю душу Рим-ме Георгиевне, тут же примется и за него. Не дожидаясь пересечения председательницей границ своего участка, Иван Кузьмич, как делал это не раз, юркнул в сарай и, сев на ящик с инструментами, стал пережидать неприятное ему вторжения. Когда же настойчивая Анна Ивановна отголосила в последний раз и отправилась отравлять жизнь другим отдыхающим, Кузьмич вытер со лба пот и был вынужден констатировать, что на участке Анны Ивановны наверняка находится очень нехорошая газовая аномалия. И что наверняка в этой аномалии клубятся крайне плодовитые анчутки прогрессивной направленности. Потому как Анна Ивановна не могла и дня прожить без настырного насаждения нововведений по благоустройству вверенной ей части среднерусской равнины.

Выждав положенные десять минут, Иван Кузьмич вышел из сарая и, отметив, что мягкий летний вечер уже наступил, решил нанести визит соседу напротив – Сашке Джапаридзе, что пребывал в хлопотном одиночестве, отправив супругу на берега легендарной Колхиды. Визит этот сулил много неторопливых приятных минут, так как с Сашкой, в отличие от Анны Ивановны, можно было запросто побеседовать и о термодинамике, и об универсальной газовой постоянной, помянув добрым словом Больцмана и Гей-Люссака, царство им небесное…

Перед самым же выходом, Иван Кузьмич переоделся в дачно-пасхальное, положил в пакет бутылочку коньячку с лимончиком, вздохнул и подумал о том, что за всю свою историю человечество так и не нашло более действенного способа смывания с души плодов газовых сущностей, чем приятная сердцу, в меру разумная, дружеская выпивка…
Стрекоза
По вечерней московской улице, заложив руки за спину, шёл до смешного нелепый человек. Человек был толстоват, кое-как выбрит и невелик ростом. Шёл он, чуть наклонившись вперёд, бодрым решительным шагом, не отрывая взгляда от асфальта. Причём, если на его пути попадались лужи, то человек, не обращая на них никакого внимания, так же резво шлёпал по ним, как по сухому, чем вызывал явное недовольство окружающих, что останавливались и, ворча ему вслед, стряхивали с одежды грязные капли. Однако это нисколько не влияло на целеустремлённость нелюбезного пешехода, и он, не снижая скорости, следовал по намеченной им траектории. При этом он изредка мотал головой и повторял одно и то же слово: «Ни-ког-да!»

Пройдя таким образом весь маршрут, человек остановился у подъезда многоэтажки и, посмотрев по сторонам, назидательно проговорил, - Ни-ког-да… Никогда не верьте в дружелюбие троллейбуса!
Затем он открыл подъездную дверь, насупился и вошёл внутрь. Звали человека Матвеем Ильичом, и считался он жителями дома местным сумасшедшим. А так как любой уважающий себя многоквартирный дом просто обязан иметь своего сумасшедшего, то Матвей Ильич какой-то уникальной достопримечательностью не считался, подпадая под резолюцию – «Ну, есть… и, Слава Богу».
Чем его сегодня обидел представитель общественного транспорта – лягнул ли электрическим током, приобнял ли ненароком дверями, или же укачал своим дёрганым аллюром – осталось неизвестным. Однако было понятно, что затаил Матвей Ильич на него в душе тёмное, потому как в течение вечера, время от времени, он замирал, прерывая домашние дела, сокрушённо качал головой и констатировал, - Эка, прямо скажем, какая скотина рогатая!
И случись при этом обличение сторонний наблюдатель, он бы непременно отметил, что высказываемая Матвеем Ильичом фраза, его тревожит и даже огорчает.

Само же сумасшествие Матвея Ильича было можно сказать мнимым, так как ни на каком учёте он не состоял и в реестре психов не значился. Однако обходительные врачеватели мозговых кренов всё же отмечали в нём некое отклонение от назначенной ими нормальности. Но при том утверждали, что аномалия эта абсолютно безвредна для окружающих, и что, к примеру, кусаться Матвей Ильич не станет ни при каких обстоятельствах. Ну, разве что забрызгает какого раззяву мутными брызгами при своей стремительной ходьбе.
Суть самой аномалии заключалась в том, что разделение всего и вся на живое и не живое у Матвея Ильича было в корне отличным от общепринятого, и он совершенно искренне считал любую так или иначе движущуюся материю живой и значит одухотворённой, а замершую, хоть и на время – мёртвой, которой не возбранялось в своё время и ожить.
Так, уснувший в бузине воробей был для него такой же непримечательной частью ландшафта, как и валяющийся под этим кустом кирпич. А стиральная машина, жужжащая и временами подпрыгивающая, определялась, как крайне неуравновешенная особь семейства приборных.

Но стоило только воробью зевнуть и потянуться, а стиральной машине скрипнуть последним оборотом барабана, живое и мёртвое тут же переворачивались, а Матвей Ильич терял всякий интерес к умершему агрегату, переключая своё внимание на нахохлившуюся пичугу. При этом он желал общаться, пусть даже и не на родной ему фьють-фьютьском языке. А для большего взаимопонимания принимался щёлкать языком и таращить ближайший к собеседнику глаз. Со стороны всё это выглядело, по крайней мере, странно, и имело различную оценку у случайных прохожих, ставших свидетелями столь оживлённой беседы. Спешащие по своим делам женщины обычно часто оборачивались, бывало, что при этом и спотыкались, но от обидного вердикта воздерживались. Мужчины наоборот, тут же выносили приговор и шли дальше. Исключение составляли благородных кровей пенсионерки – ценительницы академического театра и романов Драйзера. Они умиленно смотрели на чирикающего Матвея Ильича, с воодушевлением отмечая, что и на их улице, наконец-то, появился тонко чувствующий орнитолог. В конце концов, наговорившись досыта, Матвей Ильич резко разворачивался и удалялся, оставляя воробья в некоем недоумении. В таком же недоумении наверняка пребывали бы машины, самолёты и вышеупомянутые троллейбусы – знай они о том, что их причислили к категории живых.

Так что жизнь Матвея Ильича была полна маленьких приключений, ежедневных открытий и переживаний, как со знаком плюс, так и со знаком минус, в зависимости от реакции встреченного им субчика. Одним словом, живое вертелось в живом, чаще всего мягко и ласково, но иногда, нет-нет, да и посверкивая колючими искрами. Возможно, что так бы оно всё и продолжалось, не случись с Матвеем Ильичом нехорошего происшествия.

Виной всему оказалась случайно встретившаяся ему на улице дама – незнакомая и чужая. Дама эта шла довольно бойкой походкой навстречу Матвею Ильичу, а поравнявшись с ним, вдруг остановилась, охнула и, прижав руку к груди, рухнула ему под ноги. От неожиданности Матвей Ильич попятился, а убедившись в том, что дама, взяла да и пропала, нырнув в обездвиженность, обошёл, возникшее на его пути препятствие в виде объёмного цветастого платья, и уж было собрался идти дальше, как краем глаза заметил присевшую на это платье стрекозу. Он резко развернулся и, осторожно присев на корточки, стал с любопытством рассматривать трепещущие прозрачные крылышки. Он даже открыл рот для приветствия беспокойного насекомого, когда услышал за спиной шаги и следом, вопрос,
- Что здесь случилось?
Матвей Ильич встал и, указав пальцем на лежащую женщину, ответил,
- Стрекоза.
Подошедший мужчина окинул его неприветливым взглядом и спросил уже более нервно, - Какая ещё стрекоза? Вы – врач?
Матвей Ильич отрицательно повертел головой и для убедительности произнёс, - Улетела… Такая синенькая, тоненькая… Пойду её искать…
- Стоять! – скомандовал незнакомец, держа женщину за руку и, пытаясь нащупать пальцами пульсирующую жилку.

В это время к месту происшествия стали подходить прохожие. Кто-то вызвал «Скорую помощь», а кто-то собирался вызвать и полицию. Однако, проверяющий пульс гражданин, сказал, что последнее вовсе не нужно и, указав на себя, заключил, - Полиция уже здесь.
Матвей Ильич, наблюдая за происходящей вокруг суетой начал себя уже корить за то, что стал вместе со стрекозой возмутителем общественного спокойствия. Он тихонько повернулся спиной к собравшимся и, сделав шаг, вновь услышал от неприятного мужчины грубое, - Стоять!

Когда «Скорая» увезла, начавшую приходить в себя, женщину, неприятный мужчина встал напротив Матвея Ильича и опять повторил свой вопрос, - Что здесь произошло?
Удивляясь такой непонятливости полицейского, Матвей Ильич ответил уже по слогам, - Стре-ко-за!
- Я Вас не про стрекозу спрашиваю.
- А про что?
- Я спрашиваю Вас про женщину.
- Про какую женщину?
- Про ту, которую только что увезла «Скорая».
- Я не знаю про женщину, - ответил разволновавшийся Матвей Ильич, - Я знаю про стрекозу.
Затем он задумался, вспоминая ход событий, и заговорил уже быстро и сбивчиво, - Да. Была женщина… Но она была раньше, до стрекозы, Она была, была… и потом раз – и не стало… Не стало никакой женщины… Что тут непонятного?
- Куда же она делась?
- Как куда? А куда всё это девается? – переспросил Матвей Ильич, сделав широкий жест руками, - Может исчезла, а может и умерла…
Неприятный мужчина подошёл на шаг ближе к собеседнику и, глядя ему в глаза, жёстко сказал,- Слышь ты… у тебя совесть есть? Человеку стало плохо, а ты даже не попытался помочь.
- Кому помочь? – взмолился Матвей Ильич, - Стрекозе?

Непонятно чем бы закончилась эта нервная перепалка, не подойди к собеседникам знакомая Матвею Ильичу пенсионерка. Она что-то пошептала на ухо полицейскому и тот, смягчившись, отпустил Матвея Ильича на все четыре стороны, проворчав себе под нос , - Ну, если «ку-ку», тогда всё понятно.
Матвей Ильич очень довольный удачным разрешением конфликта, заложил руки за спину и бодро зашагал в направлении парка. Он шёл и думал о том, что как много на свете странных и непонятливых людей. И что это ещё полбеды, а настоящая беда в том, что все эти странные и непонятливые люди к тому же и крайне нервны на ровном месте. Да и в самом деле, с чего так разволновался этот неприятный гражданин, что всё спрашивал его о какой-то пропавшей женщине? Можно подумать, что вокруг него никто никогда не пропадал и не умирал… Можно подумать, что он не знает, что всё живое так или иначе возрождается и вновь начинает чирикать, стрекотать и шастать по улицам в цветастых платьях…

Улыбнувшись своей мысли, Матвей Ильич снисходительно покачал головой и остановился у пешеходного перехода, дожидаясь зелёного сигнала светофора. Когда светофор разрешил перейти дорогу, Матвей Ильич дошёл до её середины, обернулся, нахмурился и строго погрозил пальцем урчащему на него троллейбусу…
Поперёк
Ходит, не жалея ножек,
Ваня поперёк дорожек.
В поперечности хотьбы
Виден перст его судьбы.
Видно есть кому-то прок,
Чтоб ходил он поперёк.

Говорят нечеловечно
Даже думать поперечно.
Человечно – это вдоль
Со всем обществом изволь…
Можешь против струй и строк,
Но никак не поперёк.

В поперечности движенья,
Всякий видит униженье,
Неучтивость и цинизм…
И вещает гуманизм, -
Был бы Ванечка без ног –
Не ходил бы поперёк.

Да и что за счастье Ване
В поперечном жить тумане,
Он бы плюнул на судьбу,
Перст её видал в гробу,
Но… кому-то видно впрок,
Что он ходит поперёк…
О братстве и равенстве
На базаре суматоха,
На базаре шум и гам.
Воздух с примесью подвоха
И с лукавством пополам.
Демократия гуляет,
Ей до лампочки чины,
Хитреца хвостом виляет,
И как в бане – все равны.

Топчет равенство прилежно
Средь сластей и овощей.
Без рукоприкладства, нежно
Трётся толстый и кощей,
Трётся Пётр Фомич с Исхаком,
С иудеями брамин,
Кому лук и булку с маком,
Кому хрен и апельсин.

И идиллию процесса
Портит лишь к наживе страсть.
Искушение обвеса
Разевает злую пасть,
Щёлк клыком по идеалам –
Закавказский рад брюнет,
И хоть равенства навалом,
На базаре братства нет.

И обратная картина –
Позитива негатив,
Там, где жертвы карантина,
Избегая рецидив,
Пьют из щедрых рук сестрички
Зелья горечь – не абсент,
Контингент любой больнички –
Очень братский контингент.

И не надо братцы рваться
Семипядь во лбу искать.
Проку с Марксом целоваться
Вовсе нету, чтоб понять,
Что для братства равным лицам
Революции пожар
Ни к чему, вполне сгодится
Нам клинический базар…
Монолог
Потихоньку на цыпочках,
Будто кукла на ниточках,
Чтоб не скрипнуть калиточкой,
Целил в дом свой Егор.
Находясь в нестабильности
И не в лучшей мобильности,
Монолог щепетильности
Нёс, как хрупкий фарфор.

Чтоб сказать: «Моя Глашечка,
Дорогая мордашечка,
Каюсь, съел полстакашечка
С мужиками в цеху.
Всё рассказывал, милая,
До чего ж ты красивая,
И без жажды долива я
Рек им как на духу.

Рек им для вразумления,
Для уму и прозрения,
Завязалися прения -
Не дай Бог и врагу!
Но я был несгибаемым,
И тебя обожаемым,
Хоть и не понимаемым
В этом чёрством кругу.

И пришлось, моя Глашечка,
Съесть ещё полстакашечка,
Даже взмокла рубашечка,
Так с тебя замирал…
Звал тебя Нефертитию,
Этой… как же… итить её…
Что себе для сожития,
С Трои парень покрал».

И вошёл в дом Егорушка
С обожаемым взорушком,
Там впотьмах где-то жёнушка
Объяснения ждёт.
А слова щепетильные
Стали вдруг непосильные,
А слова нестерильные
Выдыхаются влёт.

Ну, а завтра по утрицу,
Наш Егор будет пудриться,
Да корить свою курицу
За побои и слог.
И себя за несобранность,
За излишнюю образность,
И от жизни оторванность…
Ну и… за монолог.
Новизна
«Один очень начитанный дядька женился на очень начитанной тётке для того, чтобы толстеть духовно и начитываться вместе. Так они начитывались, начитывались… начитывались, начитывались, пока у них не кончились книжки. Тогда они попробовали начитываться уже прочитанным, и первое время это им удавалось. Но, в конце концов, они начитались прочитанным до того, что почувствовали явное отвращение ко всем этим буквам. Особенно к букве «Ф», на которую начинались такие мутные слова, как футы-нуты, фигли-мигли и… ферромагнетик.

И тогда очень начитанный дядька предложил очень начитанной тётке выбросить нехорошую букву на помойку, а память о ней вымарать. Ну, так и сделали. После чего прочитанное приобрело несколько иной окрас, которым при желании можно было вновь начитаться. Со временем в список «нехороших букв» попали и буква «Щ», и буква «П» и даже, вроде бы безобидная, буква «Ю», что звучит раздражающе всего-то в двух словах: «зюзя» и «зюйд-зюйд-вест». А когда было вымарано больше половины алфавита, очень начитанный дядька вдруг осознал, что ни он и ни очень начитанная тётка не понимают смысла прочитанного перечитанного. Мало того, он стал ощущать в себе настойчивое желание кушать бананы, строить тётке рожицы и даже лазать по фонарным столбам, чтобы сверху гугукать на боязливых прохожих и кидаться в них банановой кожурой…»

Дописав до «банановой кожуры», писатель Васька Писакин вздохнул, отложил на середину стола карандаш и принялся смотреть в окно. За окном в вечерних сумерках туманилась осень, размывая контуры домов и деревьев. Настроение было кислым и даже тревожным, потому как в расплывчатых ветвях тополя Ваське временами виделась тёмная фигура висельника, который будто играл с ним, - то выглядывая, то прячась за толстым стволом. Решив отвязаться от игривого соглядатая, Васька задёрнул штору, выпил успокоительные пятьдесят грамм коньяку и снова стал думать о своих начитанных героях, и о скоропостижном падении этой самой начитанности. А поразмыслив в течение одной сожженной сигареты, пришёл к странному выводу, говорящем о том, что страстное желание новизны ощущений неизбежно ведёт к скудоумию или же, если хотите, к деградации. Вот для полного утверждения этой мысли, он и решил с собой подискутировать.
- Ну, предположим… стоишь ты такой красивый, скажем, на какой нулевой линии и, страсть тебе, как охота свежих бурлящих эмоций, - и тут же сам себе ответил.
- Ну, и в чём проблема? Лезь себе наверх, карабкайся. А по дороге охай от, так сказать, нахлынувших чувств.
- Ну, это да… Ну, вот так ты лезешь, лезешь, охаешь и даже покрякиваешь от удовольствия… А потом – дрынц! И потолок! Упёрся башкой в этот потолок и замер… А сверху, в дыру для люстры, кто-то на тебя глянул и строго так сказал: «Эй, дядя! А ну-ка дуй отседова! Не трись своей глупой маковкой о нашу побелку! Слазь, оболтус! Не марай и не балуй!» Да ещё, если хочешь, и щелбаном по темечку оприходует. Вот ты и падаешь, глядя на свои бывшие «охи» и «ахи», только уже грустный и совсем невоодушевлённый. А потом – хлоп – и ты вновь на той же «нулевой»… И тоска… А жажда новенького – тут, как тут… И свербит, и в печёнку колит. И вот здесь до тебя доходит, что это «новенькое-то» не только выше твоей «нулевой» - в припотолочных областях, но и ниже – в отрицательных значениях. И что вообще эта самая «новизна», не какая-то там константа, а самое, что ни на есть изменение. А какое уж там оно - с плюсом или же с минусом вопрос второй.

Вволю нафилософствовавшись, Васька вновь вернулся к своей писанине. И уже точно знал, что будет дальше, - каких, если и не новых, то хоть самую малость свежих ощущений ждёт от него возможный читатель. Он отдёрнул штору, желая насытиться туманным безразличием, а увидев весёлого висельника, который будто бы сделал ему ручкой, Васька плюнул в окно и проворчал не прилюдное слово. А поняв, что никакой новизны ему сегодня неохота, он взял карандаш и, пропустив середину, написал концовку своего рассказика.

«Один очень неначитанный дядька сидел за столом со своей очень неначитанной тёткой. Были они воодушевлены и азартны… Они спорили и… придумывали буквы…»
Жмурки (аудио версия)
По ссылочке:
http://www.neizvestniy-geniy.ru/cat/music/audio/1832727.html

Читает автор аудио версии - Игорь Ященко.
Шанс
Филипп Семёнович, мужчина разумного возраста, какой-либо пылкой бесшабашности не любил. В связи с этим растрачивал он себя размеренно и понемногу – квантами. А так как не всякий альтруист был готов «потреблять» и его целиком с утра до ночи, то обстоятельство порционного взаимодействия устраивало, как Филиппа Семёновича, так и его жизненных попутчиков. Поэтому любой эмоциональный обмен с его участием происходил на уровне подобающей вежливости, исключая эффект теплопередачи, возникающий при объятиях и троекратном целовании.

Но при всём том, и какой излишней чопорности Филипп Семёнович себе не позволял: пуговку под галстуком расстёгивал, нижнюю губу не выпячивал, хоть и имел карьерные виктории и не бессознательно двигал пешки в шахматных дебютах. Имел влечение к женскому полу, вызванное скорее повелением закона всемирного тяготения, а не рыцарским умопомрачением, что требовало прыткого служения с надеванием на голову кастрюли и участия в ежедневных турнирах. Одним словом, был он несколько холоден к окружающей действительности, а от того и выпадал из её темпераментного баланса. Что, впрочем, нисколько его не расстраивало и позволяло критически оценивать, как саму действительность, так и её баланс.

Продолжалось такое общение Филиппа Семёновича с данным ему в ощущения безобразием вплоть до того вечера, когда с ним случилось странное. Возвращаясь домой после работы, он открыл ключиком почтовый ящик и вместе с обычной прессой вынул белый конверт. На конверте стоял штемпель «Заказное» и красовался логотип неизвестной ему организации. На логотипе блестящая серебристая капля настырно рвалась вонзиться в красный глаз Юпитера. Пожав плечами, Филипп Семёнович несколько удивился тому, что «Заказное» просто брошено в ящик, а не доставлено в руки. Но, подумав о том, что возможно неутомимый почтовый пилигрим не смог застать его дома, он поднялся в квартиру, переоделся в домашнее и уж тут вскрыл конверт и достал из него письмо, что было напечатано на фирменном бланке с гербовой печатью и водяными знаками. А пробежав глазами по строчкам, он саркастически хмыкнул, бросил депешу на журнальный стол и отправился на кухню, готовить ужин. Однако на полпути остановился, задумчиво посмотрел в окно и вновь вернулся на диванчик. Взял со стола странное послание и стал перечитывать - неторопливо и вдумчиво. В самом письме после обычных «Уважаемый… Здрасьте вам – Здрасьте нам…» говорилось, что после строжайшего отбора и анализа, ему, Филиппу Семёновичу, предлагается вступить в кандидаты в отряд будущих переселенцев, призванных в скором времени колонизировать красные марсианские степи. Далее следовало, что выбор пал на него по тем-то и тем-то причинам и, что в случае его согласия, он должен заполнить, прилагаемую к письму, анкету и отправить её по такому-то адресу. Внизу, рядом с печатью, стояла подпись – Ген. Директор ООО «Космовыбор» - Иноземцев К.К. Дочитав до заключительного К.К., Филипп Семёнович вынул из конверта второй листок с анкетой и внимательно её изучил. В анкете, кроме стандартных вопросов – «Родился – крестился» были и несколько необычные, можно сказать, что и интимные. Поэтому Филипп Семёнович решил отложить всякие действия, а пока навести справки о подозрительном ООО и о его К.К. Потому как этот самый К.К. мог быть и каким шутником, а то и жуликом. Однако поиски в виртуальных сетях не дали никаких результатов, что говорило либо о непопулярности К.К. и его команды, либо об их определённой засекреченности. И так как какое-либо решение неминуемо откладывалось на завтрашний день, Филипп Семёнович сладко зевнул, потянулся и отправился спать. Улёгся в кровать, укрылся одеялом и тут же заснул.

Так он безмятежно и посапывал до трёх часов ночи. А в три часа будто щёлкнул в нём какой-то выключатель, взбудоражил в голове сонные синапсы и захлестнул мозги потоком эмоций. Через минуту эмоции стали превращаться в мысли – противоречивые, а временами и скулящие. И тут уж было не до сна. Филипп Семенович, будучи не тренированным в устойчивости к такой лавине чувств, поначалу заскучал и даже спрятал лицо в ладошки. Но тут же и воспрял, поражённый внезапной мыслью. Мысль эта сверкнула падающей звёздочкой, высветив то тайное и сокровенное, что до сих пор лежало за семью замками в глубине подсознания. Филипп Семёнович схватился руками за голову и, будто сделав великое открытие, прошептал, - Шанс…
А наблюдая за тем, как это тайное и сокровенное проявляет свои очертания, так же шёпотом продолжил, - Ну, конечно… Это же шанс… Единственно возможный и единственно верный.

Когда же сокровенное высветило себя полностью, Филипп Семёнович, впервые чувствуя всю силу неограниченного какими бы то ни было рамками воодушевления, заговорил громко и убедительно,
- Да-да! Шанс! Единственный шанс убежать, смыться, сдуться с этой провонявшей чванством, подлостью и неистребимым рабством планетки. Удрать, к чёртовой матери, чтобы не видеть этого черепашьего взгляда сильных мира сего… Всех этих каннибалов и кровососов… Забыть о зверином вое толпы… Забыть, что такое вой и что такое толпа… Забыть о брезгливости и ежеминутном унижении… Расплеваться так, чтобы и костей здесь не осталось… Расплеваться с дураками и умниками, что вечно бухтят о каком-то бегстве от каких-то проблем, забывая о том, что главная проблема муравья – это его муравейник. Потому как этот муравейник вечно недоволен и требователен – не ту козявку приволок, не ту соломину обдул, не в ту ногу маршировал…
И повторив, непривычное для себя, - К чёртовой матери! - Филипп Семёнович хлопнул по коленям и чуть ли не побежал в другую комнату. Как был в трусах, уселся за стол и стал торопливо заполнять анкету. Так как, по его предположению, таких как он убеждённых путешественников должно было быть совсем не мало. А это опять означало толпу и придуманную бесами конкуренцию.

Быстро заполнив графы «Что, где, когда» Филипп Семёнович приступил к интимной части анкеты.
- Как Вы оцениваете свою репродуктивность?
- Репродуктивность? Стопроцентно! У меня – зверь, а не репродуктивность! Подавай сюда хоть тридцать штук каких кавалерист-девиц!
И в графе «Оцените от 1 до 10», твёрдо поставил «10».
- Как Вы оцениваете своё психическое здоровье?
- Психическое? На сто с плюсом!
И вновь вывел в оценочной графе аккуратную десятку.
- Оцените Вашу работоспособность.
- Шик-блеск, а не работоспособность! Однозначно – десятка!

Поставив себе ещё штук пятнадцать отличных оценок, Филипп Семёнович перечитал заполненную анкету, удовлетворённо кивнул и, положив её в конверт, написал на нём адрес. А по дороге на службу сунул его в почтовый ящик и стал ожидать ответа. Ответ пришёл через два дня. Был он подписан всё тем же К.К., но на бланке стояла уже другая эмблема – аспид, лезущий по коктейльному фужеру, а организация называлась «Клиника Астромед». В самом письме говорилось, что он, К.К., чрезвычайно рад общению и предлагает, уважаемому Филиппу Семёновичу, поправить своё психическое и мужское здоровье в его богадельне. А потом – хоть в космос!

Филипп Семёнович бросил листок на стол, подошёл к окну и стал смотреть на киснущую под дождём планету... Когда оцепенение его отпустило, он, глядя на своё отражение в стекле, обречённо прошептал: «Не сбе-жать…». Затем достал початую бутылку трёхзвёздочного, налил пятьдесят грамм в рюмку и принял один квант коньяку, как необходимую живительную микстуру…
Перенос
Сергунька Нафигов считал себя критиком-провокатором. Есть такие накоротко замкнутые мурзики, что причисляют себя к виду тех умников, которых хлебом не корми, а дай излить свою желчь на добродушного филантропа, чтобы потом с нетерпением ожидать в ответ какой брани-ругани. Они от такой несдержанности гыгыкают, что младенцы, пускают слюни счастья и восторгаются своей сообразительностью. Одним словом – дети, - капризные и лишённые сладкого. Проказничают такие храбрецы чаще всего в виртуальных просторах, потому как в уличной обстановке есть большая вероятность схлопотать по сопатке от какого молчаливого и не слишком любезного оппонента. А так – тарахти безбоязненно, надувай сопли пузырями от получаемого удовольствия, да гладь себя по тыковке. Мол, вон какой я коварный, мол, вон, ужасный какой я.

Сергунька тоже считал себя коварным, а временами и разящим, эдаким героем при мнении. Сучил ручонками по клавиатуре - обличал, так сказать, надеясь на ранение самолюбия предмета своего внимания. Бывало, что и ранил, и получал с трудов своих желанную подачку на прокорм души, возбуждался и жаждал полемизировать дальше в рамках табеля чинов и рангов – «А ты кто такой?!» И если оппонент не начинал откровенно зевать после его первых двух-трёх фраз, и не посылал Сергуньку в задорные места, пожелав при этом крепкого здоровья, и на всякий случай, напомнив, что менингитом два раза не болеют, то полемика могла продолжаться довольно-таки долго, как и любая борьба за торжество, желающей пребывать в вечном подполье, правды-истины. Так что Сергунькина «жизнь по проводам» бурлила и, будоража компьютерные и нервные системы, наполнялась вполне прозаичным «людоедским» смыслом.

Перемена в жизни игруна Нафигова случилась после того, как он нашёл себе очередную подходящую жертву, что довольно осторожно высказывалась по поводу энергетической реальности неких фантомных явлений. Пропустить такое Сергунька не мог и, чувствуя прилив вдохновения, вдарил по всем клавишам. Тут было: и ересь махровая, и чушь средневековая, и автор – алхимик, и даже весёлое словечко «дебил», которое всё ж пришлось удалить из текста, дабы у сторонних читателей не возникло мысли о его, Сергунькиной, неинтеллигентности. Закончив редактирование «наживки», Сергунька ухмыльнулся, потирая ладошки, и отправил её адресату.

Ответ от «дебила» пришёл часа через полтора. И был он предельно краток – всего три вопросительных знака. Увидев такую сдержанность и непонятливость оппонента, Сергунька поднапрягся и тут уж расстарался от души, проявив при этом всю свою воинствующую бесстрашность. А ещё через пару часов получил в ответ слово «Угу» и один прикреплённый файл. Сергунька открыл посылочку и уставился на монитор. Весь экран был покрыт разномастными по величине и цвету циферками. А как только он, не задумываясь, щёлкнул по ним мышкой, циферки пришли в движение и стали мерцать, то высвечиваясь, то гаснув на тёмном фоне. Поглядев на эту иллюминацию, Сергунька пожал плечами, закрыл непонятный файл и вновь написал ускользающей жертве, - Что это за чепуха?
И тут же получил разъяснения, - Это не чепуха. Это матрица фантомного переноса вируса страха, - дальше красовалась весёлая рожица смайлика и следовало окончание, - И не подумайте, что компьютерного… Всех Вам благ!

Почесав в затылке, Сергунька плюнул в монитор и, с минуту поворчав, что фокус не удался, и что только зря потратил время на этого придурка, выключил компьютер. Затем он принял успокаивающий душ и отправился спать. А в три часа ночи он вскочил на кровати, проснувшись от увиденного кошмара и своего собственного хрипа. Волосы на голове были липкие от пота, и лёгким катастрофически не хватало воздуха. Сергунька вытер ладонью мокрый лоб и, отдышавшись, прижался спиной к стене. В комнате было темно и… опасно. Кое-как совладав со своими нервами, Сергунька добежал до стены и включил свет. Затем он дошёл до кухни, выпил холодной воды и, отчасти успокоившись, включил компьютер, решив удалить к чёртовой матери «дебильный файл» и даже провести профилактическую чистку системы. Когда же комп загрузился, Сергунька глянул на монитор и тут же от него отпрянул. На экране всё так же плясали весёлые циферки. Продолжалось это ещё минуты полторы, после чего загруженная матрица пропала, а вместо неё появилась короткая надпись, - Наслаждайтесь!
Хлопоты
Хлопоты – процесс динамический, требующий круговых скоростей, центростремительных ускорений, а временами и болезненных деформаций. Никто не скажет про сидящего на табурете человека, что тот о чём-то хлопочет, будь он хоть общеизвестный плут и выжига. Про сидящего на табурете скажут, что он де обмозговывает стратегию, шлифует тактику или просто трапезничает булкой с квасом, но никак не хлопочет. При условии, конечно, что он не скачет на этом табурете, что твой Д’Артаньян - радеть за чужой блуд и недальновидность.

***
Тамара Яковлевна была хлопотуньей от Бога. Видимо сам Создатель запрятал в неё те потаённые тонкие механизмы и разбросал по туловищу их невидимые выключатели, при нажатии на которые механизмы эти начинали зудеть и вырабатывать беспокойную энергию. От этой энергии Тамара Яковлевна возбуждалась, решительно отвергала истинность Второго закона термодинамики, в несчётный раз обзывая его ересью, и полностью отдавалась разномастным хлопотам. А достигнув того или иного промежуточного результата, она, как правило, валилась с ног, чувствуя в теле ту гудящую усталость, от которой и «Анна Каренина», вот уже с полгода заложенная закладкой на одной трети объёма, была неспособна прельстить её глубиной ожидающихся впереди переживаний и красотой слога Великого Льва.

Хлопоты поглощали Тамару Яковлевну целиком без остатка, требуя безостановочно пылесосить, тереть, обновлять гардероб и обои, следить за скользкими показателями здоровья и т.д., и т.д., и т.д…
И возможно, что всё в её жизни так бы и осталось без изменений, не приснись ей как-то ночью сам Второй закон. Закон примстился ей бесстрастным великаном, облачённым в тёмную переливчатую хламиду, с прожигающим насквозь взором и предостерегающе поднятым перстом.

От его появления, Тамара Яковлевна охнула, замахала на него руками и проснулась. Через шторы в комнату пробивались рассветные лучи солнца, что приплясывая на обоях, высвечивали настенные часы с бегущей по кругу секундной стрелкой. Бег стрелки завораживал, и Тамара Яковлевна с минуту глядела на это движение, пока её не передёрнуло от навалившегося страха. Она зябко вздрогнула и будто увидела себя со стороны, да ещё и глазами испугавшего её Закона. А пока смотрела, с ужасом стала осознавать, что она есть не что иное, как скучное безликое существо. Настолько скучное, что вполне может считаться существом вечным, без права на какие-либо перемены, в том числе и на небытие. Кем-то тайно созданный и страшно засекреченный робот-андроид, с вбитой в мозги аксиомой, что при соблюдении определённых правил, жизнь обязательно расщедрится вознаграждением и одарит новым чудесным качеством. А так как аксиома эта обязывалась приниматься на веру, то никому и в голову не приходило узнать у самой жизни о её планах и намерениях.
Однако жизнь, как поняла Тамара Яковлевна, в силу своих правил, мало интересуется делами бессмертных и не утруждает себя их отличением от круговерти событий. А без этого отличения, кому бы то ни было глупо надеяться на какие-либо знаки внимания.

Вот после этого разоблачения с Тамарой Яковлевной и произошла её главная перемена. Нет-нет… хлопотать она вовсе не перестала, да и не смогла, если бы даже и захотела, в связи с наличием в ней жужжащих моторчиков. Но и поклоняться бесконечным хлопотам прекратила, находя удовольствие в своём сосредоточении, а не в бессмысленной борьбе с непобедимым хаосом.
При этом она понемногу «оживает» и каждый раз улыбается, когда кто-то таинственный и насмешливый шепчет в её голове: «Моешь чашку – думай о чашке»…
Жмурки
«Зажмуривать глаза надо уметь. Это вам не детей делать – раз-два, абы как…
Тут цивилизованному гражданину надобно поступать вдумчиво и с разумной опаской. Потому как – вон один товарищ взял, да и зажмурился, пребывая в халатной беспечности. А потом – бац! И не разжмурился. И чёрт его знает – разжмурится ли когда-нибудь. Так и лежит, - то ли помер, то ли примерчики в уме решает…» - так думал Иван Кузьмич, выключая телевизор и находясь под впечатлением от передачи о тибетских монахах. Монахи были хороши – все как на подбор красавцы без вредных привычек. И все как один с привычкой при любом удобном случае заглянуть в себя. Вот это «заглянуть в себя» и подвигло Кузьмича к неспешному рассуждению.

«Ну, предположим… Ну, зажмурился, к примеру, Сергей Петрович – сосед из тридцать седьмой квартиры… Крепко так зажмурился – на совесть. Ну, крутанул светлы очи в пол-оборота, чтобы они вовнутрь смотрели, а не наружу. И что? А то, что никакой Третьяковской галереи он там не увидит. А увидит сначала гланды да прокуренные лёгкие, потом печёнки-селезёнки, а если подсветить каким фонариком, то и всяко разные кишки с диверсантом-аппендиксом… А дальше? А дальше – всё! «Exit», так сказать. Осмотр окончен!
А всё почему? Да потому, что ненаучен он, слегка увядающий мужчина: полвека от рождения, сто пятьдесят кило веса, смотреть, на что-либо иное, кроме как на материю. Да оно и понятно. С той материи ему можно хотя бы штаны себе пошить. Как говорится, срам прикрыть и не отсвечивать. А то, что сраму-то никакого в природе не существует, ему никто не объяснил. И что штаны ему, Сергею Петровичу нужны для того, чтобы его морозцем не побило – никто не рассказал. Вот он, болезный, в себе ничего кроме тяжёлых металлов и хим. реакций не видит. И не может видеть. Да и с чего? Ежели он про тонкие вселенские вибрации и слыхом не слыхивал. Потому как объегорили его супостаты – теоретики отбора и сборной солянки, да и запустили по узкой дорожке, прямиком от горшка к унылому кладбищу. Топай, мол, Сергей Петрович, крути гайки, хлебай кислые щи в обеденные перерывы и голову не напрягай, за ненадобностью…
Ну, а если Сергей Петрович, ни с того ни с сего, возьмёт, да и взъерепенится, и громогласно так возопит, - Хочу, мол, внутри себя какую надежду увидеть, - то и тут ему – кукиш с маслом. Так как теоретики те враз предложат ему на глаза его, внутрь обращённые, очки нацепить. А как он их нацепит, а он их нацепит, потому как в нём интерес и бунтарский свербёж, то тут они и спросят, - Ну, что, Сергей Петрович? Разглядел ли ты в себе какую иную ипостась? Нет? Ну, тогда и не егози, [***] ты сын, бери ключ девятнадцать на двадцать четыре и верти положенные тебе гайки. Так-то вот…»

Доведя свои рассуждения до точки безысходности, Кузьмич заварил чайку, ещё с минуту погорюнился, а затем вдруг понял крайне важную для себя истину – затюканную, но до конца не пришибленную прихвостнями тех самых теоретиков. Сама же истина говорила о том, что никогда не поздно начинать что-то с самого начала. Никогда! И если желает человек, как-то по иному зажмуриться, чтобы потом как-то по иному разжмуриться, то и флаг ему в руку, и скатертью ему дорога.

Испытав в душе живительную струю воодушевления, Иван Кузьмич отхлебнул чайку и стал думать о том, с чего же ему начать свою революционную переподготовку. А так как до монахов ему было, как до Луны, то он и решил прибегнуть к просмотру и анализу более щадящих телепередач. Развернул газетку, изучил программу вещания и, хмыкнув, отметил наиболее перспективную крестиком. Утвердительно кивнул головой и принялся за чай уже по-настоящему. В программе, напротив крестика, значилось – «В мире животных»…
Посланник
Если взять, да и от нечего делать задуматься об определяющей роли судьбы в жизни того или иного индивида, то через непродолжительное время можно заметить, что наиболее чувствительным является вовсе не её качественные назначения и целеуказания, а весьма разнообразные уточнения. Истинность этого утверждения легко проверить, обратив на эти уточнения более пристальное внимание.

К примеру, назначила судьба-игрунья быть какому гражданину пылким ловеласом, успешным и востребованным, о котором говорят, что живёт он как в сказке, а говоря и завидуют. Вот он от этого и хорохорится пред завистниками. Однако при определённых уточнениях всё той же судьбы, этот увлечённый обожатель прекрасного пола может полжизни просидеть в чужих шкафах в пасхальном исподнем. У него от такого сидения может даже развиться клаустрофобия, а то и страшная аллергия на нафталин. И выходит так, что вроде бы он и относится к славному виду покорителей, но при этом имеет множество мелких неприятностей и внушительный срок отсидки.

Или вот – определила, скажем, судьба уважаемого товарища на руководящую должность, вознесла его над печальными тружениками, исполнив сокровенную мечту. Мол, вот тебе назначение и директорский статус – рули и наслаждайся своим величием. И он бы, конечно же, наслаждался, не внеси игривая управительница корректирующие нюансы. И казалось бы – какая мелочь, что рулит он, не жалея себя, заводом по переработке дерьма в дерьмо. А всё ж таки, факт этот ему малоприятен и толкает к психической дёрганности, что выражается в частом принюхивании к самому себе и бесконтрольной ароматизации окружающего пространства.

С другой же стороны, какой-нибудь не отмеченный судьбой пролетарий отправляется, положим, по турпутёвке на периферию, осуществлять, так сказать, смычку города и деревни. И по высокому уточнению стукается в сельпо с таким зоотехником женского пола, у которой глаза, что у её бурёнок, только с магическим искрением. Искрение это пыхает в него и пронзает. И тут же – на тебе, и замирание сердечной мышцы, и совместное наблюдение за Юпитером, и… смычка. И если лет этак через двадцать пять, взять, да и отыскать этого неприметного туриста, то вполне может статься, что будет сидеть он за столом напротив своей селянки, попивать чаёк, беседуя о проказах внуков, и отпугивать довольной физиономией наползающий на страну мировой кризис…

Подытоживая всё вышесказанное можно смело утверждать, что вносимые судьбой поправки, так или иначе, указывают путь к некому эмоциональному усреднению, а значит и к равновесию. А те индивиды, которые предпочитают отмахиваться от судьбоносных уточнений, продолжая биться лбом в несокрушимые тверди или же наоборот, впадать в спячку, при перерождении непременно пополнят собой семейства дятлов и ленивцев…

***
Пётр Петрович, мужчина ещё военнообязанного возраста, причислял себя к классу крепких середняков. Судьба уготовила ему вполне благоприятное существование в двухкомнатной квартире с видом на перемену сезонов, не пыльную деятельность инженерной наклонности и перманентное денежное довольствие в размере – «жить можно». Вот он и жил. Бывало, конечно, что и тужил. Но старался тут же взять себя в руки. Брал. И уже больше не тужил… При этом всякий раз убеждая себя в том, что те или иные загибы судьбы ведут к его, Петра Петровича, благу, спасая от более глобальных неприятностей. Так же как и прививка Минздрава – гадость, конечно, но всё ж таки какая-то защита от скоропостижного одряхления туловища.

С годами же, вышеупомянутые загибы приобрели ощутимую плавность и лишились пугающих скачков, а потому, Пётр Петрович и посчитал, что судьба его с ним уже натешилась, и что никаких резких уточнений с её стороны ему опасаться не стоит. Посчитал, от души зевнул, побарабанил ладошками по животу, глядя на заоконную осень и, промычав: «Осень – она не спросит…» - стал собираться на прогулку по случаю выходного дня. А так как день был чудесен: пёстрые сентябрьские листья, а в них лёгкий бриз и мельтешение солнечных лучей, то Пётр Петрович и решил отправиться в парк. Туда, где можно с лёгкой грустью повздыхать, наблюдая за кружением каруселей и непременно попечалиться, осознавая, что твой зад уж более никогда не коснётся дощатых кресельных сидений по причине раздавшихся габаритов. Постоять пару минут созерцающим философом в облаке меланхолии и уж потом, направится к скульптурной композиции, изображающей явно попивающего деревенского паренька смутных времён, держащего в руках кистепёрую рыбу. Сама композиция, будучи главной достопримечательностью парка, имела название «По щучьему велению» и вселяла в отдыхающих уверенность в собственном благообразии в сравнении с обликом чугунного тунеядца.

Вот около этой скульптуры с Петром Петровичем и случилось непредвиденное. В то самое время, когда он любовался художественным литьём и в уме подсчитывал количество истраченного на него железа и углерода, он и получил увесистую оплеуху, пришедшуюся на его левую лицевую половину. От этого сотрясения, уже было подсчитанные проценты углерода перемешались с железными, щука в руках Емельяна дрогнула, а под ногами завертелись упавшие листья.
Пётр Петрович охнул, схватился за щеку и монокулярным зрением правого глаза, уставился на своего обидчика. Обидчиком была дама вполне сочных лет с пылающим гневным взором, причёской «Долой симметрию» и с таким решительным выражением лица, что Пётр Петрович подумал: «Ничего себе, дама… Прям-таки ураган, а не дама… Катаклизм!» А так как дама всё ещё молчала, то мысли его всполошились и покатились наперегонки внутренним диалогом,
- Это что ж такое-то? А? Это за что?… Зачем же такая жестокость?.. А может у неё от меня какой ребёночек есть, а я не знаю?
- Да какой к чёрту ребёночек? Я эту заразу первый раз в жизни вижу!
- А может она себе какую пластику на щеках навела? Помнишь, тогда в Новосибирске? В командировке?
- Да нет… Та была ниже ростом и ушки ракушками…
- А в Тагиле?
- Что в Тагиле? Я в Тагиле с полигона не вылезал. Скажешь тоже – в Тагиле…
- А в Мурманске?
- Ну… В Мурманске… В Мурманске может быть… Хотя… Да нет! Нету у меня никаких детей – ни в Мурманске, ни в Караганде!
- А может я её чем обидел? Ну, там… ногу в трамвае отдавил… или места не уступил?
- Да я и в трамваях-то не езжу…
- Ну, так, что ж ей от меня надо-то, чтоб вот так со всей дури, да и по морде?
А не найдя никаких разумных объяснений, Пётр Петрович набычился и стал распаляться. Вот в это самое время дама и заговорила – быстро и сбивчиво,
- Ради Бога… Ради всего святого… Простите меня пожалуйста… Я не могла иначе… Это вопрос моего счастья или несчастья… А может быть и жизни…

Пётр Петрович в ответ крякнул и, наконец-то, открыл левый глаз. Когда зрение было полностью восстановлено, он увидел, что дама собой очень даже хороша, только чрезмерно бледна и тревожна. Между тем она продолжила,
- Понимаете… Я… Я полюбила… Очень полюбила одного человека… Вы извините, что я к Вам с подробностями, но я должна объясниться… Так вот – этот человек настаивает на моём полном разрыве с мужем… Ну, что тут поделаешь – такой уж он человек… А я… Я сказала, что муж меня якобы преследует… Хотя он меня не преследует… А мне его жалко, потому что он хороший человек… Вот… А он сказал, что или я сегодня же поставлю все точки… или… Ну, вы понимаете… А моего мужа он никогда не видел… А я сказала, что встречаюсь с мужем сегодня в парке и… А здесь кроме Вас ни одного подходящего мужчины…

В ответ Пётр Петрович кашлянул и спросил,
- Подходящего для чего? Для битья?
- Да нет же… Ну, как Вы не понимаете? Я точно знаю, что он сюда пришёл, чтобы убедиться, что я… Вот я и… Да Вы поймите… я пришла, а здесь всё молодые папаши с детьми, и ни одного достойного человека… И вдруг Вы! Вы же посланник судьбы! Понимаете?
Тут она поглядела на скульптуру и тихо проговорила,
- Как по щучьему велению…

Пётр Петрович насупился, погонял носком ботинка листву и вновь спросил,
- А Вы мужа-то, что… Тоже ещё любите?
Дама тяжко вздохнула и ответила,
- Да не знаю я ничего… Я так запуталась… Я так устала…
После чего она посмотрела Петру Петровичу в глаза и, прикоснувшись пальцами к его груди, ещё раз извинилась. Затем вскинула голову, развернулась и пошла прочь.

Пётр Петрович проводил её взглядом, а когда она свернула с аллеи, подошёл к композиции и, положив руку на голову Емели, сказал,
- Во, брат! Видал? Какая интересная у людей жизнь, - а сказав, как-то густо и тёмно загрустил… Загрустил, - потому что осень, а впереди стылые ветра и ещё чёрт знает что - неуютное и промозглое… И потому что быть посланником судьбы оказывается не так уж весело и интересно. А почувствовав, что ещё немного и он начнёт вовсю тужить, Пётр Петрович взял себя в руки, перестал тужить, как отрезал, и, бубня под нос, - Осень – она не спросит, - пошёл к каруселям, искать своё душевное равновесие. Оставленный в покое Емеля косил на него чугунным глазом и кривился лукавой улыбкой, оценив новую шалость судьбы…
Вадим Ионов +2 3 комментария
Пожар души
Какой бы то ни было суеты, Сергей Петрович не переносил на дух. Организм пожарного на пенсии настоятельно требовал неспешности и повышенной влажности. В связи с этим, любимым временем года бывшего брандмейстера была осень, когда кривая пожароопасности шла на убыль, пройдя летние пики огненного коварства. Когда, если и требовалось что-то непременно тушить, то вовсе не напитавшиеся влагой леса, а увесистые, похожие на зелёные слитки, голубцы. Тушить долго на малом газе, во внушительной алюминиевой кастрюле, что единолично царствует на плите, не допуская умещения рядом с собой, каких-либо чайников и сковородок. Потому как она есть – глыба, а не кастрюля! Потому как она есть гегемон и священный сосуд – вместилище правильной кулинарии.

Заблаговременно уведомив супругу о дне большого тушения, Сергей Петрович обзванивал друзей, отправлялся в магазин и приносил в дом указанные в списке комплектующие, необходимые для голубцового рукоделия: лук, рис, мясцо и пару здоровенных кочанов скрипучей капусты. Сам вертел фарш, демонтировал кочаны на элементарные составляющие и даже помогал жене запаковывать начинку в капустные листы, всякий раз удивляясь своей ловкости, позволяющей добиваться надёжной упаковки без помощи гвоздей или же изоленты. Голубцовые заготовки получались у него заметно крупнее, чем у супруги и, отличаясь меньшей элегантностью, брали своим фундаментализмом, явно указывая на то, что в этом доме с едой шутить не любят, потому как хозяином тут не какой-то там «чем я могу Вам помочь?» с заискивающими глазёнками, а человек прошедший огонь с водой и брезентовыми трубами. А потому всякая ресторанщина с козюльками на тарелках здесь никому не грозила, так же как и задушевное почитание диетического культа.

А как только кипящие в царь-кастрюле «голубчики» созревали окончательно, Сергей Петрович доставал поварёшкой самый элегантный, а значит самый незначительный образец, отрезал от него кусочек и снимал пробу. И если спелость деликатеса его удовлетворяла, то он довольно крякал, звонко щёлкал подтяжками по несгораемому туловищу и, налив в рюмку прививочные пятьдесят грамм, круто посыпал перцем оставшуюся часть пробника. Вкусно выпивал и не менее вкусно закусывал, мыча и охая от получаемого удовольствия. Жена, наблюдающая за этой мистерией, лишь тихо вздыхала, но поперёк молвить не смела по причине давней любви и праздника голубцового тушения.

Когда же в квартире появлялись гости, Сергей Петрович самолично обносил их парящей кастрюлей и выкладывал на тарелки угощение: дамам – элегантные экземпляры, мужчинам, не менее огнеупорным, чем он сам – фундаментальные. Настоятельно рекомендовал не пренебрегать горчичным соусом, перцем и охлаждённой «казённой»…

В самый же разгар пиршества, когда священный сосуд и запас напитков опустошался до половины, Сергей Петрович выходил на балкон «перекурить». Он облокачивался на поручень и наслаждался «мягким огнём жизни», что жёг его изнутри перчёными голубцами, а снаружи застольным хохотом и красно-жёлтыми листьями осени. Огнём ласковым и желанным, даже для сурового пожарного. А проведя на балконе пару-тройку счастливых минут, Сергей Петрович, будто с кем-то соглашаясь, несколько раз легонько кивал головой, выдыхал во влажную атмосферу глубоко личное, - Пожар души, - и возвращался к столу…
Вадим Ионов +2 3 комментария
Начала (аудио версия)
По ссылке:
http://www.neizvestniy-geniy.ru/cat/music/audio/1816978.html

Читает автор аудио версии - Игорь Ященко.
http://www.neizvestniy-geniy.ru/users/30415.html
Вадим Ионов +2 2 комментария
Петь
Петь тётка Глафира любила и вкладывала в это занятие всю душу. А так как душа её была помещена вовсе не в хлипкую оболочку какой-то там манекенщицы, а во вполне достойный акустический объём крепкой рязанской бабы, то пение это выходило зычным и напористым, временами пугающим возможностью разрушительных резонансов. Когда же она набирала полную грудь воздуха, готовясь к выдыханию первых песенных нот, окружающие заметно скисали, возможно, от того, что находящийся над их головами упругий атмосферный столб оползал, теряя в весе, и испытывал их аномально низким давлением. В связи с этим подпевали они вяло, без должного азарта, чувствуя при этом лёгкое головокружение и свою полную вокальную несостоятельность в сравнении с солисткой. Причём это чувство певческой ущербности не оставляло их и во времена шумных застолий, при которых каждый душевный посыл: будь то - «Будь здоров» или же «Горько», непременно закреплялся достойным объёмом огнеопасного самогона, что как известно толкает к бесшабашности и бесстрашной лихости.

Сама же тётка Глафира на любом весёлом деревенском мероприятии вполне аристократично вкушала пару рюмок местного аперитива, без излишней суетливости закусывала солёными грибочками и, не впадая во всеобщую эйфорию восторженности, терпеливо ожидала часа своего триумфа. По мере же приближения этого часа в её глазах, нет-нет, да и вспыхивали озорные искорки, которые сигнализировали о том, что сам чёрт ей не брат, и она вскоре каждому тут и нос утрёт, и без воды умоет. А как только долгожданная минута наступала, она долго тянула в себя носом бодрящий деревенский воздух, делая его в застольном пространстве более разреженным и легковесным, закрывала от удовольствия глаза и извергала из себя мощную звуковую волну, искусно модулируя её по частоте и амплитуде. И тут уж никто не мог усомниться в том, что тонкая рябина как-никак, а к дубу всё ж таки переберётся – хоть вброд, а хоть и вплавь, что ромашки, в конце концов, выглянут, а лютики воспрянут, и, что Хасбулат в следующей жизни непременно женится на своей однокласснице.

Жизнеутверждающие оратории, как правило, длились в течение полутора – двух часов и прекращались либо при осушении последней бутыли, либо при наступлении нестерпимого зверства, вошедших в раж, комаров. А как только искусанный насекомыми хмельной гармонист застёгивал ремешок на инструменте, тётка Глафира вставала, благодарила за хлеб-соль и царственной походкой отправлялась восвояси.

И вот как-то в один из таких вечеров, когда стратегический запас самогона был уже ополовинен, а в эфире только отзвучал сказ о бродяге пересекающим Байкал, сидящий напротив тётки Глафиры заезжий гость, покачал головой и сказал,
- Вам бы, уважаемая Глафира, простите, не знаю Вашего отчества, на большую бы сцену, в какие-нибудь столицы надобно.
После этого пожелания, народ за столом приумолк и с любопытством посмотрел на приезжего товарища. Товарищ, не понимая такого интереса к своей персоне, завертел головой. А тётка Глафира пригубила из рюмки, зажмурилась и, хрустнув на зубах солёной волнушкой, ответила,
- Да ездила… Ездила, мил человек… Да только ничего не получается.
- Чего не получается?
- Да песни не получается… Так… Одно – му, да му… Это ж только тут через меня кто-то поёт. А тащиться ему со мной во всякие столицы видать лень. Видать тутошняя воля ему дороже… Да это и правильно… Тут-то нам с ним – Рязань-матушка… А там?
Сказала, улыбнулась и, приосанившись, глубоко вдохнула. Атмосфера дрогнула, прогнулась и тут же наполнилась звуком, и будто бы и виденьем – Дон, молодец из казаков и дева, что льёт над рекой горючие слёзы… и страсть как боится цыганского гадания…
Рябь
Дело было даже не в кикиморах. Да и чёрт с ними, с кикиморами. Ну, навалились, ну, пощекотали в подмышках, в носу. Так это ж всё до первого чиха. А как только он, писатель Васька Писакин, громыхнул от души раскатистым «а-а-а.. чхи!», то те враз разбежались и попрятались. Может в углы мрачные забились, а может и в какую «тёмную материю» занырнули. Благо материи этой, как утверждали теоретики, в окружающих объёмах – хоть пруд пруди. А вернее – океан океань, что без дна, без берегов, и лишь с лёгким намёком на редкие мели.

Так что задаваться вопросом, - А присутствуют ли на самом деле в мелководной реальности сии докучливые тётки-щекотуньи, - Васька посчитал делом неблагодарным, потому как - нету их, нету, а потом тут же – раз и есть. И всё это от того, что рябь идёт по тёмноматерчатому океану – вот кикиморы в нём и болтаются: то всплывут, а то булькнут. А потому разбираться в их жизненной достоверности занятие архи хлопотное – тут надобно голову большой математикой обременить, чтоб тебе в ней и число «Пи» и всяко разные логарифмы без скрипа поворачивались.

Решив же оставить в покое «мерцающих» в своей нелинейности кикимор, Васька отпил кофейку из чашечки, взял острый карандашик с чистым листом бумаги и, было, уже хотел вывести на нём заглавную букву названия нового шедевра, как вдруг замер и даже растерянно поковырял грифельком в ухе.
Растерянность его была следствием внезапно появившейся вопросительной мысли. Мысль эта быстро освоилась в Писакиных мозгах, дёрнула за нейроны и привела в действие Васькин речевой аппарат. Аппарат открыл рот и промямлил, - А я-то сам, есть? Есть ли, в самом деле, я – Вася Писакин – труженик пера и чернильницы, певец любви и чернозёмов?.. Настоящий ли я или такой же «переменный», как нечисть в проруби?

Зная по опыту, что любой вопрос, заданный в своё исключительно верное время перестаёт быть банальным и становится трудноразрешимым и заковыристым, Васька ещё отпил кофейку и призадумался.
Объективных доказательств его глиссирования на водах «тёмного» океана не было. А были лишь все эти ощущения: ущипнул – ойкнул, мысли: влетело – вылетело, ну и, конечно, паспорт – эта куцая подделка евангелия живого гражданина.
И всё!

Вот после этого «И всё!», Ваську и затрясло. Он даже дёрнулся на табурете в желании побежать хоть к тому же соседу – Петровичу великомученику, что частенько пил запоем, ища ускользающий от него смысл жизни. Нарушить его этиловое сосредоточие, расцеловать в разноцветные щёки и с надеждой спросить, - Скажи, Петрович! Скажи, родненький… Я есть?
Однако предвидя неизбежность долгой философской беседы, Васька укротил в себе внезапный порыв и, вновь придавив к полу табурет, постарался взять себя в руки. Первое время руки слегка подрагивали и брать в себя Ваську не желали. Но через пару долгих минут они окрепли и, даже не расплескав, поднесли ко рту чашечку кофе. Увидев в этом добрый знак, Васька вздохнул и успокоился уже окончательно. А успокоившись, констатировал, - Рябь человеческая есть! И «мерцает» он, царь природы, в этих волнах, - то нырнёт, то выплывет. И никуда от этого ему не деться.

А как только понимание этого феномена укоренилось в нём окончательно – всё вокруг вдруг стало нестрашным. Васька взял карандашик, пододвинул к себе лист, а лишь только прикоснулся к нему грифелем, из углов вновь выскочили нечёсаные тетки, и пошли на него в желании щекотать-нервировать. Васька в ответ нахмурился и, глянув на них с явным раздражением, проговорил, указывая пальцем на стену, - Сегодня все к Петровичу! Вчера он по квартире за чертями гонялся, а нынче с вами похихикает… А мне не до вас… Занят!
Сказал и снова сосредоточился на чистом листе. Поднёс к нему карандаш и в левом верхнем углу жирно написал – «Рябь».
На здоровье...
Когда Господь Бог взял, да и отменил порядок насаждения человеческих болезней, решив прихлопывать подопечных по мере исполнения ими их предназначений, Самуил Осипович оставил врачебную практику, за неимением пациентов, закрыл на ключ дверь кабинета и стал вести оседлую жизнь в стенах своей квартиры. Как известно оседлая жизнь имеет свои плюсы и свои минусы – эти крестики и черточки, что в своей совокупности и определяют душевное состояние любого отшельника.

Сочтя количество положительных и отрицательных знаков, Самуил Осипович покачал головой, философски вздохнул и принялся себя жалеть, потому, как при почти равном соотношении противоположностей их сумма вовсе не давала желаемой нулевой комфортности. Причиной тому была жирная негативная черта, что перечёркивала собой скромные крестики и явно указывала на возможность греховного уныния.

И означала та черта вовсе не потерю дохода и интеллигентской сытости: коньячок под лимончик, балычок за щёчку, а полное отсутствие душевного эликсира, что изливался из уст в меру захворавших граждан. Вот этого магического и бодрящего, - Спасибо, доктор! Дай Бог тебе здоровья!
В те же славные времена, что имели место быть до высокой реформы, Самуил Осипович и вовсе считал, что звания врача заслуживает лишь тот лекарь, который слышит это самое «Спасибо» не менее пятидесяти раз за день. Тот же, кто удостаивался благодарностей в два раза меньше, причислялся им к клану ремесленников, коим, по большому счёту, всё равно, что чинить – ушибленную ли коленку охающего гражданина, или же треснувший маховик кривошипно-шатунного механизма.

На сегодняшний же день, как это было ни странно, в выигрыше оказались именно мало уважаемые Самуилом Осиповичем ремесленники, что подались во врачеватели двигателей внутреннего сгорания – радеть в лечении цилиндровой аритмии и артрозов опорно-колёсного аппарата. А он – врач самой высшей категории, который бывало, потреблял признательность посетителей и по сто раз на дню, оказался не у дел… да и не у тел.
Мало того – нависло над его головой это таинственное предназначение, после исполнения которого грозило ему то самое прихлопывание. И тут вон поди, разбери – может оно у него и было, и может быть он его и не исчерпал вовсе, и ему бы ещё долгие лета в гланды глядеть да пальпировать. А так…
А так – хлоп, как муху за тихую, а всё ж назойливость. Хлоп - и к Харону в матросы…

Утешало же Самуила Осиповича, пусть и самую малость, настроение окружающих его граждан, что бегали теперь по улицам бодрячками и живчиками, а головы всё ж таки в плечи втягивали, да тревожно поглядывали на непредсказуемые небеса. Состояние их было ему понятно, потому как все давным-давно привыкли к причинно-следственным наказаниям. К примеру, увлечётся какой недальновидный гражданин ковырянием в носу, а от чрезмерного усердия перст указательный возьмёт, да и переломится. И поделом! Не лезь зазря к мозговым полушариям немытым пальцем. Потому как полушария эти тебе в пользование дадены, так что и носи их аккуратно. Не балуй!
И все при этом довольны. И пациент – глупость свою осознавший, и доктор – благодарностям внимающий. И всем всё было ясно – за что, почему и откуда ноги растут… А при новых-то порядках – сплошная неразбериха. Одним словом – страх…

И непонятно, чем бы этот высокий эксперимент закончился – может быть безусловной покорностью, а может и каким сопротивлением подопытных. А только там – в космических кулуарах видимо кто-то, кому-то, что-то шепнул, а услышавший передал наверх по цепочке. Когда же возбуждение цепочки достигло её главного звена – реформу в одночасье и свернули. Потому как предназначенье штука тонкая и сугубо индивидуальная, а потому возни с ним - никаких херувимов не хватит.

Вот в связи с таким исходом событий Самуил Осипович вновь отпер дверь своего кабинета и принялся за приём посетителей.
Болезный люд пёр валом! Хворые и прихворнувшие были воодушевлены, азартны и радостно возбуждены. Они с довольной улыбкой заходили в кабинет, присаживались на стульчик и с удовольствием повествовали о своих недугах. А получив в ответ достойное внимание заслуженного эскулапа и листочек с перечнем необходимых пилюль, пациенты долго раскланивались и искренне благодарили «дорогого доктора». Бесценное «Спасибо» лилось на него Ниагарским водопадом. В ответ же Самуил Осипович довольно щурился, кивал головой и неизменно ответствовал, - На здоровье, голубчик! На здоровье…
Начала
Иван Кузьмич смотрел на моросящий за окном дождь и думал о человеческих началах. В такие вечера, когда пространство наполнялось шариками рваной воды, у Кузьмича обострялось чувство ясного видения. То ли от того, что впадал он в состояние душевной невесомости, при котором всё становилось равнозначным, а значит и равноценным, то ли от ощущения неминуемой кончины любого, пусть и великого, замысла. Но, как бы там ни было, а в такие минуты Иван Кузьмич будто бы сторонился самого себя, отходял от прихлёбывающего бергамотовый чаёк организма на десяток шагов, и наблюдал за собой, как за несущественным, но всё же источником возмущения континуума. Сам континуум ничего против этого вроде бы и не имел, но, тем не менее, уплотнялся вокруг эдакой занозы, слегка искривлялся и даже посылал еле уловимые сигналы. Сегодня сигналы распознавались Кузьмичом вполне ясно и касались вышеупомянутых начал – чувственных, а потому и определяющих состояние духа той или иной «занозы» мироздания.

Поглядев же на себя самого во плоти, Иван Кузьмич отстранённый сосредоточился на приёме эфирной депеши, стараясь не отвлекаться на причмокивание и прихлёбывание бородатого гоминида, сидящего за столом. И было это совсем не просто, потому как разумное туловище вкусно поедало клубничное варенье, запивая его глоточками ароматного байхового. При этом оно ещё умудрялось вздыхать, охать и, время от времени, бубнить под нос нечленораздельное.

Вот когда на это нечленораздельное взял, да и наложился континуумный сигнал, Кузьмич отстранённый замер, пригляделся и увидал те самые начала. То, что начал этих было два, Ивана Кузьмича вовсе не удивило, так как при седой бороде любой ротозей вряд ли усомнится в наличие толкающихся противоположностей. Заинтересовало же Кузьмича то – где эти противоположности нарождаются, и возможно ли меж ними какое примирение. А проведя дотошный анализ, он и определил, что одни начала – мрачные и нетерпеливые, так или иначе, заводятся в животе. Нет-нет… не в том животе, где происходит бурчание от вкушённого гороха и селёдки, а в том, от которого все эти определения – живой, животное и даже живчик. Начала эти имели свой вкус и конкретное отношение к другим животам. Примеров этому было множество: и горе - горькое, и месть – сладкая, и злоба лютая, и даже скука смертная…
Другие начала были началами внешними – без вкуса-запаха, и в большинстве своём яркими, а то и радужными. Тут тебе и радость безудержная, и счастье безбрежное и та же любовь, частенько сама говорящая о своём неземном происхождении.

Проведя подробную классификацию начал, Иван Кузьмич и попытался хоть каким-нибудь образом слепить их в одно нейтральное целое. Однако начала слипаться не желали и настырно расползались в разные стороны. Поняв, что попытки его никаким успехом не увенчаются, Кузьмич отключился от бубнения континуума, вновь обрёл целостность и, подперев ладонью щеку, стал смотреть на падающие за окном капли. А через минутку он хмыкнул, легко улыбнулся и вкусно скушал красную ягодку, найдя тонкую примирительную ниточку между своими противоположностями.
Всё плачущее мироздание пронизывала великая неспешная печаль. И была она живой, тихой и светлой…
Победитель
Когда упоение победой сменилось равнодушным созерцанием бегущей секундной стрелки в настенных часах, Лёнька Лимонадов, лежащий на диване и, наблюдающий за бесстрастной жизнью хронометра, почувствовал первые наплывания хандры. Поначалу наплывания эти были лёгкими, как дуновение бриза, но вскоре в них появилась явная настойчивость, обещающая в ближайшее время неминуемый прилив ипохондрии – мощный и неотвратимый, с обязательным утоплением в его вязкой тоскливости ещё недавнего победителя.

Предчувствуя приближение катаклизма, Лёнька подёргал себя за нос, делано зевнул, мол, чихал я на ваши приливы-отливы с высокой горы Килиманджаро, и, скрипнув диванной пружиной, вскочил на ноги. Однако ноги, получив от полушарий предательский намёк о грядущих переменах, переставлялись нехотя, и возвращаться к победоносной походке не желали. Шаркая по полу тапками, Лёнька дошёл до окна и, упершись в подоконник ладонями, стал смотреть на вечернюю улицу. Смотреть и думать о своём так быстро скукожившемся ликовании. А после недолгого размышления он пришёл к очевидному выводу, что его утопление в хандре вполне закономерно, потому как одержанная им победка на возбуждение достойной гордости не тянула и увековечивающих портретистов к холстам не толкала. Мала была для него эта самая победка, микроскопична – вот и не справилась она с общей витаминизацией организма, а от этого тебе и мрачнеющее мироздание, и кислятина во рту. Одним словом – похмелье…

Подумав о похмелье, Лёнька почесал в затылке и здраво рассудил, что если то же похмелье, нет-нет, да и лечится подобным, то и в его случае надобно срочно кого-то или что-то победить – принять, так сказать, порцию возбуждающего. Может, какого Соловья-разбойника или какое своё пристрастие, или же, на худой конец, взять, да и приструнить соседку Дуську с её вечным хамством и покрикиванием – не побояться возможного увечья, выпрямить спину и сурово сказать, - Закрой рот, дура! Не в театре…
И вот тогда, - что после Соловья, что после пристрастия с Дуськой – глядишь, и иммунитет подскочит, и кинет вновь встрепенувшийся организм на вершину хоть той же горы Килиманджаро…

В первую минуту выбор такой тактики Лёньку приободрил, и он даже хмыкнул, глядя в оконное стекло, предвкушая победоносную витаминизацию. Однако тут же и насупился, представив, как всё это будет происходить в действительности. А в действительности, как не крути, получалась чистой воды зависимость – победомания, вечная поправка с похмелья, а значит – запой, требующий всё больших свершений. А так как будущие победки угадывались им такими же невеликими, то выходило всё это не очень хорошо, потому как невеликие победки частенько побуждают хитрить, лукавить, а то и подличать самого их соискателя.

Увидев реальную возможность такого развития событий, Лёнька тихонько застонал и снова лёг на диван. Ни хитрить, ни подличать страсть, как не хотелось. А потому запойная победоносность виделась ему теперь зловещей и дьявольской. И даже сегодняшний в меру мужественный поступок – уборка на совместной с Дуськой кухне: чистка раковины, мытьё полов и вынос-выброс всяческого мусора и хлама, сейчас казалась Лёньке не победой над затхлостью и убожеством, а втягиванием его, гражданина Лимонадова в коварную зависимость…

Развить свою мысль дальше и протянуть её в сторону космических закономерностей Лёньке не удалось из-за настойчивого стука в дверь его комнаты. Тут же определив по ударам увесистый Дуськин кулак, Ленька, хотел было ответить, но вовремя одумался, так как голос за дверью уже гремел и обличал,
- Лимонадов!.. Скотина!.. Ты куда дел мой ящик из кухни?! Ну, не дай Бог, ты его выбросил!.. У меня же там… У-у-убью, зараза!

После слова «убью», Лёнька заткнул большими пальцами уши, наложил на глаза указательные и зажал нос средними – так как это делают дети перед нырком в воду. Затем он, прошептав одними губами, - Не ори… Не в театре, - набрал полную грудь воздуха, надул щёки и стал тонуть в спасительном приливе хандры…
Романтизм
На Ивана Кузьмича накатила тоска по утраченному романтизму. Самым печальным в этой тоске было то, что покинувший Кузьмича романтизм всё так же скакал по прериям Чингачгуком, метался по океанам неутомимым «Наутилусом», одаривал печальных идальго влюблённостью и время от времени тыкал шпагой в проходимцев кардинала. При этом он вовсе не скучал по Кузьмичу, как и по иным дядькам с сединой в бороде, сменивших азартную любознательность на думы о капризах кровяного давления. Бурлящая волна романтики прокатилась по ним во времена их незрелых, но уже плодоносящих лет, покрутила в весёлом водовороте и, в конце концов, оставила отдыхать на тёплом песочке, умчавшись к чёрту на кулички, хватая по пути юных и восторженных.

Где находятся эти самые «чёртовы кулички», Иван Кузьмич точно не знал, но догадывался, что где-то совсем рядом, может и сразу же за штакетником его садового участка – там, на просёлочной дороге, где по вечерам, как тени, прогуливаются в разной мере влюблённые парочки. Отличал их Кузьмич от парочек невлюблённых по явным романтическим чертам: у неё в ручке веточка сирени или ещё какой акации для периодического нюханья, у него же вверх поднятая рука с вытянутым указательным пальцем, что время от времени скребёт ногтем по той или иной звезде, соскабливая с неё отчуждающий налёт таинственности… и шёпот…

Проанализировав астрономические идиллии, Иван Кузьмич и пришёл к заключению о том, что романтизм – стихия разумная. Вон он в двух метрах от забора накрывает своей волной любителей ароматов и небесной механики, а его, Ивана Кузьмича, обтекает, как брезгует. Будто он, Кузьмич, аномалия какая или же чужеродность…

Придя к выводу о возможной разумности романтического феномена, Кузьмич и состроил гримасу задумчивости: брови вниз, усы торчком, остальная лицевая растительность без перемещений. Гримаса эта была адресована ему же самому и указывала на глубину вопроса, и в то же время на мыслительную нерасторопность её выразителя. Просидев в мимическом напряжении пару минут, Иван Кузьмич, было, повеселел, подумав о том, что разумный с разумным завсегда может договориться. Однако, мысленно обозрев окружающую действительность, он был вынужден признать, что обнадёживающее «завсегда» имеет кпд паровоза, а от того работает вяло, без огонька, вследствие чего численность очереди в травм пунктах можно смело причислить к мировой константе, показывающей величину упущенных договорённостей. А так как величина эта была весьма весома, Иван Кузьмич посмурнел, ощутив необоснованную раздутость величия разума. Опасаясь же за то, что упомянутое величие может запросто засосать его мысли в свою лукавую бездонность, Кузьмич сделал над собой усилие и вновь вернулся к романтизму, прикидывая каким образом можно проверить теорию о его разумности.

Первое, что пришло в голову – взять, да и провести акцию вероломного вторжения. Дождаться ночью случайную влюблённую парочку и выскочить из засады с намерением прорваться в шлейф их романтической атмосферы. И уже потом, после прорыва, разобраться, так сказать на месте, и с разумностью, и с брезгливостью, и с прочими качествами феномена…

План этот был во всех отношениях хорош, однако имел один существенный недостаток. При неаккуратном вторжении, рука увлечённого астронома могла нанести исследователю серьёзное увечье, отцепившись пальцем от какой-нибудь Веги и рухнув вниз ему на голову. А так как наполнять собой мировую константу посетителей травм пунктов Иван Кузьмич не желал, то и посчитал, что данная акция подходит лишь очень шустрым Кузьмичам – физкультурникам: фанатам гусиного шага и бега в мешках. Попечалившись об упущенном спортивном радении, Иван Кузьмич вздохнул и вновь изобразил гримасу задумчивости, обдумывая второй вариант проникновения в романтические эфиры. Но и он, в конце концов, не удовлетворил Кузьмича целым списком неприемлемых методов, требуя от него, то восторженного закатывания глаз, то сладостного вдыхания цветочной пыльцы, а то и показного вспенивания положительных эмоций. Одним словом – оглупления на ровном месте и за здорово живёшь.

Отмахнувшись и от этого варианта, решив, что возможно он им и воспользуется как-нибудь потом, при маразме, Иван Кузьмич расслабил мимические мышцы и, вернув лицевую растительность в её обычное состояние, пришёл к мнению, что разумность явления напрямую зависит от положения наблюдателя – где этот наблюдатель находится - внутри феномена или же снаружи.

После этого установленного факта Кузьмич и поглядел в ночное весеннее небо - туда, где чуть правее Кассиопеи были припасены им на зрелость штук пять ещё прикрытых завесой таинственности и не тронутых его рукой звёздочек. Затем он перевёл взгляд на светящееся окошко в доме своей соседки – лучезарной Рим-мы Георгиевны и подумал: «А вот интересно… Может ли прийтись по нраву лучезарной Рим-ме Георгиевне молчаливый и в меру печальный романтизм, отличающийся своей абсолютной неразумностью?»
Бородатые шалости (аудио версия)
по ссылочке:
https://www.chitalnya.ru/work/1943481/

Читает автор аудио версии - Игорь Ященко
http://www.neizvestniy-geniy.ru/users/30415.html
Зачем
Он подумал, что причина его разочарованности в делах своих кроется вовсе не в равнодушном молчании мироздания. Возможно, всё дело было в том, что он задавал ему неверные вопросы, докучая вбитыми в мозги, – «что делать?» и «кто виноват?». И возможно, что было нужно лучше всматриваться в мелочи и думать своей головой, защищаясь от заразной аксиомы «так надо». Потому как это самое «надо», в конце концов, сыграло с ним совсем невесёлую шутку. Вначале оно поманило видимостью порядка и даже дало ему чувство некой защищённости, разделив всех и вся на своих и чужих, толкнув в самую гущу тех, кого ему следовало называть своими... затем потребовало исполнения распорядков и режимов. И уже после этого оно стало его «есть» изнутри. И «ело» до тех самых пор, пока он не связал воедино и саму аксиому, и её чавканье, – сначала робко и через дефис – «надо»-«ело», а со временем откровенно и открыто, одним единым определяющим словом.

Однако доживать остаточный кусок жизни в настроении ложного опыта и разочарованности было срамно. Срамно перед Ним… Не видя же иного выхода и, надеясь на то, что срам это даст ему необходимые силы, он стал вытеснять из себя уютно въевшееся «надоело», замещая его на непонятное и обезличенное – «Зачем?»…
Бородатые шалости
Иван Кузьмич сидел за столом под старой яблоней, осторожно резал перочинным ножом ивовый прутик и думал о лучшем жизненном времени простого бородатого индивида. Пятиминутных размышлений оказалось достаточно для того, чтобы прийти к выводу о том, что лучшее время – это то, что тикает перед календарной старостью. Потому как череда перерождений бородатого индивида из барана в осла, а из осла в хамелеона уже произошла, поглотив годы юности-зрелости, а сам он достиг своего эволюционного пика, и его, наконец-то, оставили в покое, переведя в разряд биологической рухляди. Вот тут-то, по мнению Кузьмича, для списанного индивида как раз и открывалась перспектива весёлой вольницы. Так как журить его «за то, за это» вроде бы уже и некому, а если и есть кому, то индивид мог смело послать оппонента к чёртовой матери с высоты паспортного возраста, после чего махнуть рукой на брюзжание зануды, продолжив веселиться и радоваться этому веселью.

Дойдя в своих думах до «радоваться и веселиться», Иван Кузьмич отломил надрезанный кусочек прутика и осмотрел полученную заготовку. Заготовка была ничего себе, можно сказать – хорошая заготовка, без дураков. А поколотив её со всех сторон рукояткой ножа, Кузьмич снял с ивовой сердцевины её зелёную кожу и, отрезав от оголённой деревяшки сантиметровый пенёчек, отколол с него гладкий бочок. Затем глянул на часы и принялся поспешать, потому как Кирюха вот-вот должен был явиться, а Кузьмичу не хотелось, чтобы он долго топтался у забора на глазах у всех глазастых соседей.

Доделав до конца очередную свистульку, Иван Кузьмич проверил её тембр, пару раз дунув в горьковатый ивовый срез и, оставшись вполне довольным, положил её в пакет к десятку таких же дудочек. Подойдя к забору, Кузьмич сделал вид, что осматривает его на предмет целостности и увидел сидящего в кустах Кирюху. Кирюха был лопоух, глазаст и в меру чумаз. Лет ему было без малого семь. Настолько без малого, что будущим сентябрём призывался он Министерством образования в ряды грызунов научного гранита.

Увидев Ивана Кузьмича, Кирюха заёрзал в зарослях и спросил, - Деда Ваня, готово?
Кузьмич молча передал ему пакет со свистками и легонько помахал опущенной ладонью, мол, давай, Кирюха, отползай по тихому, хватай руки в ноги и дуй до горы. Когда лопоухий лазутчик исчез, Иван Кузьмич заварил себе кружечку бергамотового чайку, сел на лавочку и стал ждать. А как только он прихлебнул ароматного, тут оно и началось. Выскочив из-за поворота, по улице промчались лихие велосипедисты возрастом не старше первого десятка, на ходу оглашая окрестности живым ивовым свистом. Свист был честным, бескомпромиссным – одним словом, от души. Иван Кузьмич даже крякнул от удовольствия, отхлебнул чайку и, прислушиваясь к удаляющимся трелям, одобряюще постановил, - Соловьи!

Когда «соловьи» пошли на третий круг по улочкам садового товарищества, Кузьмич и увидел надвигающуюся на него неприятность в лице достопочтимой Галины Антоновны – не ближайшей, но всё же соседки и кровной бабки одного из свистунов. А так как углядел он её первым, то и решил произвести тайный маневр – сполз с лавочки и чуть ли не на четвереньках переместился в сарай. Заскочил внутрь, сел на ящик с инструментами и затаился, наблюдая в щель между досками за действиями многоуважаемой Галины Антоновны. Многоуважаемая же подошла к забору, взялась могучей дланью за штакетину и призывно прокричала, - Ива-а-ан Кузьми-и-ич… А через минуту ещё… и ещё…

Кузьмич на зов не откликнулся, решив притвориться временно оглохшим. Да и какой ему был смысл сходиться с гостьей в заведомо неравной словесной борьбе. Тем более что он прекрасно знал, что она ему сейчас скажет. Ну, сначала как водится, покудахчет о том, что он, Иван Кузьмич, уже взрослый мужик, можно сказать одной ногой в очереди к Богу стоит, а шалит, как какой-нибудь сорокалетний молокосос, и шалостями своими детишек будоражит. И тут уж перейдёт к перечислению и самих шалостей. Мол, вот понаделал он на прошлой недели ребятне лодок из коры, так они весь день в ручье прочупахались, и домой пришли, что те поросята. А три дня тому научил их в «чижика» играть. Бит из досок настругал, «чижика» этого смастерил, а огольцы и рады в эту лапту с утра до ночи наяривать. И ведь чуть дело до увечья не дошло, когда застиг этот самый, пулей пущенный, «чижик» Анну Ивановну с пятнадцатого участка за прополкой. Застиг и нанёс ей урон в обоюдокруглое место. И это ещё хорошо, что стояла она к опасной траектории тылом, а то ведь могла и окриветь. А сегодня и вовсе дед ополоумел – дудок намастырил. У Софьи Семёновны враз мигрень разыгралась, у Полины Петровны – сердцебиение, а у Потаповых собака выть стала, что до сих пор немой считалась.

Прокрутив в голове весь ход возможной беседы, Иван Кузьмич вздохнул, а глянув в щель, затрясся в беззвучном смехе, от того что на улицу вновь вылетела свистящая орда и привела в замешательство зовущую его Галину Антоновну. Когда же дружный коллектив свистунов промчал мимо, подняв с дороги не гигиеничную пыль, Галина Антоновна сняла руку с забора, шагнула чуть в бок, как отшвартовалась, и, развернув крепкий корпус, непотопляемым дредноутом отправилась восвояси. Крайне довольный тем, что Цусимы сегодня не произошло, Кузьмич высунул нос из сарая, а убедившись в отсутствии неприятеля, вернулся на лавочку.

Сел и стал так же мысленно возражать уважаемой даме. Что, мол, дура она – дама. Не видит явной пользы от его, Кузьмича, усилий. Ну, взять хоть эту самую свистульку. Вот если, не дай Бог, заблудится в лесу её внук - Вовчик, то он враз себе такую дудку сделает, и его любой МЧС за десять вёрст услышит, потому как такое не услышать нельзя... Или же, что плохого в лодках? Тут тебе и навигация, и закон Архимеда в наглядности… Ну, а «чижик»? Чем «чижик» хуже всех этих гольфов с крокетами? В этом «чижике» духу русского – дышать, не передышать! И опять-таки же – традиция…

Вспомнив же о времени бородатого веселья, Иван Кузьмич послал достопочтимую Галину Антоновну к чёртовой матери и пошёл в дом заниматься делами. А так как на завтра у него с лопоухим и его компанией был намечен запуск воздушного змея, а змей лежал на кухонном столе в полуфабрикатах – мочалка отдельно, рейки-калька отдельно, то работы с ним было на весь оставшийся вечер…
Диверсия
У Елизаветы Андреевны, миловидной женщины ещё вполне сочных лет, была крайне деликатная фамилия. Настолько деликатная, что в некоторых жизненных случаях звучала она, по мнению её хозяйки до обидного легкомысленно, а то и вовсе - не совсем прилично.
Свыкнуться с таким обстоятельством Елизавета Андреевна за минувшие годы не смогла, потому как даже всякий мелкий служащий того или иного департамента, принимающий от неё либо какое заявление, либо анкету, дойдя до расшифровки подписи, поднимал на посетительницу глаза и с интересом её рассматривал. Затем вновь глядел в документ и ещё раз перечитывал ФИО – Е. А. Удобная.
Имея же характер не склонный к укрощению обезумевших рысаков и к посещению горящих изб, Елизавета Андреевна обычно краснела щекой и отводила взгляд в сторону. Пытка эта случалась всякий раз, как только у неё возникала необходимость раскрыть незнакомцам свои паспортные данные.

Неприятная фамилия давила, мешала жить, безжалостно разбивая тайные мечты и стремления. А так же ограничивала карьерный выбор, сужая его до рамок дозволенного. Рамки эти Елизавета Андреевна покорно блюла, так как считала для себя невозможным стать, скажем, женщиной-космонавтом. Потому как здраво полагала, что пребывать в ограниченном пространстве с двумя-тремя мужиками, и при этом не вызывать смех у жителей Земли, слушающих сообщения с орбиты от Петрова, Сидорова и Удобной – желание утопическое. Так же для неё было неприемлемо служение в рядах чиновников из-за опасения постоянно находиться под подозрением об излишней лояльности к начальству. Таким образом, в категорию запретных ею была отнесена любая деятельность, требующая хоть какой-то публичности.

Думая о такой явной несправедливости, Елизавета Андреевна, в конце концов, пришла к неутешительному выводу, говорящем о том, что неуютность её положения есть вовсе не следствие каверз непонятной судьбы, а результат давней психологической диверсии сильного пола. Диверсии направленной на подрыв моральной устойчивости дамского племени в непримиримой войне полов.

Да и в самом деле, - взять хотя бы отношение окружающих к двум разнополым индивидам с одинаковой курьёзной фамилией. Ну, к примеру, - Рыбаконь. И каждый скажет, что если это «она» - Рыбаконь, то на неё и глядят как на – «ни рыба ни мясо». Если же это «он», то по совсем непонятным причинам, он «и рыба, и мясо», да ещё и конь… с мужеством. Или же, если «он» вдруг какой-нибудь Жовтобрюх… Ну, покачают сочувствующие головой, ну, похлопают его по плечу, мол, ничего, мол, есть на свете и всякие другие Козявкины. Но если этот самый Жовтобрюх – «она», то тут кто несдержанный и в кулак хихикнуть может, а то и увлажнившуюся конъюнктиву пальцами потереть.

Елизавета же Андреевна, как не старалась, а победить фамильную тиранию не могла, хоть и не единожды порывалась воспитать в себе стойкость достойного пренебрежения. Однако в середине каждого такого воспитания она скисала, подставляла под нижнюю ресничку указательный пальчик, отводя по нему в сторону набежавшую слезу, и начинала себя жалеть – искренне и на полную катушку, с поступательным вздыманием груди на вдохе и тихим, долгим «о-о-ох…» на выдохе.

И может статься, что так бы она и дальше обличала мужское население в своей беде, если бы не случились у её подруги свадебные хлопоты. Подруга, поняв тонким женским чутьём, что уж невтерпёж, скоропостижно бракосочеталась со своим возлюбленным. И по секрету сообщила Елизавете Андреевне, что её будущий во всех отношениях муж намерен принять её девичью фамилию. Потому как его фамилия для главы семьи звучит излишне подозрительно – Рогонос. А потому её фамилия – Кукарекина, для семейного мужчины выглядит предпочтительней, а для неё, как для хранительницы очага, безопасней. Услышав эту новость, Елизавета Андреевна прыснула, извинилась перед подругой за свою бестактность и обещала непременно быть и во Дворце, и в ресторане за праздничным столом.

А вечером, сидя на кухне за чашечкой чая, Елизавета Андреевна равнодушно ковыряла ложкой кусочек тортика и обдумывала сошедшее на неё откровение, утверждающее, что психическая диверсия – есть вовсе не постыдное мужское коварство (да и впрямь, – куда им до таких тонкостей), а коварство стороны третьей. Потому как лупит оно и по тем, и по этим без разбору, создавая сумятицу в неустойчивых нервных системах.

Вспомнив же про свой секретный разговор с подругой, Елизавета Андреевна невольно улыбнулась, а улыбнувшись, тут же и охнула, подумав, а вдруг и ей на её жизненном пути встретится какой симпатичный - Рогатик? Так, что ж ей тогда всю свою жизнь так и оставаться мадам Удобной?
От такой перспективы Елизавета Андреевна напряглась, незамедлительно перекрестилась и, трижды плюнув через левое плечо, тихо произнесла оберегающее: «Свят! Свят! Свят…»
Благодарность (аудиоверсия)
Аудиоверсия по ссылке:
https://www.chitalnya.ru/work/1879949/

Читает автор аудиоверсии - Игорь Язщенко
http://www.neizvestniy-geniy.ru/users/30415.html
Торможение
Писатель Васька Писакин потрясателем умов человеческих не был. Да и немилосердное это дело - трясти то, что и так находится в постоянном сотрясении, каждую минуту норовя слететь с катушек. Поэтому выбирал он свою стезю в дебрях сочинительства вдумчиво, можно сказать с оглядкой. Подливать эфирное масло всеобщей несправедливости на шипящие, раскалённые умы-разумы считал делом недостойным, а где-то даже и низким. А отводить излишние градусы с мысленных генераторов при помощи любовно-лирических антифризов не желал, находя это занятие для себя скучным, а значит и бестолковым. И вовсе не из-за того, что не испытал он чувственного душевного трепета, сопровождаемого придыханием и готовностью к целованию, а от того что антифриз тот пёр из всех щелей, отравляя сомнительным качеством окружающую среду.

В связи с этим, искания свои писатель Писакин направлял в русло творческого созерцания с прицелом на последующее описание. Само же созерцание он осуществлял посредством несколько иного взгляда на обыденные житейские мелочи. Взгляд этот, по глубокому Васькиному убеждению, должен был быть чётким и быстрым, как моментальный снимок. Для того чтобы у глядящего оставалось время на новизну ощущения, пока это самое ощущение не задавит каток рациональных объяснений. Потому как только в эти доли секунды можно было хоть как-то зацепиться за проблеск первого впечатления, что, как правило, редко бывает ошибочным, если не засорять его домыслами и дорисовками.

Так вот он и шастал по улицам - руки за спину, глаза в кучевую облачность, на губах никому не мешающий мотивчик. Ходил, ходил, а потом зырк в сторону – и нате Вам – ощущение с впечатлением. То проходящую даму «сфотографирует», и увидится ему в ней не какая-нибудь Марь Петровна – уроженка города Мытищи, а чеканящая шаг решимость, готовая к приведению всяко разных разгильдяев к должному порядку. То выхватит из течения событий конопатую девчонку лет пяти с пальцем в носу и победным взглядом – «Вот Вам всем!» А то и солидного мужа в кашемировом кафтане, у которого на лбу морщинами написано - «Дума», и по всему видно, что дума это государственная.

Все собранные за день впечатления Васька брал на карандаш и строил из них какого-нибудь ИванИваныча – характерного героя нашего времени, что проживает с каждым из нас на одной лестничной клетке. Для пущей же реалистичности добавлял он к ИванИванычу и культурную составляющую, обращая свой импульсивный взор в сторону великих творений. Положит, к примеру, на стол буклет с живописью Леонардо, откроет наобум, а сам при этом голубей на проводе считает. Досчитает до последнего и кинет свой цепкий взгляд на этот самый наобум. А оттуда на него возьмёт, да и выскочит, положим, голый мужик о четырёх растопыренных руках и ногах, вписанный одновременно в геометрию окружности и квадрата. Выскочит и возбудит то первое впечатление, кричащее непреклонной решимостью: «Не пу-щу! Не пущу я тебя в свою квадратуру – хоть тресни!»

Это уже потом выплывет из памяти, что мужика того зовут Витрувианским, и что весь он из пропорций, и вообще есть даже не мужик, а учебное пособие. Вспомнится так же и то, что хотел сказать гений этим шедевром «то-то и то-то»…
Или же всё-таки не «то-то и то-то», а «Не пу-щу»?
Поломав голову над ребусом творца, Васька приходил к выводу, что чёрт его знает этого гения, что он тут на самом деле хотел сказать. А потому, как правило, окультуривал ИванИваныча и своим впечатлением и знанием пропорций.

Когда же ИванИваныч складывался у него в полноценную личность и выглядел решительным думающим гражданином – почитателем пропорций, которому было не чуждо охранение своей квадратуры-кубатуры и, который нет-нет, да и грешил красноречивым жестом с выкриком: «Вот Вам всем!» - Васька отодвигал его на расстояние вытянутой руки и, уже к нему применял свой впечатлительный метод, желая разглядеть мгновенную проявленность ИванИваныча. Вот именно на этом этапе творческих радений у писателя Писакина и возникали определённые трудности.

Потому как мгновенный ИванИваныч коренным образом отличался от ИванИваныча наделённого вышеперечисленными качествами. И к искреннему Васькиному удивлению вовсе не выглядел суммой этих самых качеств, а скорее наоборот проявлял черту характера сумме этой совсем не свойственную. К тому же он капризничал и из очерченных Васькой рамок вылезал, а то и выпрыгивал. Желая разобраться, откуда берётся такая напасть, Васька не единожды подвергал героя разного рода безуспешным испытаниям, пока не додумался применить к нему стробоскопическое насилие, отличающееся повышенной скорострельностью и детализацией. А получив сотню мгновенных снимков за десяток секунд, ахнул и даже покрылся липкой испариной.

ИванИваныч на всех отпечатках выглядел по-разному. Был он текуч и противоречив и не имел ничего общего с придуманной Васькой полноценной личностью. Самым же странным было то, что был он подчинён вовсе не объединяющим канонам социального союза, а древнему закону дикаря-одиночки. Закон тот дребезжал в его генах и резонировал одним единственным постулатом – «Хочется!»
После анализа всех моментальных снимков у Васьки в этом не осталось и тени сомнения. Потому как на первом снимке ИванИваныч явно желал рюмку перцовки под порцию холодца, на втором признания заслуг, на третьем женской пылкости, на четвёртом приструнения Америки, на пятом… и т.д. Одним словом, «Хочется!» властвовало, требовало и этого вовсе не стеснялось.

Ужаснувшись увиденному, Васька спохватился и быстренько слепил мгновенных Иванычей в первоначальное неспешное целое, решив, что так-то оно будет лучше, и что, ну её эту многоликость к чёртовой бабушке. И вновь убедился в проявлении у подопытного и гражданской позиции, и тяги к пропорциональности.
А немного успокоившись после проведённого эксперимента, Васька разбавил кофе коньяком и задумался о влиянии скорости жизни на эволюцию человеческого индивида. Прикинув же и так и этак, он и пришёл к выводу, что тот, кто скорость эту восхваляет и ею же восхищается – есть большой плут и первый недруг всего человечества. Потому как на предельных скоростях и при мгновенных проявлениях человечество вскорости непременно потеряет свой человеческий облик и, по примеру ИванИваныча, обязательно распадётся на элементарную многоликость.

Ощутив нюхом писателя грозящую катастрофу, Васька выпил с полчашки коньяку, уже не разбавляя его горечью арабики, и решительно взялся за карандаш. Потому как ИванИваныча нужно было срочно тормозить. Причём тормозить любой ценой и любыми средствами – вплоть до его окунания и барахтанья в любовно-лирическом антифризе. Иначе…

О том, что будет иначе, Васька более думать не пожелал. Он пододвинул к себе лист бумаги и стал быстро писать – «ИванИванычу снился непреклонный Страж. Был он одновременно и суров, и милостив. Можно сказать, что и заботлив, так как вразумлял торопливого хозяина сна понимающим взглядом, без унижающих оплеух. Сам ИванИваныч поскуливал от досады, потому как с каждой секундой терял скорость и надежду прорваться в иные геометрии, остановленный четвероруким, четвероногим существом. Строгое же существо растопырилось в проходе таинственной квадратуры и бесстрастно твердило одно и то же: «Не пу-щу!»…
Операция "Шпингалет"
Фруст Раций – главный насаждатель Департамента «Питающей Пользы» просматривал список новых проектов. После того, как было получено разрешение использовать фантазию на семьдесят пять процентов от максимальной мощности, подчинённые не на шутку раздухарившись, завалили его стол папками со своими «оригинальными» предложениями. Увидев такое творческое рвение, Фруст, прежде всего, подумал о том, что позволенный процент фантазии слишком велик, и его надобно снизить хотя бы на десяток единиц во избежание чрезмерно утомительного чтения. Тем более что было ещё совсем непонятно, - есть ли во всём этом ворохе бумаг, какое полезное зерно. А зерно требовалось изыскать непременно, так как в Министерстве в последнее время были крайне недовольны работой возглавляемого им Департамента.

Поворчав на то, что хорошая, крепко слепленная «польза» – это вовсе не какая-то там безделушка, а чётко работающий, можно сказать, что и уникальный механизм, Раций нацепил очки и принялся читать опусы своих сотрудников. А перебрав половину папок и, не найдя в них заслуживающей внимания идеи, главный насаждатель снял очки, потёр уставшие глаза и стал думать о прежних временах. Прежние времена были исключительно замечательными – в них почти любая наспех выдуманная «польза» имела непременный успех, заставляя наивное человечество кучковаться мыслями и «терять голову».

Конечно, всё это было результатом усилий многих служб: и отдела «Труд – перетрут», и канцелярии «Полит-итит», и секции «Единобожие вразумляющее», и ещё чёрт знает кого, всех сразу и не упомнишь. Но и его, Фруста, Департамент играл не последнюю роль в удержании подопечных в «рамках». Сами «рамки», имея строжайший запрет на какое бы то ни было расширение, всё более уплотняли плодящихся обитателей, толкая их к тесному общению и, как следствие, к сомнениям. А это требовало свежих ухищрений со стороны надзирающей цивилизации, что было необходимым для увеличения количества и качества удоев – главной цели всего предприятия. Ничего удивительного или же противоестественного для Рация в этом не было, так как на принципе удоя построена вся Вселенная: муравей доит тлю, дурында Дунька – бурёнку, а чёрная дыра - звезду, будь та хоть красным гигантом, хоть белым карликом.

Будучи же представителем галактической расы Людодоев, Фруст Раций, так же, как и его соплеменники имел высокочастотный вибрирующий организм и относился к существам бурлящих газированных кровей. Кровь эта при недостаточной газации имела свойство закисать и смердеть карболкой, а в запущенных случаях и пованивать тухлой капустой. После чего частоты в пульсирующих оболочках резко снижались, а несчастный индивид начинал истекать соками и донимать окружающих беспрестанным цитированием «Гамлета». И если рамолика вовремя не подключали к аппарату с оживляющими газами, то он растекался по полу дурно пахнущей лужей и угасал, пробулькав напоследок бессмертное: «Быть или не быть».

Вот этот самый газ людодои и доили из ничего неподозревающего человечества, что выделяло его при условии одновременного единомыслия ста и более ветреных голов. Сам же газ был не чем иным, как оживлённой формой эфира, заглавную букву которого коварные недруги людского племени подло стащили из таблицы профессора Менделеева, где элемент занимал почётное нулевое место – аккурат перед водородом. В связи с вышесказанным, Департамент Фруста отвечал за довольно крупный сегмент доильной кампании, побуждая разномастное население к общим думам о той или иной «пользе».

Взявшись за вторую половину рацпредложений, насаждатель Раций стал анализировать читаемое вслух,
- Так… Ну… Ну, допустим… Да нет же – это чистой воды плагиат. Это смело можно отнести к «пользе» пищевых добавок.
Он бросил просмотренную папку в кучу забракованных и взял следующую,
- Ну-с… Ага… Ну, нет, нет… Какая может быть новая игра после кёрлинга? – и, задумчиво глядя в окно, добавил, - «Пользу» спорта мы, кажется, исчерпали полностью…
Тут он вздохнул и открыл очередной фолиант,
- А что у нас здесь? А-а-а… Опять светлое будущее, будь оно неладно, - и, вновь посмотрев в окно, тихо пробубнил, - Да, тема, конечно, удойная, но в последнее время чрезмерно кровавая. При одном неосторожном шаге можно за раз потерять всё стадо, - и со словами, - А это совсем неприемлемо, - так же отложил листки в кучу идейного мусора.

В последнем проекте предлагалось заразить аборигенов «пользой» повального ночного обжорства, на что Фруст скривился и, почувствовав лёгкий голод, перекусил четвертью кубометра эфирного газа. Как только бурление в сосудах утихло, он откинулся на спинку кресла, открыл на животе вентиль избыточного давления и, сбросив излишек газа в атмосферу, откровенно заскучал.
Должной идеи не было даже при трёх четвертном уровне фантазии…

***
В то самое время, когда насаждатель Фруст был занят изучением вариантов новой потенциальной «пользы», Семён Казимирович Калякин – продавец-консультант скобяных изделий фирмы «Бьём-Куём» обольщал флегматичного клиента блестящим железным ассортиментом. Клиент вёл себя равнодушно и азарта в беседе не проявлял. На расхваливаемые Семёном Казимировичем петли-задвижки взирал печальными глазами гуманитария – любителя кнопок, а отнюдь не болтов и шурупов. В конце концов, Семён Казимирович плюнул на грустного гражданина и отпустил его с миром, всучив два шпингалета вместо планируемых десяти. Затем он посмотрел на часы и, убедившись в окончании рабочего времени, надел пальто, закрыл лавочку и отправился домой.

По дороге Калякин заскочил в магазин и по случаю пятничного вечера прикупил банку солёных огурчиков и пол-литра казённой. Вошёл в квартиру, переоделся в домашнее и принялся готовить ужин. А как только на сковороде отшкварчала жареная колбаска, Семён Казимирович выложил её на тарелку, нагромоздил сбоку курганчик варёной картошки и, завершив натюрморт кругляшками солёного огурчика, вкусно выпил первую рюмку. Причмокнул губами от удовольствия и, чуть погодя, закусил хрустящим кругляшком.

***

В это время главный насаждатель Фруст Раций вышел от министра и, вытирая платком вспотевшую лысину, скорым шагом направился в свой Департамент. Зайдя в свой кабинет, он сел за стол, отдышался и тут уж дал волю негодованию, высказав его сваленной на пол куче бездарных предложений. Немного успокоившись, Фруст, наконец-то, решился на краткосрочную командировку в человеческие «рамки», припёртый к стенке вселенским законом, говорящим о том, что если что-то хочешь сделать хорошо – сделай это сам.

Командировки эти главный насаждатель не любил с юношеских времён, когда был ещё бодр, горяч и герметичен при любой газации. Не нравились ему ни само перемещение, ни земные атмосферные запахи, ни то, какой вид при этом принимала внешность пульсирующего людодоя. Внешность эта под воздействием реактивов перемещения по неизвестной причине обрастала шерстью, вентиль избыточного давления перемещался с живота на нос, а два заправочных газовых штуцера вылезали наружу и торчали из волосатой башки. В довершении ко всему сзади проявлялся кусок страховочного троса, а на ступнях нарастали толстые роговые подошвы.

Поморщившись от предстоящих превращений, Фруст Раций глотнул газку и, окончательно убедившись в том, что решить задачу можно только при помощи глубокой разведки и личного общения с человеческим индивидом расслабленным пятничным отдыхом, выбрал потенциального «языка» и, приняв пилюли перемещения, отбыл.

***

В момент отбытия насаждателя Фруста, Семён Казимирович сидел на кухне и занюхивал очередную рюмочку чуть поостывшим кусочком колбаски. Однако куснуть колбаску ему не удалось, так как над табуретом напротив заклубились сизые дымы, а в воздухе запахло серой. Секунд через пять на этом табурете проявился крайне неприятного вида незнакомец. А приглядевшись к нему, Семён Казимирович икнул и тихо проговорил: «Чёрт! Ей богу, чёрт!» Затем он взял в руку бутылку, внимательно изучил остатки содержимого и вновь икнул, но уже от души.

Фруст Раций, предвидя такую реакцию аборигена, поспешил его успокоить, говоря, что и ни какой он не чёрт, а самый обыкновенный инопланетянин, только что сбежавший с межпланетного маскарада. И что оказался он в квартире гражданина Калякина по недоразумению, перепутав вектора и азимуты перемещения. В том же духе он продолжал свой монолог ещё пару минут и, в конце концов, убедил, в меру расслабленного продавца-консультанта. Когда же контакт был налажен, хозяин достал из закромов припасённую для особого случая бутылку коньяку, наполнил рюмки и предложил выпить за знакомство.

Крепкий алкоголь Раций употреблял крайне редко, потому как после его принятия в жилах образовывалось шипучее игристое, от которого Фруст становился болтлив и любвеобилен. Но отказаться сейчас от армянского трёхзвёздочного он не мог, боясь насторожить, а то и огорчить потенциального информатора. А вскоре после вкушения вполне честной лозы и предварительной беседы о погоде главный насаждатель приступил к волнующим его вопросам,
- А вот скажи-ка ты мне, друг Сёма… Вот какую бы пользу ты б себе пожелал для хорошей жизни?

Семён Казимирович на мгновение задумался, склонил голову набок и, промычав неопределённое «м-м-м…», ответил,
- Пожелал бы, чтоб «Бьём-Куём» процветала!
- Чем-чем бьём? – переспросил гость, которого Калякин, по каким-то своим внутренним ощущениям, стал называть Антохой.
- Чем – это неправильный вопрос, Антоха, - насупившись, проворчал Семён Казимирович, - Правильный вопрос – что делаем? Причём два раза. Что делаем (раз) – бьём. Что делаем (два) – куём. Понял? Это ж название такое лавочки-кормилицы, с которой вот тут на столе и коньячок, и лимончик с огурчиками.

Услышав некую недоброжелательность в ответе, Фруст Раций, он же Антоха, решил замять случившуюся неловкость и, быстро закивав рогатой башкой, залопотал, что мол, понятно-понятно, друг ты мой сердечный, ситный, единственный и неповторимый.

Неповторимый, в свою очередь, помягчел, и даже два раза нажал пальцем на вентиль в знак примирения, при этом громко произнеся игривое: «Би-бип!» После чего Антоха вытер, пустивший газы, нос и продолжил допрос умиротворённого хозяина,
- Сёма, друг! Ну, вот мне всё ж таки интересно, а вот думал ли ты когда-нибудь о пользе, скажем так, большой, возвышенной? О той, при которой и тебе было бы хорошо и ещё миллиону уважаемых граждан?

На что Семён Казимирович достойно помолчал, внимательно разглядывая царапину на столе, затем гулко засопел и, хлопнув ладонью по плоскости, ответил,
- Думал, Антоха! Ох, как думал! Чуть мозги свои не сломал!
- Ну, и…
- Ну, и… Ну, и… Если хочешь, то я, конечно, скажу, да вот только не уверен, что поймёшь ты всю широту моих умозаключений!
- Ну, ты уж скажи, а там видно будет…

Семён Казимирович свёл брови в мохнатую парящую чайку, прочистил горло и заговорил,
- Великая польза, Антоха, это когда каждый гражданин, не будь он лопухом, возьмёт, да и запасётся сотней другой надёжных шпингалетов. Потому как шпингалет – это ж самая жизненная необходимость. Самая, что ни на есть, суть и соль. И совсем, скажу тебе, не от большого ума на этот самый ум приходят мысли о двери деревенского сортира… Шпингалет – это ого-го, Антоха! Из хорошего шпингалета и стрелять можно!

Выслушав декламацию воодушевлённого продавца-консультанта, Фруст Раций почесал за левым штуцером и задумался. Ему представилась большая шпингалетная лихорадка, где бурлящие человеческие массы намертво скрепляются идеей обладания заветными задвижками. Тут же главному насаждателю привиделись и модные вожди, ведущие за собой легковерную общественность – и Торговый дом «Шпингалетти», и рекламное агентство «Задвига плюс» и даже коммерческий банк «Засовов и сыновья». А когда Фруст, разгорячённый коньяком и видениями очнулся от своих мечтаний, то захотел уточнить у Калякина некие нюансы своей будущей кампании. Он открыл рот для вопроса, поднял глаза на собеседника и… замер, встретив его насмешливый взгляд. Самым же неприятным было то, что взгляд этот был абсолютно ясным и пугающе трезвым.

От такой неожиданности Раций резко отклонился назад, выпрямил спину и слегка вздыбил шерсть на загривке. А несколько успокоившись, подумал: «Ба-а-а… Да уж не глумится ли он надо мною… И в самом деле, что это за фирма такая «Бьём-Куём», и, что это за честный труженик, у которого в закромах запросто пролёживает бутылка приличного коньяку?»

Вся эта сцена заняла пару коротких секунд, после чего глаза Семёна Казимировича вновь посоловели, и он усталым голосом заговорил,
- Ну, что, Антоха! Давай, что ль выпьем? А то по сухому и разговор - не разговор.

Фруст вновь опёрся локтями на стол и согласно кивнул. Выпили, покривили скулы от лимонных долек и после того, как хозяин крякнул, оценив крепкое и кислое, насаждатель, как бы не заметив предыдущей метаморфозы, поинтересовался,
- Ну, а вот эти шпингалеты? Какой с них, скажем так, общественный прок? Какая такая с них, так сказать, выгода? М-м-м?

Семён Казимирович вытер губы салфеткой, дожевал бодрящую кислятину и ответил,
- Прок, Антоха, преогромнейший! Ведь шпингалет – это ж целая философия, так сказать, принцип, а не плёвая железка за рубь двадцать. Вот ты представь… Сидят себе добрые люди на своей земле и никого не трогают. А к ним всякие прохиндеи свой нос суют, - а поглядев на гостя, добавил, - А кто и рыло… Егозят, сукины дети, в друзей-приятелей рядятся, а у самих мыслишки-то гнусненькие, можно сказать, что и подленькие – как бы этих добрых людей в дураки пристроить. Вот тут-то шпингалету никакой замены нет. Защёлкнул его со своей стороны, а дальше по желанию – хочешь, открыл дверку, а хочешь, так закрытой и держи, - и, привстав с табурета, приблизившись к насаждателю, убедительно прошептал, - И ты, сволочь, в следующий раз стучись, если к добрым людям в гости намылишься!

Сказал и двинул газового шпиона по вентилю. Фруст Раций охнул, вильнул хвостом и исчез.

Семён Казимирович ещё немного постоял в угрожающей позе, разгоняя ладошкой стартовые дымы, затем опустился на табурет, проглотил пятьдесят грамм коньяку и достал из кармана телефон с блокнотом. Посидел пару минут, подсчитывая что-то на калькуляторе, а после чего набрал номер и доложил: «Говорит агент флюидной таможни - Бь Куём. Операция «Шпингалет» прошла успешно. Попытка контрабанды эфира пресечена. Расчётный объём сохранённого газа – тринадцать тысяч кубов».

А услышав в ответ: «Принято. Продолжайте работу по утверждённому плану», - Бь Куём с удовольствием потянулся, снял с головы надоевший парик и крутанул кольцо мозгового охладителя. Когда нимб над темечком закрутился в полную силу, он открыл блокнот и ещё раз сверился со списком.
Следующими пунктами в списке стояли укоренившиеся, а то и застарелые «пользы»: демонстрации-митинги, народные гулянья и, конечно, всяческие мундиали-трали-вали ( ну, куда уж без них)…