Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

Тили-тили

+2053 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Вадим Ионов
Шанс
Филипп Семёнович, мужчина разумного возраста, какой-либо пылкой бесшабашности не любил. В связи с этим растрачивал он себя размеренно и понемногу – квантами. А так как не всякий альтруист был готов «потреблять» и его целиком с утра до ночи, то обстоятельство порционного взаимодействия устраивало, как Филиппа Семёновича, так и его жизненных попутчиков. Поэтому любой эмоциональный обмен с его участием происходил на уровне подобающей вежливости, исключая эффект теплопередачи, возникающий при объятиях и троекратном целовании.

Но при всём том, и какой излишней чопорности Филипп Семёнович себе не позволял: пуговку под галстуком расстёгивал, нижнюю губу не выпячивал, хоть и имел карьерные виктории и не бессознательно двигал пешки в шахматных дебютах. Имел влечение к женскому полу, вызванное скорее повелением закона всемирного тяготения, а не рыцарским умопомрачением, что требовало прыткого служения с надеванием на голову кастрюли и участия в ежедневных турнирах. Одним словом, был он несколько холоден к окружающей действительности, а от того и выпадал из её темпераментного баланса. Что, впрочем, нисколько его не расстраивало и позволяло критически оценивать, как саму действительность, так и её баланс.

Продолжалось такое общение Филиппа Семёновича с данным ему в ощущения безобразием вплоть до того вечера, когда с ним случилось странное. Возвращаясь домой после работы, он открыл ключиком почтовый ящик и вместе с обычной прессой вынул белый конверт. На конверте стоял штемпель «Заказное» и красовался логотип неизвестной ему организации. На логотипе блестящая серебристая капля настырно рвалась вонзиться в красный глаз Юпитера. Пожав плечами, Филипп Семёнович несколько удивился тому, что «Заказное» просто брошено в ящик, а не доставлено в руки. Но, подумав о том, что возможно неутомимый почтовый пилигрим не смог застать его дома, он поднялся в квартиру, переоделся в домашнее и уж тут вскрыл конверт и достал из него письмо, что было напечатано на фирменном бланке с гербовой печатью и водяными знаками. А пробежав глазами по строчкам, он саркастически хмыкнул, бросил депешу на журнальный стол и отправился на кухню, готовить ужин. Однако на полпути остановился, задумчиво посмотрел в окно и вновь вернулся на диванчик. Взял со стола странное послание и стал перечитывать - неторопливо и вдумчиво. В самом письме после обычных «Уважаемый… Здрасьте вам – Здрасьте нам…» говорилось, что после строжайшего отбора и анализа, ему, Филиппу Семёновичу, предлагается вступить в кандидаты в отряд будущих переселенцев, призванных в скором времени колонизировать красные марсианские степи. Далее следовало, что выбор пал на него по тем-то и тем-то причинам и, что в случае его согласия, он должен заполнить, прилагаемую к письму, анкету и отправить её по такому-то адресу. Внизу, рядом с печатью, стояла подпись – Ген. Директор ООО «Космовыбор» - Иноземцев К.К. Дочитав до заключительного К.К., Филипп Семёнович вынул из конверта второй листок с анкетой и внимательно её изучил. В анкете, кроме стандартных вопросов – «Родился – крестился» были и несколько необычные, можно сказать, что и интимные. Поэтому Филипп Семёнович решил отложить всякие действия, а пока навести справки о подозрительном ООО и о его К.К. Потому как этот самый К.К. мог быть и каким шутником, а то и жуликом. Однако поиски в виртуальных сетях не дали никаких результатов, что говорило либо о непопулярности К.К. и его команды, либо об их определённой засекреченности. И так как какое-либо решение неминуемо откладывалось на завтрашний день, Филипп Семёнович сладко зевнул, потянулся и отправился спать. Улёгся в кровать, укрылся одеялом и тут же заснул.

Так он безмятежно и посапывал до трёх часов ночи. А в три часа будто щёлкнул в нём какой-то выключатель, взбудоражил в голове сонные синапсы и захлестнул мозги потоком эмоций. Через минуту эмоции стали превращаться в мысли – противоречивые, а временами и скулящие. И тут уж было не до сна. Филипп Семенович, будучи не тренированным в устойчивости к такой лавине чувств, поначалу заскучал и даже спрятал лицо в ладошки. Но тут же и воспрял, поражённый внезапной мыслью. Мысль эта сверкнула падающей звёздочкой, высветив то тайное и сокровенное, что до сих пор лежало за семью замками в глубине подсознания. Филипп Семёнович схватился руками за голову и, будто сделав великое открытие, прошептал, - Шанс…
А наблюдая за тем, как это тайное и сокровенное проявляет свои очертания, так же шёпотом продолжил, - Ну, конечно… Это же шанс… Единственно возможный и единственно верный.

Когда же сокровенное высветило себя полностью, Филипп Семёнович, впервые чувствуя всю силу неограниченного какими бы то ни было рамками воодушевления, заговорил громко и убедительно,
- Да-да! Шанс! Единственный шанс убежать, смыться, сдуться с этой провонявшей чванством, подлостью и неистребимым рабством планетки. Удрать, к чёртовой матери, чтобы не видеть этого черепашьего взгляда сильных мира сего… Всех этих каннибалов и кровососов… Забыть о зверином вое толпы… Забыть, что такое вой и что такое толпа… Забыть о брезгливости и ежеминутном унижении… Расплеваться так, чтобы и костей здесь не осталось… Расплеваться с дураками и умниками, что вечно бухтят о каком-то бегстве от каких-то проблем, забывая о том, что главная проблема муравья – это его муравейник. Потому как этот муравейник вечно недоволен и требователен – не ту козявку приволок, не ту соломину обдул, не в ту ногу маршировал…
И повторив, непривычное для себя, - К чёртовой матери! - Филипп Семёнович хлопнул по коленям и чуть ли не побежал в другую комнату. Как был в трусах, уселся за стол и стал торопливо заполнять анкету. Так как, по его предположению, таких как он убеждённых путешественников должно было быть совсем не мало. А это опять означало толпу и придуманную бесами конкуренцию.

Быстро заполнив графы «Что, где, когда» Филипп Семёнович приступил к интимной части анкеты.
- Как Вы оцениваете свою репродуктивность?
- Репродуктивность? Стопроцентно! У меня – зверь, а не репродуктивность! Подавай сюда хоть тридцать штук каких кавалерист-девиц!
И в графе «Оцените от 1 до 10», твёрдо поставил «10».
- Как Вы оцениваете своё психическое здоровье?
- Психическое? На сто с плюсом!
И вновь вывел в оценочной графе аккуратную десятку.
- Оцените Вашу работоспособность.
- Шик-блеск, а не работоспособность! Однозначно – десятка!

Поставив себе ещё штук пятнадцать отличных оценок, Филипп Семёнович перечитал заполненную анкету, удовлетворённо кивнул и, положив её в конверт, написал на нём адрес. А по дороге на службу сунул его в почтовый ящик и стал ожидать ответа. Ответ пришёл через два дня. Был он подписан всё тем же К.К., но на бланке стояла уже другая эмблема – аспид, лезущий по коктейльному фужеру, а организация называлась «Клиника Астромед». В самом письме говорилось, что он, К.К., чрезвычайно рад общению и предлагает, уважаемому Филиппу Семёновичу, поправить своё психическое и мужское здоровье в его богадельне. А потом – хоть в космос!

Филипп Семёнович бросил листок на стол, подошёл к окну и стал смотреть на киснущую под дождём планету... Когда оцепенение его отпустило, он, глядя на своё отражение в стекле, обречённо прошептал: «Не сбе-жать…». Затем достал початую бутылку трёхзвёздочного, налил пятьдесят грамм в рюмку и принял один квант коньяку, как необходимую живительную микстуру…
Перенос
Сергунька Нафигов считал себя критиком-провокатором. Есть такие накоротко замкнутые мурзики, что причисляют себя к виду тех умников, которых хлебом не корми, а дай излить свою желчь на добродушного филантропа, чтобы потом с нетерпением ожидать в ответ какой брани-ругани. Они от такой несдержанности гыгыкают, что младенцы, пускают слюни счастья и восторгаются своей сообразительностью. Одним словом – дети, - капризные и лишённые сладкого. Проказничают такие храбрецы чаще всего в виртуальных просторах, потому как в уличной обстановке есть большая вероятность схлопотать по сопатке от какого молчаливого и не слишком любезного оппонента. А так – тарахти безбоязненно, надувай сопли пузырями от получаемого удовольствия, да гладь себя по тыковке. Мол, вон какой я коварный, мол, вон, ужасный какой я.

Сергунька тоже считал себя коварным, а временами и разящим, эдаким героем при мнении. Сучил ручонками по клавиатуре - обличал, так сказать, надеясь на ранение самолюбия предмета своего внимания. Бывало, что и ранил, и получал с трудов своих желанную подачку на прокорм души, возбуждался и жаждал полемизировать дальше в рамках табеля чинов и рангов – «А ты кто такой?!» И если оппонент не начинал откровенно зевать после его первых двух-трёх фраз, и не посылал Сергуньку в задорные места, пожелав при этом крепкого здоровья, и на всякий случай, напомнив, что менингитом два раза не болеют, то полемика могла продолжаться довольно-таки долго, как и любая борьба за торжество, желающей пребывать в вечном подполье, правды-истины. Так что Сергунькина «жизнь по проводам» бурлила и, будоража компьютерные и нервные системы, наполнялась вполне прозаичным «людоедским» смыслом.

Перемена в жизни игруна Нафигова случилась после того, как он нашёл себе очередную подходящую жертву, что довольно осторожно высказывалась по поводу энергетической реальности неких фантомных явлений. Пропустить такое Сергунька не мог и, чувствуя прилив вдохновения, вдарил по всем клавишам. Тут было: и ересь махровая, и чушь средневековая, и автор – алхимик, и даже весёлое словечко «дебил», которое всё ж пришлось удалить из текста, дабы у сторонних читателей не возникло мысли о его, Сергунькиной, неинтеллигентности. Закончив редактирование «наживки», Сергунька ухмыльнулся, потирая ладошки, и отправил её адресату.

Ответ от «дебила» пришёл часа через полтора. И был он предельно краток – всего три вопросительных знака. Увидев такую сдержанность и непонятливость оппонента, Сергунька поднапрягся и тут уж расстарался от души, проявив при этом всю свою воинствующую бесстрашность. А ещё через пару часов получил в ответ слово «Угу» и один прикреплённый файл. Сергунька открыл посылочку и уставился на монитор. Весь экран был покрыт разномастными по величине и цвету циферками. А как только он, не задумываясь, щёлкнул по ним мышкой, циферки пришли в движение и стали мерцать, то высвечиваясь, то гаснув на тёмном фоне. Поглядев на эту иллюминацию, Сергунька пожал плечами, закрыл непонятный файл и вновь написал ускользающей жертве, - Что это за чепуха?
И тут же получил разъяснения, - Это не чепуха. Это матрица фантомного переноса вируса страха, - дальше красовалась весёлая рожица смайлика и следовало окончание, - И не подумайте, что компьютерного… Всех Вам благ!

Почесав в затылке, Сергунька плюнул в монитор и, с минуту поворчав, что фокус не удался, и что только зря потратил время на этого придурка, выключил компьютер. Затем он принял успокаивающий душ и отправился спать. А в три часа ночи он вскочил на кровати, проснувшись от увиденного кошмара и своего собственного хрипа. Волосы на голове были липкие от пота, и лёгким катастрофически не хватало воздуха. Сергунька вытер ладонью мокрый лоб и, отдышавшись, прижался спиной к стене. В комнате было темно и… опасно. Кое-как совладав со своими нервами, Сергунька добежал до стены и включил свет. Затем он дошёл до кухни, выпил холодной воды и, отчасти успокоившись, включил компьютер, решив удалить к чёртовой матери «дебильный файл» и даже провести профилактическую чистку системы. Когда же комп загрузился, Сергунька глянул на монитор и тут же от него отпрянул. На экране всё так же плясали весёлые циферки. Продолжалось это ещё минуты полторы, после чего загруженная матрица пропала, а вместо неё появилась короткая надпись, - Наслаждайтесь!
Хлопоты
Хлопоты – процесс динамический, требующий круговых скоростей, центростремительных ускорений, а временами и болезненных деформаций. Никто не скажет про сидящего на табурете человека, что тот о чём-то хлопочет, будь он хоть общеизвестный плут и выжига. Про сидящего на табурете скажут, что он де обмозговывает стратегию, шлифует тактику или просто трапезничает булкой с квасом, но никак не хлопочет. При условии, конечно, что он не скачет на этом табурете, что твой Д’Артаньян - радеть за чужой блуд и недальновидность.

***
Тамара Яковлевна была хлопотуньей от Бога. Видимо сам Создатель запрятал в неё те потаённые тонкие механизмы и разбросал по туловищу их невидимые выключатели, при нажатии на которые механизмы эти начинали зудеть и вырабатывать беспокойную энергию. От этой энергии Тамара Яковлевна возбуждалась, решительно отвергала истинность Второго закона термодинамики, в несчётный раз обзывая его ересью, и полностью отдавалась разномастным хлопотам. А достигнув того или иного промежуточного результата, она, как правило, валилась с ног, чувствуя в теле ту гудящую усталость, от которой и «Анна Каренина», вот уже с полгода заложенная закладкой на одной трети объёма, была неспособна прельстить её глубиной ожидающихся впереди переживаний и красотой слога Великого Льва.

Хлопоты поглощали Тамару Яковлевну целиком без остатка, требуя безостановочно пылесосить, тереть, обновлять гардероб и обои, следить за скользкими показателями здоровья и т.д., и т.д., и т.д…
И возможно, что всё в её жизни так бы и осталось без изменений, не приснись ей как-то ночью сам Второй закон. Закон примстился ей бесстрастным великаном, облачённым в тёмную переливчатую хламиду, с прожигающим насквозь взором и предостерегающе поднятым перстом.

От его появления, Тамара Яковлевна охнула, замахала на него руками и проснулась. Через шторы в комнату пробивались рассветные лучи солнца, что приплясывая на обоях, высвечивали настенные часы с бегущей по кругу секундной стрелкой. Бег стрелки завораживал, и Тамара Яковлевна с минуту глядела на это движение, пока её не передёрнуло от навалившегося страха. Она зябко вздрогнула и будто увидела себя со стороны, да ещё и глазами испугавшего её Закона. А пока смотрела, с ужасом стала осознавать, что она есть не что иное, как скучное безликое существо. Настолько скучное, что вполне может считаться существом вечным, без права на какие-либо перемены, в том числе и на небытие. Кем-то тайно созданный и страшно засекреченный робот-андроид, с вбитой в мозги аксиомой, что при соблюдении определённых правил, жизнь обязательно расщедрится вознаграждением и одарит новым чудесным качеством. А так как аксиома эта обязывалась приниматься на веру, то никому и в голову не приходило узнать у самой жизни о её планах и намерениях.
Однако жизнь, как поняла Тамара Яковлевна, в силу своих правил, мало интересуется делами бессмертных и не утруждает себя их отличением от круговерти событий. А без этого отличения, кому бы то ни было глупо надеяться на какие-либо знаки внимания.

Вот после этого разоблачения с Тамарой Яковлевной и произошла её главная перемена. Нет-нет… хлопотать она вовсе не перестала, да и не смогла, если бы даже и захотела, в связи с наличием в ней жужжащих моторчиков. Но и поклоняться бесконечным хлопотам прекратила, находя удовольствие в своём сосредоточении, а не в бессмысленной борьбе с непобедимым хаосом.
При этом она понемногу «оживает» и каждый раз улыбается, когда кто-то таинственный и насмешливый шепчет в её голове: «Моешь чашку – думай о чашке»…
Жмурки
«Зажмуривать глаза надо уметь. Это вам не детей делать – раз-два, абы как…
Тут цивилизованному гражданину надобно поступать вдумчиво и с разумной опаской. Потому как – вон один товарищ взял, да и зажмурился, пребывая в халатной беспечности. А потом – бац! И не разжмурился. И чёрт его знает – разжмурится ли когда-нибудь. Так и лежит, - то ли помер, то ли примерчики в уме решает…» - так думал Иван Кузьмич, выключая телевизор и находясь под впечатлением от передачи о тибетских монахах. Монахи были хороши – все как на подбор красавцы без вредных привычек. И все как один с привычкой при любом удобном случае заглянуть в себя. Вот это «заглянуть в себя» и подвигло Кузьмича к неспешному рассуждению.

«Ну, предположим… Ну, зажмурился, к примеру, Сергей Петрович – сосед из тридцать седьмой квартиры… Крепко так зажмурился – на совесть. Ну, крутанул светлы очи в пол-оборота, чтобы они вовнутрь смотрели, а не наружу. И что? А то, что никакой Третьяковской галереи он там не увидит. А увидит сначала гланды да прокуренные лёгкие, потом печёнки-селезёнки, а если подсветить каким фонариком, то и всяко разные кишки с диверсантом-аппендиксом… А дальше? А дальше – всё! «Exit», так сказать. Осмотр окончен!
А всё почему? Да потому, что ненаучен он, слегка увядающий мужчина: полвека от рождения, сто пятьдесят кило веса, смотреть, на что-либо иное, кроме как на материю. Да оно и понятно. С той материи ему можно хотя бы штаны себе пошить. Как говорится, срам прикрыть и не отсвечивать. А то, что сраму-то никакого в природе не существует, ему никто не объяснил. И что штаны ему, Сергею Петровичу нужны для того, чтобы его морозцем не побило – никто не рассказал. Вот он, болезный, в себе ничего кроме тяжёлых металлов и хим. реакций не видит. И не может видеть. Да и с чего? Ежели он про тонкие вселенские вибрации и слыхом не слыхивал. Потому как объегорили его супостаты – теоретики отбора и сборной солянки, да и запустили по узкой дорожке, прямиком от горшка к унылому кладбищу. Топай, мол, Сергей Петрович, крути гайки, хлебай кислые щи в обеденные перерывы и голову не напрягай, за ненадобностью…
Ну, а если Сергей Петрович, ни с того ни с сего, возьмёт, да и взъерепенится, и громогласно так возопит, - Хочу, мол, внутри себя какую надежду увидеть, - то и тут ему – кукиш с маслом. Так как теоретики те враз предложат ему на глаза его, внутрь обращённые, очки нацепить. А как он их нацепит, а он их нацепит, потому как в нём интерес и бунтарский свербёж, то тут они и спросят, - Ну, что, Сергей Петрович? Разглядел ли ты в себе какую иную ипостась? Нет? Ну, тогда и не егози, [***] ты сын, бери ключ девятнадцать на двадцать четыре и верти положенные тебе гайки. Так-то вот…»

Доведя свои рассуждения до точки безысходности, Кузьмич заварил чайку, ещё с минуту погорюнился, а затем вдруг понял крайне важную для себя истину – затюканную, но до конца не пришибленную прихвостнями тех самых теоретиков. Сама же истина говорила о том, что никогда не поздно начинать что-то с самого начала. Никогда! И если желает человек, как-то по иному зажмуриться, чтобы потом как-то по иному разжмуриться, то и флаг ему в руку, и скатертью ему дорога.

Испытав в душе живительную струю воодушевления, Иван Кузьмич отхлебнул чайку и стал думать о том, с чего же ему начать свою революционную переподготовку. А так как до монахов ему было, как до Луны, то он и решил прибегнуть к просмотру и анализу более щадящих телепередач. Развернул газетку, изучил программу вещания и, хмыкнув, отметил наиболее перспективную крестиком. Утвердительно кивнул головой и принялся за чай уже по-настоящему. В программе, напротив крестика, значилось – «В мире животных»…
Посланник
Если взять, да и от нечего делать задуматься об определяющей роли судьбы в жизни того или иного индивида, то через непродолжительное время можно заметить, что наиболее чувствительным является вовсе не её качественные назначения и целеуказания, а весьма разнообразные уточнения. Истинность этого утверждения легко проверить, обратив на эти уточнения более пристальное внимание.

К примеру, назначила судьба-игрунья быть какому гражданину пылким ловеласом, успешным и востребованным, о котором говорят, что живёт он как в сказке, а говоря и завидуют. Вот он от этого и хорохорится пред завистниками. Однако при определённых уточнениях всё той же судьбы, этот увлечённый обожатель прекрасного пола может полжизни просидеть в чужих шкафах в пасхальном исподнем. У него от такого сидения может даже развиться клаустрофобия, а то и страшная аллергия на нафталин. И выходит так, что вроде бы он и относится к славному виду покорителей, но при этом имеет множество мелких неприятностей и внушительный срок отсидки.

Или вот – определила, скажем, судьба уважаемого товарища на руководящую должность, вознесла его над печальными тружениками, исполнив сокровенную мечту. Мол, вот тебе назначение и директорский статус – рули и наслаждайся своим величием. И он бы, конечно же, наслаждался, не внеси игривая управительница корректирующие нюансы. И казалось бы – какая мелочь, что рулит он, не жалея себя, заводом по переработке дерьма в дерьмо. А всё ж таки, факт этот ему малоприятен и толкает к психической дёрганности, что выражается в частом принюхивании к самому себе и бесконтрольной ароматизации окружающего пространства.

С другой же стороны, какой-нибудь не отмеченный судьбой пролетарий отправляется, положим, по турпутёвке на периферию, осуществлять, так сказать, смычку города и деревни. И по высокому уточнению стукается в сельпо с таким зоотехником женского пола, у которой глаза, что у её бурёнок, только с магическим искрением. Искрение это пыхает в него и пронзает. И тут же – на тебе, и замирание сердечной мышцы, и совместное наблюдение за Юпитером, и… смычка. И если лет этак через двадцать пять, взять, да и отыскать этого неприметного туриста, то вполне может статься, что будет сидеть он за столом напротив своей селянки, попивать чаёк, беседуя о проказах внуков, и отпугивать довольной физиономией наползающий на страну мировой кризис…

Подытоживая всё вышесказанное можно смело утверждать, что вносимые судьбой поправки, так или иначе, указывают путь к некому эмоциональному усреднению, а значит и к равновесию. А те индивиды, которые предпочитают отмахиваться от судьбоносных уточнений, продолжая биться лбом в несокрушимые тверди или же наоборот, впадать в спячку, при перерождении непременно пополнят собой семейства дятлов и ленивцев…

***
Пётр Петрович, мужчина ещё военнообязанного возраста, причислял себя к классу крепких середняков. Судьба уготовила ему вполне благоприятное существование в двухкомнатной квартире с видом на перемену сезонов, не пыльную деятельность инженерной наклонности и перманентное денежное довольствие в размере – «жить можно». Вот он и жил. Бывало, конечно, что и тужил. Но старался тут же взять себя в руки. Брал. И уже больше не тужил… При этом всякий раз убеждая себя в том, что те или иные загибы судьбы ведут к его, Петра Петровича, благу, спасая от более глобальных неприятностей. Так же как и прививка Минздрава – гадость, конечно, но всё ж таки какая-то защита от скоропостижного одряхления туловища.

С годами же, вышеупомянутые загибы приобрели ощутимую плавность и лишились пугающих скачков, а потому, Пётр Петрович и посчитал, что судьба его с ним уже натешилась, и что никаких резких уточнений с её стороны ему опасаться не стоит. Посчитал, от души зевнул, побарабанил ладошками по животу, глядя на заоконную осень и, промычав: «Осень – она не спросит…» - стал собираться на прогулку по случаю выходного дня. А так как день был чудесен: пёстрые сентябрьские листья, а в них лёгкий бриз и мельтешение солнечных лучей, то Пётр Петрович и решил отправиться в парк. Туда, где можно с лёгкой грустью повздыхать, наблюдая за кружением каруселей и непременно попечалиться, осознавая, что твой зад уж более никогда не коснётся дощатых кресельных сидений по причине раздавшихся габаритов. Постоять пару минут созерцающим философом в облаке меланхолии и уж потом, направится к скульптурной композиции, изображающей явно попивающего деревенского паренька смутных времён, держащего в руках кистепёрую рыбу. Сама композиция, будучи главной достопримечательностью парка, имела название «По щучьему велению» и вселяла в отдыхающих уверенность в собственном благообразии в сравнении с обликом чугунного тунеядца.

Вот около этой скульптуры с Петром Петровичем и случилось непредвиденное. В то самое время, когда он любовался художественным литьём и в уме подсчитывал количество истраченного на него железа и углерода, он и получил увесистую оплеуху, пришедшуюся на его левую лицевую половину. От этого сотрясения, уже было подсчитанные проценты углерода перемешались с железными, щука в руках Емельяна дрогнула, а под ногами завертелись упавшие листья.
Пётр Петрович охнул, схватился за щеку и монокулярным зрением правого глаза, уставился на своего обидчика. Обидчиком была дама вполне сочных лет с пылающим гневным взором, причёской «Долой симметрию» и с таким решительным выражением лица, что Пётр Петрович подумал: «Ничего себе, дама… Прям-таки ураган, а не дама… Катаклизм!» А так как дама всё ещё молчала, то мысли его всполошились и покатились наперегонки внутренним диалогом,
- Это что ж такое-то? А? Это за что?… Зачем же такая жестокость?.. А может у неё от меня какой ребёночек есть, а я не знаю?
- Да какой к чёрту ребёночек? Я эту заразу первый раз в жизни вижу!
- А может она себе какую пластику на щеках навела? Помнишь, тогда в Новосибирске? В командировке?
- Да нет… Та была ниже ростом и ушки ракушками…
- А в Тагиле?
- Что в Тагиле? Я в Тагиле с полигона не вылезал. Скажешь тоже – в Тагиле…
- А в Мурманске?
- Ну… В Мурманске… В Мурманске может быть… Хотя… Да нет! Нету у меня никаких детей – ни в Мурманске, ни в Караганде!
- А может я её чем обидел? Ну, там… ногу в трамвае отдавил… или места не уступил?
- Да я и в трамваях-то не езжу…
- Ну, так, что ж ей от меня надо-то, чтоб вот так со всей дури, да и по морде?
А не найдя никаких разумных объяснений, Пётр Петрович набычился и стал распаляться. Вот в это самое время дама и заговорила – быстро и сбивчиво,
- Ради Бога… Ради всего святого… Простите меня пожалуйста… Я не могла иначе… Это вопрос моего счастья или несчастья… А может быть и жизни…

Пётр Петрович в ответ крякнул и, наконец-то, открыл левый глаз. Когда зрение было полностью восстановлено, он увидел, что дама собой очень даже хороша, только чрезмерно бледна и тревожна. Между тем она продолжила,
- Понимаете… Я… Я полюбила… Очень полюбила одного человека… Вы извините, что я к Вам с подробностями, но я должна объясниться… Так вот – этот человек настаивает на моём полном разрыве с мужем… Ну, что тут поделаешь – такой уж он человек… А я… Я сказала, что муж меня якобы преследует… Хотя он меня не преследует… А мне его жалко, потому что он хороший человек… Вот… А он сказал, что или я сегодня же поставлю все точки… или… Ну, вы понимаете… А моего мужа он никогда не видел… А я сказала, что встречаюсь с мужем сегодня в парке и… А здесь кроме Вас ни одного подходящего мужчины…

В ответ Пётр Петрович кашлянул и спросил,
- Подходящего для чего? Для битья?
- Да нет же… Ну, как Вы не понимаете? Я точно знаю, что он сюда пришёл, чтобы убедиться, что я… Вот я и… Да Вы поймите… я пришла, а здесь всё молодые папаши с детьми, и ни одного достойного человека… И вдруг Вы! Вы же посланник судьбы! Понимаете?
Тут она поглядела на скульптуру и тихо проговорила,
- Как по щучьему велению…

Пётр Петрович насупился, погонял носком ботинка листву и вновь спросил,
- А Вы мужа-то, что… Тоже ещё любите?
Дама тяжко вздохнула и ответила,
- Да не знаю я ничего… Я так запуталась… Я так устала…
После чего она посмотрела Петру Петровичу в глаза и, прикоснувшись пальцами к его груди, ещё раз извинилась. Затем вскинула голову, развернулась и пошла прочь.

Пётр Петрович проводил её взглядом, а когда она свернула с аллеи, подошёл к композиции и, положив руку на голову Емели, сказал,
- Во, брат! Видал? Какая интересная у людей жизнь, - а сказав, как-то густо и тёмно загрустил… Загрустил, - потому что осень, а впереди стылые ветра и ещё чёрт знает что - неуютное и промозглое… И потому что быть посланником судьбы оказывается не так уж весело и интересно. А почувствовав, что ещё немного и он начнёт вовсю тужить, Пётр Петрович взял себя в руки, перестал тужить, как отрезал, и, бубня под нос, - Осень – она не спросит, - пошёл к каруселям, искать своё душевное равновесие. Оставленный в покое Емеля косил на него чугунным глазом и кривился лукавой улыбкой, оценив новую шалость судьбы…
Вадим Ионов +2 3 комментария
Пожар души
Какой бы то ни было суеты, Сергей Петрович не переносил на дух. Организм пожарного на пенсии настоятельно требовал неспешности и повышенной влажности. В связи с этим, любимым временем года бывшего брандмейстера была осень, когда кривая пожароопасности шла на убыль, пройдя летние пики огненного коварства. Когда, если и требовалось что-то непременно тушить, то вовсе не напитавшиеся влагой леса, а увесистые, похожие на зелёные слитки, голубцы. Тушить долго на малом газе, во внушительной алюминиевой кастрюле, что единолично царствует на плите, не допуская умещения рядом с собой, каких-либо чайников и сковородок. Потому как она есть – глыба, а не кастрюля! Потому как она есть гегемон и священный сосуд – вместилище правильной кулинарии.

Заблаговременно уведомив супругу о дне большого тушения, Сергей Петрович обзванивал друзей, отправлялся в магазин и приносил в дом указанные в списке комплектующие, необходимые для голубцового рукоделия: лук, рис, мясцо и пару здоровенных кочанов скрипучей капусты. Сам вертел фарш, демонтировал кочаны на элементарные составляющие и даже помогал жене запаковывать начинку в капустные листы, всякий раз удивляясь своей ловкости, позволяющей добиваться надёжной упаковки без помощи гвоздей или же изоленты. Голубцовые заготовки получались у него заметно крупнее, чем у супруги и, отличаясь меньшей элегантностью, брали своим фундаментализмом, явно указывая на то, что в этом доме с едой шутить не любят, потому как хозяином тут не какой-то там «чем я могу Вам помочь?» с заискивающими глазёнками, а человек прошедший огонь с водой и брезентовыми трубами. А потому всякая ресторанщина с козюльками на тарелках здесь никому не грозила, так же как и задушевное почитание диетического культа.

А как только кипящие в царь-кастрюле «голубчики» созревали окончательно, Сергей Петрович доставал поварёшкой самый элегантный, а значит самый незначительный образец, отрезал от него кусочек и снимал пробу. И если спелость деликатеса его удовлетворяла, то он довольно крякал, звонко щёлкал подтяжками по несгораемому туловищу и, налив в рюмку прививочные пятьдесят грамм, круто посыпал перцем оставшуюся часть пробника. Вкусно выпивал и не менее вкусно закусывал, мыча и охая от получаемого удовольствия. Жена, наблюдающая за этой мистерией, лишь тихо вздыхала, но поперёк молвить не смела по причине давней любви и праздника голубцового тушения.

Когда же в квартире появлялись гости, Сергей Петрович самолично обносил их парящей кастрюлей и выкладывал на тарелки угощение: дамам – элегантные экземпляры, мужчинам, не менее огнеупорным, чем он сам – фундаментальные. Настоятельно рекомендовал не пренебрегать горчичным соусом, перцем и охлаждённой «казённой»…

В самый же разгар пиршества, когда священный сосуд и запас напитков опустошался до половины, Сергей Петрович выходил на балкон «перекурить». Он облокачивался на поручень и наслаждался «мягким огнём жизни», что жёг его изнутри перчёными голубцами, а снаружи застольным хохотом и красно-жёлтыми листьями осени. Огнём ласковым и желанным, даже для сурового пожарного. А проведя на балконе пару-тройку счастливых минут, Сергей Петрович, будто с кем-то соглашаясь, несколько раз легонько кивал головой, выдыхал во влажную атмосферу глубоко личное, - Пожар души, - и возвращался к столу…
Вадим Ионов +2 3 комментария
Начала (аудио версия)
По ссылке:
http://www.neizvestniy-geniy.ru/cat/music/audio/1816978.html

Читает автор аудио версии - Игорь Ященко.
http://www.neizvestniy-geniy.ru/users/30415.html
Вадим Ионов +2 2 комментария
Петь
Петь тётка Глафира любила и вкладывала в это занятие всю душу. А так как душа её была помещена вовсе не в хлипкую оболочку какой-то там манекенщицы, а во вполне достойный акустический объём крепкой рязанской бабы, то пение это выходило зычным и напористым, временами пугающим возможностью разрушительных резонансов. Когда же она набирала полную грудь воздуха, готовясь к выдыханию первых песенных нот, окружающие заметно скисали, возможно, от того, что находящийся над их головами упругий атмосферный столб оползал, теряя в весе, и испытывал их аномально низким давлением. В связи с этим подпевали они вяло, без должного азарта, чувствуя при этом лёгкое головокружение и свою полную вокальную несостоятельность в сравнении с солисткой. Причём это чувство певческой ущербности не оставляло их и во времена шумных застолий, при которых каждый душевный посыл: будь то - «Будь здоров» или же «Горько», непременно закреплялся достойным объёмом огнеопасного самогона, что как известно толкает к бесшабашности и бесстрашной лихости.

Сама же тётка Глафира на любом весёлом деревенском мероприятии вполне аристократично вкушала пару рюмок местного аперитива, без излишней суетливости закусывала солёными грибочками и, не впадая во всеобщую эйфорию восторженности, терпеливо ожидала часа своего триумфа. По мере же приближения этого часа в её глазах, нет-нет, да и вспыхивали озорные искорки, которые сигнализировали о том, что сам чёрт ей не брат, и она вскоре каждому тут и нос утрёт, и без воды умоет. А как только долгожданная минута наступала, она долго тянула в себя носом бодрящий деревенский воздух, делая его в застольном пространстве более разреженным и легковесным, закрывала от удовольствия глаза и извергала из себя мощную звуковую волну, искусно модулируя её по частоте и амплитуде. И тут уж никто не мог усомниться в том, что тонкая рябина как-никак, а к дубу всё ж таки переберётся – хоть вброд, а хоть и вплавь, что ромашки, в конце концов, выглянут, а лютики воспрянут, и, что Хасбулат в следующей жизни непременно женится на своей однокласснице.

Жизнеутверждающие оратории, как правило, длились в течение полутора – двух часов и прекращались либо при осушении последней бутыли, либо при наступлении нестерпимого зверства, вошедших в раж, комаров. А как только искусанный насекомыми хмельной гармонист застёгивал ремешок на инструменте, тётка Глафира вставала, благодарила за хлеб-соль и царственной походкой отправлялась восвояси.

И вот как-то в один из таких вечеров, когда стратегический запас самогона был уже ополовинен, а в эфире только отзвучал сказ о бродяге пересекающим Байкал, сидящий напротив тётки Глафиры заезжий гость, покачал головой и сказал,
- Вам бы, уважаемая Глафира, простите, не знаю Вашего отчества, на большую бы сцену, в какие-нибудь столицы надобно.
После этого пожелания, народ за столом приумолк и с любопытством посмотрел на приезжего товарища. Товарищ, не понимая такого интереса к своей персоне, завертел головой. А тётка Глафира пригубила из рюмки, зажмурилась и, хрустнув на зубах солёной волнушкой, ответила,
- Да ездила… Ездила, мил человек… Да только ничего не получается.
- Чего не получается?
- Да песни не получается… Так… Одно – му, да му… Это ж только тут через меня кто-то поёт. А тащиться ему со мной во всякие столицы видать лень. Видать тутошняя воля ему дороже… Да это и правильно… Тут-то нам с ним – Рязань-матушка… А там?
Сказала, улыбнулась и, приосанившись, глубоко вдохнула. Атмосфера дрогнула, прогнулась и тут же наполнилась звуком, и будто бы и виденьем – Дон, молодец из казаков и дева, что льёт над рекой горючие слёзы… и страсть как боится цыганского гадания…
Рябь
Дело было даже не в кикиморах. Да и чёрт с ними, с кикиморами. Ну, навалились, ну, пощекотали в подмышках, в носу. Так это ж всё до первого чиха. А как только он, писатель Васька Писакин, громыхнул от души раскатистым «а-а-а.. чхи!», то те враз разбежались и попрятались. Может в углы мрачные забились, а может и в какую «тёмную материю» занырнули. Благо материи этой, как утверждали теоретики, в окружающих объёмах – хоть пруд пруди. А вернее – океан океань, что без дна, без берегов, и лишь с лёгким намёком на редкие мели.

Так что задаваться вопросом, - А присутствуют ли на самом деле в мелководной реальности сии докучливые тётки-щекотуньи, - Васька посчитал делом неблагодарным, потому как - нету их, нету, а потом тут же – раз и есть. И всё это от того, что рябь идёт по тёмноматерчатому океану – вот кикиморы в нём и болтаются: то всплывут, а то булькнут. А потому разбираться в их жизненной достоверности занятие архи хлопотное – тут надобно голову большой математикой обременить, чтоб тебе в ней и число «Пи» и всяко разные логарифмы без скрипа поворачивались.

Решив же оставить в покое «мерцающих» в своей нелинейности кикимор, Васька отпил кофейку из чашечки, взял острый карандашик с чистым листом бумаги и, было, уже хотел вывести на нём заглавную букву названия нового шедевра, как вдруг замер и даже растерянно поковырял грифельком в ухе.
Растерянность его была следствием внезапно появившейся вопросительной мысли. Мысль эта быстро освоилась в Писакиных мозгах, дёрнула за нейроны и привела в действие Васькин речевой аппарат. Аппарат открыл рот и промямлил, - А я-то сам, есть? Есть ли, в самом деле, я – Вася Писакин – труженик пера и чернильницы, певец любви и чернозёмов?.. Настоящий ли я или такой же «переменный», как нечисть в проруби?

Зная по опыту, что любой вопрос, заданный в своё исключительно верное время перестаёт быть банальным и становится трудноразрешимым и заковыристым, Васька ещё отпил кофейку и призадумался.
Объективных доказательств его глиссирования на водах «тёмного» океана не было. А были лишь все эти ощущения: ущипнул – ойкнул, мысли: влетело – вылетело, ну и, конечно, паспорт – эта куцая подделка евангелия живого гражданина.
И всё!

Вот после этого «И всё!», Ваську и затрясло. Он даже дёрнулся на табурете в желании побежать хоть к тому же соседу – Петровичу великомученику, что частенько пил запоем, ища ускользающий от него смысл жизни. Нарушить его этиловое сосредоточие, расцеловать в разноцветные щёки и с надеждой спросить, - Скажи, Петрович! Скажи, родненький… Я есть?
Однако предвидя неизбежность долгой философской беседы, Васька укротил в себе внезапный порыв и, вновь придавив к полу табурет, постарался взять себя в руки. Первое время руки слегка подрагивали и брать в себя Ваську не желали. Но через пару долгих минут они окрепли и, даже не расплескав, поднесли ко рту чашечку кофе. Увидев в этом добрый знак, Васька вздохнул и успокоился уже окончательно. А успокоившись, констатировал, - Рябь человеческая есть! И «мерцает» он, царь природы, в этих волнах, - то нырнёт, то выплывет. И никуда от этого ему не деться.

А как только понимание этого феномена укоренилось в нём окончательно – всё вокруг вдруг стало нестрашным. Васька взял карандашик, пододвинул к себе лист, а лишь только прикоснулся к нему грифелем, из углов вновь выскочили нечёсаные тетки, и пошли на него в желании щекотать-нервировать. Васька в ответ нахмурился и, глянув на них с явным раздражением, проговорил, указывая пальцем на стену, - Сегодня все к Петровичу! Вчера он по квартире за чертями гонялся, а нынче с вами похихикает… А мне не до вас… Занят!
Сказал и снова сосредоточился на чистом листе. Поднёс к нему карандаш и в левом верхнем углу жирно написал – «Рябь».
На здоровье...
Когда Господь Бог взял, да и отменил порядок насаждения человеческих болезней, решив прихлопывать подопечных по мере исполнения ими их предназначений, Самуил Осипович оставил врачебную практику, за неимением пациентов, закрыл на ключ дверь кабинета и стал вести оседлую жизнь в стенах своей квартиры. Как известно оседлая жизнь имеет свои плюсы и свои минусы – эти крестики и черточки, что в своей совокупности и определяют душевное состояние любого отшельника.

Сочтя количество положительных и отрицательных знаков, Самуил Осипович покачал головой, философски вздохнул и принялся себя жалеть, потому, как при почти равном соотношении противоположностей их сумма вовсе не давала желаемой нулевой комфортности. Причиной тому была жирная негативная черта, что перечёркивала собой скромные крестики и явно указывала на возможность греховного уныния.

И означала та черта вовсе не потерю дохода и интеллигентской сытости: коньячок под лимончик, балычок за щёчку, а полное отсутствие душевного эликсира, что изливался из уст в меру захворавших граждан. Вот этого магического и бодрящего, - Спасибо, доктор! Дай Бог тебе здоровья!
В те же славные времена, что имели место быть до высокой реформы, Самуил Осипович и вовсе считал, что звания врача заслуживает лишь тот лекарь, который слышит это самое «Спасибо» не менее пятидесяти раз за день. Тот же, кто удостаивался благодарностей в два раза меньше, причислялся им к клану ремесленников, коим, по большому счёту, всё равно, что чинить – ушибленную ли коленку охающего гражданина, или же треснувший маховик кривошипно-шатунного механизма.

На сегодняшний же день, как это было ни странно, в выигрыше оказались именно мало уважаемые Самуилом Осиповичем ремесленники, что подались во врачеватели двигателей внутреннего сгорания – радеть в лечении цилиндровой аритмии и артрозов опорно-колёсного аппарата. А он – врач самой высшей категории, который бывало, потреблял признательность посетителей и по сто раз на дню, оказался не у дел… да и не у тел.
Мало того – нависло над его головой это таинственное предназначение, после исполнения которого грозило ему то самое прихлопывание. И тут вон поди, разбери – может оно у него и было, и может быть он его и не исчерпал вовсе, и ему бы ещё долгие лета в гланды глядеть да пальпировать. А так…
А так – хлоп, как муху за тихую, а всё ж назойливость. Хлоп - и к Харону в матросы…

Утешало же Самуила Осиповича, пусть и самую малость, настроение окружающих его граждан, что бегали теперь по улицам бодрячками и живчиками, а головы всё ж таки в плечи втягивали, да тревожно поглядывали на непредсказуемые небеса. Состояние их было ему понятно, потому как все давным-давно привыкли к причинно-следственным наказаниям. К примеру, увлечётся какой недальновидный гражданин ковырянием в носу, а от чрезмерного усердия перст указательный возьмёт, да и переломится. И поделом! Не лезь зазря к мозговым полушариям немытым пальцем. Потому как полушария эти тебе в пользование дадены, так что и носи их аккуратно. Не балуй!
И все при этом довольны. И пациент – глупость свою осознавший, и доктор – благодарностям внимающий. И всем всё было ясно – за что, почему и откуда ноги растут… А при новых-то порядках – сплошная неразбериха. Одним словом – страх…

И непонятно, чем бы этот высокий эксперимент закончился – может быть безусловной покорностью, а может и каким сопротивлением подопытных. А только там – в космических кулуарах видимо кто-то, кому-то, что-то шепнул, а услышавший передал наверх по цепочке. Когда же возбуждение цепочки достигло её главного звена – реформу в одночасье и свернули. Потому как предназначенье штука тонкая и сугубо индивидуальная, а потому возни с ним - никаких херувимов не хватит.

Вот в связи с таким исходом событий Самуил Осипович вновь отпер дверь своего кабинета и принялся за приём посетителей.
Болезный люд пёр валом! Хворые и прихворнувшие были воодушевлены, азартны и радостно возбуждены. Они с довольной улыбкой заходили в кабинет, присаживались на стульчик и с удовольствием повествовали о своих недугах. А получив в ответ достойное внимание заслуженного эскулапа и листочек с перечнем необходимых пилюль, пациенты долго раскланивались и искренне благодарили «дорогого доктора». Бесценное «Спасибо» лилось на него Ниагарским водопадом. В ответ же Самуил Осипович довольно щурился, кивал головой и неизменно ответствовал, - На здоровье, голубчик! На здоровье…
Начала
Иван Кузьмич смотрел на моросящий за окном дождь и думал о человеческих началах. В такие вечера, когда пространство наполнялось шариками рваной воды, у Кузьмича обострялось чувство ясного видения. То ли от того, что впадал он в состояние душевной невесомости, при котором всё становилось равнозначным, а значит и равноценным, то ли от ощущения неминуемой кончины любого, пусть и великого, замысла. Но, как бы там ни было, а в такие минуты Иван Кузьмич будто бы сторонился самого себя, отходял от прихлёбывающего бергамотовый чаёк организма на десяток шагов, и наблюдал за собой, как за несущественным, но всё же источником возмущения континуума. Сам континуум ничего против этого вроде бы и не имел, но, тем не менее, уплотнялся вокруг эдакой занозы, слегка искривлялся и даже посылал еле уловимые сигналы. Сегодня сигналы распознавались Кузьмичом вполне ясно и касались вышеупомянутых начал – чувственных, а потому и определяющих состояние духа той или иной «занозы» мироздания.

Поглядев же на себя самого во плоти, Иван Кузьмич отстранённый сосредоточился на приёме эфирной депеши, стараясь не отвлекаться на причмокивание и прихлёбывание бородатого гоминида, сидящего за столом. И было это совсем не просто, потому как разумное туловище вкусно поедало клубничное варенье, запивая его глоточками ароматного байхового. При этом оно ещё умудрялось вздыхать, охать и, время от времени, бубнить под нос нечленораздельное.

Вот когда на это нечленораздельное взял, да и наложился континуумный сигнал, Кузьмич отстранённый замер, пригляделся и увидал те самые начала. То, что начал этих было два, Ивана Кузьмича вовсе не удивило, так как при седой бороде любой ротозей вряд ли усомнится в наличие толкающихся противоположностей. Заинтересовало же Кузьмича то – где эти противоположности нарождаются, и возможно ли меж ними какое примирение. А проведя дотошный анализ, он и определил, что одни начала – мрачные и нетерпеливые, так или иначе, заводятся в животе. Нет-нет… не в том животе, где происходит бурчание от вкушённого гороха и селёдки, а в том, от которого все эти определения – живой, животное и даже живчик. Начала эти имели свой вкус и конкретное отношение к другим животам. Примеров этому было множество: и горе - горькое, и месть – сладкая, и злоба лютая, и даже скука смертная…
Другие начала были началами внешними – без вкуса-запаха, и в большинстве своём яркими, а то и радужными. Тут тебе и радость безудержная, и счастье безбрежное и та же любовь, частенько сама говорящая о своём неземном происхождении.

Проведя подробную классификацию начал, Иван Кузьмич и попытался хоть каким-нибудь образом слепить их в одно нейтральное целое. Однако начала слипаться не желали и настырно расползались в разные стороны. Поняв, что попытки его никаким успехом не увенчаются, Кузьмич отключился от бубнения континуума, вновь обрёл целостность и, подперев ладонью щеку, стал смотреть на падающие за окном капли. А через минутку он хмыкнул, легко улыбнулся и вкусно скушал красную ягодку, найдя тонкую примирительную ниточку между своими противоположностями.
Всё плачущее мироздание пронизывала великая неспешная печаль. И была она живой, тихой и светлой…
Победитель
Когда упоение победой сменилось равнодушным созерцанием бегущей секундной стрелки в настенных часах, Лёнька Лимонадов, лежащий на диване и, наблюдающий за бесстрастной жизнью хронометра, почувствовал первые наплывания хандры. Поначалу наплывания эти были лёгкими, как дуновение бриза, но вскоре в них появилась явная настойчивость, обещающая в ближайшее время неминуемый прилив ипохондрии – мощный и неотвратимый, с обязательным утоплением в его вязкой тоскливости ещё недавнего победителя.

Предчувствуя приближение катаклизма, Лёнька подёргал себя за нос, делано зевнул, мол, чихал я на ваши приливы-отливы с высокой горы Килиманджаро, и, скрипнув диванной пружиной, вскочил на ноги. Однако ноги, получив от полушарий предательский намёк о грядущих переменах, переставлялись нехотя, и возвращаться к победоносной походке не желали. Шаркая по полу тапками, Лёнька дошёл до окна и, упершись в подоконник ладонями, стал смотреть на вечернюю улицу. Смотреть и думать о своём так быстро скукожившемся ликовании. А после недолгого размышления он пришёл к очевидному выводу, что его утопление в хандре вполне закономерно, потому как одержанная им победка на возбуждение достойной гордости не тянула и увековечивающих портретистов к холстам не толкала. Мала была для него эта самая победка, микроскопична – вот и не справилась она с общей витаминизацией организма, а от этого тебе и мрачнеющее мироздание, и кислятина во рту. Одним словом – похмелье…

Подумав о похмелье, Лёнька почесал в затылке и здраво рассудил, что если то же похмелье, нет-нет, да и лечится подобным, то и в его случае надобно срочно кого-то или что-то победить – принять, так сказать, порцию возбуждающего. Может, какого Соловья-разбойника или какое своё пристрастие, или же, на худой конец, взять, да и приструнить соседку Дуську с её вечным хамством и покрикиванием – не побояться возможного увечья, выпрямить спину и сурово сказать, - Закрой рот, дура! Не в театре…
И вот тогда, - что после Соловья, что после пристрастия с Дуськой – глядишь, и иммунитет подскочит, и кинет вновь встрепенувшийся организм на вершину хоть той же горы Килиманджаро…

В первую минуту выбор такой тактики Лёньку приободрил, и он даже хмыкнул, глядя в оконное стекло, предвкушая победоносную витаминизацию. Однако тут же и насупился, представив, как всё это будет происходить в действительности. А в действительности, как не крути, получалась чистой воды зависимость – победомания, вечная поправка с похмелья, а значит – запой, требующий всё больших свершений. А так как будущие победки угадывались им такими же невеликими, то выходило всё это не очень хорошо, потому как невеликие победки частенько побуждают хитрить, лукавить, а то и подличать самого их соискателя.

Увидев реальную возможность такого развития событий, Лёнька тихонько застонал и снова лёг на диван. Ни хитрить, ни подличать страсть, как не хотелось. А потому запойная победоносность виделась ему теперь зловещей и дьявольской. И даже сегодняшний в меру мужественный поступок – уборка на совместной с Дуськой кухне: чистка раковины, мытьё полов и вынос-выброс всяческого мусора и хлама, сейчас казалась Лёньке не победой над затхлостью и убожеством, а втягиванием его, гражданина Лимонадова в коварную зависимость…

Развить свою мысль дальше и протянуть её в сторону космических закономерностей Лёньке не удалось из-за настойчивого стука в дверь его комнаты. Тут же определив по ударам увесистый Дуськин кулак, Ленька, хотел было ответить, но вовремя одумался, так как голос за дверью уже гремел и обличал,
- Лимонадов!.. Скотина!.. Ты куда дел мой ящик из кухни?! Ну, не дай Бог, ты его выбросил!.. У меня же там… У-у-убью, зараза!

После слова «убью», Лёнька заткнул большими пальцами уши, наложил на глаза указательные и зажал нос средними – так как это делают дети перед нырком в воду. Затем он, прошептав одними губами, - Не ори… Не в театре, - набрал полную грудь воздуха, надул щёки и стал тонуть в спасительном приливе хандры…
Романтизм
На Ивана Кузьмича накатила тоска по утраченному романтизму. Самым печальным в этой тоске было то, что покинувший Кузьмича романтизм всё так же скакал по прериям Чингачгуком, метался по океанам неутомимым «Наутилусом», одаривал печальных идальго влюблённостью и время от времени тыкал шпагой в проходимцев кардинала. При этом он вовсе не скучал по Кузьмичу, как и по иным дядькам с сединой в бороде, сменивших азартную любознательность на думы о капризах кровяного давления. Бурлящая волна романтики прокатилась по ним во времена их незрелых, но уже плодоносящих лет, покрутила в весёлом водовороте и, в конце концов, оставила отдыхать на тёплом песочке, умчавшись к чёрту на кулички, хватая по пути юных и восторженных.

Где находятся эти самые «чёртовы кулички», Иван Кузьмич точно не знал, но догадывался, что где-то совсем рядом, может и сразу же за штакетником его садового участка – там, на просёлочной дороге, где по вечерам, как тени, прогуливаются в разной мере влюблённые парочки. Отличал их Кузьмич от парочек невлюблённых по явным романтическим чертам: у неё в ручке веточка сирени или ещё какой акации для периодического нюханья, у него же вверх поднятая рука с вытянутым указательным пальцем, что время от времени скребёт ногтем по той или иной звезде, соскабливая с неё отчуждающий налёт таинственности… и шёпот…

Проанализировав астрономические идиллии, Иван Кузьмич и пришёл к заключению о том, что романтизм – стихия разумная. Вон он в двух метрах от забора накрывает своей волной любителей ароматов и небесной механики, а его, Ивана Кузьмича, обтекает, как брезгует. Будто он, Кузьмич, аномалия какая или же чужеродность…

Придя к выводу о возможной разумности романтического феномена, Кузьмич и состроил гримасу задумчивости: брови вниз, усы торчком, остальная лицевая растительность без перемещений. Гримаса эта была адресована ему же самому и указывала на глубину вопроса, и в то же время на мыслительную нерасторопность её выразителя. Просидев в мимическом напряжении пару минут, Иван Кузьмич, было, повеселел, подумав о том, что разумный с разумным завсегда может договориться. Однако, мысленно обозрев окружающую действительность, он был вынужден признать, что обнадёживающее «завсегда» имеет кпд паровоза, а от того работает вяло, без огонька, вследствие чего численность очереди в травм пунктах можно смело причислить к мировой константе, показывающей величину упущенных договорённостей. А так как величина эта была весьма весома, Иван Кузьмич посмурнел, ощутив необоснованную раздутость величия разума. Опасаясь же за то, что упомянутое величие может запросто засосать его мысли в свою лукавую бездонность, Кузьмич сделал над собой усилие и вновь вернулся к романтизму, прикидывая каким образом можно проверить теорию о его разумности.

Первое, что пришло в голову – взять, да и провести акцию вероломного вторжения. Дождаться ночью случайную влюблённую парочку и выскочить из засады с намерением прорваться в шлейф их романтической атмосферы. И уже потом, после прорыва, разобраться, так сказать на месте, и с разумностью, и с брезгливостью, и с прочими качествами феномена…

План этот был во всех отношениях хорош, однако имел один существенный недостаток. При неаккуратном вторжении, рука увлечённого астронома могла нанести исследователю серьёзное увечье, отцепившись пальцем от какой-нибудь Веги и рухнув вниз ему на голову. А так как наполнять собой мировую константу посетителей травм пунктов Иван Кузьмич не желал, то и посчитал, что данная акция подходит лишь очень шустрым Кузьмичам – физкультурникам: фанатам гусиного шага и бега в мешках. Попечалившись об упущенном спортивном радении, Иван Кузьмич вздохнул и вновь изобразил гримасу задумчивости, обдумывая второй вариант проникновения в романтические эфиры. Но и он, в конце концов, не удовлетворил Кузьмича целым списком неприемлемых методов, требуя от него, то восторженного закатывания глаз, то сладостного вдыхания цветочной пыльцы, а то и показного вспенивания положительных эмоций. Одним словом – оглупления на ровном месте и за здорово живёшь.

Отмахнувшись и от этого варианта, решив, что возможно он им и воспользуется как-нибудь потом, при маразме, Иван Кузьмич расслабил мимические мышцы и, вернув лицевую растительность в её обычное состояние, пришёл к мнению, что разумность явления напрямую зависит от положения наблюдателя – где этот наблюдатель находится - внутри феномена или же снаружи.

После этого установленного факта Кузьмич и поглядел в ночное весеннее небо - туда, где чуть правее Кассиопеи были припасены им на зрелость штук пять ещё прикрытых завесой таинственности и не тронутых его рукой звёздочек. Затем он перевёл взгляд на светящееся окошко в доме своей соседки – лучезарной Рим-мы Георгиевны и подумал: «А вот интересно… Может ли прийтись по нраву лучезарной Рим-ме Георгиевне молчаливый и в меру печальный романтизм, отличающийся своей абсолютной неразумностью?»
Бородатые шалости (аудио версия)
по ссылочке:
https://www.chitalnya.ru/work/1943481/

Читает автор аудио версии - Игорь Ященко
http://www.neizvestniy-geniy.ru/users/30415.html
Зачем
Он подумал, что причина его разочарованности в делах своих кроется вовсе не в равнодушном молчании мироздания. Возможно, всё дело было в том, что он задавал ему неверные вопросы, докучая вбитыми в мозги, – «что делать?» и «кто виноват?». И возможно, что было нужно лучше всматриваться в мелочи и думать своей головой, защищаясь от заразной аксиомы «так надо». Потому как это самое «надо», в конце концов, сыграло с ним совсем невесёлую шутку. Вначале оно поманило видимостью порядка и даже дало ему чувство некой защищённости, разделив всех и вся на своих и чужих, толкнув в самую гущу тех, кого ему следовало называть своими... затем потребовало исполнения распорядков и режимов. И уже после этого оно стало его «есть» изнутри. И «ело» до тех самых пор, пока он не связал воедино и саму аксиому, и её чавканье, – сначала робко и через дефис – «надо»-«ело», а со временем откровенно и открыто, одним единым определяющим словом.

Однако доживать остаточный кусок жизни в настроении ложного опыта и разочарованности было срамно. Срамно перед Ним… Не видя же иного выхода и, надеясь на то, что срам это даст ему необходимые силы, он стал вытеснять из себя уютно въевшееся «надоело», замещая его на непонятное и обезличенное – «Зачем?»…
Бородатые шалости
Иван Кузьмич сидел за столом под старой яблоней, осторожно резал перочинным ножом ивовый прутик и думал о лучшем жизненном времени простого бородатого индивида. Пятиминутных размышлений оказалось достаточно для того, чтобы прийти к выводу о том, что лучшее время – это то, что тикает перед календарной старостью. Потому как череда перерождений бородатого индивида из барана в осла, а из осла в хамелеона уже произошла, поглотив годы юности-зрелости, а сам он достиг своего эволюционного пика, и его, наконец-то, оставили в покое, переведя в разряд биологической рухляди. Вот тут-то, по мнению Кузьмича, для списанного индивида как раз и открывалась перспектива весёлой вольницы. Так как журить его «за то, за это» вроде бы уже и некому, а если и есть кому, то индивид мог смело послать оппонента к чёртовой матери с высоты паспортного возраста, после чего махнуть рукой на брюзжание зануды, продолжив веселиться и радоваться этому веселью.

Дойдя в своих думах до «радоваться и веселиться», Иван Кузьмич отломил надрезанный кусочек прутика и осмотрел полученную заготовку. Заготовка была ничего себе, можно сказать – хорошая заготовка, без дураков. А поколотив её со всех сторон рукояткой ножа, Кузьмич снял с ивовой сердцевины её зелёную кожу и, отрезав от оголённой деревяшки сантиметровый пенёчек, отколол с него гладкий бочок. Затем глянул на часы и принялся поспешать, потому как Кирюха вот-вот должен был явиться, а Кузьмичу не хотелось, чтобы он долго топтался у забора на глазах у всех глазастых соседей.

Доделав до конца очередную свистульку, Иван Кузьмич проверил её тембр, пару раз дунув в горьковатый ивовый срез и, оставшись вполне довольным, положил её в пакет к десятку таких же дудочек. Подойдя к забору, Кузьмич сделал вид, что осматривает его на предмет целостности и увидел сидящего в кустах Кирюху. Кирюха был лопоух, глазаст и в меру чумаз. Лет ему было без малого семь. Настолько без малого, что будущим сентябрём призывался он Министерством образования в ряды грызунов научного гранита.

Увидев Ивана Кузьмича, Кирюха заёрзал в зарослях и спросил, - Деда Ваня, готово?
Кузьмич молча передал ему пакет со свистками и легонько помахал опущенной ладонью, мол, давай, Кирюха, отползай по тихому, хватай руки в ноги и дуй до горы. Когда лопоухий лазутчик исчез, Иван Кузьмич заварил себе кружечку бергамотового чайку, сел на лавочку и стал ждать. А как только он прихлебнул ароматного, тут оно и началось. Выскочив из-за поворота, по улице промчались лихие велосипедисты возрастом не старше первого десятка, на ходу оглашая окрестности живым ивовым свистом. Свист был честным, бескомпромиссным – одним словом, от души. Иван Кузьмич даже крякнул от удовольствия, отхлебнул чайку и, прислушиваясь к удаляющимся трелям, одобряюще постановил, - Соловьи!

Когда «соловьи» пошли на третий круг по улочкам садового товарищества, Кузьмич и увидел надвигающуюся на него неприятность в лице достопочтимой Галины Антоновны – не ближайшей, но всё же соседки и кровной бабки одного из свистунов. А так как углядел он её первым, то и решил произвести тайный маневр – сполз с лавочки и чуть ли не на четвереньках переместился в сарай. Заскочил внутрь, сел на ящик с инструментами и затаился, наблюдая в щель между досками за действиями многоуважаемой Галины Антоновны. Многоуважаемая же подошла к забору, взялась могучей дланью за штакетину и призывно прокричала, - Ива-а-ан Кузьми-и-ич… А через минуту ещё… и ещё…

Кузьмич на зов не откликнулся, решив притвориться временно оглохшим. Да и какой ему был смысл сходиться с гостьей в заведомо неравной словесной борьбе. Тем более что он прекрасно знал, что она ему сейчас скажет. Ну, сначала как водится, покудахчет о том, что он, Иван Кузьмич, уже взрослый мужик, можно сказать одной ногой в очереди к Богу стоит, а шалит, как какой-нибудь сорокалетний молокосос, и шалостями своими детишек будоражит. И тут уж перейдёт к перечислению и самих шалостей. Мол, вот понаделал он на прошлой недели ребятне лодок из коры, так они весь день в ручье прочупахались, и домой пришли, что те поросята. А три дня тому научил их в «чижика» играть. Бит из досок настругал, «чижика» этого смастерил, а огольцы и рады в эту лапту с утра до ночи наяривать. И ведь чуть дело до увечья не дошло, когда застиг этот самый, пулей пущенный, «чижик» Анну Ивановну с пятнадцатого участка за прополкой. Застиг и нанёс ей урон в обоюдокруглое место. И это ещё хорошо, что стояла она к опасной траектории тылом, а то ведь могла и окриветь. А сегодня и вовсе дед ополоумел – дудок намастырил. У Софьи Семёновны враз мигрень разыгралась, у Полины Петровны – сердцебиение, а у Потаповых собака выть стала, что до сих пор немой считалась.

Прокрутив в голове весь ход возможной беседы, Иван Кузьмич вздохнул, а глянув в щель, затрясся в беззвучном смехе, от того что на улицу вновь вылетела свистящая орда и привела в замешательство зовущую его Галину Антоновну. Когда же дружный коллектив свистунов промчал мимо, подняв с дороги не гигиеничную пыль, Галина Антоновна сняла руку с забора, шагнула чуть в бок, как отшвартовалась, и, развернув крепкий корпус, непотопляемым дредноутом отправилась восвояси. Крайне довольный тем, что Цусимы сегодня не произошло, Кузьмич высунул нос из сарая, а убедившись в отсутствии неприятеля, вернулся на лавочку.

Сел и стал так же мысленно возражать уважаемой даме. Что, мол, дура она – дама. Не видит явной пользы от его, Кузьмича, усилий. Ну, взять хоть эту самую свистульку. Вот если, не дай Бог, заблудится в лесу её внук - Вовчик, то он враз себе такую дудку сделает, и его любой МЧС за десять вёрст услышит, потому как такое не услышать нельзя... Или же, что плохого в лодках? Тут тебе и навигация, и закон Архимеда в наглядности… Ну, а «чижик»? Чем «чижик» хуже всех этих гольфов с крокетами? В этом «чижике» духу русского – дышать, не передышать! И опять-таки же – традиция…

Вспомнив же о времени бородатого веселья, Иван Кузьмич послал достопочтимую Галину Антоновну к чёртовой матери и пошёл в дом заниматься делами. А так как на завтра у него с лопоухим и его компанией был намечен запуск воздушного змея, а змей лежал на кухонном столе в полуфабрикатах – мочалка отдельно, рейки-калька отдельно, то работы с ним было на весь оставшийся вечер…
Диверсия
У Елизаветы Андреевны, миловидной женщины ещё вполне сочных лет, была крайне деликатная фамилия. Настолько деликатная, что в некоторых жизненных случаях звучала она, по мнению её хозяйки до обидного легкомысленно, а то и вовсе - не совсем прилично.
Свыкнуться с таким обстоятельством Елизавета Андреевна за минувшие годы не смогла, потому как даже всякий мелкий служащий того или иного департамента, принимающий от неё либо какое заявление, либо анкету, дойдя до расшифровки подписи, поднимал на посетительницу глаза и с интересом её рассматривал. Затем вновь глядел в документ и ещё раз перечитывал ФИО – Е. А. Удобная.
Имея же характер не склонный к укрощению обезумевших рысаков и к посещению горящих изб, Елизавета Андреевна обычно краснела щекой и отводила взгляд в сторону. Пытка эта случалась всякий раз, как только у неё возникала необходимость раскрыть незнакомцам свои паспортные данные.

Неприятная фамилия давила, мешала жить, безжалостно разбивая тайные мечты и стремления. А так же ограничивала карьерный выбор, сужая его до рамок дозволенного. Рамки эти Елизавета Андреевна покорно блюла, так как считала для себя невозможным стать, скажем, женщиной-космонавтом. Потому как здраво полагала, что пребывать в ограниченном пространстве с двумя-тремя мужиками, и при этом не вызывать смех у жителей Земли, слушающих сообщения с орбиты от Петрова, Сидорова и Удобной – желание утопическое. Так же для неё было неприемлемо служение в рядах чиновников из-за опасения постоянно находиться под подозрением об излишней лояльности к начальству. Таким образом, в категорию запретных ею была отнесена любая деятельность, требующая хоть какой-то публичности.

Думая о такой явной несправедливости, Елизавета Андреевна, в конце концов, пришла к неутешительному выводу, говорящем о том, что неуютность её положения есть вовсе не следствие каверз непонятной судьбы, а результат давней психологической диверсии сильного пола. Диверсии направленной на подрыв моральной устойчивости дамского племени в непримиримой войне полов.

Да и в самом деле, - взять хотя бы отношение окружающих к двум разнополым индивидам с одинаковой курьёзной фамилией. Ну, к примеру, - Рыбаконь. И каждый скажет, что если это «она» - Рыбаконь, то на неё и глядят как на – «ни рыба ни мясо». Если же это «он», то по совсем непонятным причинам, он «и рыба, и мясо», да ещё и конь… с мужеством. Или же, если «он» вдруг какой-нибудь Жовтобрюх… Ну, покачают сочувствующие головой, ну, похлопают его по плечу, мол, ничего, мол, есть на свете и всякие другие Козявкины. Но если этот самый Жовтобрюх – «она», то тут кто несдержанный и в кулак хихикнуть может, а то и увлажнившуюся конъюнктиву пальцами потереть.

Елизавета же Андреевна, как не старалась, а победить фамильную тиранию не могла, хоть и не единожды порывалась воспитать в себе стойкость достойного пренебрежения. Однако в середине каждого такого воспитания она скисала, подставляла под нижнюю ресничку указательный пальчик, отводя по нему в сторону набежавшую слезу, и начинала себя жалеть – искренне и на полную катушку, с поступательным вздыманием груди на вдохе и тихим, долгим «о-о-ох…» на выдохе.

И может статься, что так бы она и дальше обличала мужское население в своей беде, если бы не случились у её подруги свадебные хлопоты. Подруга, поняв тонким женским чутьём, что уж невтерпёж, скоропостижно бракосочеталась со своим возлюбленным. И по секрету сообщила Елизавете Андреевне, что её будущий во всех отношениях муж намерен принять её девичью фамилию. Потому как его фамилия для главы семьи звучит излишне подозрительно – Рогонос. А потому её фамилия – Кукарекина, для семейного мужчины выглядит предпочтительней, а для неё, как для хранительницы очага, безопасней. Услышав эту новость, Елизавета Андреевна прыснула, извинилась перед подругой за свою бестактность и обещала непременно быть и во Дворце, и в ресторане за праздничным столом.

А вечером, сидя на кухне за чашечкой чая, Елизавета Андреевна равнодушно ковыряла ложкой кусочек тортика и обдумывала сошедшее на неё откровение, утверждающее, что психическая диверсия – есть вовсе не постыдное мужское коварство (да и впрямь, – куда им до таких тонкостей), а коварство стороны третьей. Потому как лупит оно и по тем, и по этим без разбору, создавая сумятицу в неустойчивых нервных системах.

Вспомнив же про свой секретный разговор с подругой, Елизавета Андреевна невольно улыбнулась, а улыбнувшись, тут же и охнула, подумав, а вдруг и ей на её жизненном пути встретится какой симпатичный - Рогатик? Так, что ж ей тогда всю свою жизнь так и оставаться мадам Удобной?
От такой перспективы Елизавета Андреевна напряглась, незамедлительно перекрестилась и, трижды плюнув через левое плечо, тихо произнесла оберегающее: «Свят! Свят! Свят…»
Благодарность (аудиоверсия)
Аудиоверсия по ссылке:
https://www.chitalnya.ru/work/1879949/

Читает автор аудиоверсии - Игорь Язщенко
http://www.neizvestniy-geniy.ru/users/30415.html
Торможение
Писатель Васька Писакин потрясателем умов человеческих не был. Да и немилосердное это дело - трясти то, что и так находится в постоянном сотрясении, каждую минуту норовя слететь с катушек. Поэтому выбирал он свою стезю в дебрях сочинительства вдумчиво, можно сказать с оглядкой. Подливать эфирное масло всеобщей несправедливости на шипящие, раскалённые умы-разумы считал делом недостойным, а где-то даже и низким. А отводить излишние градусы с мысленных генераторов при помощи любовно-лирических антифризов не желал, находя это занятие для себя скучным, а значит и бестолковым. И вовсе не из-за того, что не испытал он чувственного душевного трепета, сопровождаемого придыханием и готовностью к целованию, а от того что антифриз тот пёр из всех щелей, отравляя сомнительным качеством окружающую среду.

В связи с этим, искания свои писатель Писакин направлял в русло творческого созерцания с прицелом на последующее описание. Само же созерцание он осуществлял посредством несколько иного взгляда на обыденные житейские мелочи. Взгляд этот, по глубокому Васькиному убеждению, должен был быть чётким и быстрым, как моментальный снимок. Для того чтобы у глядящего оставалось время на новизну ощущения, пока это самое ощущение не задавит каток рациональных объяснений. Потому как только в эти доли секунды можно было хоть как-то зацепиться за проблеск первого впечатления, что, как правило, редко бывает ошибочным, если не засорять его домыслами и дорисовками.

Так вот он и шастал по улицам - руки за спину, глаза в кучевую облачность, на губах никому не мешающий мотивчик. Ходил, ходил, а потом зырк в сторону – и нате Вам – ощущение с впечатлением. То проходящую даму «сфотографирует», и увидится ему в ней не какая-нибудь Марь Петровна – уроженка города Мытищи, а чеканящая шаг решимость, готовая к приведению всяко разных разгильдяев к должному порядку. То выхватит из течения событий конопатую девчонку лет пяти с пальцем в носу и победным взглядом – «Вот Вам всем!» А то и солидного мужа в кашемировом кафтане, у которого на лбу морщинами написано - «Дума», и по всему видно, что дума это государственная.

Все собранные за день впечатления Васька брал на карандаш и строил из них какого-нибудь ИванИваныча – характерного героя нашего времени, что проживает с каждым из нас на одной лестничной клетке. Для пущей же реалистичности добавлял он к ИванИванычу и культурную составляющую, обращая свой импульсивный взор в сторону великих творений. Положит, к примеру, на стол буклет с живописью Леонардо, откроет наобум, а сам при этом голубей на проводе считает. Досчитает до последнего и кинет свой цепкий взгляд на этот самый наобум. А оттуда на него возьмёт, да и выскочит, положим, голый мужик о четырёх растопыренных руках и ногах, вписанный одновременно в геометрию окружности и квадрата. Выскочит и возбудит то первое впечатление, кричащее непреклонной решимостью: «Не пу-щу! Не пущу я тебя в свою квадратуру – хоть тресни!»

Это уже потом выплывет из памяти, что мужика того зовут Витрувианским, и что весь он из пропорций, и вообще есть даже не мужик, а учебное пособие. Вспомнится так же и то, что хотел сказать гений этим шедевром «то-то и то-то»…
Или же всё-таки не «то-то и то-то», а «Не пу-щу»?
Поломав голову над ребусом творца, Васька приходил к выводу, что чёрт его знает этого гения, что он тут на самом деле хотел сказать. А потому, как правило, окультуривал ИванИваныча и своим впечатлением и знанием пропорций.

Когда же ИванИваныч складывался у него в полноценную личность и выглядел решительным думающим гражданином – почитателем пропорций, которому было не чуждо охранение своей квадратуры-кубатуры и, который нет-нет, да и грешил красноречивым жестом с выкриком: «Вот Вам всем!» - Васька отодвигал его на расстояние вытянутой руки и, уже к нему применял свой впечатлительный метод, желая разглядеть мгновенную проявленность ИванИваныча. Вот именно на этом этапе творческих радений у писателя Писакина и возникали определённые трудности.

Потому как мгновенный ИванИваныч коренным образом отличался от ИванИваныча наделённого вышеперечисленными качествами. И к искреннему Васькиному удивлению вовсе не выглядел суммой этих самых качеств, а скорее наоборот проявлял черту характера сумме этой совсем не свойственную. К тому же он капризничал и из очерченных Васькой рамок вылезал, а то и выпрыгивал. Желая разобраться, откуда берётся такая напасть, Васька не единожды подвергал героя разного рода безуспешным испытаниям, пока не додумался применить к нему стробоскопическое насилие, отличающееся повышенной скорострельностью и детализацией. А получив сотню мгновенных снимков за десяток секунд, ахнул и даже покрылся липкой испариной.

ИванИваныч на всех отпечатках выглядел по-разному. Был он текуч и противоречив и не имел ничего общего с придуманной Васькой полноценной личностью. Самым же странным было то, что был он подчинён вовсе не объединяющим канонам социального союза, а древнему закону дикаря-одиночки. Закон тот дребезжал в его генах и резонировал одним единственным постулатом – «Хочется!»
После анализа всех моментальных снимков у Васьки в этом не осталось и тени сомнения. Потому как на первом снимке ИванИваныч явно желал рюмку перцовки под порцию холодца, на втором признания заслуг, на третьем женской пылкости, на четвёртом приструнения Америки, на пятом… и т.д. Одним словом, «Хочется!» властвовало, требовало и этого вовсе не стеснялось.

Ужаснувшись увиденному, Васька спохватился и быстренько слепил мгновенных Иванычей в первоначальное неспешное целое, решив, что так-то оно будет лучше, и что, ну её эту многоликость к чёртовой бабушке. И вновь убедился в проявлении у подопытного и гражданской позиции, и тяги к пропорциональности.
А немного успокоившись после проведённого эксперимента, Васька разбавил кофе коньяком и задумался о влиянии скорости жизни на эволюцию человеческого индивида. Прикинув же и так и этак, он и пришёл к выводу, что тот, кто скорость эту восхваляет и ею же восхищается – есть большой плут и первый недруг всего человечества. Потому как на предельных скоростях и при мгновенных проявлениях человечество вскорости непременно потеряет свой человеческий облик и, по примеру ИванИваныча, обязательно распадётся на элементарную многоликость.

Ощутив нюхом писателя грозящую катастрофу, Васька выпил с полчашки коньяку, уже не разбавляя его горечью арабики, и решительно взялся за карандаш. Потому как ИванИваныча нужно было срочно тормозить. Причём тормозить любой ценой и любыми средствами – вплоть до его окунания и барахтанья в любовно-лирическом антифризе. Иначе…

О том, что будет иначе, Васька более думать не пожелал. Он пододвинул к себе лист бумаги и стал быстро писать – «ИванИванычу снился непреклонный Страж. Был он одновременно и суров, и милостив. Можно сказать, что и заботлив, так как вразумлял торопливого хозяина сна понимающим взглядом, без унижающих оплеух. Сам ИванИваныч поскуливал от досады, потому как с каждой секундой терял скорость и надежду прорваться в иные геометрии, остановленный четвероруким, четвероногим существом. Строгое же существо растопырилось в проходе таинственной квадратуры и бесстрастно твердило одно и то же: «Не пу-щу!»…
Операция "Шпингалет"
Фруст Раций – главный насаждатель Департамента «Питающей Пользы» просматривал список новых проектов. После того, как было получено разрешение использовать фантазию на семьдесят пять процентов от максимальной мощности, подчинённые не на шутку раздухарившись, завалили его стол папками со своими «оригинальными» предложениями. Увидев такое творческое рвение, Фруст, прежде всего, подумал о том, что позволенный процент фантазии слишком велик, и его надобно снизить хотя бы на десяток единиц во избежание чрезмерно утомительного чтения. Тем более что было ещё совсем непонятно, - есть ли во всём этом ворохе бумаг, какое полезное зерно. А зерно требовалось изыскать непременно, так как в Министерстве в последнее время были крайне недовольны работой возглавляемого им Департамента.

Поворчав на то, что хорошая, крепко слепленная «польза» – это вовсе не какая-то там безделушка, а чётко работающий, можно сказать, что и уникальный механизм, Раций нацепил очки и принялся читать опусы своих сотрудников. А перебрав половину папок и, не найдя в них заслуживающей внимания идеи, главный насаждатель снял очки, потёр уставшие глаза и стал думать о прежних временах. Прежние времена были исключительно замечательными – в них почти любая наспех выдуманная «польза» имела непременный успех, заставляя наивное человечество кучковаться мыслями и «терять голову».

Конечно, всё это было результатом усилий многих служб: и отдела «Труд – перетрут», и канцелярии «Полит-итит», и секции «Единобожие вразумляющее», и ещё чёрт знает кого, всех сразу и не упомнишь. Но и его, Фруста, Департамент играл не последнюю роль в удержании подопечных в «рамках». Сами «рамки», имея строжайший запрет на какое бы то ни было расширение, всё более уплотняли плодящихся обитателей, толкая их к тесному общению и, как следствие, к сомнениям. А это требовало свежих ухищрений со стороны надзирающей цивилизации, что было необходимым для увеличения количества и качества удоев – главной цели всего предприятия. Ничего удивительного или же противоестественного для Рация в этом не было, так как на принципе удоя построена вся Вселенная: муравей доит тлю, дурында Дунька – бурёнку, а чёрная дыра - звезду, будь та хоть красным гигантом, хоть белым карликом.

Будучи же представителем галактической расы Людодоев, Фруст Раций, так же, как и его соплеменники имел высокочастотный вибрирующий организм и относился к существам бурлящих газированных кровей. Кровь эта при недостаточной газации имела свойство закисать и смердеть карболкой, а в запущенных случаях и пованивать тухлой капустой. После чего частоты в пульсирующих оболочках резко снижались, а несчастный индивид начинал истекать соками и донимать окружающих беспрестанным цитированием «Гамлета». И если рамолика вовремя не подключали к аппарату с оживляющими газами, то он растекался по полу дурно пахнущей лужей и угасал, пробулькав напоследок бессмертное: «Быть или не быть».

Вот этот самый газ людодои и доили из ничего неподозревающего человечества, что выделяло его при условии одновременного единомыслия ста и более ветреных голов. Сам же газ был не чем иным, как оживлённой формой эфира, заглавную букву которого коварные недруги людского племени подло стащили из таблицы профессора Менделеева, где элемент занимал почётное нулевое место – аккурат перед водородом. В связи с вышесказанным, Департамент Фруста отвечал за довольно крупный сегмент доильной кампании, побуждая разномастное население к общим думам о той или иной «пользе».

Взявшись за вторую половину рацпредложений, насаждатель Раций стал анализировать читаемое вслух,
- Так… Ну… Ну, допустим… Да нет же – это чистой воды плагиат. Это смело можно отнести к «пользе» пищевых добавок.
Он бросил просмотренную папку в кучу забракованных и взял следующую,
- Ну-с… Ага… Ну, нет, нет… Какая может быть новая игра после кёрлинга? – и, задумчиво глядя в окно, добавил, - «Пользу» спорта мы, кажется, исчерпали полностью…
Тут он вздохнул и открыл очередной фолиант,
- А что у нас здесь? А-а-а… Опять светлое будущее, будь оно неладно, - и, вновь посмотрев в окно, тихо пробубнил, - Да, тема, конечно, удойная, но в последнее время чрезмерно кровавая. При одном неосторожном шаге можно за раз потерять всё стадо, - и со словами, - А это совсем неприемлемо, - так же отложил листки в кучу идейного мусора.

В последнем проекте предлагалось заразить аборигенов «пользой» повального ночного обжорства, на что Фруст скривился и, почувствовав лёгкий голод, перекусил четвертью кубометра эфирного газа. Как только бурление в сосудах утихло, он откинулся на спинку кресла, открыл на животе вентиль избыточного давления и, сбросив излишек газа в атмосферу, откровенно заскучал.
Должной идеи не было даже при трёх четвертном уровне фантазии…

***
В то самое время, когда насаждатель Фруст был занят изучением вариантов новой потенциальной «пользы», Семён Казимирович Калякин – продавец-консультант скобяных изделий фирмы «Бьём-Куём» обольщал флегматичного клиента блестящим железным ассортиментом. Клиент вёл себя равнодушно и азарта в беседе не проявлял. На расхваливаемые Семёном Казимировичем петли-задвижки взирал печальными глазами гуманитария – любителя кнопок, а отнюдь не болтов и шурупов. В конце концов, Семён Казимирович плюнул на грустного гражданина и отпустил его с миром, всучив два шпингалета вместо планируемых десяти. Затем он посмотрел на часы и, убедившись в окончании рабочего времени, надел пальто, закрыл лавочку и отправился домой.

По дороге Калякин заскочил в магазин и по случаю пятничного вечера прикупил банку солёных огурчиков и пол-литра казённой. Вошёл в квартиру, переоделся в домашнее и принялся готовить ужин. А как только на сковороде отшкварчала жареная колбаска, Семён Казимирович выложил её на тарелку, нагромоздил сбоку курганчик варёной картошки и, завершив натюрморт кругляшками солёного огурчика, вкусно выпил первую рюмку. Причмокнул губами от удовольствия и, чуть погодя, закусил хрустящим кругляшком.

***

В это время главный насаждатель Фруст Раций вышел от министра и, вытирая платком вспотевшую лысину, скорым шагом направился в свой Департамент. Зайдя в свой кабинет, он сел за стол, отдышался и тут уж дал волю негодованию, высказав его сваленной на пол куче бездарных предложений. Немного успокоившись, Фруст, наконец-то, решился на краткосрочную командировку в человеческие «рамки», припёртый к стенке вселенским законом, говорящим о том, что если что-то хочешь сделать хорошо – сделай это сам.

Командировки эти главный насаждатель не любил с юношеских времён, когда был ещё бодр, горяч и герметичен при любой газации. Не нравились ему ни само перемещение, ни земные атмосферные запахи, ни то, какой вид при этом принимала внешность пульсирующего людодоя. Внешность эта под воздействием реактивов перемещения по неизвестной причине обрастала шерстью, вентиль избыточного давления перемещался с живота на нос, а два заправочных газовых штуцера вылезали наружу и торчали из волосатой башки. В довершении ко всему сзади проявлялся кусок страховочного троса, а на ступнях нарастали толстые роговые подошвы.

Поморщившись от предстоящих превращений, Фруст Раций глотнул газку и, окончательно убедившись в том, что решить задачу можно только при помощи глубокой разведки и личного общения с человеческим индивидом расслабленным пятничным отдыхом, выбрал потенциального «языка» и, приняв пилюли перемещения, отбыл.

***

В момент отбытия насаждателя Фруста, Семён Казимирович сидел на кухне и занюхивал очередную рюмочку чуть поостывшим кусочком колбаски. Однако куснуть колбаску ему не удалось, так как над табуретом напротив заклубились сизые дымы, а в воздухе запахло серой. Секунд через пять на этом табурете проявился крайне неприятного вида незнакомец. А приглядевшись к нему, Семён Казимирович икнул и тихо проговорил: «Чёрт! Ей богу, чёрт!» Затем он взял в руку бутылку, внимательно изучил остатки содержимого и вновь икнул, но уже от души.

Фруст Раций, предвидя такую реакцию аборигена, поспешил его успокоить, говоря, что и ни какой он не чёрт, а самый обыкновенный инопланетянин, только что сбежавший с межпланетного маскарада. И что оказался он в квартире гражданина Калякина по недоразумению, перепутав вектора и азимуты перемещения. В том же духе он продолжал свой монолог ещё пару минут и, в конце концов, убедил, в меру расслабленного продавца-консультанта. Когда же контакт был налажен, хозяин достал из закромов припасённую для особого случая бутылку коньяку, наполнил рюмки и предложил выпить за знакомство.

Крепкий алкоголь Раций употреблял крайне редко, потому как после его принятия в жилах образовывалось шипучее игристое, от которого Фруст становился болтлив и любвеобилен. Но отказаться сейчас от армянского трёхзвёздочного он не мог, боясь насторожить, а то и огорчить потенциального информатора. А вскоре после вкушения вполне честной лозы и предварительной беседы о погоде главный насаждатель приступил к волнующим его вопросам,
- А вот скажи-ка ты мне, друг Сёма… Вот какую бы пользу ты б себе пожелал для хорошей жизни?

Семён Казимирович на мгновение задумался, склонил голову набок и, промычав неопределённое «м-м-м…», ответил,
- Пожелал бы, чтоб «Бьём-Куём» процветала!
- Чем-чем бьём? – переспросил гость, которого Калякин, по каким-то своим внутренним ощущениям, стал называть Антохой.
- Чем – это неправильный вопрос, Антоха, - насупившись, проворчал Семён Казимирович, - Правильный вопрос – что делаем? Причём два раза. Что делаем (раз) – бьём. Что делаем (два) – куём. Понял? Это ж название такое лавочки-кормилицы, с которой вот тут на столе и коньячок, и лимончик с огурчиками.

Услышав некую недоброжелательность в ответе, Фруст Раций, он же Антоха, решил замять случившуюся неловкость и, быстро закивав рогатой башкой, залопотал, что мол, понятно-понятно, друг ты мой сердечный, ситный, единственный и неповторимый.

Неповторимый, в свою очередь, помягчел, и даже два раза нажал пальцем на вентиль в знак примирения, при этом громко произнеся игривое: «Би-бип!» После чего Антоха вытер, пустивший газы, нос и продолжил допрос умиротворённого хозяина,
- Сёма, друг! Ну, вот мне всё ж таки интересно, а вот думал ли ты когда-нибудь о пользе, скажем так, большой, возвышенной? О той, при которой и тебе было бы хорошо и ещё миллиону уважаемых граждан?

На что Семён Казимирович достойно помолчал, внимательно разглядывая царапину на столе, затем гулко засопел и, хлопнув ладонью по плоскости, ответил,
- Думал, Антоха! Ох, как думал! Чуть мозги свои не сломал!
- Ну, и…
- Ну, и… Ну, и… Если хочешь, то я, конечно, скажу, да вот только не уверен, что поймёшь ты всю широту моих умозаключений!
- Ну, ты уж скажи, а там видно будет…

Семён Казимирович свёл брови в мохнатую парящую чайку, прочистил горло и заговорил,
- Великая польза, Антоха, это когда каждый гражданин, не будь он лопухом, возьмёт, да и запасётся сотней другой надёжных шпингалетов. Потому как шпингалет – это ж самая жизненная необходимость. Самая, что ни на есть, суть и соль. И совсем, скажу тебе, не от большого ума на этот самый ум приходят мысли о двери деревенского сортира… Шпингалет – это ого-го, Антоха! Из хорошего шпингалета и стрелять можно!

Выслушав декламацию воодушевлённого продавца-консультанта, Фруст Раций почесал за левым штуцером и задумался. Ему представилась большая шпингалетная лихорадка, где бурлящие человеческие массы намертво скрепляются идеей обладания заветными задвижками. Тут же главному насаждателю привиделись и модные вожди, ведущие за собой легковерную общественность – и Торговый дом «Шпингалетти», и рекламное агентство «Задвига плюс» и даже коммерческий банк «Засовов и сыновья». А когда Фруст, разгорячённый коньяком и видениями очнулся от своих мечтаний, то захотел уточнить у Калякина некие нюансы своей будущей кампании. Он открыл рот для вопроса, поднял глаза на собеседника и… замер, встретив его насмешливый взгляд. Самым же неприятным было то, что взгляд этот был абсолютно ясным и пугающе трезвым.

От такой неожиданности Раций резко отклонился назад, выпрямил спину и слегка вздыбил шерсть на загривке. А несколько успокоившись, подумал: «Ба-а-а… Да уж не глумится ли он надо мною… И в самом деле, что это за фирма такая «Бьём-Куём», и, что это за честный труженик, у которого в закромах запросто пролёживает бутылка приличного коньяку?»

Вся эта сцена заняла пару коротких секунд, после чего глаза Семёна Казимировича вновь посоловели, и он усталым голосом заговорил,
- Ну, что, Антоха! Давай, что ль выпьем? А то по сухому и разговор - не разговор.

Фруст вновь опёрся локтями на стол и согласно кивнул. Выпили, покривили скулы от лимонных долек и после того, как хозяин крякнул, оценив крепкое и кислое, насаждатель, как бы не заметив предыдущей метаморфозы, поинтересовался,
- Ну, а вот эти шпингалеты? Какой с них, скажем так, общественный прок? Какая такая с них, так сказать, выгода? М-м-м?

Семён Казимирович вытер губы салфеткой, дожевал бодрящую кислятину и ответил,
- Прок, Антоха, преогромнейший! Ведь шпингалет – это ж целая философия, так сказать, принцип, а не плёвая железка за рубь двадцать. Вот ты представь… Сидят себе добрые люди на своей земле и никого не трогают. А к ним всякие прохиндеи свой нос суют, - а поглядев на гостя, добавил, - А кто и рыло… Егозят, сукины дети, в друзей-приятелей рядятся, а у самих мыслишки-то гнусненькие, можно сказать, что и подленькие – как бы этих добрых людей в дураки пристроить. Вот тут-то шпингалету никакой замены нет. Защёлкнул его со своей стороны, а дальше по желанию – хочешь, открыл дверку, а хочешь, так закрытой и держи, - и, привстав с табурета, приблизившись к насаждателю, убедительно прошептал, - И ты, сволочь, в следующий раз стучись, если к добрым людям в гости намылишься!

Сказал и двинул газового шпиона по вентилю. Фруст Раций охнул, вильнул хвостом и исчез.

Семён Казимирович ещё немного постоял в угрожающей позе, разгоняя ладошкой стартовые дымы, затем опустился на табурет, проглотил пятьдесят грамм коньяку и достал из кармана телефон с блокнотом. Посидел пару минут, подсчитывая что-то на калькуляторе, а после чего набрал номер и доложил: «Говорит агент флюидной таможни - Бь Куём. Операция «Шпингалет» прошла успешно. Попытка контрабанды эфира пресечена. Расчётный объём сохранённого газа – тринадцать тысяч кубов».

А услышав в ответ: «Принято. Продолжайте работу по утверждённому плану», - Бь Куём с удовольствием потянулся, снял с головы надоевший парик и крутанул кольцо мозгового охладителя. Когда нимб над темечком закрутился в полную силу, он открыл блокнот и ещё раз сверился со списком.
Следующими пунктами в списке стояли укоренившиеся, а то и застарелые «пользы»: демонстрации-митинги, народные гулянья и, конечно, всяческие мундиали-трали-вали ( ну, куда уж без них)…
Вечность (аудиоверсия)
Читает автор аудиоверсии - Игорь Ященко
по ссылке:
https://www.chitalnya.ru/work/1447943/
Очарованность
Иван Кузьмич сидел за кухонным столом, прихлёбывал из кружки чаёк и с педантичностью судмедэксперта отмечал, как в нём умирает нескромное очарование буржуазии. Переживал он это умирание не сказать, чтобы тяжело – сердечными клапанами не клацал, да и глазом не дёргал. Однако что-то в его душе всё же поскреблось и даже пару раз жалобно мяукнуло. Мол, ну как же так, Кузьмич? Мол, нас же с тобой в этом очаровании и выпестовали! Да и как нам теперь жить-то дальше? И сразу же за этим – то самое «мяу-мяу» и жгучее желание полакать молочка из блюдечка. Склонить эдак неразумную голову, уперев глазки в золотистую каёмочку на ободке, прижать ушки и забыться в возвратно-поступательном движении языковой мышцы.

От призыва этого коварного желания, явно навязываемого кем-то со стороны, Иван Кузьмич насупился и плотно сжал губы, тем самым показывая, что, мол, хватит, налакался. А потом взял, да и истребил в себе последнюю бациллу очарования. Когда чарующая бацилла, наконец, околела, Иван Кузьмич шумно вздохнул, а вздохнув, тут же внутренне замер. И сам того не желая, принялся балансировать между очарованием и разочарованием, как акробат на проволоке, у которого шило в мякоти, и ему не гуляется просто так по манежу, как всем остальным клоунам. Само же балансирование потребовало от Ивана Кузьмича вовсе не малых усилий и полной сосредоточенности, потому как в очередной раз вляпаться в разочарование он не желал, а ассортимент буржуйских кущ его уже не манил. Увидев себя в такой неустойчивой позиции, Иван Кузьмич слегка опешил, искренне удивившись реакции на свой вроде бы безобидный поступок.

Да и в самом деле, из-за чего тут было цирк-то на дроте устраивать? Никаких таких буржуев он позором не клеймил, ни к какой такой совести их не призывал и даже никого из них не коснулся своей не случившейся разочаровательной негативностью. Однако…
Однако, поразмыслив над ответным противодействием, Кузьмич пришёл к выводу, что очарование предприимчивой буржуазии настоятельно требовало очарованности окружающих. Так как без этой очарованности само очарование выглядело более похожим на застарелое психическое расстройство, нежели на какое-то превосходство, должное вызывать благоговейную зависть у ротозеев.

А поглядев свежим взглядом на сложившуюся действительность, Иван Кузьмич почесал в затылке и решил, что завидовать собратьям по социуму, у которых случился сдвиг по фазе не то чтобы глупо, а просто нелепо. Потому как только близорукий лопух может завидовать соплеменникам, сражённым летучей горячкой, пусть и мануфактурной.

При мысли о горячке Кузьмич расчувствовался и вновь закачался на своём тросе, ища капризное равновесие между якобы светлым буржуйским будущим и якобы внезапным народным гневом.

Когда же к нему пришло осознание того, что хочешь, не хочешь, а ему век теперь трепыхаться на этой вертлявой проволоке, Иван Кузьмич сокрушённо покачал головой, попечалился, а смерившись со свершившимся фактом, принял решение с завтрашнего дня начать кое-как обустраиваться в своём новом положении. А определив, что первым делом надобно усесться на проволоку задом, предварительно подложив под него, да хоть тот же «Капитал» Карла Генриховича, во избежание болезненной рези, так чтоб не жить в раскорячку на дрожащих ногах, Кузьмич ополоснул кружку и отправился спать.

А ночью ему приснился Канделябр – главный идеолог буржуйского помешательства. Был он могуч, опасно рогат и безапелляционно строг. Канделябр сурово посмотрел на Ивана Кузьмича и, откашлявшись, заговорил,
- Вы, Иван Кузьмич, большую глупость затеяли. И вскоре от этой глупости сами же страдать станете. А потому – вот, - и пододвинув к Кузьмичу банку с пилюлями бацилл очарования, повелел, - Три пилюли под язык – и завтра будете, как огурчик.

Спорить с супостатом Иван Кузьмич не стал, да и попробуй, поспорь с этаким чудищем, а молча взял, да и скушал предложенное лекарство. А как только Канделябр удовлетворённо хмыкнул, Иван Кузьмич на него пристально поглядел и подумал: «Да я их тебе хоть десяток слопаю… Хоть всю твою чёртову фармакологию… Проку-то с них теперь никакого… Потому как очарованностью, как и корью два раза не болеют. Иммунитет у меня теперь к нескромному очарованию… Невосприимчивость».

Подумать-то так Кузьмич подумал, однако никакой радости от этого не испытал, потому, как теперь врать всем о свой очарованности ему предстояло ни минутку, и не две, а вплоть до самого окончания своего сна… До полного своего пробуждения…
Тюрьма
Пётр Иванович Каблуков – ведущий специалист в… Ну, скажем так, - просто ведущий специалист, сидел за столом на кухне и, будто делая кому-то великое одолжение, ужинал. Пожевав хрусткий салатный лист, Пётр Иванович налил в стакан грамм сто пятьдесят очищенной, дунул в сторону левого плеча и выпил. Подцепил вилкой кусочек филейчика аппетитной атлантической сельди, закусил и стал смотреть в окно. Минут через пять, получив от взбодрившихся сосудов запрос на добавочное расширение, он позволил себе ещё с треть стакана, крякнул и закурил. А почувствовав в душе решимость целостной личности, хлопнул ладонью по столу и тут уж официально объявил о своей полной и безоговорочной независимости. При этом, правда, не указав от кого.

Поломав же голову над выявлением адресата, только что сформулированного им коммюнике и, не найдя единичной кандидатуры, Пётр Иванович нахмурился и постановил, что суверенитет – это когда ото всех. Суверенитет – это когда ни одна собака ни ухом, ни нюхом… И чтоб в положенных периметрах частокол, а по нему бегущая строка с жёстким посылом – «Не влезай – убьёт!»
Подумав о посыле, Пётр Иванович вздохнул и, слегка сомлев от казённой, положил разгорячённый лоб в подставленную ладонь. А закрыв глаза, разумно решил переждать волну чрезмерной агрессивности, чтобы не наломать дров в строительстве своего суверенитета.

Такое воинственное настроение случилось у Петра Ивановича – человека вполне добродушного и незлобивого, по причине назойливого внимания к нему окружающих, что терпеть не могли его жизненного спокойствия и равновесия, считая их чуть ли не кровным оскорблением, а то и подлым предательством. При этом уязвлённые окружающие настоятельно требовали от гражданина Каблукова излучения таких же, как и у всех остальных, страхов, душевных метаний и обмирания пред неизвестным. Короче говоря, - непрестанно дёргали его за нервы и ежеминутно стремились сбить с панталыку.

Всё это было Петру Ивановичу так неприятно, что он даже застонал, покачивая не совсем трезвой головой, подпёртой локтевой опорой. Вот после этого стона, впавший в полузабытье суровый искатель независимости и увидел сидящего напротив незваного гостя. Гость же был явным кентавром. Сидел он на табурете вовсе не человеческим задом, а тугим лошадиным крупом, сведя все свои копытца в площадь одной половой плитки. При этом он наливал, в непонятно откуда возникший на столе, второй стакан горькую и явно ласкал глазом селёдочные филейчики. А увидав недоуменный взгляд хозяина, гость приподнял двумя пальцами ковбойскую шляпу и представился, - Панталык Каблуковский.

Затем он лихо опрокинул полстакана, зажмурился и выдохнул удовлетворенное, - Нца-а-а-а…
А Пётр Иванович сглотнул застрявший в горле ком и отметил, как по лошадиному телу пробежали лёгкие судороги. Когда конская дрожь утихла, и организм самозванца-собутыльника позволил себе вальяжную расслабленность, о чём свидетельствовали разъехавшиеся по полу копыта, Пётр Иванович, вспомнив, что он всё-таки ведущий специалист, решил приступить к переговорам. Так как главным достоинством любого ведущего специалиста является умение ловко молоть языком, а вовсе не знание второго закона термодинамики, как думают многие не ведущие специалисты.

Догадываясь, что беседа так или иначе свернёт в сторону востребованной им независимости, Пётр Иванович откашлялся и, добавив в голос щепоть редкоземельных металлов, вопросил,
- Ну-с… И как всё это прикажите понимать? – и чуть погодя, продолжил, - Вы что же границ не наблюдаете или пренебрегаете предостерегающим посылом?

На что полуконь по-свойски подмигнул хозяину левым глазом и тут же вкусно слопал три кусочка селёдки, чередуя их колечками репчатого лука. Глядя на завидный аппетит посетителя, Пётр Иванович хмыкнул, а про себя подумал: «Гляньте-ка на него… Сам без пяти минут лошадь, а лук жрёт, что твой Папа Карло… Да и сельдью вовсе не брезгует…»

В это самое время, закусивший мутант отёр платком губы, вынув его из кармашка на седле, ещё раз улыбнулся Петру Ивановичу и заговорил,
- Ну! Здравствуй, Петя!
- ЗдорОво, - пробурчал Пётр Иванович.
- Ну и что ж ты так смотришь на меня, как не родной?
Ответив, что-то вроде того, что много вас тут всяко разных по округе шляется, Пётр Иванович придал лицу выражение холодного безразличия и даже глянул на потолок – всё ли там в порядке с побелкой. На что зоологическое чудо покачало головой и, подавив позыв к лошадиному ржанию, представилось вторично. И только тут Пётр Иванович понял, кто это тут перед ним расселся, и кто это тут выпивает и закусывает за его счёт. Он замычал задумчивое «м-м-м…», ткнул пальцем в кентавра и хриплым голосом спросил для подтверждения своей догадки,
- Панталык?... Каблуковский?...
- Ну, слава богу, - обрадовался гость, - Наконец-то…

Однако ожидаемой радости в глазах собеседника человек-рысак не увидел. Напротив, Пётр Иванович посмурнел, проявил глубокую морщину над переносицей и даже пару раз подёргал себя за нос. А после того, как процесс осмысления происходящего в его голове завершился, он сложил на столе ладони, исподлобья посмотрел на Каблуковского и строгим голосом вопросил,
- Так это с тебя значит, меня всякий брюзжащий обормот ни за грош сбивает?.. Ага… Это значит, ты у нас такой ретивый, что я тебя и в лицо-то не помню? Ничего не скажешь – хорош супчик! С тебя ж проку никакого нет – не гляди, что при хвосте и при разуме… Я, можно сказать, из-за тебя уж и суверенитет строить начал…

Спокойно выслушав обличительный монолог, Панталык шумно перебрал копытами, резко наклонился к Петру Ивановичу и, глядя в глаза, парировал,
- А всё потому, Петя, что ты в седле сидишь как мешок с го… с горохом! То вбок валишься, то назад сползаешь. Я пару шагов шагну, а ты сразу же бряк на земь - и лежишь, не дышишь… А тут надобно на кураже, на характере! Мол, хрен кто меня с Панталыку собьёт! Мол, – на-ка выкуси, щучья морда! И чтоб из глаз огнь пыхал, а в руце – штандарт! Вот тогда - это суверенитет! А в противном случае, Петя, – это…

И не договорив последнего слова, гость задрал голову и прокричал в потолок лихое «Иго-го». От этого «Иго-го» лоб Петра Ивановича соскользнул с опорной ладони, ринулся вниз и звонко приложился к столешнице.
А через минуту Каблуков уже сидел на табурете и, прикладывая к ушибленному месту кусок замороженной курицы, недовольно ворчал,
- Ну, надо же… Мать твою… Примстится ж такое… И казалось бы – с какого рожна? Да и подумать только – кентавр… С какого хрена – кентавр-то?

Когда лобная кость замёрзла до состояния нечувствительности, Пётр Иванович отложил обмякшую курицу и, глядя в окно, подумал: «А ведь прав. Прав каурый! Суверенитет – это когда на кураже… Это когда в седле и со знаменем. А в противном случае – это ж тюрьма, пусть и с бегущим посылом».

Затем он печально вздохнул и решил поправить упавшее состояние духа двумя-тремя глотками крепкой. Взял в руку бутыль и замер, потому как в ёмкости явно не хватало должного объёма жидкости, а на тарелке селёдочных кусочков и хрустких колечек репчатого лучка…
Заблуждение
Писатель – Васька Писакин лежал на диване и пытался найти в видимом ему мироздании то, что имело бы наглость молодеть наперекор педантичным законам природы. Перебрав в голове пару дюжин экзотических существ и явлений, Васька хотел было плюнуть на поиски, опасаясь омрачить своё философское настроения, как совершенно неожиданно нашёл то, что искал.
А найдя, сам себя и поздравил: «Ай да, Васька! Ай да…» - и дальше по классику.

Оказывается, в окружающем бытии всё-таки было то, что двигалось от зрелости к наивному младенчеству и после этого либо исчезало, либо так и пребывало в беззаботном неопасном возрасте. Найденная Васькой аномалия оказалась не чем иным, как самым обыкновенным человеческим Заблуждением. Да и в самом деле, любое уважающее себя Заблуждение рождалось внезапно из вдруг сделавшейся сомнительной истинности того или иного доказательства, вследствие обанкротившейся убедительности. И рождалось оно, сражу же крепким, рассудительным и вполне готовым за себя постоять.

В первые свои часы новорожденное Заблуждение было громогласно, воинственно и нетерпимо к предшествующей ему логике, что, как правило, довольно долго выдавала себя за вполне устоявшуюся закономерность. Однако со временем, когда страсти утихали, а попранная логика сгорала от стыда, Заблуждение переходило в разряд «ошибок юности», день за днём теряло в весе и, в конце концов, становилось «детским лепетом». На него уже мало кто обращал какое-либо достойное внимание, считая его само собой разумеющимся.

Примеров этому было огромное множество. На них Васька и стал проверять свою теорию методом доступного его мозгам анализа, сосредоточившись взглядом, на большом пальце правой ноги, вылезшим «подышать» из дыры в носке.

«Вот, к примеру, - строили, строили коммунизм, чтоб каждый тебе и товарищ, и брат, а кто в юбке – тоже товарищ, если не замечать особенностей конструкции. Семьдесят лет строили… С огоньком, со рвением… И чтоб всё по совести. А потом – дрынц! И в один прекрасный момент вылупляется это самое Заблуждение – здоровенное, голодное и нахрапистое. Орёт, что оно родилось и что семь десятков лет бОльшая часть континента гребла не в ту сторону. Народ недотянувший до коммунизма Заблуждение это признаёт и голосит о нём на каждом углу… Однако через какое-то время напряжение спадает, конвульсии теряют бойкую частоту, и с Заблуждением начинают играться всяко разные политики-аналитики. Сначала, вроде как бы в шахматы – кони сбоку, короля в рокировку, затем в шашки, в поддавки, ну, а при глубоком рыночном погружении в «тю-тю-тю» и погремушки. Само же Заблуждение меняет при этом железные зубы на молочные, перестаёт кушать людей и переходит на кашу-размазню, время от времени напоминая о себе вполне миролюбивым гуканьем…

Или вот… Плывёт, скажем, по морю-океану корабль. Весь при парусах, при пушках. Плывёт, плывёт… Плывёт, плывёт… В общем, долго плывёт и метит попасть носом аккурат в полуостров Индостан. Потому как в Европе все поголовно хотят хлебать щи с перцем и прочими специями. И, в конце концов, после круизных мытарств подплывает этот корабль к незнакомым берегам. Дозорный из гнезда на мачте вопит, - Земля! Земля! На палубе шум, гам и всеобщее ликование. Здесь же на мостике капитан в шляпе при бокальчике шипучего вина. Праздник продолжается ровно до тех пор, пока человек в гнезде не сообщает, что на обозреваемой им суше нет ни одного слона и ни одного йога. Тут на палубе посмурневшие матросы бросают курить папиросы и совершенно законно спрашивают капитана, - Слышь, Колумбыч! А где наш перец?! На что капитан начинает терзать заляпанные кетчупом карты, трясти секстант и недоумённо пожимать плечами. В эту самую минуту под давлением обстоятельств и появляется оно – Заблуждение. При этом оно ярится, гогочет и всяким образом унижает самонадеянного начальника экспедиции. Тот, в свою очередь, что-то бормочет про дьявольские течения, про сглаз и про то, что хрен вам всем, а не перца. И неизвестно чем бы дело кончилось, не выйди на берег Чингачгук и Зоркий Сокол..
А сегодня о перечном конфузе мало кто и помнит, а само Заблуждение за пятьсот лет приняло вид розовощёкой наивности, что забавно дрыгает ножками и вызывает всеобщее умиление…

А вот ещё, извольте, примерчик…»

Однако приводить новый примерчик Васька не стал, так как неожиданно для себя задумался о том, что, как это ни странно, а многие, и даже очень многие ранее пошатнувшиеся устои, дождавшись ясельного возраста унизившего их Заблуждения, возрождаются вновь. И даже более того – набирают бОльшую силу. Доказательства этому присутствовали повсеместно – так случилось и с верой, и с алхимией-астрологией, и ещё чёрт знает с чем – от науки и до мистики. И кто знает, может какие поумневшие правнуки опять соберутся строить будущее с просветом, где каждый друг, товарищ и брат, что в штанах, что в юбке».

Когда вырвавшийся из черноты носка палец вволю надышался и стал подмерзать, Васька встал с дивана, посмотрел на одинокого выскочку и, пошевелив им, хмыкнул, подумав о том, что и он – Васька Писакин тоже в своём роде выскочка. Почему? А потому, что охота подышать, да по сторонам башкой повертеть. Поглазеть на окружающее, а поглазев, может и какую гениальную повествушку написать!

А подумав о гениальности, Васька ту же и вспомнил, как около года назад один очень важный дядька из критиков убеждал его, говоря: «Вы, Писакин – личность не яркая… Серенькая, так сказать, личность… И если вы считаете себя Русским Писателем, то поверьте мне на слово – это чистой воды Заблуждение!» И так же Васька помнил, что первым его желанием было взять, да и съездить наглецу по его щекастой, возомнившей о себе, ряшке…
А потом… Потом были и сомнения, и негодования… Но со временем, как-то всё потихоньку улеглось и сделалось безразличным. И означать это могло только одно, что пришло время ему – Ваське Писакину сдавать своё Заблуждение в роддом.
Ну, а завтра… Завтра непременно садиться за повествушку, чувствуя в себе возрождение прежних устоев, и духа Русского Писателя…
Благодарность
К чувству благодарности Иван Кузьмич относился с великим почтением, чего не мог сказать о витиеватых благодарственных выражениях. Так как критерии оценки правдивости этих самых выражений были настолько гуманитарными, а значит и далёкими от конкретики, скажем, корней квадратного уравнения, что вполне могли лежать в диапазоне от «дую в уши» и до «да, чтоб я сдох». И хоть распознаванию таких диапазонных махинаций были посвящены увесистые психические фолианты, прок с них оказался невелик, от того что их чтение у большинства населения навевало скуку и возбуждало неприязнь к сочинившим их умникам.

А так как большей пошлости, чем лукавая показная «сердечность» Иван Кузьмич представить себе не мог, то и размышлял о решении этой задачи, набрасывая варианты: «Вот, к примеру, если б у человека на макушке загоралась бы красная лампочка, сигнализирующая об искренности его признательности, то тогда – да. Тогда никакого конфликта между словами и чувствами быть не может. Поблагодарил тебя, скажем, какой приличный с виду филантроп, а ты ему перед своим «пожалуйста» лысину рукавом протёр и глянул – горит ли там сигнальный огонь? Семафорит ли оттуда маяк честности? Ну, а уж после этого и решай – засмущаться ль тебе со словами, - Да я Вас умоляю… Не из-за чего тут синагоги разводить, - или же взять, да и молча плюнуть ему на лакированный лапоть, тем самым выразив своё отношение к словесному коварству. И в последнем случае плюнуть надо было обязательно и даже необходимо, потому как вирус лживых приличий дох лишь при откровенном наплевательстве на его игривость».

Однако, просмотрев до середины мысленный кинофильм «Светоч темени», Иван Кузьмич вздохнул и подумал, что, всё-таки это не выход, так как за обязательным во второй серии мордобоем все лампочки непременно перебьются, а в лучшем случае перегорят. Можно было бы, конечно, заменить световую иллюминацию паровозным гудком, или какими иными сигнализаторами. Но всё это виделось Кузьмичу либо громоздким, либо неэстетичным, а то и просто опасным для жизни.

Сам же вопрос о соразмерности чувственной и словесной благодарности возник у Ивана Кузьмича не на пустом месте. А на месте, усложнённом парковым фонтаном, что походил на перевёрнутый вантуз и был охвачен кольцом монументальных скамеек. Вот на одной из этих скамеек Кузьмич и посиживал, а так как глаз от фонтана оторвать было можно, то он и углядел короткую сценку, что и навела его на вышеизложенные размышления.

В сценке участвовали двое – лысоватый, упитанный гражданин с юридическими манерами и дама, которую Кузьмич сразу же окрестил унтер-тёткой, так как была она на голову выше своего визави, имела стать ватиканского гвардейца и пальто цвета правильной шинели. Встреча их состоялась в двадцати метрах от извергающегося вантуза, продлилась минут пять, и закончилась явно благодарственным монологом штатского прохиндея.

Прохиндей же в своём монологе беспрестанно шлёпал губами (слов его Кузьмич не слышал из-за журчащих струй), прикладывал пухлую ручку к середине галстука и, потрясывая головой, демонстрировал виртуозную гимнастику бровей. Стоявшая напротив него унтерша внимала, млела и уже была готова воспарить над асфальтом сантиметров на пять, на семь. Не желая наблюдать сам процесс левитации, Иван Кузьмич зевнул, и хотел уж было отвернуться от ничего невидящей перед своим носом дурынды, как вдруг рассыпающийся в своих благодарностях сукин сын отступил на полшага назад и оказался с Кузьмичом на оптической оси, пронизывающей низвергающийся водопадик из каменной чаши.

И то ли от преломляющих свойств водяной плёнки, то ли от внезапно вспыхнувшей над брызгами радуги с обликом жизнерадостного говоруна вдруг произошла мгновенная, нехорошая перемена. На какую-то долю секунды он замер, а ошеломлённый Иван Кузьмич ясно разглядел и чёрные бесстрастные зрачки, и отвратительный оскал доселе неизвестного ему зверя. От такой неожиданности преображения Кузьмич охнул, тихо застонал и уже открыл рот, чтобы крикнуть разомлевшей даме о грозящей ей опасности. Но вовремя сдержался, так как её собеседник шагнул вперёд и вновь сделался обычным льстивым крючкотвором.

А как только оба участника встречи удалились вполне довольные собой, Иван Кузьмич покачал головой и подумал о том, что вот опять случилась коварная вирусная победа. И что унтер-тётка зря радуется своему кратко игривому настроению, что непременно стухнет в ближайшие полчаса, потому как никакой передачи благодарственного электричества от прохиндея к ней не произошло, и что утащила она с собой лишь его мираж. Ну, а видимость – она и есть видимость. Да и упитанный лукавец в итоге остался внакладе. Распух, как жаба от нерастраченного. А нерастраченное имеет свойство портиться и вскорости откровенно вонять тухлятиной.

Когда в парке зажглись фонари, расстроенный Иван Кузьмич встал со скамьи и пошёл домой. По дороге он вспомнил про свои размышления о сигнализаторе искренности и подумал о том, что, конечно, все эти лампочки, гудки – есть лишь несбыточные фантазии, уставшего от глобального пустословия человека. Фантазии – и более ничего…
Затем он обернулся, чуть постоял, глядя на место виденной им встречи и был вынужден признать: «Другое дело, пусть и неказистый с виду, но правильно настроенный индикаторный фонтан…»
Рыцарь
Анна Ивановна была женщиной того десятка, в котором если и ценилась какая робость, то только тактическая, служащая первоначальной приманкой для того или иного гражданина. Когда же гражданин начинал суживать вокруг неё круги своей заинтересованности и подходил на расстояние надёжного удержания, Анна Ивановна меняла тактическую линию застенчивой покладистости на строгий режим крепостного права, что требовал безусловного почитания и признания главенства её особы.

В связи с этим крепостной гражданин наивно полагающий, что лишь по воле провидения произошёл конфликт характеров, кои не сошлись, чах какое-то время под бременем обязательного оброка, пока не утомлялся окончательно и не переходил в статус беглого. Предвидя бегство очередного спутника жизни, Анна Ивановна самке богомола не уподоблялась и головы сожителю не откусывала, но непременно произносила повелительное: «Пошёл вон!» - пусть даже и после свершившегося побега. Неблагодарный смерд при этом исчезал, а она вновь оставалась одна – скучающей в ожидании барыней.

Скучать в ожидании Анна Ивановна быстро утомлялась, вздыхала, кушала булочку с маком, обиженно шмыгала носом, вытирая мизинцем зародыш слезы в уголке печального глаза и… и вновь кидалась во все тяжкие. При этом прося у того кто ведал судьбами, свести её с человеком более выносливой нервной системы, а может и более диких нравов. Так как сама она, Анна Ивановна, вовсе была бы и не против, если б её волю спеленала какая более сильная воля. Потому как тогда она может, и нашла б своё счастье, прервав череду неприятных и болезненных предательств.

Вся эта жизненная чехарда происходила с беспокойной Анной Ивановной ровно до памятного святочного вечера, когда вздумалось ей, разобрав на голове замысловатую причёску, зажечь свечу и сесть перед зеркалом, обратившись к нему с прошением проявить образ истинного суженого-ряженого. Зеркало, в свою очередь, порывшись в базе данных добрых молодцев, сверкнуло свечным бликом и выдало облик подходящего кандидата.

Анна Ивановна, не ожидавшая такой скорости исполнения запроса, ахнула, качнулась назад и наскоро перекрестилась. А когда сердце привело в порядок свои желудочки и урезонило запаниковавшие систолы-диастолы, Анна Ивановна осторожно подалась вперёд и пристально вгляделась в явленного ей мужчину. Мужчина, припёртый сзади заградительной амальгамой, выглядел расплывчато, тем самым показывая, что он видение. Однако имел он и различимые черты, пусть и не блещущие чёткостью линий. Вглядевшись в эти линии и полутона, Анна Ивановна несколько растерялась, углядев в муаровом образе то ли космонавта в скафандре, то ли водолаза.
А через минуту в умилении сложила на груди ладони и благодарно улыбнулась зеркалу, различив на показанном кандидате сверкающие железные латы. Она даже успела прошептать: «Это, вне всякого сомнения, рыцарь,- и чуть помолчав, добавила, подняв глаза к потолку, - Без страха и упрёка».

В эту самую секунду зеркало снова осветилось бликом и тот, кто переливался на его поверхности вдруг замер и на мгновение стал таким же чётким, как качественный фотоснимок. Узнав застывшего перед ней человека, Анна Ивановна вздрогнула и кинулась к выключателю. Зажгла свет и, схватившись за дверной косяк, долго и часто дышала, пытаясь совладать со своим испугом…

Вот с того самого вечера, Анна Ивановна во владычицу более не играется, а при знакомстве с мужчинами испытывает неподдельную, пусть и лёгкую робость. Потому как, чёрт его знает, а вдруг и впрямь на её жизненном пути встанет нагаданный зеркалом суженый и, вне всякого сомнения, ряженый…
Он – холодный Железный Дровосек – человек без сердца…
Полёт (аудиоверсия)
Читает автор аудиоверсии - Игорь Ященко

по ссылке:
http://www.neizvestniy-geniy.ru/cat/music/audio/1716330.html
Второе дно
Писатель - Васька Писакин сидел на кухне за чашечкой кофе и думал о двойном дне. Дно это представлялось ему весьма и весьма ценной штуковиной, можно сказать, что и магической. Потому как само пребывание между первым и вторым дном, одновременно делало «убранное с глаз долой» и сокрытым, и вполне доступным, находящимся здесь же – под рукой. Будь это хоть какая безделушка, хоть ты сам – Васька Писакин, решивший поиграть в «на время пропавшего».

При этом ищущий тебя товарищ – дотошный и любопытный, но незнающий о не единственности дна, может и поскрести ногтём у тебя над головой, и даже проворчать невразумительное: « Так-так-так, - чуть ли ни тебе в ухо,- однако крикнуть, - Палы-выры! Писакин выходи!» - не может, так как дальше первой преграды он не видит, а множественное число от слова «дно» им невостребованно и на ум не приходит.

Помыслить же о том, что под дном может быть дно способен разве что прозорливый, тёртый жизнью нигилист, относящийся с подозрением ко всему окружающему и игнорирующий общие правила образования множественного числа имён существительных. Однако таких, себе на уме «неучей», крайне мало, и все они либо взяты на учёт, либо на службу в контрразведку. Все остальные действуют так, как их учили и, донырнув до тверди, осторожно его ощупывают, после чего с чувством выполненного долга поднимаются на поверхность за указующими пузырями.

Дойдя в размышлениях своих до пузырей, Васька с удовольствием вдохнул весеннего воздуха из приоткрытого окна и запил его глотком кофе, как закусил, чтобы не опьянеть. Выказал удовольствие посредством выдохнутого: «Нц… А-а-а…», - и вновь вернулся к своим размышлениям.

Размышления, вкусив бодрящих молекул, первым делом рванули вверх – искать загадочное дно в галактических просторах, но, то ли от головокружения, то ли от отсутствия в высях нужного процента кислорода сложили крылья и тут уж ринулись вниз. Пробили на скорости плодородный земляной слой и затихли. А Ваське увиделся мудрый, никуда не спешащий, покойник. Выглядел почивший гражданин безмятежным философом со слегка насмешливым выражением лица. И как все умные люди, да и нелюди, глаза широким массам он не мозолил, предпочитая следить за событиями лёжа на полу, надёжно припрятанным меж сосновыми перекрытиями.

Вот глядя на этого молчаливого хитреца, Васька и подумал о том, что всяк забирающийся под первое дно, будь он хоть живее всех живых, так или иначе хочет показаться немножечко мёртвым, а значит окутанным тайной и притягательной мистикой. И что ему, Ваське, как писателю, надобно писать именно с этого второго дна, так как с первого – писанины и без него достаточно, глаза б не глядели, а с третьего – у него кишка тонка, да и пишут оттуда, скорее всего, какие-то полубоги или же получерти, и по всему видать только для избранных.

А определив своё место во вселенских донных уровнях, Васька взял ладный карандашик «кохинор», зачем-то повертел его остриё на языке и, хмыкнув, стал писать: «Древний пророк пробудился от своего сна в день весеннего равноденствия, когда в Божьем Творении открываются семь высоких небес и семь тайных…,- тут он насупился и, перебрав в уме коряво-неказистое «днищ», «днов», «дон», задумался, затем хлопнул себя ладошкой по лбу и, вновь хмыкнув, продолжил, - И семь тайных доньев…»
Улица
Иван Кузьмич чувствовал дурное влияние улицы. Улица влияла через закрытое кухонное окно напористо и властно, потому как была для всех вместе взятых Кузьмичей милостивым вместилищем и, в связи с этим, считала себя чуть ли не царь-девицей или какой другой суровой владычицей.

Такое недружелюбное к себе внимание Иван Кузьмич расценивал, как месть за то, что в с недавнего времени начал пренебрегать праздными шатаниями по тротуарам, что, скорее всего и стало последней каплей уличного терпения. Так как и ранее, Кузьмич никогда не чувствовал в себе одержимости таскаться по всяко разным бутикам и галантереям. Перед витринами их не столбенел, а тряпки-пуговицы с умным видом в пальцах не мял, одним словом – сердцем не заходился. А если и топтал пешеходные переходы, то только при перемещениях к гастрономическим прилавкам и в бакалейку.

Таким образом, обязательное почтение к окружающему вместилищу снизилось с его стороны до минимума, а в студёные погоды и до нуля, потому как будучи хорошим хозяином без собаки, себя самого Кузьмич на улицу не выгонял.

Само же дурное влияние улицы выражалось в заразной серости будней её обитателей, в навязчивом ночном свете фонарей, будто говорящих: «Не дрейфь, Кузьмич! Мы с тобой!» - в разгуле метелей, давящих на оконное стекло: «А теперь дрейфь! Мы уже здесь!», - и во многих иных стихийных и житейских мелочах. От чего радость бытия в Иване Кузьмиче хирела, начинала заговариваться и нуждалась либо в периодических вливаниях, либо в не менее периодических вливаниях с закусками.

С другой стороны, Кузьмич улицу и жалел, отмечая её медленное увядание, выражающееся в том, что железное и колёсное вытесняло с неё живое и двуногое, что с приподъездных скамеек ветром перемен сдуло ячейки бабусек-заговорщиц, а племя молодое беспокойное трепыхалось в электронных сетях, пренебрегая казаками-разбойниками и дворовой дружбой против всех. Плохо ли это было или же хорошо Кузьмич не знал, но расценивал это как часть всё того же дурного на себя влияния. При этом он с грустью отмечал, что эпоха наивного уличного романтизма безвозвратно ушла, а на смену ей пришёл век практичной беготни.

Концентрация этой беготни достигала своего максимума на центральных площадях и проспектах, которые и улицами-то назвать было уже затруднительно, по причине крайне беспокойного на них проживания. К ним стремились дельцы, историки и разного рода застрельщики – ярые любители почитания, читающие вечерами приближённым свою молитву, начинающуюся словами: «Бог, мой! Как же я нынче устал…». Но были и такие, что уходили от купеческой суеты и настырности менял, и хоть количество их было невелико, но именно они закладывали все новые улочки и переулки.

Свою же улицу, Иван Кузьмич считал хоть и возрастной, но ещё вполне живой, в отличие от равнодушных центральных. А потому и решил, что хоть ему и не нужны ни баранки, ни колбаса, а уважение выказать надобно. Тем более что сегодня Новый год, вполне терпимый морозец и аккуратный снежок без каких-либо вьюжений и завываний.

А когда часы пробили двенадцать, Кузьмич выпил бокальчик игристого, надел куртку и вышел из дома. Вокруг не было ни души – празднующий народ засел за салаты и холодцы, оставив десерт из свежего воздуха на утро.
Иван Кузьмич посмотрел на горящие окна и пошёл по заснеженным газонам делать следы. Затем он подошёл к ледяной горке, раскатанной мелюзгой ещё не охваченной сетями, огляделся, осторожно сел и, оттолкнувшись, покатил вниз. А потом ещё раз,… и ещё,… и ещё… Пока с балкона третьего этажа из дома напротив не услышал басовитый окрик: «Мужик!.. А мужик!.. Ты это… Мужик, ты давай не уходи! Ты давай там катайся, мужик!... А мы сейчас всей толпой к тебе придём!.. Слышь, мужик, ты только не уходи!»

Иван Кузьмич хмыкнул, помахал рукой оратору и вновь покатил по ледяному склону…
Дурное влияние улицы делало своё хитрое дело…
Стихи
Поэтесса Василиса Прилагательная сидела в кресле под торшером и учила наизусть стихи…
Свои.
При этом, здраво полагая, что чужих она научила сполна ещё во времена школьной юности. Когда, что ни день, - то вот тебе новый хорей, а то и амфибрахий. И на каждой странице учебника - классик в портретном исполнении, и у каждого такая лирика в глазах, что хоть жмурься.

Нет, конечно же, увековеченных сочинителей Василиса почитала, и, как культурный человек, раз в день протирала бюстик Александра Сергеевича и частенько любовалась фотокарточкой озорника С. А. Есенина. А в часы радужного настроения и хлопала им в ладошки, выражая тем самым своё искреннее восхищение.

Однако – восхищение восхищением, но ведь и своя рубашка, нет-нет, да и вопиет о родстве и интимной близости, а в осенние вечера просто и воет. А так как ещё никто ей, поэтессе Прилагательной, не доказал, что она не гений, то рифмы её регулярно появлялись на бумажном листе, записанные ручкой из настольного прибора «Золотое перо» на малахитовой глыбе.

Выучив своё последнее творение, так, чтобы при случае оно бодро отскакивало от зубов, Василиса забралась поглубже в кресло и, прикрывшись вязаной шалью, стала думать о непростой судьбе творческой женщины, закинутой в век глобализации и удушливого прогресса.

Сама же эта судьба представилась ей, скажем, – так себе. И выглядела она эдакой застенчивой посетительницей дурдома, что с оказией решилась навестить егозу-родственника, помешавшегося всё от той же удушливости принудительного ускорения. А попав на скорбную территорию, стояла со своим узелком в руке и растерянно смотрела на резвых обитателей, что по чьей-то прихоти были все на одно лицо и занимались одним и тем же делом. Они цепью стояли вкруг синего моря и неустанно забрасывали в него гигантский невод, надеясь выловить из его глубин золотую рыбку. Чтобы уже на берегу потолковать с ней по душам, получить с неё причитающееся исполнение желаний, и уж потом препарировать на предмет выявления колдовской железы. Вся эта увлечённая ловлей артель ухала, ахала и подвывала, и ей было вовсе не до какой-то там тётки, робко наблюдавшей за всем этим со стороны.

Попечалившись на такое состояние дел, Василиса повздыхала, чуть потосковала по нравам серебряного века, а вспомнив о недоказуемости своей не гениальности, взяла себя в руки. Резко отбросила на пол шаль, выхватила из малахитовой глыбы перо и размашисто написала две первые строки нового лирического стихотворения. После чего она подняла листок со стола и задумчиво прочитала вслух,
- Мне б при зыбком лунном свете
Докричаться до Творца!

Затем она поглядела на бюстик Александра Сергеевича, зябко передёрнула плечами и, отведя взгляд в сторону, продолжила уже одними губами,
- Тятя! Тятя! Наши сети
Притащили мертвеца…