Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

Тили-тили

+2140 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Вадим Ионов
Реальность
«Пенять на зеркало – не такое уж и глупое дело, коли оно, будучи трезвым, как стекло, путает направления и стороны света… и на поднятую тобой правую руку в ответ поднимает левую», - так думал Иван Кузьмич, глядя на своё отражение во время плановой стрижки бороды.

А заключительно щёлкнув ножницами и, повертев головой, Кузьмич, оставшись довольным своими навыками цирюльника, подвигал усами и продолжил размышления: «Ну да… Путает. И ведь, что интересно – делает это намеренно. А на кой чёрт спрашивается? Какая ему, зеркалу, отрада, созерцающих себя граждан в заблуждение вводить? Что ему изначально-то не отражалось, как положено? С правдивой, так сказать, достоверностью? Изображало бы, положим, придирчивых к своей красоте тёток с мушкой-родинкой на правильной щеке… Ан нет! Дудки! Всё у него наперекосяк. А ты от этого гляди и соображай, - на какой такой стороне носа у тебя и впрямь прыщ выскочил… или каким из двух глаз ты на самом деле в сторону этих тёток косишь?»

Тут Иван Кузьмич вздохнул и сказал уже вслух, - Кругом одно баловство и надувательство, - и в подтверждение этого тезиса расширил сферу своих наблюдений, - да что зеркало? Вон и доктора с офтальмологическими наклонностями, те, что подслеповатым пациентам очки на уши вешают, что нам говорят? А то, что видим мы окружающее благолепие не иначе, как вверх тормашками. Это уж потом мозги, у кого они есть, пошурупят-пошурупят и благолепие это с головы на ноги ставят. А ведь это ж прям прохиндейство какое-то… Прохиндейство и сущее безобразие… Вот, к примеру, вознамерился ты кинуться в романтическую пучину вместе с очаровавшей тебя дамой – той что с мушкой-родинкой непонятно на какой щеке… Стоишь так, к примеру, возле неё эдаким фельдфебелем, за ручку держишь и про чудное мгновение докладываешь. И ведь при этом себе же и веришь, как последнему сукиному сыну… А она, дама-то, как оказывается, вся твоими мозгами придуманная… и на самом деле стоит перед тобой вверх ногами… и вверх ногами же и улыбается».

Попечалившись над таким положением дел, Кузьмич вновь вздохнул и был вынужден признать, что никакой такой реальности в этом мире не существует. Так как все эти органы чувств - все как один, со своей хитрецой, а то и с изъяном. А потому и своим ушам доверять нельзя – в них, то шум-эхо, то какая нехорошая реверберация… Да и с нюхом, честно говоря, проблема на проблеме, не говоря уж о поглаживании -пощупывании… И выходит так, что…

Что там на самом деле выходит, Иван Кузьмич резюмировать не успел. Реальность рухнула перед ним гласом достопочтимой Анны Ивановны, что являлась бессменным председателем садового товарищества. От неожиданности Иван Кузьмич присел, и было начал метаться, ища спасительное укрытие. Но поняв, что обнаружен, стоящей у его забора надоедливой бабой, что азартно осчастливливала своих подопечных общественной нагрузкой, Кузьмич невольно зажмурился, и в тайне души пожелал, – А что б её сейчас перевернуло и пришлёпнуло… Однако реальность в этот раз выперлась во всей своей красе, и, открыв глаза, Иван Кузьмич увидел всё ту же Анну Ивановну… Была она осязаема, крупногабаритна и несокрушима,.. как столп…
Заслуги
Иван Кузьмич сидел на любимой дачной лавочке и думал о заслугах. А думая, всё более приходил к мнению, что заслуги эти есть не что иное, как козни лукавого. То ли потешается он над слабостями человеческими, то ли какую стратегию выводит, - как из нас дураков, дураков делать, но уже со знаком качества. Подтверждений этим своим догадкам Кузьмич мог привести великое множество – столько, что уж лучше онеметь, чем перечислить. Однако все они мельчали и казались несущественно количественными в сравнении с одним железным доказательством верности его выводов.

Доказательство это оттолкнувшись от противного, крутанулось в голове Ивана Кузьмича и, удивив его своей нелепостью, вылетело в вечернюю прохладу хрипловатым шёпотом, - Заслуженный деятель, учитель и реформатор – товарищ Иисус Христос. О как…
Тут Кузьмич, услышав собою же произнесённое, почесал в затылке, состроил недовольную гримасу и хмыкнул. Потому как товарищ Иисус, ну никоим образом не сочетался ни со званиями – заслуженный-народный, ни с овациями трибун, ни тем более с грамотками-премиями. Стоял он себе в сторонке от всей этой возни и печально наблюдал за происходящим. Представив себе этот образ Спасителя, Иван Кузьмич вздохнул и так же шёпотом проговорил, - А потому что его Бог упас… а нас не упас, но на него указал. Мол, глядите, охламоны, как надобно – рубаха белая… и всё! Ни погончиков, ни медалек.

Здесь Кузьмич замолчал, а немного поразмыслив, продолжил, - Да и как ему его не упасти? Сын он ему или не сын?! А ежели сын, то ты из штанов выпрыгни, а дитё убереги от дурной компании и глупых устремлений! От ярлыков и витиеватых прозвищ. Вот он и уберёг, потому как до товарища Иисуса всяческих патрициев и цезарей – хоть пруд пруди, да и после него академиков-президентов, что мух в сортире. А он как стоял в белом, так и стоит никакими званиями не обляпанный.

Последнюю фразу Кузьмич договорил совсем тихо, тем самым давая понять самому себе, что хватит ему на сегодня печальных откровений. Он уселся поудобнее и стал смотреть в небо в ожидании проявления таинственной звёздочки Каф. Вот в это самое время телефон в кармане Кузьмича и звякнул, возвещая о том, что прилетело в него важное сообщение. Иван Кузьмич нажал на кнопочку и стал читать присланное.

В сообщении же говорилось, что благодарное Отечество оценило заслуги гражданина Кузьмича, а посему наградило его званием «Ветеран Труда» со всеми положенными при этом послаблениями и преференциями. Иван Кузьмич крякнул от удивления, расправил плечи и почувствовал, как его захлёстывает волна бодрящего воодушевления. Он приосанился и, забыв про звёздочку Каф, стал с нарождающейся гордостью оглядывать свои дачные владения. Вот крепенький домишко собранный своими руками, вот садик-огородик – витамин на витамине, а вот и…
Тут Иван Кузьмич замер и стал приглядываться к тёмным кустам смородины, потому как ему показалось, что сидит… сидит в них какой-то глумливый бесёнок и над ним, над Кузьмичом ухахатывается… а временами, нет-нет, да и похрюкивает от получаемого удовольствия…
Корректор
Да мало ли какие причуды таятся в головах граждан неохваченных вниманием психиатра. Он, психиатр при клинике, человек занятой, и ему некогда башкой вертеть да глаз щурить, выискивая в толпах трудящихся тех, кто доктору исподтишка рожи корчит. У него и без них своего веселья – животик надорвёшь. А уж диагностированных причуд, что потерянных денег – без счёту. В связи с чем, неохваченные граждане выздоравливают по старинке - ненаучно, на дому, чаще всего посредством матюков и чувствительного наложения лечащей длани. Да и сами причуды у них, как правило, пожиже, чем у больнично-организованных рамоликов, - без корсиканских замашек. Кому-то, к примеру, страсть как охота зебру в шашечку выкрасить для придания импозантности бытию, а кому-то и трещины на асфальте заделать, чтоб на них не ступала нога человека.

У Корнея Петровича, гражданина на пенсии, был свой пунктик. Любил он на досуге присесть за круглый обеденный стол, нацепить на нос очки и, взяв чёрный маркер, открыть томик того или иного философствующего прохиндея. Пошуршать для порядка страничками, а зафиксировав на лбу беспощадную вертикальную морщину, взяться за вольнодумца по-настоящему. Изучить, так сказать, его печатное слово, а с ним и беспокойный посыл малограмотному человечеству, не торопясь осмыслить и… категорически не согласиться, как с посылом, так и со словом. А в доказательство своей бескомпромиссной убеждённости, вымарать чёрным маркером пару заумных абзацев. При этом Корней Петрович, как правило, приговаривал, - Чушь, батенька! – деловито покрякивал и, елозя задом по табуретке, добавлял, - чушь собачья… ста-а-арьё! Последнее «ё» выходило у него хлёстким, как печать и низвергало «батеньку» с незаслуженного Олимпа. В списке поверженных Корнеем Петровичем «батенек-прохиндеев» значились, как бородатые греки, умудрившиеся наумничать аж до Рождества Христова, так и не столь отдалённые тугодумы – пасынки дарвиновской эволюции.

Спуску он не давал никому, будь то какой идальго зарубежных широт или же свой отечественный баловник, вскормленный репой и хлебушком со ставропольских полей. Однако при этом ни судьёй, ни цензором Корней Петрович себя не считал. Называл он себя корректором и наслаждался возможностью в меру образованного человека, хоть и таким образом, надавать по мордасам тому или иному выскочке, что возомнил о себе невесть что, и кинул это самое невесть что ему, Корнею Петровичу, в лицо – на, мол, читай, коли грамоте выучен, да на ус наматывай, потому как ты, бедолага, мозгами пользоваться не умеешь, потому-то у тебя в них ветер и свищет, а по утрам на коре и заморозки случаются.

Стерпеть такое издевательство может разве что, какой йог на выселках, да и то в минуты глубокого очумления, когда ему хоть муравьёв в подштанники загоняй… рыжих, а он сидит себе, как жених на сочетании и придурковато улыбается. А так как Корней Петрович асанами не владел, то и запалялось в нём ретивое, требуя уравнивания умственных способностей любым доступным способом. Потому как жизнь коротка, а кому не охота чтоб в продолжение строки «Под камнем сим…» стояло «почивает утомлённый умом человек! Равный среди равных!» - число, подпись, лютики-цветочки…

И возможно, что всё бы так и продолжалось в творчестве Корнея Петровича, если бы не прокатился по Руси-матушке вещий слух, говорящий о том, что хорош, мол, крепких стариков да бабок задарма ставропольскими булками кормить. Мол, пусть они – крепенькие старички да бабуськи ещё с пяток годков на барщине помыкаются. При том всем купцам и боярам строго настрого велелось горемычных к желаемому ими делу пристраивать. А кто из них, купцов-бояр, ослушается, тому анафема и… пригоршня муравьёв в подштанники… рыжих.

Вот тут-то жизнь Корнея Петровича и переменилась. Надел он свой выходной костюм, сбрызнул лысину одеколоном и пошёл в самую что ни на есть публичную библиотеку. Поспорил с её директором о методах передачи опытности молодому поколению, грохнул кулаком по столешнице и был тут же зачислен в штат.
Теперь Корней Петрович вновь приносит обществу посильную пользу. Трудится он в отделе философии среди стеллажей с умными книгами и, нет-нет, да и заглядывается на отдел психиатрии. У него даже есть свой рабочий стол, на котором в творческом беспорядке лежит десяток чёрных маркеров…
Признак
Писатель Васька Писакин пил по глоточку чёрный кофе и думал о смене эпох. Вернее думал он о тех признаках, которые явно подтверждали то, что времена изменились, и ты хоть удавись, а возврат к старому и столь милому сердцу невозможен. А насчитав с добрый десяток этих самых признаков, Васька напряг гипоталамус и выделил из них, по его мнению, самый существенный, записав его на чистый лист. Затем он допил кофе и, прочистив горло, торжественно зачитал написанный на бумаге тезис, - Глобальный исход из городов бабусек преклонных лет и захват их ареала обитания тётками прикольного возраста!

Поразмыслив о вслух сказанном, Васька был вынужден признать, что бабусек на приподъездных лавочках, как это ни странно, ему не хватает, а прикольных тёток хватает, и даже с излишком. При этом главный вопрос, возникший в писательской голове, был, – Почему?
Ведь, казалось бы, по чему тут, собственно, скучать? Ну, сидят себе бабуськи на скамеечках, ну, моют косточки всем и каждому, - и какой кому с этого прок? Нет, понятно конечно, что именно их бабуськинский конгломерат и стал предтечей и общительному интернету, и всем этим сетям социальным – за что им поклон и доброе слово при обнажённой голове. Ну, так и что с того? Мало ли кто был зачинателем каких выкрутасов, так что ж теперь по ним по всем тосковать-печалиться что ли?

Васька пожал плечами, не найдя скрытой причины, по которой он сам же и назначил пропажу бабусек основным признаком смены эпохальных перемен. А зная по опыту, что проблема решится сама собой, дай ей только время «вылежаться» в полушариях, Васька и решил сварить себе ещё чашечку кофейку. Он подошёл к плите, насыпал в турку молотых зёрен, залил водой и уже был готов поставить всё это на огонь, когда голос в его голове указующе произнёс, - Му-у-у…

Васька притормозил, пытаясь сообразить, что это «Му» могло бы значить. Но не найдя никакого толкового объяснения, он посчитал, что в мозгах происходит какое-то техническое обслуживание, а потому не стал заморачиваться и вновь принялся за варку арабики. И снова услышал настойчивое «Му-у-у…» Тут Васька уже не вытерпел и слегка раздражённо спросил, - Что Му?... Му-му…А голос, немного повременив, ответил протяжно, чуть ли не по буквам, как для дурака, - Му-у-у-д-р-о-с-ть…

Васька замер с туркой в руке и, осознав услышанное, покачал головой, - Ну да…ну да… Мудрость... Конечно, мудрость.
Затем он, молча, доварил кофе и, уже налив его в чашку, сам себя и спросил, - А что ж это такое – мудрость?- и тут же ответил, - а мудрость это слово практически вышедшее из обихода. Атавизм. И слово, и понятие…
И в подтверждение этому он попытался представить себе какую прикольную тётку мудрой. И не смог. Умной-разумной – это, пожалуйста, любящей-хозяйственной – да, за ради Бога… А вот мудрой – нет. Что-то там в них видать перегорело. Да и не хотят они становиться бабуськами с мудростью, от того и прикалываются мертвецкими инъекциями – кто в уста сахарные, а кто и в задницу. А от этого какая ж мудрость?

А разобравшись в тайном признаке, Васька хлебнул кофейку и подумал, что давненько не пописывал он антиутопий. Взял карандашик и начал писать, отступив от тезиса – «Последняя мудрая бабуська – белая ворона среди прикольных тёток, стояла перед входом в клинику пластической хирургии и боролась с искушением, зайти к лекарю-кожемяке, да и навести лоск на лике. Чтобы уж потом вернуться в дом к своему дедуське эдакой царь-девицей…»
Луч
У Матвея Ильича скоропостижно портился характер. Поначалу характер как-то сник, покрывшись налётом увядания, потом откровенно начал киснуть, а в последнее время вроде бы даже стал и попахивать. Жена, заметив в супруге такую метаморфозу, с месяцок помучалась, принюхиваясь к мужниным эманациям, а потом собрала вещички и, послав Матвея Ильича ко всем чертям, укатила к своей мамаше. После бегства благоверной в доме у Матвея Ильича остались пара пачек пельменей в морозилке, с десяток каналов чернухи в телевизоре и жизненная хандра в области пищевода, чуть северо-восточнее печени.

Оглядев богатство, оставленное ему вовсе не в результате раздела имущества, Матвей Ильич заскучал по-настоящему, представив себе, а что было бы, случись этот самый раздел? Что было бы с ним, в общем-то, чутким, но ни кем не понятым индивидом? С ним, которого только позови – и он откликнется… С ним, которого только пошли – и он пойдёт! Что?

Не желая более думать о последствиях страшного, Матвей Ильич решил озлиться на враждебный мир и… взять себя в руки. А как решил, так и сделал – и озлился, и взял. Однако, подержав себя пару долгих минут, он почувствовал, что руки вот-вот отнимутся, а потому ослабил хватку и тут же ощутил всё в том же пищеводе родное тоскливое благодушие. Поняв, что борьба проиграна, Матвей Ильи накинул на плечи плед и вышел на балкон, выкурить на свежем воздухе сигаретку.

А на балконе в него и пальнуло нематериальным, но вполне осязаемым лучом. С каких таких излучателей тот луч был выпущен, Матвей Ильич не знает до сих пор, но думает, что не обошлось тут без инопланетного умысла. Но как бы там ни было, а луч проник в Матвея Ильича через левое око, поскакал по полушариям и вылетел через ушное отверстие, оставив его при тлеющей сигаретке, раскрытом рте и внезапном озарении. Это озарение и ошеломило Ильича настолько, что он простоял какое-то время не шелохнувшись, после чего зычно икнул, передёрнулся и вернулся в комнату уже другим человеком. Вдруг ясно осознавшим, что он вовсе ни какой-то серенький банковский служащий – раб менял и ростовщиков, а самый что ни на есть лирик – поэт-вещун и певец розовых оттенков. И что его истинное предназначение выдавать на гора сонеты, а то и поэмы о величие людского благородства.

Вот после этого понимания, Матвей Ильич и ущёл в столь сладостный для себя творческий угар. Дни и ночи он воспевал, торжествовал и сражался, порой и пренебрегая чёткими рифмами, потому как рифма – вздор и условность, частенько мешающая чёткости выражения мысли. При этом от его хандры не осталось не то что запаха, а и намёка на нежелательные ароматы.

***
Вечерние увещевания мамаши порвать с рохлей, всё ж таки возымели своё действие. И супруга Матвея Ильича, в конце концов, решилась на раздел совместно нажитого. Она приехала в покинутую ей квартиру, открыла своим ключом дверь и застала супруга спящим на диване. Подошла к столу и, присев, стала читать исписанные Матвеем Ильичом листки. Благородство кинулось ей в глаза страдающими дамами и утончёнными принцессами – всей этой сопливо-романтической сволочью, что засоряло и без того не стерильное жизненное пространство.

Отодвинув от себя рукопись, она вздохнула и поняла, что ни о каком разделе речи быть не может, потому как бросать на произвол судьбы убогого, съехавшего с катушек человека – это всё ж таки как-то не по-христиански…
Костыли
«Эх, всяко в жизни бывает… Знающие люди говорят, что и блоха, нет-нет, да ножку- то и подламывает. А ведь говорила ей, небось, её блошиная мать, - мол, ты, зараза, прыгать прыгай да не запрыгивайся. Слетишь с Тузика – костей не соберёшь!» - так думал Лёха Карапузов, пытаясь почесать свою болезную голень деревянной линейкой, суча ей в пространстве между гипсом и похудевшей конечностью.

Когда конец линейки достиг очага беспокойства, Лёха зажмурился, стиснул зубы и, мыча от удовольствия, ускорил ритм чесательного инструмента. А ощутив упоительную волну блаженства, долго выдохнул победным слогом – «Уф-ф-ф…» и откинулся на спинку дивана. Затем он пару минут размышлял – а стоит ли вынимать линейку из окаменелого сапога или всё ж таки подождать, потому как, а вдруг оно там опять засвербит, зазудит и зачешется. А поняв, что зазудит обязательно, но только после того, как инструмент окажется снаружи, Лёха и решил – чего зазря нужную вещь дёргать, пусть уж лежит в месте непосредственной надобности. Тем более что в ближайшее десятилетие ни измерять что-то с точностью до миллиметра, ни чертить какие параллельные прямые он не собирался.

Случилась же с Лёхой такая напасть по его собственной глупости. Вернее сама глупость тянула в этом деле процентов на восемьдесят, остальные двадцать делили между собой: «чёрт дёрнул», «авось пронесёт» и конечно – «что выше колена – океан,.. а он далеко». Но как бы там ни было, а гололёд сделал своё скользкое дело, и слетел с него Лёха, как та блоха с Тузика – бум, хрясть… и вот он - просторный авто с санитарами. А после, всё как положено – рентген, пурген и пара костылей от друзей в качестве подарка.

Ну, понятно, что в первое время Лёхе было, ой, как не просто на трёх опорах перемещаться, так как здесь свой алгоритм надобен. Поди, без него определи, когда какое копыто вперёд выставлять, а какое придерживать. Нет, ну, когда галопом надо поспешать, тут всё ясно – дырдын, дырдын… два зараз по флангам, одно по центру. А вот при романтических настроениях, если вдруг приспичит рысью или иноходью пройтись, то тут расчёт математический нужен, тут, прямо скажем, самый, что ни на есть балет! Пируэты, повороты и всякие фуэте – только и гляди, чтоб вкось не занесло, да по касательной не кинуло.

А так как Лёхе делать всё равно было нечего, то и стал он свою «трёхногую» технику тренировать и совершенствовать. Бывало, встанет утром, умоется, поцарапает линейкой плоть заживающую – и давай по комнатам кружить. А вскоре костыли его так мелькать и начали. Он уж и вторую – здоровую ногу подгибать стал, чтоб та не мешалась при исполнении «Танца с саблями», да и чтоб тапочком не шаркала при отбивании чечётки. И вот что удивительно, когда гипс с пострадавшей ноги сняли, Лёха как-то и не очень этому обрадовался, подумав, - Ну, сняли и сняли… костыли ж у меня никто не отбирает, а я и на четырёх копытах смогу не хуже кренделя выписывать.

И оказался в этом абсолютно прав. Потому как через год-полтора красовался Лёха на афишах местного Дома культуры - «Алекс Карапузов – артист оригинальной конструкции». А в программе его номера значились и «Танец с саблями», и «Прыжки через скакалку вверх тормашками», и акробатический этюд «Ножки навесу». Сам же Лёха нынче полностью поглощен своим творчеством. Тут тебе и гастроли по городам и весям, и всяко разные шоу с девочками. Когда же ему выпадает свободная минутка, он достаёт из сейфа легендарную линейку и чертит по ней схемы новых номеров.

Так что всё у него в полном порядке. И это вовсе не удивительно, потому как в Галактике Кин-Дза-Дза восемьдесят процентов какой дури-глупости вовсе не предел. И всегда в запасе есть ещё двадцать процентов, чтобы довести её до исключительного совершенства…
Чертовщина
Писатель Васька Писакин покуривал, лёжа на диванчике, и размышлял о чертовщине, которую принято называть не иначе, как «лучшая жизнь». Чертовщина эта была крайне привязчива и настолько же неосязаема, как, к примеру, звезда Антарес в созвездии Скорпиона. Потому как свет от неё (ну, понятно, что от звезды, а не от чертовщины) определённо проистекал и даже отпечатывался в хрусталиках романтичных созерцателей ночных небес, но и не более того. Какого другого проку с этого Антареса не было – торчал он в темени мироздания шляпкой декоративного гвоздика и поблёскивал – вот и вся с него польза – выгода.

Нет, понятно конечно, что может он, Антарес, и есть самый пуп Вселенной, в котором нет-нет, да и щекочет непонятная науке материя, а его от таких шуточек пучит и понуждает к горению. Только какого ощутимого счастья – радости с этого Васька не чувствовал, как и все окружающие его граждане. Был им этот Антарес до фонаря, а вот такая же по значимости «лучшая жизнь» - нет, потому как своя рубаха ближе, и страсть как охота, чтоб рубах этих было, как у дурака махорки.

С другой стороны, вполне вероятно, что эта самая «лучшая жизнь», когда-нибудь и до Антареса доведёт. А тогда соберутся «улучшенные» товарищи в путь-дорогу, покидают в рюкзаки спички с закусью – и айда по «кротовым норам» да «червоточинам» к пупу Вселенскому.
Зачем? А чёрт его знает зачем – может со скуки, а может и за впечатлениями. Только вряд ли они скоро до него доберутся, так как в тех «норах» свои кроты имеются, а «червоточинах» - червяки. Одним словом – та же чертовщина. И ничего удивительного в этом нет, ведь никто ж не обещал, что из чертовщины цветочек аленький вырастет, да такой, что аж занюхаешься. А вот какая-нибудь дурман – трава – это пожалуйста. Нюхнул её – и давай хлопотать! Лей себе из пустого в порожнее да покрякивай, мол, вон как оно всё завертелось… с таким верчением и до светлого будущего рукой подать.

А подумав о будущем, Васька и хлопнул себя по лбу от внезапного озарения, да так, что залетевшую в голову мысль тряхнуло, и с неё пыль осыпалась. И выходило так, что чертовщина оказалась ещё коварнее, чем виделась поначалу, потому как по сути-то и не было никакого стремления к лучшему да светлому, а была беготня от сегодняшнего, порядком надоевшего, а то и обрыдшего. И никакой влекущей силы при этом не наблюдалось, а наблюдалась сила, толкающая в задницу… или в спину – это уж как кому больше нравится.

Переварив это открытие, Васька встал с диванчика и немного походил по комнате, покачивая головой и бормоча время от времени, - Ну и ну… За рыбу деньги… - после чего сварил себе кофе, сел за стол и, взяв огрызок карандаша, написал первые строки нового романа –

«Астронавт Дуглас Цвет-Аленький стоял перед входом в «кротовую нору» и смотрел на указатель, на котором высвечивался пункт назначения – «Антарес». Дуглас проверил своё оборудование и, убедившись в том, что ранцевый фотонный ускоритель в полном порядке, нажал на груди кнопку «Пуск». В ту же секунду яркий сноп света вырвался из заднего фотонного отверстия и, резко нарастающая сила повлекла его в галактическую неизвестность…»
Заправка
Ни для кого не секрет, что когда не скоро делается дело, тогда скоро сказка сказывается. Скорость этого сказывания напрямую зависит от лёгкости фантазии и подвешенности языка сказителя. Сама же сказка, как известно, содержит весомые килобайты лжи с вкраплениями неких намёков, что должны послужить для добрых молодцев конкретным уроком. При обратном соотношении лжи и намёков в руках у молодцев может оказаться, как томик афоризмов, так и инструкция по пожарной безопасности, из которых за то же время можно извлечь гораздо больше полезной информации.

Однако, вряд ли они охотно променяют первое на второе, так как в сборнике мудрых мыслей, как и в перечне разумных наставлений наблюдается полное отсутствие какого бы то ни было сюжета. В связи с чем наставления так и остаются никем не прочитанными до конца, а афоризмы, если и востребованы, то разве что в качестве душевных витаминов, которые предписано принимать перед едой и не более трёх штук в день.

***
Артём Андреевич был рассказчиком от Бога. Про таких говорят, что для того чтоб такого унять надобно ему или язык ошпарить, или увлечь нырянием с аквалангом. А так как Артём Андреевич был сугубо сухопутной личностью, непременно дующей, как на молоко, так и на воду, то притормозить его удавалось разве что глуховатым старушкам со своим: «Ась?» - или же нетерпеливым хамам, не имеющим никакого представления о вежливости. Всех же остальных граждан Артём Андреевич обычно увлекал своим талантом настолько, что дела их впадали в спячку и делаться отказывались, а очарованные граждане принимались роптать на серые будни и заражались коварным вирусом мечтательности. Сам же сказитель, отмечая наступление острой фазы заражения у слушателей, впадал в раж и принимался дуть в уши с удвоенной энергией.

Одним словом, для компании хитрых шпионов, Артём Андреевич представлял бы весьма ценную находку, имей он хоть какое отношение, например, к небезызвестному «Вагонзаводу» или же к его «вагончикам». Однако за неимением вышеозначенных отношений, вражьи голоса Артёма Андреевича не беспокоили, равно, как и голоса дружественные, которые его всё ж таки, нет-нет, да и послушивали. После чего отмечали в отчётах определённую харизму подопечного, обозначая его оперативным псевдонимом созвучным с существительным «балабол», но отличающимся от него более кулуарной окраской. Сам же Артём Андреевич, наблюдая за таким состоянием дел, всё более склонялся к тому, что судьба готовит его к каким-то, возможно, что и к великим свершениям, раз не беспокоит по пустякам: не кидает на какую партийную трибуну – клеймить недругов человечества, и не толкает в ряды глашатаев – возбуждать в социуме тягу к приобретению того или иного модного хлама. А вскорости произошло и подтверждение тайным догадкам Артёма Андреевича.

Случилось так, что общаясь с группой не слишком очарованных индивидов, принялся он настаивать на своей правоте, а в запальчивости и ножкой топать, не распознав среди собравшихся явного хама, искусно замаскировавшегося под интеллигента. А когда накал страстей достиг апогея, косноязычный хам взял, да и съездил оратору по сопатке, да так, что увезли его с места общения на карете в палаты Склифосовского, положили на белую простынь и поставили на довольствие. Однако первое время ушибленный Артём Андреевич к довольствию не притрагивался, по причине нахождения в беспамятстве, а потому еды не просил, временно позабыв, как её надобно кушать. Словом, лежал на панцирной сетке отрешённым туловищем, полностью погружённым в свой внутренний мир. При этом сам внутренний мир никакой такой ущербности не ощущал, и бурлил в лежачем Артёме Андреевиче, как в ходячем, погружая его в странные видения.

А виделось Артёму Андреевичу некое молчаливое собрание, то ли в райских кущах, то ли в санатории от того же ведомства. Участники этого мероприятия вели себя вполне миролюбиво, можно сказать, что и отрешённо – стояли себе в шеренгу и мерно покачивались взад-вперёд, будто наслаждались блаженной дрёмой. А вдоль строя бродил какой-то прохиндей с эмалированным ведром и, подходя к тому или иному «солдатику», вливал ему в рот медовую жидкость, черпая её из ведра расписным деревянным ковшом. Те счастливчики, что получали свою порцию, тут же просыпались и оживали, остальные - «пустые», ждали своей очереди.

Впервые минуты наблюдения картина этого действа виделась Артёму Андреевичу довольно расплывчато. Но после усилий по фокусировке зрения, он внимательно пригляделся к ставшим более чёткими фигурам. Кого здесь только не было: штук пять – шесть весомых политиков, с десяток известных проповедников, а уж разномастных писателей – без счёту, из коих парочку, уж точно, можно было бы назвать и великими. А прохиндей – виночерпий при увеличенной резкости взора оказался и вовсе небесной сущностью – при крылах и кольцевом сиянии над головой.

Не понимая сути происходящего, Артём Андреевич и задался вопросом, - А что, собственно, тут творится? И ответ, как это и положено в более продвинутых сферах, пришёл тут же, шлёпнувшись в мозги откуда-то сверху. Артём Андреевич открыл рот от удивления и решил проанализировать пришедшую информацию.
- Ага-ага… Понятно – понятно… Это, значит, «Заправочная станция»… «Заправка»… А эти, значит, уважаемые товарищи «выговорились», так сказать, до последней запятушки… Так сказать, «опустошились» до полной своей прозрачности. И теперь «заправляются» для новых свершений… Интересно, и куда ж их теперь «заправленных» денут?
Ответ вновь не заставил себя ждать, а Артём Андреевич промычал многозначительное «м-м-м» и добавил уже вслух, - На новый уровень… Новобранцами, значит… в «Силы небесные»…

Как только эти слова отзвучали, виночерпий повернулся в сторону Артёма Андреевича и, достав из кармана волшебный фонарик, навёл его луч на говорящего. Постоял пару секунд, вглядываясь в душу непрошеного гостя, и проговорил,
- А Вы, батенька, как здесь оказались? Вам, товарищ, ещё трепаться и трепаться. Вон как оно в Вас бурлит и пенится. Рановато Вы к нам. Как бы Вам с таким напором на второй кружок не пойти.
После чего выключил свой фонарь и добавил уже резко, - А ну, брысь отседова!

Артём Андреевич ахнул, глубоко вздохнул и… очнулся. Полежал немного, глядя в белый потолок, а потом осторожно сел на кровати. Огляделся, увидев в палате ещё трёх страдальцев, почесал бинт на ушибленном месте и вновь лёг, отвернувшись к стене.
Но на следующий день Артём Андреевич уже вовсю жёг байками и прибаутками, а то и замысловатыми сюжетами, избегая при этом каких либо агитационных призывов. Жёг, тем самым отвлекая троих своих слушателей от их главного дела – стенаний и жалоб, а себя от мыслей о втором круге…
Мутантство
Федя денег налопатил
И к лопате прикипел.
Бывший внешний вид утратил
И мутировать сумел.
Не гляди, что он издёрган,
Он от гордости мычит.
Черенок, как новый орган,
Вбок из Фёдора торчит.

Ну а вот спортсмен Петруха –
Атлетический талант.
Жизнь свою он в штангу вбухал,
Верь - не верь и он мутант.
У него железа в теле,
Хоть лепи к нему магнит,
Приросли к рукам гантели,
И бессилен Айболит.

Тут ещё соседка Нинка,
В светском обществе – Нинель.
С Нинкою живёт мужчинка
И ложится с ней в постель.
Смелый малый – ведь блондинка,
Прямо тать – ни дать, ни взять,
У неё в подмышке псинка
И резиновая стать.

Ох, вы братцы и сестрицы –
Прогрессирующий вид,
Как же тут не материться,
Если страх в душе горит.
Это ж может как случиться,
Коль мутантством мир объят –
Я ж могу и заразиться…
Боже, правый… Свят, свят, свят…
Трезвость
Надо б выразиться трезво…
Да откуда трезвость взять?
Она тащится не резво –
Норовит стенать, хромать.
Нет… не поспевает трезвость –
Жизнь летит, как ураган,
Кто же спорит – пьянство мерзость,
Трезвость – тоже не фонтан.

За столом сидит Василий,
Задом давит табурет.
На столе стоят промилле,
Чёрный хлеб и винегрет.
А тоска - печаль кружится,
Сизым облаком клубит,
Электричеством гневится
И на Ваську коротит.

Васька, он же не Николо,
И не Тесла, - он Петров.
Он не любит для прикола
Фазой в лоб за будь здоров.
Он так может и убиться,
А отсюда два пути:
Или взять да заземлиться,
Иль спиртное ассорти.

А какой дурак захочет
Заземлиться, не пожив…
Вот Васёк и закусь точит,
Пригубив аперитив.
Стрелы молний лупят мимо,
Задевая лишь чуток,
Он сидит, как Буратино,
Пьёт и не проводит ток.

Вот и все тут рассужденья
Мир искрит - суров контакт…
И выходит- пригубленье
Изолирующий факт.
Вечерком сажусь я в кресло –
Коньячок… лоялен Бог…
Я же тоже ведь не Тесла,
Чесслово… Чтоб я сдох…
Дилемма
На МарьИванне крепдешин
Сидел слегка в обтяжечку…
Шла МарьИванна меж мужчин
Любить дружка- Аркашечку.
На сердце жар, на платье цвет –
Ни дать, ни взять – розарий,
И тут к ней лезет тет-а-тет
Один гуманитарий.

Мол, разрешите – то да сё…
И приложился к шляпочке
А любите ли Вы Басё?
Простите как?.. До лампочки?
А не позволите ль втянуть
Вас в творческий сценарий?
Или хотя б пылинку сдуть,
Что села на розарий?

У МарьИванны спёрло дух -
Какое наказание,
Вдруг оказаться между двух
Источников внимания,
Защекотала там и тут
Лихая чертовщина,
И враз по телу цепкий зуд,
Хоть лезь из крепдешина.

Нет в жизни хуже ничего,
Чем силы растяжения.
Кого ж любить – его? Того?
К кому начать движение?
К Аркашке ль всё ж таки нести
Желанья и розарий?
Или духовно возрасти, -
Как ждёт Апполинарий?

Дилемма прям-таки гудит
Высоким напряжением.
А МарьИванна плохо спит
И ест с пренебрежением.
Всё реже ходит от бедра,
И знает, хмуря лоб,
Что страсть её, как мир стара -
Для тётки сущий гроб…
Критику
Играю ль в шашки я
Иль просто пью винишко,
Сижу ль у Машки я
На койке и курю…
И там, и сям – везде
Кручу в уме мыслишки
Эпистолярю в малость
И стихотворю.

Ну, а у критика
Другие тараканы,
Своя политика –
Изрыгивать упрёк.
Он весь в мечтах благих
Поймать меня в капканы,
И не жалеет в рвенье
Желчный пузырёк.

Не стоит, батенька,
Радеть так за культуру.
Культуре, - ей ведь мы
С тобой до фонаря…
Сижу у Машки я
Пью из горла микстуру…
Пью за тебя, печалясь…
И благодаря.
Подарок
Татьяна Васильевна относилась к виду сумчатых организмов, и, будучи заботливой млекопитающей особью, имела в своём окружении организмы, как млекопитающиеся, так и жвачные, и даже один в меру пьющий. В связи с чем, никто и никогда не видел её бодро шагающей налегке, без объёмистой хозяйственной сумки набитой разнообразной снедью. Испытывая же недоверие к прочности полиэтиленовых пакетов, готовых в любой момент спасовать пред натиском продуктовой корзины и «дать течь», Татьяна Васильевна от своей сумы не зарекалась, не отрекалась и не кляла её за недамский габарит и «оторванные руки». А живя по принципу бравого десантника – «Кто, если не я?», стойко перетаскивала припасы с полок супермаркета в личные закрома. При этом она воспринимала своё паломничество к съестным местам, как должное, а имея иммунитет к феминизму, без лишней героики и изо дня в день доставляла корм птенцам гнезда своего.

Самих птенцов было пять пушистых душ, четверо из коих крепко стояли на лапках: имели паспорта, претензии к правительству и философские принципы. Наблюдая же за становлением этих принципов, Татьяна Васильевна радовалась сердцем и была уверена в том, что жизнь удалась. Жизнь же катила плавно и вполне предсказуемо, ровно до той минуты, когда в груди у Татьяны Васильевны что-то кольнуло, и воздух стал вязким и тяжелым. Врач скорой помощи диагностировал лёгочную хворь и, выписав пилюли, настоятельно порекомендовал покой, положительные эмоции и командировку в санаторий, окутанный сосновым духом, где-то в предгорьях кавказского хребта. После этих рекомендаций, взбудораженные птенцы разлетелись в разные стороны добывать вышеозначенные пилюли, покой и место в райской здравнице. Однако от поездки в сосновые кущи Татьяна Васильевна отказалась, здраво рассудив, что медицинские курорты преумножают скорбь, а вот покой и эмоции принимала с большим удовольствием.

Гнездо же бурлило от желания доставить радость и удовольствия прихворнувшей кормилице. Птенец без паспорта демонстрировал жирные пятёрки в дневнике, а те, что постарше и пооперённее, наперебой пичкали страдалицу витаминами-апельсинами, при этом требуя честного ответа на вопрос, - А чего тебе на самом деле хочется для симфонии в душе? Может злата-серебра в ушки? А может отрез парчи на праздничное платье?

В ответ Татьяна Васильевна только улыбалась и совершенно искренне отвечала, что ни в чём таком-эдаком она не нуждается, и что ни к чему такому-эдакому тайной страсти не испытывает, а потому и не зачем деньги на пустое тратить.

Однако унять бурлящее гнездо ей так и не удалось. И по случаю закрытия больничного листа, Татьяна Васильевна всё ж таки получила свой подарок. Подарок был воистину царский – шикарная кожаная сума модной конструкции, - не чета старой потрёпанной авоське. Увидев эдакую прелесть, Татьяна Васильевна всплеснула руками и, сдерживая слёзы, принялась обнимать и зацеловывать птенцов гнезда своего…

При этом, давшая сбой, счастливая размеренная жизнь напружинилась… и перескочила на новый виток своей загадочной спирали…
Колесо
Нельзя было сказать, что грибов не было вовсе. В корзинке у Егора Демьяновича липли друг к другу крепенькие маслята, рыжела семейка лисичек, на которых чинно возлежали два красавца подосиновика. Однако весь этот улов с прилагательным «богатый» не сочетался, а потому Егор Демьянович всё дальше углублялся в лес, в надежде отыскать местечко с высокой концентрацией всяко разных волнушек-чернушек. Шёл, поглядывал по сторонам, да примечал пейзажи с ярко выраженной индивидуальностью, чтоб уж по ним обратный путь сверять. Потому как опушки да полянки далеко сзади остались, а вокруг произрастала не вполне удобная для прогулок и ориентирования чаща. Когда же эта чаща вдобавок ко всему ещё и осложнилась буреломом, Егор Демьянович остановился, сдвинул на лоб кепку и, почесав в загривке, решил двинуться к дому, махнув рукой на мечту об изобилии стеклянных банок с грибным содержимом. Прощаясь с мечтой, он потоптался на месте, грустно вздохнул и развернулся.

Вот тут-то он его и увидел. Шагах в десяти от него, застряв меж двух стволов, на метровой высоте от земли чернело рифлёной резиной оно – колесо. Егор Демьянович от неожиданности увиденного слегка крякнул и вновь потянулся к затылку – скрести да почёсывать. Затем он подошёл ближе, присел на замшелый пень и, уже сидя, стал внимательно рассматривать свою находку. Находка ничем примечательным от любого автомобильного колеса не отличалась: стальной слегка поржавевший диск, а на нём ещё вполне сносная покрышка. Необычным было совсем иное. Вот пытаясь с этим иным разобраться, Егор Демьянович и повёл сам с собой неспешный диалог.
- Интересное кино – вторая серия… И каким же макаром тебя сюда занесло? Неужто, какой шутник тебя семь вёрст по буеракам да буреломам пёр да катил? У нас тут ближе-то и никакой дороги нету. А напоследок ещё взял, да и меж двух берёз пристроил…

А поняв, что нет на свете таких шутников, чтоб на свои же шутки поплевывали, Егор Демьянович поглядел на верхушки деревьев, где меж листьев выглядывало небо и продолжил, - Или с какого самолёта ты отвалилось? - и вновь посмотрев на чёрную резину, отрицательно покачал головой и протянул, - Не-е-е… Нету у самолётов таких колёсиков… Да и у вертолётов нету. А потому ты точно запчасть жигулёвская…
Сказал и вновь задумался, прикидывая и так, и эдак, в надежде отыскать смысл и цель затраченного кем-то труда. Посидел с минуту, повертел пальцами, будто хотел что-то нащупать в окружающем пространстве, а вслед за этим выпрямился и хмыкнул.
Никакого смысла и никакой цели не было и в помине. И не то чтобы они скрывались или хитрО прятались… Нет. Их попросту не было, да и быть не могло. .. А был беспросветный абсурд, и была глупость,.. и какая-то тень непонятной тревоги. От всех этих мыслей и переживаний настроение Егора Демьяновича посерело, сгустилось тучами, и он почувствовал, как в нём нарождается злость. Он встал с пня, и, в сердцах буркнув, - Дурь и гнусь! Психи беглые! Чтоб Вам,,, - подхватил корзинку и пошёл прочь.

А ночью ему снились колёса. Разные. Были тут колёса и от римских колесниц с острыми мечами на ступицах, и здоровенное колесо обозрения из городского парка, и всякая несущественная мелочь от велосипедов и самокатов. Все они вертелись, поблёскивая спицами, и норовили свести его, Егора Демьяновича, с ума…

Утром, когда жена позвала его завтракать, Егор Демьянович уселся за стол в совершенно скверном состоянии духа. Супруга, видя отсутствие в муже жизнерадостности, решила его ни о чём не спрашивать, здраво рассудив, что придёт время – сам всё и расскажет. Так оно и произошло после второго стакана чая. А услышав о мужниной встрече с колесом и её последствиях, супруга сделала круглые глаза и сказала, - Да ты что, Демьяныч! Это ж ведь ещё в прошлом годе Витька кривой на спор, за литр белой, колесо в чащу отволок. Ты что не знал что ли?

Вот после этих слов Егора Демьяновича и отпустило. Он попросил третий стакан чаю, а сам тихо произнёс, как пропел, - На-а-а спо-о-ор! Ну, конечно, на спор! Конечно…
После чего приосанился, прочистил горло и сказал уже громко, - Ну-у-у… На спор! Это нам понятно! На спор – оно можно и башку в нужник сунуть!
Вадим Ионов +2 2 комментария
Агент
Кто-то женится,
Кто-то ленится,
Кто супружеством сыт до бровей.
Кто-то пенится
В нетерпеньеце
Прогуляться, забрав полевей…

Лишь один Аристарх Фомич
Не от мира сего резидент,
Он другого полёта дичь,
Он душой похоронный агент.

Он не парится
И не старится,
И поплёвывая на прогресс,
Не влюбляется,
Не бодается
За копеечный, за интерес.

Так как лишь Аристарх Фомич,
Высочайший имеет патент,
Для кого-то он старый хрыч,..
Ну, а так – похоронный агент.

Дело спорится, -
Сверху Троица,
Снизу чёрт – и всем нужен учёт.
Кто ж здесь скроется
Или смоется?..
Кто ж меж пальцев тут утечёт?

Разве что – Аристарх Фомич
В неучтёнке... Как монумент.
Он бессмертность сумел постичь
Царь не царь… - похоронный агент…
Ля-ля-ля...
Какие там к чёрту порхающие мотыльки-бабочки… В душе у Павла Леонидовича вовсю частили крыльями воробьи, жаворонки и прочая бойкая пернатая дичь. Дичь эта будоражила душевную атмосферу не только своим трепыханием, но и разнообразным чириканьем. От чего сам Павел Леонидович, то принимался насвистывать нестареющий хит тюремной романтики, то переходил на игривое «ля-ля-ля», в котором явно угадывались резвые нотки Дунаевского.

Такое задорное «ля-ля-ля» случилось с Павлом Леонидовичем вовсе не на пустом месте и не с бухты-барахты, потому как с бухты-барахты обычно выскакивает из человека восторженное «иго-го», что спустя короткое время затихает по экспоненте в ожидании какой пакости от окружающих или же суровой неотвратимости похмелья.

Павел же Леонидович находился в приподнятом состоянии духа уже более пяти часов, если судить по его наручным часам и по урчанию в животе, напоминающим об обеденном приёме пищи. При этом был он абсолютно трезв, что вовсе не удивительно для гражданина побеждённого и подмятого чудовищем здорового образа жизни.

Встречные прохожие, взглянув на счастливого человека, весело вышагивающего по тротуару, как правило, тут же опускали глаза и продолжали свой путь в настроении аналитического размышления, - А с чего это - этот вот гусь фотокарточкой светится, что Луна в черноморской ночи?.. – и тут же сами себе отвечали, - видать в лотерею выиграл. А может и какое наследство получил… - или же, - Похоже повезло, охламону, наверное хапнул чего стоящего, а от этого весь запружинился… ишь, как по мостовой чешет, разве что не подпрыгивает…

Однако, проходящие мимо Павла Леонидовича аналитики, были в корне не правы. Так как причиной его счастья был вовсе не какой-то там прибыток, а точнее сказать и вовсе не прибыток. Потому как любой прибыток, так или иначе, вписывается в график того самого «иго-го» со стремительным пиком и быстро убывающей экспонентой.

С Павлом Леонидовичем же случилось совсем иное. Будучи зрелым кандидатом наук, вознамерился он записать себя и в список блестящих. А потому и должен был докладывать поутру всяко разным учёным мужам о материях хоть и сомнительных, но косвенно подтверждающих его гениальность. Он уж и бабочкой кадык утянул, и причёску залачил – волосок к волоску… и вдруг углядел в самый последний момент некую каверзную нестыковочку в своих выводах. А углядев, ахнул… отдышался… и усилием воли возвратив сердечный стук из левой пятки в положенное место, решительно вычеркнул себя из докладчиков.

Ну, а далее всё и произошло по вышеописанной траектории, которая вблизи своей конечной точки свернула в винный отдел гастронома, вильнула пару раз у прилавка и вывела, плюнувшего на чудовище здорового образа жизни, Павла Леонидовича на мостовую.

Павел Леонидович зажмурился от удовольствия, нюхнул сентябрьской благодати и, напевая незабвенное, - И тот, кто с песней по жизни шагает, тот никогда и нигде не пропадёт… - резво зашагал по улице. При этом шаг его был чётким и почти что строевым. Ну, оно и понятно, ведь только таким и может быть шаг абсолютно счастливого человека, чудом избежавшего мрака вселенского позора…
Блины
Иван Кузьмич сидел за столом в беседке и угощал своего соседа, Сашку Джапаридзе, блинами. Блины, а вернее блинчики, удались на славу, были они тонкими и в меру зажаристыми. Сашка, при их вкушении, задушевно мотал головой, что твой китайский болванчик, мычал от удовольствия, а временами и закатывал глаза, тем самым показывая, что находится на грани чревоугоднической комы.

По причине вечернего времени, угощение было подано хозяином с кусочками красной рыбки, которая в отличие от сметаны и сгущенного молока не вступала в гастрономический конфликт с запотевшей казённой. Сама же казённая в данных обстоятельствах была не только уместна, но и необходима, как в качестве передышки, так и в роли катализатора пищеварения. Потому как с любой комой шутки плохи, а тем более с комой чревоугодия.

Когда стопка блинчиков уменьшилась на две трети и была проложена в организмах отдыхающих умеренными граммами очищенной, Иван Кузьмич откинулся на спинку стула и, было, уже приготовился к смакованию блаженной сытости. Он чуть прикрыл веки, вкусно вдохнул атмосферные ароматы… и вдруг замер, глядя на своего гостя. Наполовину седой, слегка помятый жизнью, Сашка держал у лица за краешек аппетитный блинчик и, щурясь, смотрел сквозь его дырочки на заходящее солнце.

И тут в левом сердечном боку Кузьмича что-то кольнуло, ухнуло вниз… и оно понеслось… Вот он – лет семи от роду, умяв поданные с пылу с жару пару – тройку блинов, так же смотрит на солнце, бьющее через блинные дырочки… А вокруг лето… и счастье, и мама… И её голос, - Ванька! Не балуйся… В рот не наминай… Ешь спокойно…
А тут ещё и оса, барахтающаяся в блюдце с клубничным вареньем и весёлая птица трясогузка, и ссадина на левой коленке... А вслед за всем этим, как в речку с обрыва – глубина и полумрак… и из этой глубины тягучий любимый напев матери…

Когда наваждение схлынуло, Иван Кузьмич ещё какое-то время сидел, не шелохнувшись, прислушиваясь к своему внутреннему голосу, что тихо-тихо напевал с детства любимое, - Ты гори, гори моя лучина… Догорю … с тобой… и я…
А как только мелодия в нём угасла, Кузьмич поднял глаза на Сашку и тут же понял, что и в нём тоже звучит что-то родное и беспокойное… может быть что и «Сулико»,.. а может быть и нет…

А через минуту Сашка провёл ладонью по своему лицу, как умылся, долго посмотрел в сторону ушедшего за дальний лес солнца и, будто очнувшись, проговорил, - Давай, Вано, помянем наших…
Он разлил по рюмкам остаток водки и подал Кузьмичу свёрнутый треугольником блинчик…
Адепты Лю...
Писатель Васька Писакин сидел в кресле, смотрел по телевизору концерт и думал о том, что для того чтобы голосить на весь белый свет о любви и, для того, чтобы это получалось искренне, надобно уметь не только возбуждать акустические резонансы, но и… летать на метле. (Ну, естественно, барышням. Мужики могут летать на чём угодно - хоть на совковой лопате).
А придя к выводу о том, что умение левитировать на дворницком инструменте – это первое, чем должен владеть певучий пропагандист высокого чувства, потому как драть глотку может и запойный сосед дядя Кеша в минуты разбалансировки сознания, Васька перебрал в голове вспомнившихся вокалистов и слегка заскучал.

Потому как из дам, по его мнению, органично смотрелась бы на метле, разве что Нани Брегвадзе со своим «Снегопад, снегопад…», остальным же примадоннам более подходили веники и швабры, а одной из них и вовсе пылесос на колёсиках. Что касалось мужского контингента, то и здесь количество качественных «лётчиков» было крайне малочисленным, так как такой солидный летательный аппарат, как лопата, гармонировал с единицами, рядом со всеми остальными он казался пугающим и необузданно своенравным.

А закончив анализ поющей творческой группировки, Васька принялся и за бессловесную пыхтяще-мычащую: за лирических поэтов и не менее лирических писателей. И как вскоре выяснил, что и тут без аэродинамических навыков делать было нечего, потому как любовные абзацы и строфы желали щекотания нервной системы возбуждённого автора, а значит, озорного воздухоплавания, турбулентности и нешуточных перегрузок. Одним словом, любовь требовала если не жертв, то уж точно стремительных взлётов, с раздуванием щёк встречным ветром, и не менее стремительных падений в воздушные ямы. Без этих ям и взлётов она превращалась в бледную немочь и, в конце концов, истекала белёсым дымком, оставляя после себя на суд читателей и слушателей, хоть и профессионально исполненную, но всё ж таки лабуду, от которой попахивало навязчивым развлечением и бесстыдно зевалось.

Желая убедиться в правильности своих рассуждений, Васька закрыл глаза и включил мысленный взор. В первые секунды в поле зрения этого взора проплыли чернильные кляксы и переливчатые пятна. Когда же время настройки истекло, пространство вспыхнуло, и Васька увидел великую летучую армию адептов любви. Адепты метались над землёй кто на чём, и было их несчётно. В нижних слоях атмосферы он даже приметил несколько мелких аварий. В верхнем небе было поспокойней, а сами участники движения выглядели поувесистей. А в самом зените, над всей этой чехардой, парил сам Александр Сергеевич. Парил он на своей тяжеленной трости в плаще и в цилиндре, и казался снизу вовсе не какой-нибудь там птицей, а чёрным реактивным истребителем.

Не найдя себя самого в этом бесконечном любовном движении, Васька открыл глаза и был вынужден признать, что, видать, не его это дело – воспевать великое и вечное, а потому вздохнул, хлопнул рюмку коньяку и сел за стол, заканчивать свой в меру симпатичный детективчик. Он поворошил странички и прочитал последнюю написанную им фразу «… Предатель сидел в парке на лавочке и ожидал своего мнимого отравления. Был он беспечен и благодушно насмешлив ко всем окружающим его дуракам».
Желая более детально представить себе заключительную картину, Васька вновь закрыл глаза и сосредоточился, а через минуту и ахнул, увидев как на его крайне неприятного персонажа, откуда-то сверху, заходя от Солнца, пикирует верхом на ёршике для мытья бутылей, не вполне уравновешенный сосед дядя Кеша. В левой руке дядя Кеша держал знамя с золотыми буквами «За Родину!», а в правой дедову шашку, которую не единожды пытался конфисковать участковый. В глазах же у дяди Кеши горела лютая ненависть, до которой, как известно любому «лётчику», всегда лишь один боевой разворот…
Небула
Ну,… так уж оно случилось, что у нестабильно уважаемой Ангелины Карловны в голове не хватало трёх винтиков – маленьких, тоненьких, вроде бы и пустячных, с несерьёзной резьбой М2. Гаечки под эти винтики у неё были в наличии, а вот вворачивать в них было нечего. Когда с Ангелиной Карловной случилась такая напасть, не знал ни её окаянный астролог, ни участковый терапевт, частенько страдающий от дефектности у пациентки резьбового узла. А так как узел этот отвечал вовсе не за какие-то там моргательные или зевательные функции, а был предназначен для того, чтобы приструнять и регулировать, нет-нет, да и случающийся у Ангелины Карловны сдвиг по фазе, то при его изъяне - сдвиг наглел и толкал недоукомплектованную голову на принятие противоречивых решений.

Сама Ангелина Карловна в недостачу каких-то там винтиков в своей голове не верила, а буйство кривых поступков считала следствием неуправляемого полёта души и конфликта множественности талантов, населяющих её организм. И даже грубое утверждение идеологически чуждой ей половины человечества, говорящее о том, что совсем, мол, баба с резьбы слетела, нисколько не влияло на её убеждённость. В связи с этим, двигалась Ангелина Карловна по жизни рывками и непредсказуемыми зигзагами, как правило, не успевая вовремя затормозить перед вдруг возникшим препятствием.

Когда же в качестве препятствия пред ней оказывались особи всё той же чуждой идеологической половины, то бывало, что и сметала она их, что кегли, будь те хоть законными мужьями, хоть какими обожателями её конфликтующих талантов. Случались же эти аварии с математическим постоянством, потому как падок мужик на женские воздыхания, заскоки и всяко разные неврастении, считая их признаками исключительности. Полагая, что повезло ему с суженой-ряженой, так как она вовсе не такая, как все - со своими перьями в шляпе и нервическими метаниями. Но «не такая, как все», как правило, вскорости утомляла, а потом и раздражала многочасовым пребыванием в горячей ванне и сомнительными суждениями о вселенной, навеянными дурманящими благовониями, растворёнными в водяных парах.

Возможно, что из-за насыщенности этих коварных паров Ангелина Карловна и имела в голове повышенную влажность, а в связи с этим и считала себя не статистической особью на каблуках и при пудренице, а таинственной и загадочной туманностью. По словам вышеупомянутого астролога – небулой. Получив же подтверждение своего статуса от несговорчивого терапевта, что, в конце концов, плюнул и, махнув рукой, согласился с поэтическим диагнозом, - Ну, небула, так небула! – Ангелина Карловна умилилась и почувствовала себя счастливой. Счастье тут же встрепенулось, задудело в дудки и громогласно позвало шалить и кидаться из стороны в сторону…

***
Три в меру проржавевших винтика с несерьёзной резьбой М2 сидели за столом в туманной атмосфере мозжечка, дулись в карты и попивали горькую за здоровье великолепной Ангелины Карловны. Их счастье было тихим и умиротворённым. Пребывая в блаженном безделье, они уже давно не флиртовали с разжиревшими от ржи гайками и не обращали никакого внимания на кривляния неугомонного фазового сдвига…
Стратегический план
Андрей Петрович был мужчиной выдающейся тучности. Настолько выдающейся, что окружающие его люди выглядели рядом с ним слегка кучевыми облачками, а некоторые и перистыми. В связи с этим был он обречён на беспросветную спортивную жизнь атлета-невольника, что постоянно вынужден проявлять силу духа и «брать вес».

Так вот Андрей Петрович и жил – каждое божие утро «брал вес», устраивал его на себе поудобнее и отправлялся на службу, проводил в присутствии положенные часы, а вечером возвращался домой, устав за день от своей телесной ноши. А как только ноша устраивалась на диване и превращалась в необременительную кладь, Андрей Петрович облегчённо вздыхал и будто бы освобождался от колдовского бремени, явственно чувствуя скрытую черту разделения – он, Андрей Петрович, отдельно, и, отяжеляющая его напасть, отдельно. Чувство это было волнительным и обнадёживающим, но лишь во время диванной статичности. Однако стоило ему лишь чуть пошевелиться, как напасть тут же кидалась на него, облепляла со всех сторон, настаивая на единстве и целостности.

Громогласный мир, наблюдая за страданиями Андрея Петровича, призывал его к борьбе за достоинство сухощавого человека, совал в глаза чугунные гири, беговые дорожки и обезжиренный корм, от которого ныла душа, и во рту оставалось послевкусие опилок. Самым же удручающим в этом противостоянии для Андрея Петровича оказалась усталость от борьбы, которая имела свойство накапливаться, уплотняться и даже консервироваться. И неизвестно, чем бы всё это закончилось, не прорвись в голову Андрея Петровича, кощунственная с точки зрения установленного порядка, мысль, - А почему, собственно, борьба? На кой чёрт, собственно борьба? Кому, собственно, нужна эта самая борьба?

А поняв, что эта борьба нужна вовсе не ему, а всяко разным прохиндеям от философий и какого-то там образа жизни, Андрей Петрович наотрез отказался от самоистязаний и решил пойти совершенно иным путём. Когда стратегический план полностью сложился, Андрей Петрович взял пару недель отпуска и принялся за его осуществление. Здраво рассудив, что навешанная на него тучность теряет бдительность при условии полного покоя, Андрей Петрович вознамерился, как следует её усыпить и в определённый момент дать от неё дёру, оторваться и при возможности затеряться в городских джунглях. А как решил – так и сделал.

Он часами лежал на диване, копя проникающие в него энергии, и когда ощущение прицепленной к нему клади пропадало, то резко вскакивал и нёсся во двор. Сколько хватало сил, кружил по улочкам, резко сворачивал за углы, а бывало, что и кидался в кусты, в надежде спрятаться от рыскающей по округе напасти. Эти салки-пряталки настолько увлекли Андрея Петровича, что он и не заметил, как пролетели отпускные недели. Когда же он вернулся на службу, барышни-сослуживицы лишь только хватались за свои щёчки и, покачивая головой, констатировали, что от Андрея Петровича осталась лишь лучшая его половина.

Сегодня же ополовиненный Андрей Петрович, чувствуя в себе жизнеутверждающую бодрость духа, ждёт очередного отпуска и разрабатывает генеральную линию своего побега от окружающих догматических глупостей. От предвкушения азарта будущей беготни он хитрО щурится и вкусно причмокивает губами…
Светлая мысль
Андрюха Гавриков лежал на диване и, заложив руки за голову, ожидал пришествия светлой мысли. Светлая мысль для него была так же необходима, как манные осадки для Моисея и его команды. Потому как сбережения, отложенные на чёрный день, иссякли, крупа с потолка не сыпалась, а впереди маячила пугающая пустыня уныния, ощетинившаяся верблюжьими колючками. А так как Андрюхе не выпала счастливая верблюжья доля, да и доставшееся в наследство вероисповедание не привило любви к песчаным пейзажам, то и выходило, что хочешь-не хочешь, а придётся ему, на сегодняшний день безработному горемыке, искать какие иные ходы-выходы, палец о палец бить и тащить рыбу из пруда в поте лица своего.

Тревожный дискомфорт вызывало в нём отсутствие чётких координат этого самого пруда и указующей идентификации той самой рыбы, над которой ему было дОлжно потеть. Перебрав в уме с десяток возможных вариантов добычи столь необходимого улова, и не найдя ни в одном из них для себя приемлемого и достойного, Андрюха обречённо зевнул, и промычав трагическое «м-м-м…», взял, да и назначил себя невинной жертвой перекиси рыночного бытия. А назначив, вдруг как-то и успокоился, вытянулся на диванчике, сложил на рёбрах ладошки и замер, всем своим видом показывая, что долгожданная мысль может уже и снизойти до терпеливого человека и, что он, человек, обязательно её оценит и ни в коем случае не испугает ни вытаращенными глазами, ни каким внезапным чихом.

Однако мысль всё медлила, может быть, что и прихорашивалась перед свиданием, а Андрюха, потеряв ощущение гравитационной постоянной, всё более проваливался в невесомость нирваны. Нирвана обволакивала, убаюкивала и плавно перетекала из стороны в сторону… Андрюха размяк, чувствуя своё растворение в переливчатом тумане, перестал дышать и… раскатисто всхрапнул. Храп прогремел, нирвана метнулась в сторону, а Андрюха, перепуганный произошедшим, резко сел.

И тут кто-то в его голове голосом надзирающего Мойдодыра произнёс, - Светлые мысли к жертвам-самоназначенцам не допускаются при любой концентрации перекиси!
От произнесённой кем-то в его голове фразы Андрюха одеревенел, посидел с минуту, прислушиваясь, а потом легонько постучал пальцем в мозги над левым ухом и тихонько спросил, - А кто это говорит?
Голос тут же ответил, - Кто надо – тот и говорит!
Вслед за этим послышалось какое-то шебаршение, и уже другой голос охнул и сказал первому, - Ты что - ополоумел? Ты ж ведь сейчас в эфире… а значит выдал прямо в мозги этому примату секретную информацию. Тебя за это по голове не погладят.
- Надоело, - ответил «Мойдодыр», - надоело намёками да недомолвками уму-разуму учить. На-до-е-ло! Один вон от этих намёков сорок лет по кругу пустыню утаптывал, другой тридцать лет на печи сидел, а этот вот будет двадцать лет на диване лежать в ожидании плёвой мыслишки. Чтоб та подсказала, к какому делу ему, охламону, себя пристроить. А без неё, без мыслишки, он якобы никак не поймёт, что в космонавты его никто за уши тянуть не станет... А если через двадцать лет этой светлой мыслью будет - «слесарь по кранам и унитазам»?.. Так зачем же двадцать лет ждать? Он за эти двадцать лет чёрт чего наколбасить может… Правильно говорю, Гавриков?

Андрюха в ответ сглотнул слюну и уже был готов что-нибудь промямлить, как вдруг услышал третий голос, и голос этот по всему был начальственный, - Прекратить общение в эфире! Немедленно!
Тут что-то в Андрюхиной голове щелкнуло, и наступила полная тишина. Андрюха снова тихонечко постучал в мозги и робко проговорил, - Ау… Вы здесь? – а, не услышав ни единого шороха, вскочил и побежал на кухню. Выпил две кружки холодной воды и, отдышавшись, стал успокаиваться. А через полчаса он вновь лёг на диванчик и решительно подумал, что хрен вам всем, а не слесаря… и, что ни одна сволочь, будь то сволочь мозговая или же сволочь во плоти – в штанах и в галстуке, не собьёт его, Андрюху Гаврикова, с праведного пути терпеливого ожидания светлой мысли…
Побочный эффект
Родион Леонидович был натурой вспыльчивой. Про таких говорят, что внутри у них порох, а в тыльном месте фитиль, готовый в любую минуту воспламениться от самой никчёмной искры. Воспламениться и бабахнуть вербальными громами-молниями, - то чувственным речитативом, а то и малобуквенным рыком. Родион же Леонидович, будучи не последним представителем этого семейства, вспыхивал и рычал перманентно и уж давно потерял счёт сгоревшим фитилям и пороховым зарядам. А потому нервы его поистрепались, местами обнаруживая явные потёртости будущих прорех.

Нервный доктор, к которому Родион Леонидович пожаловал на приём, поводил каучуковым молотком у его носа, добиваясь от пациента динамичного косоглазия вплоть до заглядывания себе за затылок, тюкнул инструментом по коленке и при прощании посоветовал беречь нервы. Выйдя из кабинета светила районной поликлиники, Родион Леонидович в сердцах плюнул и на самого эскулапа, и на его молоток, который явно использовался не по назначению и был любим врачевателями расстройств, скорее всего за то, что им в случае чего можно было бы отмахнуться от какого буйно помешанного. Плюнул потому, как такой же самый совет он мог бы получить и от бабки Марфы, соседки сверху, что считала себя укротительницей полтергейста, всяко разной порчи и белой горячки.

Правда, бабка Марфа брала за свои советы деньги, обещая страдальцам стопроцентное избавление-исцеление непременно до её кончины, - ну, может за недельку, а может и за день… тут, как говорится, как дело пойдёт. Из-за этих обещаний Родион Леонидович испытывал к соседствующей ведьме брезгливую неприязнь, находя труды её лукавыми и недостойными, Однако виду старался не подавать, а при всякой встрече раскланивался и удалялся, не дожидаясь и какого намёка на тление опасного фитиля. Потому как бабка Марфа практиковала аккурат над его потолком и в любой момент могла разверзнуть водопроводные хляби с последующим половодьем, или ходить ночью на каблуках, а может и играть в мяч, стуча им в половую доску. Родион Леонидович даже прощал ей её фамильярное к нему обращение – Родька, здраво рассуждая, что ну, её к чёрту, старую грымзу, тем более что, а вдруг и впрямь у неё какой дар-способность? Ведь приходящие к ней рамолики за здорово живёшь отдавать свои кровные не станут.

Вот это самое «а вдруг и впрямь» поначалу заронило сомнение в нервную душу Родиона Леонидовича, ну а после и довело его до дверного звонка Марфы Семёновны. Бабка Марфа приняла посетителя как родного: опоила чайком, усладила ягодками клубничного варенья и только после этого принялась за расспросы. Родион Леонидович поведал ей о своей нейронной изношенности и разрушительной для организма взрывной реакции. Бабка Марфа покачала в ответ головой и спросила,
- А ты, Родька, в амбулаторию ходил?
- Ходил.
- А с кем разговаривал?
- Да есть там у них один доктор. Фамилия – Дранкин.
- Это что – Васька что ли?
- Да вроде Василием зовут…
- Тоже мне, доктор… Этот Васька ко мне ходит… От порчи его очищаю. Порчи этой в нём – в глазах черно… Куда в него пальцем не ткни – везде порча…

После этих слов ведьма на минуту задумалась и продолжила,
- Вот что я тебе, Родька, скажу. Все эти твои взрывания до добра, конечно, не доведут. Но не они причина твоих горестей. Они, так сказать, побочный эффект… Тут нам надобно суть выковырять… и уж ей – по башке, по башке... И чтоб суть эта была яснее ясного, а не вся эта размазня – социальное, виртуальное, депрессии-компрессии… Ты вот мне скажи – а не балует ли у тебя в квартире или в конторе какой полтергейст? Нет?.. Умгу… А не подкладывал ли ты какой цыганке свинью по молодости?.. Тоже нет… Понятно… А водку как пьёшь? Промиллями или стаканАми? Ага – рюмками! Ну, это уже хорошо.

Тут она вновь замолчала, что-то прикинула в уме и сказала,
- Значиться так! Надобно тебе, Родька, в запой уйти! В крепкий такой запой! Глубинный! Чтоб создать, так сказать, прецедент! Вот после этого я за тебя и возьмусь!
Родион Леонидович, выслушав грымзу, сделал удивлённые глаза, а бабка Марфа хмыкнула и пояснила,
- Тут тебя, Родька, надобно макнуть в самую что ни на есть гущу!
- В гущу чего, - переспросил всё ещё удивлённый Родион Леонидович.
- Чего, чего? Того! Макнуть, а потом за шиворот-то и вытащить. И вот тогда, уж поверь мне, ты о всяких своих фитилях напрочь позабудешь. Будешь ходить и на птичек любоваться… Понятно?
- Ну-у-у… А почему ж запой-то?
- Можно, конечно, и не запой. Но это уже не ко мне, а к какому другому экстрасенсу. Я специалист узкого профиля – барабашки, сглазы и, когда кто инопланетян по шкафам ищет.

Тут бабка Марфа поглядела на растерянного посетителя и, улыбнувшись, сказала,
- Да ты не боись! Вон, Васька Дранкин, тоже поначалу боялся. Он, видите ли, с бабами шибко деликатным был… всё никак не мог на мягкое руку наложить, да при разговоре заикался. Такой вот паралич в нём имелся. А как только он, по моему научению, одной Земфире на вокзале ногу оттоптал, а та на него в отместку своим цыганским глазом зыркнула – тут всё на лад и пошло. Я значит его оттираю от испорченности, а он со своим молотком в кабинете уже вовсю девок охмуряет. Вот такие дела…

После этого разговора Родион Леонидович вернулся к себе, посмотрел телевизор, перекусил на сон грядущий и лёг в постель. А так как сон не шёл, то он лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и думал: «А вдруг и правда, ведьма права?.. Может и впрямь это у меня какой побочный эффект от незнания жизни? Это ж ведь только в книжках добры молодцы на чужих ошибках учатся, а в реалиях…

И тут, будто в подтверждение его мыслей, кто-то наверху быстро прошёл на каблуках поперёк комнаты, а спустя минуту взял, да и стукнул несколько раз в пол упругим резиновым мячом…
Мечты
В писателе Ваське Писакине заныли застарелые мечты. Светлые и наивные, а потому и страшные, пугающие своей простотой, исключающей какой-либо намёк на возможную противоречивость. Васька о них уж и думать забыл, пребывая в своей писательской занятости. И вдруг – нате Вам! Сошлись видимо в эфирах какие-то звуки, чувства, вдохи-выдохи… пересеклись в пространственно-временном континууме – аккурат над его головой, и разворошили забытое. Да так, что стало ему, Ваське, от этого тошно – хоть в голос вой… А если не вой, то постанывай с покачиванием головы да с самоистязанием казённой. Вот Васька и постанывал, а постанывая и самоистязался, опрокидывая лафитничек за лафитничком…

А тут ещё капель апрельская – тук-тук по заоконному козырьку… тук-тук… Мол, как же так, Васятка? Мол, как же так случилось, что из тебя, из Васи-Василёчка такой суккулент вырос?.. Видать, ты, Васятка, мутант и самое распоследнее ГМО.
Перестук про ГМО показался Ваське столь обидным, что он даже погрозил в оконное стекло кулаком и предостерегающе проговорил: «Ты там давай... туктукать туктукай, да не затуктукивайся… Не видишь – худо человеку… Трещит он, человек, по швам,.. потому как весь наскрозь пропитан мечтами мелочными, что в нём пыжатся в желании раздуться до размеров солидности… И ведь, как ни странно, раздуваются, сукины дети… Кто в лебедя раздувается, кто в щуку, а кто и в рака… мать его… А как раздуются, так и давай они его, этого человека, тянуть-толкать… рвать, одним словом, на никчёмные лоскуты и дроби… И нет ведь с них ни проку, ни удовольствия – так, пустые метания, да игра в денежку…»

Тут Васька вздохнул, наполнил лафитник, выпил и, приоткрыв окно, подставил палец под звонкие капли, чтоб те не мешали ему всласть печалиться.
«Ну, да… Точно… Всё это тогда и произошло… Тогда,.. когда испугался я, что вот сейчас со мной может случиться моё самое большое счастье… Подумал, что – вот сейчас она, мечта моя, возьмёт и исполнится… и, что больше этой самой мечты у меня никакой другой и не будет… Не потянуть мне ещё одну такую – простую и светлую… Не сдюжить… Тут-то вот меня и раскорячило – расщучило, разрачило, да и разлебедило…»

Почувствовав, что принимающий на себя капель палец вполне взбодрился и даже протрезвел, Васька прикрыл окно и вновь услышал – тук-тук… тук-тук… Мол, соберись, Вася Писакин, кончай нюни распускать… Мол, ты ж ещё – ого-го! Ты ж ведь, если что можешь и континуум поправить… можешь и всякие предметы двигать усилием своей писательской мысли!

Решив проверить это утверждение, Васька приподнялся, оперся на стол и, сосредоточившись, резко мотнул головой… Предметы и впрямь тут же качнулись и поплыли куда-то в сторону. Дождавшись их плавной остановки, Васька повторил эксперимент и, убедившись в своём «ого-го», постучал трезвым пальцем по столу, будто давая кому-то понять, что – на-ка – выкуси… что не в конец ещё залебедило писателя Писакина, а потому…

Тут Васька нахмурился, сел на стул и, уже не обращая внимания на капель, принялся писать «… и не было на свете ничего чудесней её озорных глаз… не было, да и быть не могло…»
Побег
Головастики были, как на подбор – жирненькие, резвые и вечно голодные. Когда Кирюха – лаборант-оболтус пропускал время их кормёжки, они устраивали такой гвалт, что вода в аквариуме пузырилась и с каждым лопнувшим пузырём в воздухе гремело негодование, а то и какое непечатное слово. Тогда с ними надо было держать ухо востро, потому как зубы у них, хоть и были молочные, но вполне могли оттяпать кормящие их пальцы. Сам Иннокентий Павлович, он же профессор Жилкин, кормлением питомцев занимался редко, но часто наблюдал, как это делает Кирилл, и всякий раз удивлялся их зверской прожорливости. Со временем эти троглодиты лишались хвостов, набирали вес и, в конце концов, из них вырастали… головы. Да и что ещё может вырасти из головастика? Ну не нога же, в самом деле,

В меру созревшие головы, Кирилл вылавливал сачком и пересаживал в другой аквариум, наполненный живительным раствором, которым они и дышали, и питались.(Если, конечно, так можно сказать про отдельно взятую голову, у которой нет никакого обслуживающего её туловища). А после того, как у спелых голов появлялись первые морщины задумчивости, Иннокентий Павлович с ассистентами высаживали их в грунт, удобряли и три раза в день поливали специальной жижей, что способствовала лучше усваивать потоки первичной информации – все эти синусы, биномы и философские дилеммы: «Быть или не быть», «Ныть или не ныть», «Рыть или…» или послать всё к чёртовой бабушке и заделаться астрономом.

Как только образовательный курс завершался, профессор Жилкин отбирал самые светлые головы, пересаживал их в отдельную оранжерею и приступал к осуществлению главной цели всего предприятия – выращиванию свежих мыслей. Свежие мысли росли хоть и медленно, но постоянно, а после полного своего оформления озвучивались одним из сидящих в грядке умников. Так что оставалось лишь их записать и отправить тому или иному заказчику. И при этом никакой возни со всеми этими железяками – планшетами-ноутбуками, что, как известно, подвержены заражению замысловатыми компьютерными вирусами, от которых их глючит, корчит, а временами и кидает в программную кому. И тогда – только держись! Егози и приплясывай вокруг тыкающего в кнопки Хакера Айболитовича, да молись, чтобы в починяемой им железяке осталась хоть капля совести, и она сохранила выстраданные тобой байты.

А здесь? Ну, расчихалась какая голова на сквознячке по недосмотру… Ну, ты ей сопли вытер, в ухо ватку ткнул, да и похлопал по темечку. Мол, ничего-ничего, мил-дружок! Мол, с гуся вода – с тыковки худоба! И глядишь, через денёк-другой всё и образуется. Само собой, по закону – «Нас клюют, а мы крепчаем!»

А в итоге – минимум затрат и максимум эффективности. Так сказать, природный соображающий аппарат, усиленный своим же многократным количеством. И что уж совсем немаловажно – нисколько не отвлекающийся на нервное половое влечение, за отсутствием наличия этих самых влекущих конструкций, абсолютно инертный к магнетизму аурума и искренне непонимающий вопрос, - А ты меня уважаешь? С юридической точки зрения у Иннокентия Павловича тоже всё было в полном порядке. Во всех документах оранжерейные головы значились, как «Биовычислитель на быстрых нейронах». Так что инновационный бизнес профессора Жилкина процветал, и он подумывал о расширении предприятия посредством организации второй оранжереи, оснащённой автоматическим поливом и сбором плодов. А когда Иннокентий Павлович вознамерился привести свой план в действие, тут оно и грянуло!

Всё началось с того, что как-то утром в его кабинет забежал запыхавшийся Кирюха и, размахивая руками, стал сбивчиво говорить,
- Иннокентий Палыч! Там это… В оранжерее…
- Что в оранжереи? – поинтересовался Жилкин, ещё не подозревая об уровне катастрофы.
- Там это… Там головешки…то есть Биовычислитель… Он того…
- Что того?
- Он не вычисляет …и не думает. Сидят в грядках все эти… вычислитель… У всех глаза закрыты, а некоторые и похрапывают.
- Как так похрапывают, - переспросил, теряющий спокойствие, профессор.
- Как, как? Вот так – хрю, хрю…

Жилкин вскочил со стула и, отодвинув рукой оболтуса, поспешил в оранжерею. А открыв дверь парника, остановился на пороге и замер, наблюдая крайне тревожную картину. Головы и в самом деле были вялые и сонные. Некоторые из них клевали носом в политые грядки, другие наоборот откинулись назад и залихватски храпели. Решив проверить реакцию на звук, Жилкин громко хлопнул в ладоши. Откликнулся же на этот хлопок лишь один экземпляр со второй борозды. Он, было, встрепенулся, и даже попытался открыть глаза, но тут же сдался, сладко почмокал губами и, завалившись на левое ухо, тихонько замычал. Дело было и впрямь никудышным. Вот тогда по спине профессора и пробежали весёлые мурашки, и он, передёрнув плечами, выдохнул страшное слово, - Мор!

А проговорив вслух поставленный диагноз, Жилкин, вдруг как-то обмяк и стал медленно валиться на захворавший Вычислитель. И если бы не вовремя подхвативший его Кирилл, то он бы точно рухнул на посапывающие посадки. Когда шок от увиденного прошёл, Жилкин собрал свой научный персонал и довольно мрачно обрисовал сложившуюся ситуацию. Всем было понятно, что простым похлопыванием по темени, заговором и аспирином тут не обойтись. Здесь требовалось серьёзное исследование с массой всевозможных анализов. На первом же этапе решили обследовать гланды болезных, заглянуть в их ушные лабиринты и оценить возможное помутнение зрения, посредством оттягивания нижнего века и созерцания конъюнктивы.

Но, как и ожидалось, первичный осмотр не дал каких-либо обнадёживающих результатов. И тогда Кирилл проверивший большее количество пациентов, то ли от расстройства, а то ли от врождённой неаккуратности, взял да и хлопнул одного из захворавших по лысине. Лысина дрогнула и отозвалась глухим барабанным звуком. Находящегося поблизости профессора, звук этот удивил и насторожил одновременно. Он стал ходить между грядок и шлёпать ладошкой, ставшие неразумными, головы. Головы в ответ бунили и резонировали друг с другом. И уже до того, как низкочастотный гул затих, и в оранжереи наступила тишина, Жилкин стал догадываться о том, что случилось с его питомцами. А так как только совсем уж пустая голова способна порождать подобные акустические эффекты, то профессор и сделал единственно возможный вывод – произошла одномоментная массовая утечка мозгов. Мозги обмозговали своё положение и, возможно возжелав лучшей доли, дали дёру по своим корням и корневищам. Последующее же рентгеновское просвечивание полностью подтвердило профессорскую догадку – в сомлевших головах мозгов не было!

Первым желанием уязвлённого такой наглостью учёного было раздать персоналу лопаты и устроить раскоп в надежде перехватить беглые мозги и тем самым прекратить коварную утечку. Но поразмыслив о силе разумности своего Вычислителя, Жилкин был вынужден признать, что никакая лопата тут не поможет потому, как утечка уже наверняка протекла насквозь и, миновав земные тверди, пузырится где-нибудь на побережье Нового Света.
***
В то самое время, когда профессор Жилкин скорбел от утери взращенных им мозгов, в штате Калифорния, неподалёку от Силиконовой долины, в одном фермерском хозяйстве стали появляться странные растения, внешним видом похожие на экзотические грибы. Хозяин, будучи рачительным педантом, с пелёнок запрограммированным на достижение святой американской цели – «центик на центик – три центика», решил понаблюдать за эволюцией неизвестных грибов, чтобы со временем оценить их рыночную стоимость. Он накрыл плодовые тела вёдрами, дабы их не зажарило солнце или же не сожрала какая загулявшая скотина, и стал ожидать полного грибного вызревания. А по мере их роста и устраивать экскурсии для любопытствующих ротозеев. Вот на одной из таких экскурсий удивительную грибницу и увидел мистер Томпсон, как выяснилось позже, тоже профессор, специалист по уму-разуму, только американской закваски. С первого взгляда поняв, что томится на лужайке под пластмассовыми вёдрами, мистер Томпсон сторговался с фермером по усиленному тарифу – «три центика на три центика – десять центиков», и в тот же день вывез приобретение к себе в лабораторию, находящуюся на территории Силиконового поселения. Аккуратно пересадил утомлённые мозги в гидрогель и рьяно принялся за их изучение. Изучаемый материал был исключительно интересен и уже через неделю мистер профессор классифицировал его, как «мозговое вещество растительного происхождения». Назначил «веществу» усиленное питание с кока-колой и тёртыми хот-догами, опутал его проводами с присосками и стал раздражать американским электрическим током, побуждая извилины к активному мыслительному процессу. И процесс этот вполне явственно происходил, а судя по зашкаливающим амперметрам, даже бурлил и напрягал окружающее пространство. Однако требовал он весьма трудоёмкой расшифровки, а следовательно и немалых затрат на содержание штата всяческих программистов, лоббистов и аферистов, и соответственно серьёзной финансовой составляющей в размере «десять центиков на десять центиков – хрен знает сколько центиков» обозначаемой коротким и ёмким словом – грант.

Прорасти эти весьма затратные грибочки, к примеру, где-нибудь в окрестностях Гаваны, и найди их какой-нибудь кандидат наук Эстебан Перес – любитель ромовых закатов и задушевного исполнения «Гуантанамера», то возможно он бы и плюнул на грозящие перспективы, сочтя количество предстоящей суеты губительным для тропического счастья. Но судьба распорядилась иначе, а потому мистер Томпсон засучил рукава, рассучил, приберегаемые на особый случай, связи и кинулся во все тяжкие. «Все тяжкие» оказались упрямыми и обладали весьма несговорчивой силой трения. Однако, как известно – вода камень точит, а за центик можно и удавиться, а потому мистер Томпсон настроил себя на долгий путь борьбы, познания, дознания, ну и признания. А настроив, начал строчить научные статьи в уважаемые журналы, согласно традиции столбить и огораживать попавшиеся на пути аномалии, переводя их в разряд ценностей и такой милой сердцу собственности.
***
Вот эти самые статьи и попались на глаза любознательному Иннокентию Павловичу. С первых же строчек он понял, кто и где сейчас обихаживает его сбежавший Вычислитель. А изучив весь опубликованный материал, в котором основным тезисом звучала мысль о том, что получить реальную пользу от «мозгового вещества» задача архитрудная, но и архиперспективная, потому как вещество это, скорее всего, инопланетное, и занесло его к нам из далёкой туманности «Угольный мешок», профессор Жилкин грустно вздохнул и подумал о том, что от всей этой чехарды больше всего, в конце концов, пострадают сами утекшие на сторону мозги. Потому как прискорбный удел мало-мальски шурупящих мозгов сидеть под оранжерейным колпаком. Или же перетекать на те или иные континенты в поисках давным-давно почившей Свободы, и уже там вновь сидеть под колпаком, но уже местной конструкции.

Попечалившись о недальновидности «мозгового вещества», Иннокентий Павлович ещё раз посмотрел на фотографию мистера Томпсона, что была помещена в начале каждой его публикации. Отметил про себя его зубастый оскал, который должен был означать улыбку успешного коммерсанта, и поймал себя на мысли, что этот тяжеловесный идеями и помыслами калифорнийский индюк обязательно заморит оголённые и крайне ранимые мозги своими чёртовыми проводами, импульсами и дешифраторами. Загубит за просто так, за здорово живёшь, за какой-нибудь дипломчик, за «центик на центик». Загубит, развернув бурную деятельность по вычленению, расчленению и прочим анализам.

После этого невесёлого понимания, Жилкин вновь шумно вздохнул и, приблизившись к портрету заокеанского коллеги, сказал уже вслух, глядя ему в глаза, - Нормальным и ещё не свихнувшимся мозгам за ненадобностью все эти твои причиндалы – томографы-осциллографы… Всё что им нужно – это старомодная, традиционно патриархальная башка! Только и всего…
Сказал, закрыл лежащий на столе журнальчик и вышел из кабинета. Затем он надел рабочий халат и отправился в лабораторию, посмотреть, как оболтус Кирюха кормит новую партию головастиков…
Выбор цвета
«Жизнь – она пуляет навесиком, - так думал Иван Кузьмич, сидя на своей любимой дачной скамейке. - Вот, к примеру, построит какой важный господин вкруг себя забор уютного благополучия: крепкий такой забор – без дыр и высотою в два роста. Выкрасит его лазурною краской для душевного комфорта… и давай за ним жить - легко да счастливо. Ну, день он так живёт… два… - медитирует себе помаленьку. В одной руке у него бокальчик с коньячком, в другой – тот же коньячок, но в пузатой бутыли. Он уж от такой медитации и языком щёлкает, и глаз щурит… И вдруг свист…

Умиротворённый гражданин приоткрывает сощуренный глаз и видит – летит… летит к нему через забор кило на два бандеролька по параболической траектории, а через секунду у его ног и падает. Шмяк об землю – и брызги фонтаном! А ещё через секунду удивлённый получатель понимает, что в бандерольке той вовсе не мёд с вареньем, а совсем иная субстанция. И в первые мгновения события, находясь в некоторой растерянности от внезапности доставки, этот господин обозревает свой уют и отмечает, что вокруг него всё та же лазурь, но в крапину. И сам он весь в крапину, будто какой сыпью покрылся.

Ну, поначалу он, конечно, недоумевает, но вскоре пыхает гневной эмоцией и жжёт глаголом. Так, что лучше к нему и не подходи по причине повышенной огнеопасности. Когда же пульсы его падают до отметки «ещё поживём», уязвлённый приверженец лазурного уюта кидается в помывочную, смывает с себя сыпь и, наложив на эпителий изысканные запахи, принимается за скобление подпорченного забора. Однако тот от его усилий, как и следовало ожидать, лазурнее не становится. Поняв, что все труды во спасение напрасны, господин мрачнеет и задумывается над тем, как вернуть незапятнанную репутацию и уважение окружающих к его поблекшей лазури.

И вот тут-то и начинается она – борьба! Борьба с жизнью за условия всё той же жизни. При этом запальчивый борец, как бы не желает замечать того, что борется он за высокие условия с тем, кто сам и состоит из этих условий. А потому борьба его выглядит затеей, по крайней мере, сомнительной. Тут было бы разумнее мирком, да ладком... Посидеть, покумекать… Мол, с каких таких грехов и за какие такие ошибки в мой огород бандероль? Мол, отчего в меня из-за забора пульнуло? А покумекав, выпить всё того же коньяку, зажмуриться, а потом взять, да и прозреть! В прозрении же хлопнуть себя по лбу и с досадой в голосе вымолвить, - Эх! Что же это я за дурень такой?! Да-а-а… Оплошал… Что уж тут и говорить…О-пло-шал!
И если в эту минуту раскаяния поинтересоваться у прозревшего гражданина, - Слышь ты, - гражданин! В чём же это ты оплошал, родимый? Уж, не в том ли, что за щеку казённую копейку заныкал? Или, не приведи господи, кого невинного оклеветал ради лазурного уюта?
То гражданин, скорее всего, махнёт на это рукой, как на пустое, и в сердцах ответит, - Признаюсь! Дал маху!. - а чуть погодя добавит, - надо было красить в терракотовый! Терракотовый – он при наличие бандеролек и вовсе не маркий!»

Дойдя в рассуждениях до «терракотового», Иван Кузьмич вздохнул и посмотрел себе под ноги, где стояли банки с разноцветной краской, поднял глаза на свой новый штакетник из свежеструганных дощечек и увидел за ними соседа – Сашку Джапаридзе. Сашка приветственно помахал и спросил,
- Ну, что, Вано? Решил, в какой цвет будешь забор мазать?

Иван Кузьмич левой рукой почесал в затылке, а правую отвёл в сторону, тем самым показывая, что пребывает в полной нерешительности. Сашка оперся на штакетник и сказал,
- Говорю тебе, Вано, – мажь в беж! Ты же солидный генацвале, а не какая-то там лягушка-побрякушка, чтоб в зелёном заборе квакать. Или в каком фисташковом… У тебя уют должен быть солидным и неброским… Не то что у меня с моей благоверной – сиреневенький!..

Сашка от чувств плюнул в землю, махнул рукой и пошёл к себе. А Иван Кузьмич подумал, что может он и прав, Сашка-то? Беж – оно неброско и невычурно… А вспомнив про лазурного господина с бандеролькой, и про то, что и сам он не без греха, Кузьмич и решил, что нет ничего плохого в практичной дальновидности и цветовой скромности… И что при таком подходе – бережёного и беж бережёт…
Гармония
«Нет, - думал Иван Кузьмич, - С недоброжелателями надобно разбираться вовремя. Недоброжелатели – на то они и недоброжелатели, чтобы у тебя от них какой-никакой жизненный свербёж приключался. А приключившись, чтоб он тебя понукал, нервировал и требовал неотложной предупреждающей решительности - мол, «Как аукнется – так и уакнется», или «Не стой под стрелой», а то и «Поберегись! Занос – два метра».

Посетили же такие мысли Кузьмича после его недолгого общения с новой хозяйкой дачного участка, что примыкал к его садовым владениям с тыла и до недавнего времени пустовал. Валентина Михайловна - владелица тыловых шести соток оказалась женщиной предприимчивой, со своими понятиями о должном вселенском порядке и категорически требовательной к окружающим её одушевлённым и неодушевлённым предметам. Поначалу Иван Кузьмич не придал особого значения её придиркам и указующим брюзжаниям, подумав: «Ну, заходится женщина, не пойми с чего, - так что ж тут удивительного… Может она, женщина, всю свою жизнь кондуктором в троллейбусе проработала или в какой прачечной специалистом по щадящей стирке трудилась. Тут её, конечно, можно и понять, - попробуй не дай крен характером, когда тебе всякий день приходится разных оболтусов обилечивать, или бельишко их в стиральных барабанах вертеть?»

Однако, узнав от председателя товарищества, что Валентина Михайловна никакая и не кондуктор, а как есть кондитер высшей конфетной категории, Кузьмич расстроился, а расстроившись и призадумался. Итогом же его раздумий был неутешительный для него самого вывод, говорящий о том, что, скорее всего, приелась женщине её сладкая жизнь, может и до хронической тошноты, вот в ней сладость та и забродила, да кислой пеной наружу лезет. А разобравшись в сути происходящего, Иван Кузьмич и вознамерился дать решительный отпор недоброжелателю. Потому как сами придирки от почти невинных, - Отчего это Вы так близко к забору кинзу сеете? Я её терпеть не могу, - или же, - Ваша берёза мне весь участок затеняет, - стали дорастать до уровня психических диверсий, - Что это Вы, Иван Кузьмич, когда из гамака свои звёзды созерцаете, мотивчики контрреволюционные мурлычете? То у Вас, - Любо, братцы, любо, - а то и вовсе, - Так за царя, за батюшку, за веру?

Вот в этом осуждении его негромкого репертуара, Кузьмич и увидел посягательство на свою душевную гармонию со звёздными скоплениями и галактиками. А так как допускать в дальнейшем таких нападок он не желал, то и стал прикидывать возможные варианты отпора. Первое что пришло на ум, было, взять, да и побеседовать по-мужски с супругом беспокойной женщины. Сказать ему, - так, мол и так, Степаныч, уйми свою благоверную… Не доводи до греха. Однако от такого варианта пришлось тут же и отказаться, так как благоверная мужа своего чтила мало, отводя ему промежуточный статус между насекомым-вредителем и попусту жужжащим трутнем. В связи с этим Иван Кузьмич прикинул и так, и эдак,.. и принялся за повторное прочтение «Тридцати шести китайских стратагем», обучающих древних неразумных полководцев уму-разуму. И, в конце концов, отметя в сторону тридцать пять неприемлемых, в которых было, то явное восточное коварство, а то и недостойное хитрое насилие, Кузьмич остановился на той, где говорилось, что врага надобно очаровать. Очаровать и тем самым перетянуть на свою сторону. А при таком исходе противостояния никакая гармония трещину не даст и даже не запотеет.

Утвердившись в правильности стратегической линии, Иван Кузьмич и принялся за выбор тактических средств. Два дня он провёл в анализе своих чарующих возможностей – от аккуратно постриженной бороды и вплоть до возможности внятного объяснения законов Кеплера. И в итоге остановился на улыбчивой комплементарной обаятельности.

А на следующее утро, когда Валентина Михайловна показалась в своих грядках, Кузьмич подошёл к забору и, глуповато улыбаясь, поздоровался… и, было уже начал восторгаться чудесными соседскими пионами, но тут же и осёкся, наблюдая за тем, как хозяйка выпрямляет спину и, уперев руки в бока, сводит брови над грозными очами. Тут он сконфуженно кивнул и. услышав в ответ, -Здрасьте-здрасьте, - отвернулся и пошёл восвояси. Сел на любимую лавочку и подумал, - Нет… Всё ж таки я неисправимый идиот…Ну, кто?.. Ну, кто тебе сказал, что гармония вообще может треснуть? Ведь она, гармония, – это ж тебе не фунт изюму… Она – ого-го… Да она вообще, если приглядеться, – крепче гороху…
Ухо
Иван Кузьмич сидел в кресле и, страдая простуженным ухом, смотрел по телевизору реконструкцию былинной баталии. Страдать ухом Кузьмичу пришлось по причине стылой ветряной струи, что, оставив попытки отморозить ему прикрытый варежкой нос, по-лазутчицки заползла в щель меж щекой и ушанкой. Заползла и нанесла урон чувствительному слуховому механизму. Такой что при каждом ударе ушного молотка по наковальне в голове у Ивана Кузьмича происходила весьма оглушительная стрельба.
Сам Кузьмич при этом тихонько подвывал, а между подвываниями пытался затушить очаг напряжённости, заливая его пахучими маслянистыми каплями.

Баталия же привлекла внимание Ивана Кузьмича тем, что в ней не было никакого огнестрельного оружия: тут не бабахали ни лепажи, ни пищали и не громыхали исторически ценные пушечки. В мелькавшей на экране эпохе время этим громким предметам ещё не пришло. Здесь всё было чинно, неспешно и размеренно. Вот небольшой коллектив богатырей, терпя неудобства от веса своих кольчуг… ну, не стремглав... ну, не молниеносно… но всё же наскочил на врага, не сумев вовремя затормозить. При этом враг не дремал… И, слава богу, потому как, если бы он дремал, то от такого неуправляемого наскока наверняка бы кто-нибудь да и пострадал.

А так… Ну, выхватили добры-молодцы, заявленные в анкетах полупудовые железяки… Ну, помахали ими минуту другую, в силу своих возможностей, и разошлись отдышаться, а так же провести технический осмотр своего оружия – не погнулись ли в сече мечи-кладенцы, не подломились ли в битве булавы да палицы. После проверки ратники постояли, покурили и решили биться парно – один богатырь, один басурманин. А так как Иван Кузьмич отдавал большее предпочтение единоборствам, нежели каким иным стадным играм, то он пододвинулся ближе к телевизору и, позабыв в увлечении о своём коварном недуге, принялся болеть за нашего.

Наш махал дубиной не жалея сил, и к середине поединка так намахался, что упрел и решил сбавить обороты. Вот в это самое время его противник, то ли половец, то ли печенег (сам чёрт их там не разберет, кто из них кто), изловчился и двинул своим дрыном богатыря по уху. Шелом на богатыре звякнул, богатырь крякнул, а Кузьмич охнул, будто бы это он схлопотал по своему больному и стреляющему. В барабанной перепонке что-то щёлкнуло, кольнуло, и Иван Кузьмич забегал по комнате, как подорванный. При беге он держался рукой за терзающий его орган и выражался, хоть и однообразно, но крайне чувственно.

Когда боль слегка утихла, Кузьмич эпилогом выдохнул козырное непечатное и, упав в кресло, затих. Немного посидев, он пошевелился и тут же почувствовал, как в глубинах среднего уха вновь поднимается осерчавший молоток в желании от души треснуть по болезненной наковальне. Кузьмич зажмурился, стиснул зубы и приготовился в очередной раз страдать. Однако что-то там, в органе, произошло – может молоток промазал, а может, и подействовали чудо-капли, только ожидаемой Иваном Кузьмичом пытки не произошло.

Он облегчённо выдохнул, отёр со лба пот и открыл глаза. В телевизоре широкоформатно показывали вспухшее богатырское ухо и хлопочущие над ним пальцы сестры милосердия. Увидев эту тревожную картину, Кузьмич тихо замычал и быстро переключил на другой канал. Этот канал телевещал о дикой природе и, выхватив из неё мордастого зайца, видимо умилялся, как тот ловко стрижёт своими здоровенными ушами. Кузьмич вновь скривился, неприязненно отвернулся от косого и нажал следующую кнопку. Тут миловидная барышня гневно разговаривала с кем-то по телефону. И было видно, что неучтивый оппонент так орёт в её нежное ушко, что ей приходится держать аппарат на расстоянии. Пройдя по оставшимся каналам, Иван Кузьмич был вынужден признать, что сегодня из них из всех, так или иначе «торчат разномастные уши», доставляя ему, Кузьмичу, явное нервное расстройство.

И не ожидая от дальнейшего просмотра ничего хорошего, он выключил телевизор, и было решил почитать на сон грядущий, но опасаясь за то, что уши могут «торчать» и из книги, Иван Кузьмич лёг в кровать, осторожно пристроил на подушке своё беспокойное, и, закрыв глаза, стал думать о том, что как это всё-таки несправедливо. Несправедливо, когда тебе буквально всё окружающее напоминает о твоём больном и мучительном. Будь-то хоть какая-никакая хворь или же, не приведи господи, какой-никакой срам или же стыд. Напоминает резко и воинственно. Бескомпромиссно. И как почти незаметно и скоротечно сквозь тебя проскальзывает и исчезает редкое восторженное и светлое…
Ингибитор
Василий Ильич, по прозвищу «ингибитор», был человеком обстоятельным и крайне недоверчивым. Не принимая на веру перспективную пользу тех или иных очевидностей, он изучал их на предмет «искушение лукавым» по-научному кропотливо, и с выводами не поспешал. В связи с этим люди, так или иначе, общающиеся с Василием Ильичом определяли его, как человека «не быстрого», с которым каши не сваришь, а скорее загнёшься с голодухи. Потому как в голове у него не живые, пульсирующие токами мозги, а время от времени пробулькивающая мыслями вязкая жижа. И если учесть то, что злые языки предполагали будто бы его, Василия Ильича, обязательно должны были в детстве мучить скучными книжками, то имманентный портрет смурного «ингибитора» можно считать и законченным. Что же касается портрета наружного, то состоял Василий Ильич из вполне упитанной плоти, в кое-каких областях рвущейся к освоению бОльших объёмов, имел на лбу морщины старшего научного сотрудника и взгляд священной индийской коровы, лежащей посреди людной улицы.
Одним словом, Василий Ильич темпераментом не жёг и перманентно тормозил… Тормозил бурное течение жизни, торча в её потоке эдаким валуном, создавая вокруг себя замысловатые водовороты. А так как любые завихрения до добра не доводят, то и Василий Ильич не стал исключением, доведённым этой вертлявой силой до какого-либо добра.

Случилось же с ним недоброе сразу после того, как произошло у Василия Ильича осознание его явно выраженной исключительности. То ли какой хитрый чёрт его дёрнул и показал ему его самого стоящим неподвижной глыбой аккурат посередине жизненной стремнины, то ли ещё какой ловкач-насмешник из перпендикулярных миров нашептал ему об его избранности, а только поверил Василий Ильич и шёпоту, и явленному образу. Поверил и тут же стал расти, пусть и в своих глазах. И уже с высоты своего роста наблюдать за происходящей внизу чехардой. Чехарда кружила, пенилась, но неизбежно увлекалась потоком в туманные дали, может и к светлому будущему, озарённому лампочками искусственного интеллекта, а может и к каким космодромам, с которых можно улететь в такую дыру (хоть в чёрную, хоть в белую), что любая налоговая оближется.

Поначалу столь высокое положение несколько нервировало Василия Ильича, но вскоре он пообвыкся и принялся за осмысление изменившейся реальности. Самым сильным чувством, что он явственно в себе ощутил, была уверенность в его праве судить. Судить строго и непредвзято, не в пример купленному футбольному арбитру, дующему в дырявый свисток.

Ну, вот он и судил. Но не открыто, и не прилюдно. В курилке не ораторствовал и никого пальцем в грудь не тыкал. А судил тихо – про себя, с высоты своей невозмутимости. При этом надо признать, не злорадствовал и не ехидничал, а просто выносил свой вердикт, однозначный и немногословный, будто собирал статистические данные, ставя в кадастровых графах ту или иную отметку: «Тётка – дура!», или «Эта тётка… нц, нц, нц – далеко не дура!» или же «А вот тот дядя-то… как ни крути… шельмец отпетый!»

А пересудив окружающий его народец, Василий Ильич принялся и за поводырей рода человеческого, ведя с самим собой философские диалоги.
- Смешной он, ей-богу, был человек.
- Так времена ж были иные.
- При чём тут времена? Вон, глянь в окно… Что, скажешь, с тех времён стало больше счастливых и радостных? Да хрена с два! Сколько было – столько и осталось. Тут, дорогой мой Василий Ильич, прогресс не работает. Прогресс – он на то и прогресс, чтобы замену «тому-этому» изыскать, коли у тебя самого «того-этого» отродясь не было и в ближайшее время не предвидится.
- Так вот он и хотел…
- Да знаю, знаю чего он хотел.. Хотел… Хочешь – хоти. Но на кой ляд проповедовать-то? Зачем людей на сумбурное толкать? И потом вот это – он знал, что всё для него кончится мучительно. Знал. А ежели знал то, что ж это он тут перед нами спектакль, что ли разыгрывал? А если разыгрывал, то значит и внимание к себе привлекал намеренно, – руша естественный ход вещей. Привлекал, а сам будто бы говорил, мол, вон как они со мной, лихоимцы, а я через положенные часы, как выпрыгну, как выскочу и… забодаю, забодаю… Страшно, конечно… Ну а потом что? А потом во славу его железные дровосеки уж так рубили... Рубили, рубили... Рубили, рубили.… И до сих пор рубят…

Тут Василий Ильич усилием воли прервал диалог и представил себя в роли местечкового миссии. Вот он начинает проповедовать и тыкать мордой своих апостолов во всё хорошее. А апостолы – все как один из конструкторского отдела, а значит с линейками, резинками и опасно острыми карандашами. Вскипают значит они (ну, понятно, что апостолы, а не резинки) от свалившегося на них озарения и с кличем – «Во имя святого «ингибитора»!» несутся перетряхивать, пребывающий в летаргическом сне, департамент. И бегут они не куда-нибудь, а прямиком в бухгалтерию – в это гнездо унижения и крепостничества. А в бухгалтерии-то, как на грех ни одного Змея-Горыныча. А сидит там та тётка, что дура-дурой, и та, что совсем не дура и меж ними ещё с десяток раскрасавиц, что задами к стульям приросли и чуть ли корни не пустили от усердия. И что самое отвратительное, что у тёток этих нет даже деревянных патриархальных счёт со звонкими костяшками, которыми они могли бы отмахнуться от карандашей и линеек... У них только испуганные глаза и в них два вопроса: в левом - «За что?», а в правом – «Зачем?». Потому как они не воинствующие амазонки и не клары цеткин, а добропорядочные мамки-бабки или, на худой конец, невинные особи с нерастраченной икрой. А он, «ингибитор», своими проповедями вроде, как бы взял, да и вверг их в тревожное, сам того вовсе не желая.

Представив себе такую картинку, Василий Ильич заскучал, а в скуке своей и припомнил на первый взгляд странную и парадоксальную истину, говорящую о том, что молчание – золото. То есть, чем больше ты за свою жизнь намолчишь, тем золотее в твоих закромах и станется. Может именно по этой причине те старички, что поумней и уходили в пещеры да пустыни, чтобы уже там помычать бессловесно и целиком озолотится, - что изнутри, что снаружи, а потом пребывать в веках в полной антикоррозийной устойчивости?

Подумав о старичках, Василий Ильич и на себя аккуратненько примерил жизнь молчуна-отщепенца. А примерив, понял, что ему, «ингибитору», вовсе искать те пустыни не надобно, потому как вокруг него всегда пустынь, оживляемая лишь размытыми пятнами мелькающих на скоростях лиц. И запомнить те лица у него нет никакой возможности, а значит и не перед кем ему байки рассказывать. Мало того, сами мелькающие лица вряд ли хорошо помнят друг друга, так как вглядываться и запоминать им некогда. Что же касалось вождей и пророков, то показалось Василию Ильичу, будто желают они, так или иначе, быть живее всех живых. Не живее его, который для них видимо никак не соотносится с определением жизни, а скорее видится тем же валуном преграждающим путь, а живее тех, коим не хватает времени ни на память, ни на осмысление.

Последнее рассуждение о вождях и народах оказалось для Василия Ильича болезненным. Он отошёл от окна, у которого стоял последние пять минут, и нетвёрдой походкой добрался до своего рабочего стола в конце конструкторского зала. Сел на стул и положил покрывшийся испариной лоб в подставленную ладонь. А через пару минут услышал обеспокоенный женский голос, - Василий Ильич… Вам плохо?
Он открыл газа и посмотрел на говорящую. Это была та тётка, дура-дурой, из бухгалтерии. Василий Ильич в ответ улыбнулся, мол, ничего-ничего… сейчас пройдёт, и пристально посмотрел ей в глаза. В глазах не было пугающих вопросов, а было искреннее сочувствие на мгновение замершего человека…
Лодочник
Степан Иваныч - он «сварной»,
Он каждый день металл стальной
Жжёт электрической дугой,
Давая план.
Железо плавится, искрясь,
И, виртуозно матерясь,
Ворчит Иваныч, - Ну-ка слазь! –
За океан.

За океаном шельм не счесть
И всяк готов на шею влезть,
Бухтит Иваныч, - Знали б честь –
Не грех терпеть…
А так смотри – на тати тать,
И каждый лезет поучать,
А сам глядит чего б урвать
И упереть.

«Сварных» искусные дела,
Ему ваять бы купола,
Дугой крепить колокола
Под Божий перст.
Но надо лодочку варить,
Чтоб толерантным к татям быть,
Чтобы плевать на их, на прыть
Под Благовест.

В обед свой скушав бутерброд,
Терпя обиду за народ,
Степан вновь плавит электрод
И план даёт.
Мечта мечтой, но перебор,
Когда какой-то импортёр
Свой исключительный задор
На Вас кладёт.

И Бога нечего гневить –
Судьба знать лодочником жить,
Тугой дугой борта крепить
От стылых вод.
Ведь лодке вскоре плыть и плыть,
Да Имя славное носить,
С предупрежденьем – Не дурить, -
Атомоход.
***
Он говорил, - Там край Земли,
Там черти топят корабли,
Там ни рассвета, ни зари,
Там шепчет ночь
Любой живой душе: «Замри…»,
И каменеет страх внутри,
Там даже дохнут упыри –
И тем невмочь…

Он говорил, - Там не вздохнуть,
Там воздух твёрд – не лезет в грудь,
Воды ладонью не черпнуть
И не сглотнуть…
Любой кончается там путь,
Теряя смысл, теряя суть,
Там сердцу в жилу кровь, что ртуть,
Не протолкнуть…

И ничего не отвечал,
Тот, что, задумавшись, молчал,
Он будто частные сличал,
Деля на ноль.
Он не шептал и не кричал,
Лишь только мыслью отмечал, -
Конец – начало всех начал,
И в этом соль.

И значит, там, достигнув дна,
Спят в колыбелях времена,
Там не зачаты имена -
Судьба чиста.
Там миг наполненный сполна
Дрожит, как нервная струна,
Черта в лист не зачернена –
И нет листа.

В конце, ударив по рукам,
Они уйдут по сторонам,
Один к проверенным Богам -
И будет прав.
И будет прав, который сам
Спиною, повернувшись к нам,
Уйдёт искать себе свой храм
Иных забав…