Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

Тили-тили

+2157 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Вадим Ионов
Карма
Роман Антонович Булкин, гражданин с антикварной профессией – казнокрад, лежал в опочивальне на ортопедическом ложе с диагнозом «при смерти». Присмерть его была вполне сносной – конвульсиями не лягалась, да и какого Кондратия для обниманий не присылала. Просто прикручивала помаленьку жизненный фитилёк Романа Антоновича, доводя его бытие до призрачного мерцания, оставляя от своей щедрости подопечному ясность мысли.

Роман же Антонович – не будь дураком, этой ясностью и пользовался. Полёживал себе, глядя в потолок, да и кумекал о своей будущей доле. Сама доля вырисовывалась в двух красках радужного спектра. Первая – фиолетовая, мрачная и гнетущая, так или иначе, указывала на адские подземелья, насыщенные вулканическими выхлопами. Вторая же – красная давала надежду на солнечные лучи и возможность поселения, если не в самом Раю, то в каком его периферийном филиале.

На филиал гражданин Булкин был согласен полностью, так как считал свои прегрешения не настолько уж и тяжкими, чтоб подпрыгивать на одной сковороде с душегубами. А потому леденящего фиолетового страха не испытывал, будучи уверенным в том, что найдётся для него какой ненавязчивый уютный раёк, с фонтанами и плясками народных ансамблей.

Но, однако, сидела в нём одна душевная заноза, что нет-нет, да и кидала Романа Антоновича в зябкую тревогу. Карма! Её-то невидимую и до сих пор себя не обнаруживающую, казнокрад Булкин опасался более всего. А вдруг и впрямь схватит она его на последнем вздохе за хитрую задницу, да и швырнёт в жерло вулкана к чумазым рогатикам.

Когда же настала его последняя минута, Роман Антонович с облегчением вздохнул и, уверившись в том, что все эти законы сохранения и всяческого возмездия – враньё озлобленных неудачников, отбыл. А помыкавшись с недельку во всевозможных департаментах по душеустройству, он и получил столь желаемое им назначение. В назначении ему предписывалось дальнейшее пребывание в «Райке с уведомлениями» в качестве эфирной сущности на божественном иждивении.

А ещё через неделю Роман Антонович уже вовсю наслаждался кущами, нектарами и обязательной развлекательной программой. Ровно до тех пор, пока не прилетело к нему первое уведомление. Оно упало ему под ноги во время созерцания танцев народов севера. Когда же запыхавшиеся «олени» отскакали и убежали «пастись», Булкин прочитал послание и весьма заметно помрачнел.

С этого самого дня уведомления стали приходить к нему ежедневно, отчего райский житель начал тускнеть аурой и чувствовать в себе признаки губительной душевной хвори. В самих же сообщениях говорилось о том, что на Том Самом Свете творились очень нехорошие дела – то пошла с молотка выстраданная дачка, то сынки-дочки взяли, да и заблудились в финансовых дебрях, а то и прилагались заметки о незабвенной супруге, не сумевшей стерпеть кабалу траура. Одним словом – судьба веселилась, всей своей дотошностью показывая, что она не какая-то там киноплёнка с комедией, у которой в финале стоит клеймо «Конец фильма», а совсем иная материя – весьма протяжённая и всепроникающая.

Так и сегодня Роман Антонович сидит в своём райке и под пение цыганского хора печально смотрит вдаль. Он держит в руках казённую бумагу, где после обычного обращения «Гражданину Булкину – жизнь просравшему» идёт перечень очередных тяжких невзгод… а внизу неизменное – «С уважением, навеки вечные, ваша Карма»…
Бег
Борька Зябликов, романтический прохиндей и мечтатель, по своему темпераменту не относился ни к флегматикам, ни к холерикам. Принадлежал он к типу тех торопыг, которых можно назвать «бегунами на короткие дистанции». Увлекшись какой-либо идеей, Борька резво рвал с места, вовсю сучил ножками, но быстро запыхивался и переходил на ковыляющее шарканье. Так он плёлся до своего полного восстановления, озираясь по сторонам и, выискивая новую цель для очередного блицкрига. А как только находил, вновь подрывался и сверкал пятками ровно столько, насколько хватало сил, терпения и увлечённости.

Бывало так, что и добегал он до вожделенной черты, хватал то, что манило его за финишной ленточкой, а схватив, млел нутром и принимался почивать на лаврах. Почивал же Борька сладко, без кошмарных сновидений вплоть до тех пор, пока становился невыносим дух примятой туловищем лаврушки.

В подавляющем большинстве случаев Борькины цели не отличались пёстрым разнообразием и сводились к азартной беготне за денежкой, которая частенько оказывалась проворней и в руки просто так не давалась. В такие минуты Борька смурнел, сокрушённо вздыхал и говорил, что сделка сорвалась. А так как любая сделка есть не что иное, как прослойка между индивидом и денежкой, что тот кусок колбасы меж двумя ломтями хлеба, то прослойка эта имела и свою свежесть, и калорийность, да и срок годности.

Однако при своей торопливости, внимания на сомнительное качество того или иного гешефта, Зябликов не обращал, так как принюхиваться-приглядываться ему было недосуг из-за нервного беспокойства замешкаться на старте. Позволить себе замешкаться он не мог, так как в порыве «мощно стартануть» и был весь смысл его существования. И возможно, что Борька и бегал бы по коротким коммерческим траекториям до своей последней кардиограммы, если бы не произошло событие, поменявшее его спринтерские пристрастия.

А случилось так, что при очередном забеге, бесстрастная Борькина Карма взяла, да и подсунула ему под подошвы пару метров качественного голого льда. Лёд присвистнул, Борька крякнул и вполне отчётливо хрустнул конечностью. А так как резво сучить одной ногой невозможно, то и поехал он на отдых в травматологическую обитель. Грустить…

День грустил, второй, третий… с привязанной к блочной конструкции поломанной ножкой. Грустил, да мучился от неистраченных калорий. А на десятый день поднатужился и… прозрел. Прозрение рухнуло на него неожиданно, отчего Борька задёргался, а приделанная к ноге гирька запрыгала. Когда колебательный процесс утих, Зябликов отёр со лба пот и, прошептав непечатный заговор, задумался. Задумчивость, прямо скажем, была ему к лицу. От неё лицо сосредоточилось лобной морщиной и даже приобрело некую аристократичность от осмысленности взора. И то ли от этой самой осмысленности, то ли от сосредоточенности Борька вдруг понял, что ничего ж, по большому счёту, в этом мире не меняется – лежи ль он тут и совершенствуй технику обращения с уткой, или же перемещайся с ускорением по станциям метрополитена. Ничего… Где-то прибыло, где-то убыло,.. а на воду всё одно дуть. Вот и весь сказ до эпилога.

Когда же закончился больничный период и начался реабилитационный, Борька Зябликов снял гипс, а задумчивость с морщиной не снял. Так теперь с ними и ходит. А друзьям на вопрос о переменах в жизни отвечает, что бег от бега - ох, как отличается… да и денежка денежке рознь… И что денежку тоже надобно выбирать, как… да хоть как жену. Потому как шальная денежка, что блудливая жена – поначалу вроде бы весело,.. а потом одни душевные слёзы…
Разнообразие
Иван Кузьмич покачивался в гамаке и, наблюдая за переменчивой жизнью облаков, думал о разнообразии. Думать о разнообразии было хлопотно из-за его обширности, разрозненности и математической неопределённости, которую Кузьмич обозначил как «хрен сосчитаешь». А зная по опыту, что с тем, что не поддаётся пересчитыванию надобно поступать так, как если бы оно пересчитыванию поддавалось, потому как непересчитываемое удручает и приводит к слезоточивой меланхолии, Иван Кузьмич плюнул на погрешности и решил анализировать разнообразие не поштучно, а кучками. Но после нескольких минут размышления он был вынужден признать, что и кучка слишком мелкая мера счёта, а потому сразу же перешёл к множествам, минуя стадии – две кучки и кучка кучек.

Однако и здесь его поджидало насмешливое коварство мироздания, так как при увлечении множествами терялась сама суть какого бы то ни было разнообразия. Травки-кустики, лютики-цветочки превращались в растительное царство, зайчики-лисички – в животное, а те, кто не прижились ни в первом, ни во втором сбились в царство человеческое. А царство – оно и есть царство. Это тебе не коммунальная квартира, где все на виду и у каждого вход по фотокарточке. В царстве - все на одно лицо за исключением царя-государя, будь он хоть медведь, хоть баобаб или же гражданин при полномочиях.

Увидев что категория множества для него великовата, Иван Кузьмич повздыхал и согласился сам с собой, что никакой он не Платон, не Эммануил и даже не Шопенгауэр, а потому и проживает в серединке того самого разнообразия, где ещё возможен какой счёт. А само проживание возможно, если не нырять в глубину и не всплывать на поверхность. Было это с одной стороны обидно, а с другой вроде бы и ничего, потому как ежели тебе, что не по мозгам, то и нечего его в эти мозги запихивать – всё одно не прилипнет и с первым же чихом вылетит. За ненадобностью…

Повздыхав над обдуманным, Иван Кузьмич было уже решил махнуть рукой на данную в ощущение закавыку. Он вылез из гамака и даже поднял руку… И тут его осенило. Что в общем-то и не редкость, потому как только ты собрался, к примеру, послать какую печаль-заботу к чертям собачьим, так они – эти самые собачьи черти, тут как тут, повыскакивают, как из коробочки и давай по новой искушать – то мыслишками, а то и постулатами.

Ну, как бы там ни было, а Кузьмич от прилетевшего осенения аж кругами заходил по садовому участку. Да и было с чего. А прикинув и так, и эдак, он и сделал эмпирический вывод, что непокладистое разнообразие, при всём своём противлении к пересчитыванию и кучкованию, очень даже просто сгущается и приводит к одним и тем же последствиям. Универсальным и стабильным, можно сказать, что и к единым. И это было вовсе не бездоказательно. А так как доказательства требовали усидчивости, Иван Кузьмич вновь залез в гамак и стал рассуждать уже вслух,

- Вот возьмём, к примеру, какого Федю… И будет он, этот Федя, слесарь по болтам и гайкам… А какая-нибудь Дунька – счетовод при коммерческой мануфактуре… Привлечём, так сказать, к эксперименту и Петра Семёныча – зам.министра в очках, с портфелем… Ну и некую Марь Иванну, что в поликлинике болезных обихаживает… И все они будут у нас ярким подтверждением капризного разнообразия. Так как каждый друг на друга не похож, и у каждого свой свербёж и жизненные мечтания. Ну, вот так они живут-живут… живут-живут… и в ус не дуют, не подозревая, что разнообразие их уже вовсю сгущается и даже ведёт к определённому обезличиванию…. Да… Сгущается-сгущается… А потом – Дынс!.. Сгустилось! И глядь, - а в этой самой густоте ни слесарей, ни зам.министров… ни докторов, ни учётчиков… Ни Феди с Дунькой! Потому как каждый из них, хочет он того или нет, при такой густоте и плотности – педагог и учитель…
Шестое чувство
Иван Кузьмич подумал-подумал… и решил развивать в себе шестое чувство. Почему именно шестое? Да потому что остальные пять, повинуясь закону утомления, развиваться отказывались. Всё чаще тупили, саботировали и предпочитали самовольничать. Дело дошло до того, что Кузьмич на них нет-нет, да и стал покрикивать. Да и было с чего. То в утренние часы цветочных благоуханий, ни с того ни с сего, пропадал нюх, лишая Ивана Кузьмича наслаждений ароматами, то самопроизвольно уползал в сторону глаз, увлекаясь наблюдением за соседкой – лучезарной Рим-мой Георгиевной, что приводило зрение к расфокуссировке, а самого Кузьмича к косоглазию. А то вдруг ощущалась внезапная тугоухость, чаще всего проявляющая себя на собраниях садового товарищества. Также временами недОлжно вели себя и вкус, и ощупь. Одним словом, наблюдалось полное несоответствие нынешних чувствительных параметров тем техническим характеристикам, что были сообщены Кузьмичу при рождении и зафиксированы педиатром.

В связи с чем, Иван Кузьмич, оценив необратимость произошедших в нём перемен, а так же понимая, что никакой Асклепий ни нюх, ни слух ему не прочистит, и вознамерился утвердить в себе иную чувствительность. А вознамерившись, попил чайку и принялся за дело. Прежде всего, требовалось разъяснить, что ж такое – это самое шестое чувство? Где его искать, а найдя, за что ухватить? На разъяснения, как это часто бывает, ушла уйма времени – часа два - два с половиной, если судить по углу восхождения Солнца и бибиканью автобочки, радующей товарищество коровьим молочком. А как только отдыхающие с бидонами потянулись к поилице, Иван Кузьмич закончил с размышлениями и принялся за выводы.

И выходило так, что загадочное чувство под номером шесть лежит аккурат между чувством индивида, пребывающим на седьмом небе и пятью врождёнными, и скорее всего, является их органичной суммой. А почесав за ухом, Иван Кузьмич глубоко вдохнул и, выдохнув вслед последнему поспешающему к раздаче любителю лактозы, проговорил уже вслух, - Ну, сумма – так сумма, - и тут же добавил, - но сумма-то не простая, а по всему видать с хитрецой.

Саму же хитрецу он определил, как молчаливый союз «пяти», то есть – ничего не вижу, не чую, не слышу, ну и – не жую, не щупаю. После тщательно проведённого анализа, Кузьмич достал аптечку, вынул из неё упаковку ваты и, обеспечив ей – «не слышу, не чую», засунув в нос и в уши по внушительному куску, уселся в гамак. Закрыл глаза, открыл рот в качестве дыхала и, уняв в себе всякие шевеления, стал ожидать пробуждения шестого чувства.

И вскоре оно в нём пробудилось. А пробудившись, принялось шнырять по соседским участкам, да так, что Кузьмичу оставалось лишь только отмечать и фиксировать происходящие события. Вот, председатель садоводов-огородников – достопочтимая Анна Ивановна наливает в кружки свежее молочко в надежде влить его в растущие организмы внуков… вот, Зинаида Григорьевна - хохотушка и душа-человек варит клубничное варенье, отгоняя ос и мужа от снятой пенки… а вот и лучезарная Рим-ма Георгиевна рыхлит совочком землю в цветнике…

Вдоволь наглядевшись на дачников, Иван Кузьмич приструнил мечущееся чувство и наказал ему осветить предстоящее будущее. Что было тут же и исполнено. В будущем Кузьмич увидел себя сидящим за столом под яблоней при керосиновой лампе с вечерними звёздами и душевно беседующим с милым его сердцу гостем. Приятство этой картины так заворожило Ивана Кузьмича, что он потерял счёт времени и ощущение пространства…

Прикосновение было настолько неожиданным, что Иван Кузьмич ахнул, с перепугу задрыгал ногами-руками и, хватая ртом воздух, открыл глаза. Перед ним стоял сосед – Сашка Джапаридзе. Был он бледен, тяжело дышал и, держась за сердце, беззвучно шевелил губами. Поняв в чём причина отсутствия звука, Иван Кузьмич вынул вату из ушей, а заодно и из носа и стал внимать. Сашка говорил одно и то же, по кругу, - Извини, Вано… извини, дорогой… Я, значит, иду по улице, кричу тебе – Привет! А ты в гамаке… и не двигаешься. Ну, я через забор… ты меня уж прости ради бога... Я подумал – ты помер…

Когда недоразумение прояснилось, Сашка в сотый раз извинился и пошёл домой. А вечером вернулся с ёмкостью коньяка и домашними пирожками, - Вот, - сказал он, указывая на пирожки,- Лизавета, передала. Сказала – иди, охламон, проведай Ивана Кузьмича. Вдруг у него…. у тебя, значит, какой тик от моей дури приключился.

Иван Кузьмич похихикал над случившимся казусом и принялся сервировать. Вот здесь, за рюмкой коньяку он и рассказал Сашке о своём эксперименте, а увидев на лице собеседника некую задумчивость, что могла как-то и омрачить лёгкость приятного вечера, проговорил, - Да брось ты, Саня! Не о чем тут задумываться – так… стариковские бредни…

После чего разлил по рюмкам коньяк и услышал, как кто-то зовёт его по имени отчеству. Иван Кузьмич извинился перед гостем, встал и отправился к калитке. У калитки стояла Зинаида Григорьевна. Увидев хозяина, она улыбнулась и, протягивая через забор литровую банку, сказала, - Иван Кузьмич! Вот варила сегодня клубничное варенье – Ваше любимое, да и решила Вам баночку занести. Дай бог, на здоровье!
Иван Кузьмич взял гостинец, от души поблагодарил радушную соседку и поклонился в знак своего искреннего уважения. А когда возвращался к столу, усмехнулся и подумал, - Вот те раз… А ведь и впрямь – видать одному чёрту известно, что там у нас творится с этими нашими чувствами…
Разум
Жарким июльским вечером, сразу же после теленовостей, Ангелину Карловну чуть не умыкнули инопланетяне. Открыли портал в платяном шкафу, напустив в него зелёного тумана, и со зловещим шёпотом, - Эники-Беники, - вознамерились полонить! Прямо скажем, в не совсем надлежащем виде – в домашнем халате, в тапочках и при омолаживающей маске «Шарм натяжного потолка».

В первые мгновения посещения Ангелина Карловна несколько растерялась, что было для неё совсем не характерно. Но с другой стороны кто тут не растеряется, когда в собственной квартире, в приватной, так сказать, обстановке, ни с того ни с сего случается задымление и торжественный выход делегации, то ли нечистой силы, то ли каких оборванцев с острова Чунга-чанга. Это уж когда незваные гости потянули к ней свои лапки-щупальца, тогда Ангелина Карловна и поняла, - Вот он таинственный галактический разум, - а поняв, вздрогнула от резвых мурашек, икнула и подумала, - Сейчас начнут оплодотворять!

То, что именно оплодотворять, а не ставить, к примеру, унизительные опыты над сочной женщиной – в этом Ангелина Карловна была абсолютно уверена, глядя на тщедушных отпрысков неизвестного человечеству некоего олуха Царя небесного. Олух тот видать был совсем не физкультурник, хлипковат костью и, судя по выпученным глазам потомков, страдал, если не заворотом кишок, то несварением желудка уж точно.

Убедив же себя в том, что шайке залётных оборванцев нужна её незапятнанная ДНК и всепрощающий материнский инстинкт, Ангелина Карловна сорвала маску и, показав своё истинное лицо, грозно сдвинула брови. Очи её сверкнули, головастые присели и принялись телепатировать – мол, так и так… ошибочка вышла… никаких планов по оплодотворению в их мозгах и вовсе не было… а было желание покатать миловидную женщину на летучей тарелочке. При этом глядели они на Ангелину Карловну широко открытыми глазами, что по-видимому должно было означать честность в умыслах и помыслах, да разводили в стороны ручонки, как бы показывая, что никаких таких оплодотворялок в их организмах отродясь не было – хоть возьми, да и обыщи!

Никого, конечно, Ангелина Карловна обыскивать не стала, да и что там было обыскивать – каркас опорно-двигательного аппарата? Так каркас, он и есть каркас – костыли да рёбра. Однако чувствовала она, что лукавят проходимцы, бдительность усыпляют. Ведь могли ж они при своих-то способностях и какой психический фокус выкинуть, а она с него вся затрепетать, что тот змей воздушный на верёвочке, заискрится, да и полыхнуть фиолетовыми частотами – одним словом, расчувствоваться. А расчувствующуюся женщину, разве что немой не уговорит на самопожертвование во благо… А эти гаврики немыми-то уж точно не были, курлыкали промеж собой в перерывах телепатических посылов. От этого курлыканья Ангелина Карловна чувствовала в себе неуклонное нарастание нервных токов и напряжений, и в тот самый момент, когда она должна была загудеть, как тот перегруженный трансформатор, что-то в ней клацнуло, щёлкнуло и, обнулив опасные мощности, привело к умиротворению и философскому безразличию к происходящему.

Ангелина Карловна упала в кресло, расслабилась и улыбнулась, всем своим видом показывая, - На-ка, выкуси, - и даже тихонько запела, - Постой паровоз, не стучите колёса…
А как только она допела до «кондуктора» назойливые дети галактики раздосадовано охнули хором, поняв, что контроль над жертвой утрачен, покачали головами и стали обратно залезать в шкаф, где ещё клубился зелёный туман. Последний же из них обернулся перед входом в портал и на чистом русском языке объявил Ангелине Карловне, что она есть безжалостная убийца целой цивилизации.

Когда же инопланетные ловеласы убрались восвояси, Ангелина Карловна выпила снотворное и отправилась спать. А через несколько дней она и вовсе перестала вспоминать о случившемся происшествии, потому как ничего таинственного в нём не нашла, а о полётах на тарелочках никогда и не мечтала. Да и все эти высокие технологии – ей сочной женщине были до лампочки, так как ни на какую Андромеду она не собиралась, имея путёвку в Кавказскую здравницу.

И возможно, что этот случай совсем бы стёрся из памяти Ангелины Карловны, если бы год спустя не услышала она в вечерних новостях о гибели далёкой галактической цивилизации Эников-Беников, что взяли да и вымерли, как те мамонты при отсутствии собственных оплодотворялок. Услыхав эту новость, Ангелина Карловна ахнула и схватилась рукой за сердце, а вспомнив последние слова русскоязычного гуманоида почувствовала головокружение и предобморочную дурноту. Она аккуратно прилегла на диванчик и не менее часа пролежала, глядя в потолок и прислушиваясь к бухающему сердцу.

Когда же сердце успокоилось, Ангелина Карловна встала, пошла на кухню и приняла двойную дозу коньяку, пожевала дольку лимона, а ощутив, как мысли перестают суетиться и наскакивать друг на друга, решила спокойно разобраться в своих чувствах. Поначалу чувства вопили о бессердечии и чёрствости своей хозяйки, настаивая на кусании локтей и безутешном вырывании волос. Затем они в одно мгновение утихли и дали Ангелине Карловне возможность порассуждать, чем она тут же и воспользовалась. На рассуждение ушло ещё грамм сто коньяку и добрых полчаса времени. Итогом же этих рассуждений было душевное спокойствие, наложение на лицо маски «Шарм» и просмотр лёгкой телепередачи про шуточки.

Да оно и понятно, потому как ни для кого не секрет, и для Ангелины Карловны в том числе, что разум – он везде разум, что в селе под Вышним Волочком, что в катакомбах какой планетки в Туманности Андромеды, и отличается разве что своими тараканами. А потому ждать от него каких-то чудес - приятных и восторженных – дело пустое. Так как разумность – штука чрезвычайно расчётливая… расчётливая и крайне не благодарная…
Дробь
Ивану Кузьмичу, мирно посапывающему, а временами и причмокивающему, снилась простая правильная дробь. Та, которая через чёрточку – с положенными ей числителем и знаменателем. Звалась та дробь вполне уважительно и можно сказать по имени отчеству – пять восьмых. При этом выглядела она несколько диковато, в сравнении со всеми этими цивилизованными – десятичными, у которых вся их копеечная суть лежит за определяющей запятой.

Глядя на «простую и правильную» глазами хозяина сна, Кузьмич поначалу, было, вознамерился её и пожалеть… мол, ну, с кем не бывает… подумаешь, что через чёрточку… и подумаешь, что зад весомей головы… так ведь это не какая страшная патология, а вполне обычная житейская данность. И что ей, мол, грех жаловаться, потому как вокруг полным полно дробей и более облегчённых в качестве числителя и даже более знаменательных - с неподъёмной нижней частью.

Однако, как выяснилось чуть позже, примстившаяся Кузьмичу дробь вовсе не считала себя ни униженной, ни оскорблённой, а совсем наоборот – всем своим двухэтажным видом показывала, что это она тут царь-девица и владычица, а не он - почивающий пенсионер угрюмого возраста. И что владычица она масштаба вселенского, а не только туманных полей зевающего Морфея. А потому в её это силах - взять, да и сделать жизнь жалостливого недальновидного индивида – через чёрточку.

Вот после этой чёрточной угрозы Иван Кузьмич всхрапнул, охнул и проснулся. Резко сел на кровати и принялся истово чесать бороду. Когда сонное наваждение отпустило, он встал, выпил воды и, отметив, что за окном садового домика чудесное летнее утро, пошёл умываться. Долго фыркал под струёй холодной воды, затем вытер лицо и поглядел на себя в зеркало. А поглядев, скривился. Лицо выглядело… на три седьмых… Почему именно на три седьмых, Кузьмич объяснить не мог. Но то, что не на две четвёртых – это он знал наверняка.

Отойдя же от зеркала, Иван Кузьмич нахмурился и подумал, что день, судя по всему, не задался. А как подумал – так оно и случилось. Несовершенство мироздания выпрыгивало на него из-за каждого куста – дробилось цветами и звуками, диссонировало и никоим образом не желало становиться целостной единицей, отчего в голове Кузьмича беспрестанно мелькали «простые и правильные»…

Когда же на садовое товарищество опустилась ночь, Кузьмич, просидевший весь вечер перед телевизором, решил выйти в садик-огородик, в надежде, что может быть темнота каким-то образом «склеит» разрозненные части всего и вся, пусть хоть и в мрачное, но единично целое. Он выключил свет, вышел на крыльцо и… замер, открыв рот.

В небе среди россыпи звёздных огоньков зияла белая круглая дыра. Иван Кузьмич промычал что-то неразборчивое, опустил глаза и еле слышно выдохнул, - Полнолуние… Затем он постоял с минуту не шелохнувшись, после чего вновь решился взглянуть на растревожившее его явление. На ночном небосклоне завораживающе сиял абсолютный и цельный ноль…
Гуща
- Гуща, Саня, - это, как не крути, то, что всегда на дне, - втолковывал Иван Кузьмич своему соседу по дачному участку Сашке Джапаридзе, сидя напротив него за столом под яблоней.

По причине тихого летнего вечера собеседники выглядели умиротворённо, а если и позволяли себе какие резкости, то только в целях самообороны от озверевших комарих, что жаждали крови и растворенной в ней коньячной амброзии. И хоть самые удачливые - не прихлопнутые из хищниц и улетали уже по непредсказуемо ломаной траектории, на столе ещё стояло полбутылки трёхзвёздочного, а потому беседа проходила в задушевной атмосфере.

- Да-да… на самом дне. Там, Саня, вся сытность и припрятана. Весь, так сказать, соблазн, и вся, прямо скажем, интрига. Потому как – концентрат, а поверху завсегда одна жижа… И это вовсе не кулинарная сентенция, а…
Услышав чарующее слово «сентенция», обязывающее любого культурного человека к продолжению диалога, Саня открыл глаза и, удерживая голову на подставленной ладони, подтвердил,

- Да, Вано… сентенция это… это, знаешь ли… Ну… Тут не поспоришь.
- Во… А я о чём? Это ж целая философия… М-да… Вот, к примеру, погляди на это замечательнейшее звёздное небо… Красота?
- Красота, - подтвердил, полностью очнувшийся от дрёмы, Саня.
- Во-о-о… А почему красота? Да потому что гуща! – тут Кузьмич начал тыкать пальцем то в Андромеду, то в Персея, а то и куда-то в зенит, видимо целясь попасть в Лиру, - Там, Саня, вся вкуснота,.. так сказать, скопление… Мясо!

Решив сделать небольшой перерыв в изложении мыслей, Иван Кузьмич разлил коньяк по рюмкам, и собутыльники, звякнув хрусталём, взбодрились. Саня, ощутив прилив новых сил, шлёпнул себя пару раз по щекам, лишив природу двух неугомонных насекомых, и с сомнением в голосе спросил,
- Так значит, по-твоему, Вано, там дно?
Иван Кузьмич на минуту задумался, потому как вопрос был совсем не простым, возможно что и основополагающим, а подумав, ответил,
- А чёрт его знает, Саня… Может, что и дно… В те перспективы и сам Юрий Алексеевич не заглядывал, хоть и носил фамилию Гагарин… В тех густых просторах и законы-следствия небось другие… Не то что у нас.
В ответ Саня покивал головой в знак согласия и подтвердил,
- Ну, да… Там-то понятно… А у нас, разве что эта самая гуща событий… Пропади она пропадом… Вот возьми хоть нашего председателя – Анну Ивановну… До чего уж сгущённый человек… Аж оторопь берёт…

Услышав о председателе, Иван Кузьмич невольно передёрнулся и чуть не перекрестился, после чего с укором посмотрел на собеседника, тем самым давая понять, что это вовсе не интеллигентно упоминать об Анне Ивановне к ночи… Не интеллигентно и… небезопасно…
И тут же, словно в подтверждение его опасений у калитки и обнаружился женский голос,
- Иван Кузьмич! Вы не спите? Нет ли у Вас моего. Ушёл на десять минут, а уж три часа как нету.
Саня, услышав голос жены, тут же втянул голову в плечи и прошептал,
- Лизавета! Вот сейчас мне она, Вано, и будет…
- Кто будет? – не понял Иван Кузьмич.
- Не кто, а что! Она – гуща!!! И уж поверь мне - с такой сентенцией, что за день не расхлебаешь.

Проводив горемычного соседа в темноту, и, прослушав монолог Лизаветы о том, что совесть надо иметь и о том, что вся она теперь комарами зажратая от усердных поисков, и что,.. Иван Кузьмич допил остатки коньяку и подумал о том, что в некоторых жизненных обстоятельствах и постная жижица хороша, потому как от чрезмерной гущи случаются и всякие нехорошие изжоги, и пучения… А вспомнив о Саньке, добавил уже вслух, - А то и какие, не приведи господь, смертоубийства…
Реальность
«Пенять на зеркало – не такое уж и глупое дело, коли оно, будучи трезвым, как стекло, путает направления и стороны света… и на поднятую тобой правую руку в ответ поднимает левую», - так думал Иван Кузьмич, глядя на своё отражение во время плановой стрижки бороды.

А заключительно щёлкнув ножницами и, повертев головой, Кузьмич, оставшись довольным своими навыками цирюльника, подвигал усами и продолжил размышления: «Ну да… Путает. И ведь, что интересно – делает это намеренно. А на кой чёрт спрашивается? Какая ему, зеркалу, отрада, созерцающих себя граждан в заблуждение вводить? Что ему изначально-то не отражалось, как положено? С правдивой, так сказать, достоверностью? Изображало бы, положим, придирчивых к своей красоте тёток с мушкой-родинкой на правильной щеке… Ан нет! Дудки! Всё у него наперекосяк. А ты от этого гляди и соображай, - на какой такой стороне носа у тебя и впрямь прыщ выскочил… или каким из двух глаз ты на самом деле в сторону этих тёток косишь?»

Тут Иван Кузьмич вздохнул и сказал уже вслух, - Кругом одно баловство и надувательство, - и в подтверждение этого тезиса расширил сферу своих наблюдений, - да что зеркало? Вон и доктора с офтальмологическими наклонностями, те, что подслеповатым пациентам очки на уши вешают, что нам говорят? А то, что видим мы окружающее благолепие не иначе, как вверх тормашками. Это уж потом мозги, у кого они есть, пошурупят-пошурупят и благолепие это с головы на ноги ставят. А ведь это ж прям прохиндейство какое-то… Прохиндейство и сущее безобразие… Вот, к примеру, вознамерился ты кинуться в романтическую пучину вместе с очаровавшей тебя дамой – той что с мушкой-родинкой непонятно на какой щеке… Стоишь так, к примеру, возле неё эдаким фельдфебелем, за ручку держишь и про чудное мгновение докладываешь. И ведь при этом себе же и веришь, как последнему сукиному сыну… А она, дама-то, как оказывается, вся твоими мозгами придуманная… и на самом деле стоит перед тобой вверх ногами… и вверх ногами же и улыбается».

Попечалившись над таким положением дел, Кузьмич вновь вздохнул и был вынужден признать, что никакой такой реальности в этом мире не существует. Так как все эти органы чувств - все как один, со своей хитрецой, а то и с изъяном. А потому и своим ушам доверять нельзя – в них, то шум-эхо, то какая нехорошая реверберация… Да и с нюхом, честно говоря, проблема на проблеме, не говоря уж о поглаживании -пощупывании… И выходит так, что…

Что там на самом деле выходит, Иван Кузьмич резюмировать не успел. Реальность рухнула перед ним гласом достопочтимой Анны Ивановны, что являлась бессменным председателем садового товарищества. От неожиданности Иван Кузьмич присел, и было начал метаться, ища спасительное укрытие. Но поняв, что обнаружен, стоящей у его забора надоедливой бабой, что азартно осчастливливала своих подопечных общественной нагрузкой, Кузьмич невольно зажмурился, и в тайне души пожелал, – А что б её сейчас перевернуло и пришлёпнуло… Однако реальность в этот раз выперлась во всей своей красе, и, открыв глаза, Иван Кузьмич увидел всё ту же Анну Ивановну… Была она осязаема, крупногабаритна и несокрушима,.. как столп…
Заслуги
Иван Кузьмич сидел на любимой дачной лавочке и думал о заслугах. А думая, всё более приходил к мнению, что заслуги эти есть не что иное, как козни лукавого. То ли потешается он над слабостями человеческими, то ли какую стратегию выводит, - как из нас дураков, дураков делать, но уже со знаком качества. Подтверждений этим своим догадкам Кузьмич мог привести великое множество – столько, что уж лучше онеметь, чем перечислить. Однако все они мельчали и казались несущественно количественными в сравнении с одним железным доказательством верности его выводов.

Доказательство это оттолкнувшись от противного, крутанулось в голове Ивана Кузьмича и, удивив его своей нелепостью, вылетело в вечернюю прохладу хрипловатым шёпотом, - Заслуженный деятель, учитель и реформатор – товарищ Иисус Христос. О как…
Тут Кузьмич, услышав собою же произнесённое, почесал в затылке, состроил недовольную гримасу и хмыкнул. Потому как товарищ Иисус, ну никоим образом не сочетался ни со званиями – заслуженный-народный, ни с овациями трибун, ни тем более с грамотками-премиями. Стоял он себе в сторонке от всей этой возни и печально наблюдал за происходящим. Представив себе этот образ Спасителя, Иван Кузьмич вздохнул и так же шёпотом проговорил, - А потому что его Бог упас… а нас не упас, но на него указал. Мол, глядите, охламоны, как надобно – рубаха белая… и всё! Ни погончиков, ни медалек.

Здесь Кузьмич замолчал, а немного поразмыслив, продолжил, - Да и как ему его не упасти? Сын он ему или не сын?! А ежели сын, то ты из штанов выпрыгни, а дитё убереги от дурной компании и глупых устремлений! От ярлыков и витиеватых прозвищ. Вот он и уберёг, потому как до товарища Иисуса всяческих патрициев и цезарей – хоть пруд пруди, да и после него академиков-президентов, что мух в сортире. А он как стоял в белом, так и стоит никакими званиями не обляпанный.

Последнюю фразу Кузьмич договорил совсем тихо, тем самым давая понять самому себе, что хватит ему на сегодня печальных откровений. Он уселся поудобнее и стал смотреть в небо в ожидании проявления таинственной звёздочки Каф. Вот в это самое время телефон в кармане Кузьмича и звякнул, возвещая о том, что прилетело в него важное сообщение. Иван Кузьмич нажал на кнопочку и стал читать присланное.

В сообщении же говорилось, что благодарное Отечество оценило заслуги гражданина Кузьмича, а посему наградило его званием «Ветеран Труда» со всеми положенными при этом послаблениями и преференциями. Иван Кузьмич крякнул от удивления, расправил плечи и почувствовал, как его захлёстывает волна бодрящего воодушевления. Он приосанился и, забыв про звёздочку Каф, стал с нарождающейся гордостью оглядывать свои дачные владения. Вот крепенький домишко собранный своими руками, вот садик-огородик – витамин на витамине, а вот и…
Тут Иван Кузьмич замер и стал приглядываться к тёмным кустам смородины, потому как ему показалось, что сидит… сидит в них какой-то глумливый бесёнок и над ним, над Кузьмичом ухахатывается… а временами, нет-нет, да и похрюкивает от получаемого удовольствия…
Корректор
Да мало ли какие причуды таятся в головах граждан неохваченных вниманием психиатра. Он, психиатр при клинике, человек занятой, и ему некогда башкой вертеть да глаз щурить, выискивая в толпах трудящихся тех, кто доктору исподтишка рожи корчит. У него и без них своего веселья – животик надорвёшь. А уж диагностированных причуд, что потерянных денег – без счёту. В связи с чем, неохваченные граждане выздоравливают по старинке - ненаучно, на дому, чаще всего посредством матюков и чувствительного наложения лечащей длани. Да и сами причуды у них, как правило, пожиже, чем у больнично-организованных рамоликов, - без корсиканских замашек. Кому-то, к примеру, страсть как охота зебру в шашечку выкрасить для придания импозантности бытию, а кому-то и трещины на асфальте заделать, чтоб на них не ступала нога человека.

У Корнея Петровича, гражданина на пенсии, был свой пунктик. Любил он на досуге присесть за круглый обеденный стол, нацепить на нос очки и, взяв чёрный маркер, открыть томик того или иного философствующего прохиндея. Пошуршать для порядка страничками, а зафиксировав на лбу беспощадную вертикальную морщину, взяться за вольнодумца по-настоящему. Изучить, так сказать, его печатное слово, а с ним и беспокойный посыл малограмотному человечеству, не торопясь осмыслить и… категорически не согласиться, как с посылом, так и со словом. А в доказательство своей бескомпромиссной убеждённости, вымарать чёрным маркером пару заумных абзацев. При этом Корней Петрович, как правило, приговаривал, - Чушь, батенька! – деловито покрякивал и, елозя задом по табуретке, добавлял, - чушь собачья… ста-а-арьё! Последнее «ё» выходило у него хлёстким, как печать и низвергало «батеньку» с незаслуженного Олимпа. В списке поверженных Корнеем Петровичем «батенек-прохиндеев» значились, как бородатые греки, умудрившиеся наумничать аж до Рождества Христова, так и не столь отдалённые тугодумы – пасынки дарвиновской эволюции.

Спуску он не давал никому, будь то какой идальго зарубежных широт или же свой отечественный баловник, вскормленный репой и хлебушком со ставропольских полей. Однако при этом ни судьёй, ни цензором Корней Петрович себя не считал. Называл он себя корректором и наслаждался возможностью в меру образованного человека, хоть и таким образом, надавать по мордасам тому или иному выскочке, что возомнил о себе невесть что, и кинул это самое невесть что ему, Корнею Петровичу, в лицо – на, мол, читай, коли грамоте выучен, да на ус наматывай, потому как ты, бедолага, мозгами пользоваться не умеешь, потому-то у тебя в них ветер и свищет, а по утрам на коре и заморозки случаются.

Стерпеть такое издевательство может разве что, какой йог на выселках, да и то в минуты глубокого очумления, когда ему хоть муравьёв в подштанники загоняй… рыжих, а он сидит себе, как жених на сочетании и придурковато улыбается. А так как Корней Петрович асанами не владел, то и запалялось в нём ретивое, требуя уравнивания умственных способностей любым доступным способом. Потому как жизнь коротка, а кому не охота чтоб в продолжение строки «Под камнем сим…» стояло «почивает утомлённый умом человек! Равный среди равных!» - число, подпись, лютики-цветочки…

И возможно, что всё бы так и продолжалось в творчестве Корнея Петровича, если бы не прокатился по Руси-матушке вещий слух, говорящий о том, что хорош, мол, крепких стариков да бабок задарма ставропольскими булками кормить. Мол, пусть они – крепенькие старички да бабуськи ещё с пяток годков на барщине помыкаются. При том всем купцам и боярам строго настрого велелось горемычных к желаемому ими делу пристраивать. А кто из них, купцов-бояр, ослушается, тому анафема и… пригоршня муравьёв в подштанники… рыжих.

Вот тут-то жизнь Корнея Петровича и переменилась. Надел он свой выходной костюм, сбрызнул лысину одеколоном и пошёл в самую что ни на есть публичную библиотеку. Поспорил с её директором о методах передачи опытности молодому поколению, грохнул кулаком по столешнице и был тут же зачислен в штат.
Теперь Корней Петрович вновь приносит обществу посильную пользу. Трудится он в отделе философии среди стеллажей с умными книгами и, нет-нет, да и заглядывается на отдел психиатрии. У него даже есть свой рабочий стол, на котором в творческом беспорядке лежит десяток чёрных маркеров…
Признак
Писатель Васька Писакин пил по глоточку чёрный кофе и думал о смене эпох. Вернее думал он о тех признаках, которые явно подтверждали то, что времена изменились, и ты хоть удавись, а возврат к старому и столь милому сердцу невозможен. А насчитав с добрый десяток этих самых признаков, Васька напряг гипоталамус и выделил из них, по его мнению, самый существенный, записав его на чистый лист. Затем он допил кофе и, прочистив горло, торжественно зачитал написанный на бумаге тезис, - Глобальный исход из городов бабусек преклонных лет и захват их ареала обитания тётками прикольного возраста!

Поразмыслив о вслух сказанном, Васька был вынужден признать, что бабусек на приподъездных лавочках, как это ни странно, ему не хватает, а прикольных тёток хватает, и даже с излишком. При этом главный вопрос, возникший в писательской голове, был, – Почему?
Ведь, казалось бы, по чему тут, собственно, скучать? Ну, сидят себе бабуськи на скамеечках, ну, моют косточки всем и каждому, - и какой кому с этого прок? Нет, понятно конечно, что именно их бабуськинский конгломерат и стал предтечей и общительному интернету, и всем этим сетям социальным – за что им поклон и доброе слово при обнажённой голове. Ну, так и что с того? Мало ли кто был зачинателем каких выкрутасов, так что ж теперь по ним по всем тосковать-печалиться что ли?

Васька пожал плечами, не найдя скрытой причины, по которой он сам же и назначил пропажу бабусек основным признаком смены эпохальных перемен. А зная по опыту, что проблема решится сама собой, дай ей только время «вылежаться» в полушариях, Васька и решил сварить себе ещё чашечку кофейку. Он подошёл к плите, насыпал в турку молотых зёрен, залил водой и уже был готов поставить всё это на огонь, когда голос в его голове указующе произнёс, - Му-у-у…

Васька притормозил, пытаясь сообразить, что это «Му» могло бы значить. Но не найдя никакого толкового объяснения, он посчитал, что в мозгах происходит какое-то техническое обслуживание, а потому не стал заморачиваться и вновь принялся за варку арабики. И снова услышал настойчивое «Му-у-у…» Тут Васька уже не вытерпел и слегка раздражённо спросил, - Что Му?... Му-му…А голос, немного повременив, ответил протяжно, чуть ли не по буквам, как для дурака, - Му-у-у-д-р-о-с-ть…

Васька замер с туркой в руке и, осознав услышанное, покачал головой, - Ну да…ну да… Мудрость... Конечно, мудрость.
Затем он, молча, доварил кофе и, уже налив его в чашку, сам себя и спросил, - А что ж это такое – мудрость?- и тут же ответил, - а мудрость это слово практически вышедшее из обихода. Атавизм. И слово, и понятие…
И в подтверждение этому он попытался представить себе какую прикольную тётку мудрой. И не смог. Умной-разумной – это, пожалуйста, любящей-хозяйственной – да, за ради Бога… А вот мудрой – нет. Что-то там в них видать перегорело. Да и не хотят они становиться бабуськами с мудростью, от того и прикалываются мертвецкими инъекциями – кто в уста сахарные, а кто и в задницу. А от этого какая ж мудрость?

А разобравшись в тайном признаке, Васька хлебнул кофейку и подумал, что давненько не пописывал он антиутопий. Взял карандашик и начал писать, отступив от тезиса – «Последняя мудрая бабуська – белая ворона среди прикольных тёток, стояла перед входом в клинику пластической хирургии и боролась с искушением, зайти к лекарю-кожемяке, да и навести лоск на лике. Чтобы уж потом вернуться в дом к своему дедуське эдакой царь-девицей…»
Луч
У Матвея Ильича скоропостижно портился характер. Поначалу характер как-то сник, покрывшись налётом увядания, потом откровенно начал киснуть, а в последнее время вроде бы даже стал и попахивать. Жена, заметив в супруге такую метаморфозу, с месяцок помучалась, принюхиваясь к мужниным эманациям, а потом собрала вещички и, послав Матвея Ильича ко всем чертям, укатила к своей мамаше. После бегства благоверной в доме у Матвея Ильича остались пара пачек пельменей в морозилке, с десяток каналов чернухи в телевизоре и жизненная хандра в области пищевода, чуть северо-восточнее печени.

Оглядев богатство, оставленное ему вовсе не в результате раздела имущества, Матвей Ильич заскучал по-настоящему, представив себе, а что было бы, случись этот самый раздел? Что было бы с ним, в общем-то, чутким, но ни кем не понятым индивидом? С ним, которого только позови – и он откликнется… С ним, которого только пошли – и он пойдёт! Что?

Не желая более думать о последствиях страшного, Матвей Ильич решил озлиться на враждебный мир и… взять себя в руки. А как решил, так и сделал – и озлился, и взял. Однако, подержав себя пару долгих минут, он почувствовал, что руки вот-вот отнимутся, а потому ослабил хватку и тут же ощутил всё в том же пищеводе родное тоскливое благодушие. Поняв, что борьба проиграна, Матвей Ильи накинул на плечи плед и вышел на балкон, выкурить на свежем воздухе сигаретку.

А на балконе в него и пальнуло нематериальным, но вполне осязаемым лучом. С каких таких излучателей тот луч был выпущен, Матвей Ильич не знает до сих пор, но думает, что не обошлось тут без инопланетного умысла. Но как бы там ни было, а луч проник в Матвея Ильича через левое око, поскакал по полушариям и вылетел через ушное отверстие, оставив его при тлеющей сигаретке, раскрытом рте и внезапном озарении. Это озарение и ошеломило Ильича настолько, что он простоял какое-то время не шелохнувшись, после чего зычно икнул, передёрнулся и вернулся в комнату уже другим человеком. Вдруг ясно осознавшим, что он вовсе ни какой-то серенький банковский служащий – раб менял и ростовщиков, а самый что ни на есть лирик – поэт-вещун и певец розовых оттенков. И что его истинное предназначение выдавать на гора сонеты, а то и поэмы о величие людского благородства.

Вот после этого понимания, Матвей Ильич и ущёл в столь сладостный для себя творческий угар. Дни и ночи он воспевал, торжествовал и сражался, порой и пренебрегая чёткими рифмами, потому как рифма – вздор и условность, частенько мешающая чёткости выражения мысли. При этом от его хандры не осталось не то что запаха, а и намёка на нежелательные ароматы.

***
Вечерние увещевания мамаши порвать с рохлей, всё ж таки возымели своё действие. И супруга Матвея Ильича, в конце концов, решилась на раздел совместно нажитого. Она приехала в покинутую ей квартиру, открыла своим ключом дверь и застала супруга спящим на диване. Подошла к столу и, присев, стала читать исписанные Матвеем Ильичом листки. Благородство кинулось ей в глаза страдающими дамами и утончёнными принцессами – всей этой сопливо-романтической сволочью, что засоряло и без того не стерильное жизненное пространство.

Отодвинув от себя рукопись, она вздохнула и поняла, что ни о каком разделе речи быть не может, потому как бросать на произвол судьбы убогого, съехавшего с катушек человека – это всё ж таки как-то не по-христиански…
Костыли
«Эх, всяко в жизни бывает… Знающие люди говорят, что и блоха, нет-нет, да ножку- то и подламывает. А ведь говорила ей, небось, её блошиная мать, - мол, ты, зараза, прыгать прыгай да не запрыгивайся. Слетишь с Тузика – костей не соберёшь!» - так думал Лёха Карапузов, пытаясь почесать свою болезную голень деревянной линейкой, суча ей в пространстве между гипсом и похудевшей конечностью.

Когда конец линейки достиг очага беспокойства, Лёха зажмурился, стиснул зубы и, мыча от удовольствия, ускорил ритм чесательного инструмента. А ощутив упоительную волну блаженства, долго выдохнул победным слогом – «Уф-ф-ф…» и откинулся на спинку дивана. Затем он пару минут размышлял – а стоит ли вынимать линейку из окаменелого сапога или всё ж таки подождать, потому как, а вдруг оно там опять засвербит, зазудит и зачешется. А поняв, что зазудит обязательно, но только после того, как инструмент окажется снаружи, Лёха и решил – чего зазря нужную вещь дёргать, пусть уж лежит в месте непосредственной надобности. Тем более что в ближайшее десятилетие ни измерять что-то с точностью до миллиметра, ни чертить какие параллельные прямые он не собирался.

Случилась же с Лёхой такая напасть по его собственной глупости. Вернее сама глупость тянула в этом деле процентов на восемьдесят, остальные двадцать делили между собой: «чёрт дёрнул», «авось пронесёт» и конечно – «что выше колена – океан,.. а он далеко». Но как бы там ни было, а гололёд сделал своё скользкое дело, и слетел с него Лёха, как та блоха с Тузика – бум, хрясть… и вот он - просторный авто с санитарами. А после, всё как положено – рентген, пурген и пара костылей от друзей в качестве подарка.

Ну, понятно, что в первое время Лёхе было, ой, как не просто на трёх опорах перемещаться, так как здесь свой алгоритм надобен. Поди, без него определи, когда какое копыто вперёд выставлять, а какое придерживать. Нет, ну, когда галопом надо поспешать, тут всё ясно – дырдын, дырдын… два зараз по флангам, одно по центру. А вот при романтических настроениях, если вдруг приспичит рысью или иноходью пройтись, то тут расчёт математический нужен, тут, прямо скажем, самый, что ни на есть балет! Пируэты, повороты и всякие фуэте – только и гляди, чтоб вкось не занесло, да по касательной не кинуло.

А так как Лёхе делать всё равно было нечего, то и стал он свою «трёхногую» технику тренировать и совершенствовать. Бывало, встанет утром, умоется, поцарапает линейкой плоть заживающую – и давай по комнатам кружить. А вскоре костыли его так мелькать и начали. Он уж и вторую – здоровую ногу подгибать стал, чтоб та не мешалась при исполнении «Танца с саблями», да и чтоб тапочком не шаркала при отбивании чечётки. И вот что удивительно, когда гипс с пострадавшей ноги сняли, Лёха как-то и не очень этому обрадовался, подумав, - Ну, сняли и сняли… костыли ж у меня никто не отбирает, а я и на четырёх копытах смогу не хуже кренделя выписывать.

И оказался в этом абсолютно прав. Потому как через год-полтора красовался Лёха на афишах местного Дома культуры - «Алекс Карапузов – артист оригинальной конструкции». А в программе его номера значились и «Танец с саблями», и «Прыжки через скакалку вверх тормашками», и акробатический этюд «Ножки навесу». Сам же Лёха нынче полностью поглощен своим творчеством. Тут тебе и гастроли по городам и весям, и всяко разные шоу с девочками. Когда же ему выпадает свободная минутка, он достаёт из сейфа легендарную линейку и чертит по ней схемы новых номеров.

Так что всё у него в полном порядке. И это вовсе не удивительно, потому как в Галактике Кин-Дза-Дза восемьдесят процентов какой дури-глупости вовсе не предел. И всегда в запасе есть ещё двадцать процентов, чтобы довести её до исключительного совершенства…
Чертовщина
Писатель Васька Писакин покуривал, лёжа на диванчике, и размышлял о чертовщине, которую принято называть не иначе, как «лучшая жизнь». Чертовщина эта была крайне привязчива и настолько же неосязаема, как, к примеру, звезда Антарес в созвездии Скорпиона. Потому как свет от неё (ну, понятно, что от звезды, а не от чертовщины) определённо проистекал и даже отпечатывался в хрусталиках романтичных созерцателей ночных небес, но и не более того. Какого другого проку с этого Антареса не было – торчал он в темени мироздания шляпкой декоративного гвоздика и поблёскивал – вот и вся с него польза – выгода.

Нет, понятно конечно, что может он, Антарес, и есть самый пуп Вселенной, в котором нет-нет, да и щекочет непонятная науке материя, а его от таких шуточек пучит и понуждает к горению. Только какого ощутимого счастья – радости с этого Васька не чувствовал, как и все окружающие его граждане. Был им этот Антарес до фонаря, а вот такая же по значимости «лучшая жизнь» - нет, потому как своя рубаха ближе, и страсть как охота, чтоб рубах этих было, как у дурака махорки.

С другой стороны, вполне вероятно, что эта самая «лучшая жизнь», когда-нибудь и до Антареса доведёт. А тогда соберутся «улучшенные» товарищи в путь-дорогу, покидают в рюкзаки спички с закусью – и айда по «кротовым норам» да «червоточинам» к пупу Вселенскому.
Зачем? А чёрт его знает зачем – может со скуки, а может и за впечатлениями. Только вряд ли они скоро до него доберутся, так как в тех «норах» свои кроты имеются, а «червоточинах» - червяки. Одним словом – та же чертовщина. И ничего удивительного в этом нет, ведь никто ж не обещал, что из чертовщины цветочек аленький вырастет, да такой, что аж занюхаешься. А вот какая-нибудь дурман – трава – это пожалуйста. Нюхнул её – и давай хлопотать! Лей себе из пустого в порожнее да покрякивай, мол, вон как оно всё завертелось… с таким верчением и до светлого будущего рукой подать.

А подумав о будущем, Васька и хлопнул себя по лбу от внезапного озарения, да так, что залетевшую в голову мысль тряхнуло, и с неё пыль осыпалась. И выходило так, что чертовщина оказалась ещё коварнее, чем виделась поначалу, потому как по сути-то и не было никакого стремления к лучшему да светлому, а была беготня от сегодняшнего, порядком надоевшего, а то и обрыдшего. И никакой влекущей силы при этом не наблюдалось, а наблюдалась сила, толкающая в задницу… или в спину – это уж как кому больше нравится.

Переварив это открытие, Васька встал с диванчика и немного походил по комнате, покачивая головой и бормоча время от времени, - Ну и ну… За рыбу деньги… - после чего сварил себе кофе, сел за стол и, взяв огрызок карандаша, написал первые строки нового романа –

«Астронавт Дуглас Цвет-Аленький стоял перед входом в «кротовую нору» и смотрел на указатель, на котором высвечивался пункт назначения – «Антарес». Дуглас проверил своё оборудование и, убедившись в том, что ранцевый фотонный ускоритель в полном порядке, нажал на груди кнопку «Пуск». В ту же секунду яркий сноп света вырвался из заднего фотонного отверстия и, резко нарастающая сила повлекла его в галактическую неизвестность…»
Заправка
Ни для кого не секрет, что когда не скоро делается дело, тогда скоро сказка сказывается. Скорость этого сказывания напрямую зависит от лёгкости фантазии и подвешенности языка сказителя. Сама же сказка, как известно, содержит весомые килобайты лжи с вкраплениями неких намёков, что должны послужить для добрых молодцев конкретным уроком. При обратном соотношении лжи и намёков в руках у молодцев может оказаться, как томик афоризмов, так и инструкция по пожарной безопасности, из которых за то же время можно извлечь гораздо больше полезной информации.

Однако, вряд ли они охотно променяют первое на второе, так как в сборнике мудрых мыслей, как и в перечне разумных наставлений наблюдается полное отсутствие какого бы то ни было сюжета. В связи с чем наставления так и остаются никем не прочитанными до конца, а афоризмы, если и востребованы, то разве что в качестве душевных витаминов, которые предписано принимать перед едой и не более трёх штук в день.

***
Артём Андреевич был рассказчиком от Бога. Про таких говорят, что для того чтоб такого унять надобно ему или язык ошпарить, или увлечь нырянием с аквалангом. А так как Артём Андреевич был сугубо сухопутной личностью, непременно дующей, как на молоко, так и на воду, то притормозить его удавалось разве что глуховатым старушкам со своим: «Ась?» - или же нетерпеливым хамам, не имеющим никакого представления о вежливости. Всех же остальных граждан Артём Андреевич обычно увлекал своим талантом настолько, что дела их впадали в спячку и делаться отказывались, а очарованные граждане принимались роптать на серые будни и заражались коварным вирусом мечтательности. Сам же сказитель, отмечая наступление острой фазы заражения у слушателей, впадал в раж и принимался дуть в уши с удвоенной энергией.

Одним словом, для компании хитрых шпионов, Артём Андреевич представлял бы весьма ценную находку, имей он хоть какое отношение, например, к небезызвестному «Вагонзаводу» или же к его «вагончикам». Однако за неимением вышеозначенных отношений, вражьи голоса Артёма Андреевича не беспокоили, равно, как и голоса дружественные, которые его всё ж таки, нет-нет, да и послушивали. После чего отмечали в отчётах определённую харизму подопечного, обозначая его оперативным псевдонимом созвучным с существительным «балабол», но отличающимся от него более кулуарной окраской. Сам же Артём Андреевич, наблюдая за таким состоянием дел, всё более склонялся к тому, что судьба готовит его к каким-то, возможно, что и к великим свершениям, раз не беспокоит по пустякам: не кидает на какую партийную трибуну – клеймить недругов человечества, и не толкает в ряды глашатаев – возбуждать в социуме тягу к приобретению того или иного модного хлама. А вскорости произошло и подтверждение тайным догадкам Артёма Андреевича.

Случилось так, что общаясь с группой не слишком очарованных индивидов, принялся он настаивать на своей правоте, а в запальчивости и ножкой топать, не распознав среди собравшихся явного хама, искусно замаскировавшегося под интеллигента. А когда накал страстей достиг апогея, косноязычный хам взял, да и съездил оратору по сопатке, да так, что увезли его с места общения на карете в палаты Склифосовского, положили на белую простынь и поставили на довольствие. Однако первое время ушибленный Артём Андреевич к довольствию не притрагивался, по причине нахождения в беспамятстве, а потому еды не просил, временно позабыв, как её надобно кушать. Словом, лежал на панцирной сетке отрешённым туловищем, полностью погружённым в свой внутренний мир. При этом сам внутренний мир никакой такой ущербности не ощущал, и бурлил в лежачем Артёме Андреевиче, как в ходячем, погружая его в странные видения.

А виделось Артёму Андреевичу некое молчаливое собрание, то ли в райских кущах, то ли в санатории от того же ведомства. Участники этого мероприятия вели себя вполне миролюбиво, можно сказать, что и отрешённо – стояли себе в шеренгу и мерно покачивались взад-вперёд, будто наслаждались блаженной дрёмой. А вдоль строя бродил какой-то прохиндей с эмалированным ведром и, подходя к тому или иному «солдатику», вливал ему в рот медовую жидкость, черпая её из ведра расписным деревянным ковшом. Те счастливчики, что получали свою порцию, тут же просыпались и оживали, остальные - «пустые», ждали своей очереди.

Впервые минуты наблюдения картина этого действа виделась Артёму Андреевичу довольно расплывчато. Но после усилий по фокусировке зрения, он внимательно пригляделся к ставшим более чёткими фигурам. Кого здесь только не было: штук пять – шесть весомых политиков, с десяток известных проповедников, а уж разномастных писателей – без счёту, из коих парочку, уж точно, можно было бы назвать и великими. А прохиндей – виночерпий при увеличенной резкости взора оказался и вовсе небесной сущностью – при крылах и кольцевом сиянии над головой.

Не понимая сути происходящего, Артём Андреевич и задался вопросом, - А что, собственно, тут творится? И ответ, как это и положено в более продвинутых сферах, пришёл тут же, шлёпнувшись в мозги откуда-то сверху. Артём Андреевич открыл рот от удивления и решил проанализировать пришедшую информацию.
- Ага-ага… Понятно – понятно… Это, значит, «Заправочная станция»… «Заправка»… А эти, значит, уважаемые товарищи «выговорились», так сказать, до последней запятушки… Так сказать, «опустошились» до полной своей прозрачности. И теперь «заправляются» для новых свершений… Интересно, и куда ж их теперь «заправленных» денут?
Ответ вновь не заставил себя ждать, а Артём Андреевич промычал многозначительное «м-м-м» и добавил уже вслух, - На новый уровень… Новобранцами, значит… в «Силы небесные»…

Как только эти слова отзвучали, виночерпий повернулся в сторону Артёма Андреевича и, достав из кармана волшебный фонарик, навёл его луч на говорящего. Постоял пару секунд, вглядываясь в душу непрошеного гостя, и проговорил,
- А Вы, батенька, как здесь оказались? Вам, товарищ, ещё трепаться и трепаться. Вон как оно в Вас бурлит и пенится. Рановато Вы к нам. Как бы Вам с таким напором на второй кружок не пойти.
После чего выключил свой фонарь и добавил уже резко, - А ну, брысь отседова!

Артём Андреевич ахнул, глубоко вздохнул и… очнулся. Полежал немного, глядя в белый потолок, а потом осторожно сел на кровати. Огляделся, увидев в палате ещё трёх страдальцев, почесал бинт на ушибленном месте и вновь лёг, отвернувшись к стене.
Но на следующий день Артём Андреевич уже вовсю жёг байками и прибаутками, а то и замысловатыми сюжетами, избегая при этом каких либо агитационных призывов. Жёг, тем самым отвлекая троих своих слушателей от их главного дела – стенаний и жалоб, а себя от мыслей о втором круге…
Мутантство
Федя денег налопатил
И к лопате прикипел.
Бывший внешний вид утратил
И мутировать сумел.
Не гляди, что он издёрган,
Он от гордости мычит.
Черенок, как новый орган,
Вбок из Фёдора торчит.

Ну а вот спортсмен Петруха –
Атлетический талант.
Жизнь свою он в штангу вбухал,
Верь - не верь и он мутант.
У него железа в теле,
Хоть лепи к нему магнит,
Приросли к рукам гантели,
И бессилен Айболит.

Тут ещё соседка Нинка,
В светском обществе – Нинель.
С Нинкою живёт мужчинка
И ложится с ней в постель.
Смелый малый – ведь блондинка,
Прямо тать – ни дать, ни взять,
У неё в подмышке псинка
И резиновая стать.

Ох, вы братцы и сестрицы –
Прогрессирующий вид,
Как же тут не материться,
Если страх в душе горит.
Это ж может как случиться,
Коль мутантством мир объят –
Я ж могу и заразиться…
Боже, правый… Свят, свят, свят…
Трезвость
Надо б выразиться трезво…
Да откуда трезвость взять?
Она тащится не резво –
Норовит стенать, хромать.
Нет… не поспевает трезвость –
Жизнь летит, как ураган,
Кто же спорит – пьянство мерзость,
Трезвость – тоже не фонтан.

За столом сидит Василий,
Задом давит табурет.
На столе стоят промилле,
Чёрный хлеб и винегрет.
А тоска - печаль кружится,
Сизым облаком клубит,
Электричеством гневится
И на Ваську коротит.

Васька, он же не Николо,
И не Тесла, - он Петров.
Он не любит для прикола
Фазой в лоб за будь здоров.
Он так может и убиться,
А отсюда два пути:
Или взять да заземлиться,
Иль спиртное ассорти.

А какой дурак захочет
Заземлиться, не пожив…
Вот Васёк и закусь точит,
Пригубив аперитив.
Стрелы молний лупят мимо,
Задевая лишь чуток,
Он сидит, как Буратино,
Пьёт и не проводит ток.

Вот и все тут рассужденья
Мир искрит - суров контакт…
И выходит- пригубленье
Изолирующий факт.
Вечерком сажусь я в кресло –
Коньячок… лоялен Бог…
Я же тоже ведь не Тесла,
Чесслово… Чтоб я сдох…
Дилемма
На МарьИванне крепдешин
Сидел слегка в обтяжечку…
Шла МарьИванна меж мужчин
Любить дружка- Аркашечку.
На сердце жар, на платье цвет –
Ни дать, ни взять – розарий,
И тут к ней лезет тет-а-тет
Один гуманитарий.

Мол, разрешите – то да сё…
И приложился к шляпочке
А любите ли Вы Басё?
Простите как?.. До лампочки?
А не позволите ль втянуть
Вас в творческий сценарий?
Или хотя б пылинку сдуть,
Что села на розарий?

У МарьИванны спёрло дух -
Какое наказание,
Вдруг оказаться между двух
Источников внимания,
Защекотала там и тут
Лихая чертовщина,
И враз по телу цепкий зуд,
Хоть лезь из крепдешина.

Нет в жизни хуже ничего,
Чем силы растяжения.
Кого ж любить – его? Того?
К кому начать движение?
К Аркашке ль всё ж таки нести
Желанья и розарий?
Или духовно возрасти, -
Как ждёт Апполинарий?

Дилемма прям-таки гудит
Высоким напряжением.
А МарьИванна плохо спит
И ест с пренебрежением.
Всё реже ходит от бедра,
И знает, хмуря лоб,
Что страсть её, как мир стара -
Для тётки сущий гроб…
Критику
Играю ль в шашки я
Иль просто пью винишко,
Сижу ль у Машки я
На койке и курю…
И там, и сям – везде
Кручу в уме мыслишки
Эпистолярю в малость
И стихотворю.

Ну, а у критика
Другие тараканы,
Своя политика –
Изрыгивать упрёк.
Он весь в мечтах благих
Поймать меня в капканы,
И не жалеет в рвенье
Желчный пузырёк.

Не стоит, батенька,
Радеть так за культуру.
Культуре, - ей ведь мы
С тобой до фонаря…
Сижу у Машки я
Пью из горла микстуру…
Пью за тебя, печалясь…
И благодаря.
Подарок
Татьяна Васильевна относилась к виду сумчатых организмов, и, будучи заботливой млекопитающей особью, имела в своём окружении организмы, как млекопитающиеся, так и жвачные, и даже один в меру пьющий. В связи с чем, никто и никогда не видел её бодро шагающей налегке, без объёмистой хозяйственной сумки набитой разнообразной снедью. Испытывая же недоверие к прочности полиэтиленовых пакетов, готовых в любой момент спасовать пред натиском продуктовой корзины и «дать течь», Татьяна Васильевна от своей сумы не зарекалась, не отрекалась и не кляла её за недамский габарит и «оторванные руки». А живя по принципу бравого десантника – «Кто, если не я?», стойко перетаскивала припасы с полок супермаркета в личные закрома. При этом она воспринимала своё паломничество к съестным местам, как должное, а имея иммунитет к феминизму, без лишней героики и изо дня в день доставляла корм птенцам гнезда своего.

Самих птенцов было пять пушистых душ, четверо из коих крепко стояли на лапках: имели паспорта, претензии к правительству и философские принципы. Наблюдая же за становлением этих принципов, Татьяна Васильевна радовалась сердцем и была уверена в том, что жизнь удалась. Жизнь же катила плавно и вполне предсказуемо, ровно до той минуты, когда в груди у Татьяны Васильевны что-то кольнуло, и воздух стал вязким и тяжелым. Врач скорой помощи диагностировал лёгочную хворь и, выписав пилюли, настоятельно порекомендовал покой, положительные эмоции и командировку в санаторий, окутанный сосновым духом, где-то в предгорьях кавказского хребта. После этих рекомендаций, взбудораженные птенцы разлетелись в разные стороны добывать вышеозначенные пилюли, покой и место в райской здравнице. Однако от поездки в сосновые кущи Татьяна Васильевна отказалась, здраво рассудив, что медицинские курорты преумножают скорбь, а вот покой и эмоции принимала с большим удовольствием.

Гнездо же бурлило от желания доставить радость и удовольствия прихворнувшей кормилице. Птенец без паспорта демонстрировал жирные пятёрки в дневнике, а те, что постарше и пооперённее, наперебой пичкали страдалицу витаминами-апельсинами, при этом требуя честного ответа на вопрос, - А чего тебе на самом деле хочется для симфонии в душе? Может злата-серебра в ушки? А может отрез парчи на праздничное платье?

В ответ Татьяна Васильевна только улыбалась и совершенно искренне отвечала, что ни в чём таком-эдаком она не нуждается, и что ни к чему такому-эдакому тайной страсти не испытывает, а потому и не зачем деньги на пустое тратить.

Однако унять бурлящее гнездо ей так и не удалось. И по случаю закрытия больничного листа, Татьяна Васильевна всё ж таки получила свой подарок. Подарок был воистину царский – шикарная кожаная сума модной конструкции, - не чета старой потрёпанной авоське. Увидев эдакую прелесть, Татьяна Васильевна всплеснула руками и, сдерживая слёзы, принялась обнимать и зацеловывать птенцов гнезда своего…

При этом, давшая сбой, счастливая размеренная жизнь напружинилась… и перескочила на новый виток своей загадочной спирали…
Колесо
Нельзя было сказать, что грибов не было вовсе. В корзинке у Егора Демьяновича липли друг к другу крепенькие маслята, рыжела семейка лисичек, на которых чинно возлежали два красавца подосиновика. Однако весь этот улов с прилагательным «богатый» не сочетался, а потому Егор Демьянович всё дальше углублялся в лес, в надежде отыскать местечко с высокой концентрацией всяко разных волнушек-чернушек. Шёл, поглядывал по сторонам, да примечал пейзажи с ярко выраженной индивидуальностью, чтоб уж по ним обратный путь сверять. Потому как опушки да полянки далеко сзади остались, а вокруг произрастала не вполне удобная для прогулок и ориентирования чаща. Когда же эта чаща вдобавок ко всему ещё и осложнилась буреломом, Егор Демьянович остановился, сдвинул на лоб кепку и, почесав в загривке, решил двинуться к дому, махнув рукой на мечту об изобилии стеклянных банок с грибным содержимом. Прощаясь с мечтой, он потоптался на месте, грустно вздохнул и развернулся.

Вот тут-то он его и увидел. Шагах в десяти от него, застряв меж двух стволов, на метровой высоте от земли чернело рифлёной резиной оно – колесо. Егор Демьянович от неожиданности увиденного слегка крякнул и вновь потянулся к затылку – скрести да почёсывать. Затем он подошёл ближе, присел на замшелый пень и, уже сидя, стал внимательно рассматривать свою находку. Находка ничем примечательным от любого автомобильного колеса не отличалась: стальной слегка поржавевший диск, а на нём ещё вполне сносная покрышка. Необычным было совсем иное. Вот пытаясь с этим иным разобраться, Егор Демьянович и повёл сам с собой неспешный диалог.
- Интересное кино – вторая серия… И каким же макаром тебя сюда занесло? Неужто, какой шутник тебя семь вёрст по буеракам да буреломам пёр да катил? У нас тут ближе-то и никакой дороги нету. А напоследок ещё взял, да и меж двух берёз пристроил…

А поняв, что нет на свете таких шутников, чтоб на свои же шутки поплевывали, Егор Демьянович поглядел на верхушки деревьев, где меж листьев выглядывало небо и продолжил, - Или с какого самолёта ты отвалилось? - и вновь посмотрев на чёрную резину, отрицательно покачал головой и протянул, - Не-е-е… Нету у самолётов таких колёсиков… Да и у вертолётов нету. А потому ты точно запчасть жигулёвская…
Сказал и вновь задумался, прикидывая и так, и эдак, в надежде отыскать смысл и цель затраченного кем-то труда. Посидел с минуту, повертел пальцами, будто хотел что-то нащупать в окружающем пространстве, а вслед за этим выпрямился и хмыкнул.
Никакого смысла и никакой цели не было и в помине. И не то чтобы они скрывались или хитрО прятались… Нет. Их попросту не было, да и быть не могло. .. А был беспросветный абсурд, и была глупость,.. и какая-то тень непонятной тревоги. От всех этих мыслей и переживаний настроение Егора Демьяновича посерело, сгустилось тучами, и он почувствовал, как в нём нарождается злость. Он встал с пня, и, в сердцах буркнув, - Дурь и гнусь! Психи беглые! Чтоб Вам,,, - подхватил корзинку и пошёл прочь.

А ночью ему снились колёса. Разные. Были тут колёса и от римских колесниц с острыми мечами на ступицах, и здоровенное колесо обозрения из городского парка, и всякая несущественная мелочь от велосипедов и самокатов. Все они вертелись, поблёскивая спицами, и норовили свести его, Егора Демьяновича, с ума…

Утром, когда жена позвала его завтракать, Егор Демьянович уселся за стол в совершенно скверном состоянии духа. Супруга, видя отсутствие в муже жизнерадостности, решила его ни о чём не спрашивать, здраво рассудив, что придёт время – сам всё и расскажет. Так оно и произошло после второго стакана чая. А услышав о мужниной встрече с колесом и её последствиях, супруга сделала круглые глаза и сказала, - Да ты что, Демьяныч! Это ж ведь ещё в прошлом годе Витька кривой на спор, за литр белой, колесо в чащу отволок. Ты что не знал что ли?

Вот после этих слов Егора Демьяновича и отпустило. Он попросил третий стакан чаю, а сам тихо произнёс, как пропел, - На-а-а спо-о-ор! Ну, конечно, на спор! Конечно…
После чего приосанился, прочистил горло и сказал уже громко, - Ну-у-у… На спор! Это нам понятно! На спор – оно можно и башку в нужник сунуть!
Вадим Ионов +2 2 комментария
Агент
Кто-то женится,
Кто-то ленится,
Кто супружеством сыт до бровей.
Кто-то пенится
В нетерпеньеце
Прогуляться, забрав полевей…

Лишь один Аристарх Фомич
Не от мира сего резидент,
Он другого полёта дичь,
Он душой похоронный агент.

Он не парится
И не старится,
И поплёвывая на прогресс,
Не влюбляется,
Не бодается
За копеечный, за интерес.

Так как лишь Аристарх Фомич,
Высочайший имеет патент,
Для кого-то он старый хрыч,..
Ну, а так – похоронный агент.

Дело спорится, -
Сверху Троица,
Снизу чёрт – и всем нужен учёт.
Кто ж здесь скроется
Или смоется?..
Кто ж меж пальцев тут утечёт?

Разве что – Аристарх Фомич
В неучтёнке... Как монумент.
Он бессмертность сумел постичь
Царь не царь… - похоронный агент…
Ля-ля-ля...
Какие там к чёрту порхающие мотыльки-бабочки… В душе у Павла Леонидовича вовсю частили крыльями воробьи, жаворонки и прочая бойкая пернатая дичь. Дичь эта будоражила душевную атмосферу не только своим трепыханием, но и разнообразным чириканьем. От чего сам Павел Леонидович, то принимался насвистывать нестареющий хит тюремной романтики, то переходил на игривое «ля-ля-ля», в котором явно угадывались резвые нотки Дунаевского.

Такое задорное «ля-ля-ля» случилось с Павлом Леонидовичем вовсе не на пустом месте и не с бухты-барахты, потому как с бухты-барахты обычно выскакивает из человека восторженное «иго-го», что спустя короткое время затихает по экспоненте в ожидании какой пакости от окружающих или же суровой неотвратимости похмелья.

Павел же Леонидович находился в приподнятом состоянии духа уже более пяти часов, если судить по его наручным часам и по урчанию в животе, напоминающим об обеденном приёме пищи. При этом был он абсолютно трезв, что вовсе не удивительно для гражданина побеждённого и подмятого чудовищем здорового образа жизни.

Встречные прохожие, взглянув на счастливого человека, весело вышагивающего по тротуару, как правило, тут же опускали глаза и продолжали свой путь в настроении аналитического размышления, - А с чего это - этот вот гусь фотокарточкой светится, что Луна в черноморской ночи?.. – и тут же сами себе отвечали, - видать в лотерею выиграл. А может и какое наследство получил… - или же, - Похоже повезло, охламону, наверное хапнул чего стоящего, а от этого весь запружинился… ишь, как по мостовой чешет, разве что не подпрыгивает…

Однако, проходящие мимо Павла Леонидовича аналитики, были в корне не правы. Так как причиной его счастья был вовсе не какой-то там прибыток, а точнее сказать и вовсе не прибыток. Потому как любой прибыток, так или иначе, вписывается в график того самого «иго-го» со стремительным пиком и быстро убывающей экспонентой.

С Павлом Леонидовичем же случилось совсем иное. Будучи зрелым кандидатом наук, вознамерился он записать себя и в список блестящих. А потому и должен был докладывать поутру всяко разным учёным мужам о материях хоть и сомнительных, но косвенно подтверждающих его гениальность. Он уж и бабочкой кадык утянул, и причёску залачил – волосок к волоску… и вдруг углядел в самый последний момент некую каверзную нестыковочку в своих выводах. А углядев, ахнул… отдышался… и усилием воли возвратив сердечный стук из левой пятки в положенное место, решительно вычеркнул себя из докладчиков.

Ну, а далее всё и произошло по вышеописанной траектории, которая вблизи своей конечной точки свернула в винный отдел гастронома, вильнула пару раз у прилавка и вывела, плюнувшего на чудовище здорового образа жизни, Павла Леонидовича на мостовую.

Павел Леонидович зажмурился от удовольствия, нюхнул сентябрьской благодати и, напевая незабвенное, - И тот, кто с песней по жизни шагает, тот никогда и нигде не пропадёт… - резво зашагал по улице. При этом шаг его был чётким и почти что строевым. Ну, оно и понятно, ведь только таким и может быть шаг абсолютно счастливого человека, чудом избежавшего мрака вселенского позора…
Блины
Иван Кузьмич сидел за столом в беседке и угощал своего соседа, Сашку Джапаридзе, блинами. Блины, а вернее блинчики, удались на славу, были они тонкими и в меру зажаристыми. Сашка, при их вкушении, задушевно мотал головой, что твой китайский болванчик, мычал от удовольствия, а временами и закатывал глаза, тем самым показывая, что находится на грани чревоугоднической комы.

По причине вечернего времени, угощение было подано хозяином с кусочками красной рыбки, которая в отличие от сметаны и сгущенного молока не вступала в гастрономический конфликт с запотевшей казённой. Сама же казённая в данных обстоятельствах была не только уместна, но и необходима, как в качестве передышки, так и в роли катализатора пищеварения. Потому как с любой комой шутки плохи, а тем более с комой чревоугодия.

Когда стопка блинчиков уменьшилась на две трети и была проложена в организмах отдыхающих умеренными граммами очищенной, Иван Кузьмич откинулся на спинку стула и, было, уже приготовился к смакованию блаженной сытости. Он чуть прикрыл веки, вкусно вдохнул атмосферные ароматы… и вдруг замер, глядя на своего гостя. Наполовину седой, слегка помятый жизнью, Сашка держал у лица за краешек аппетитный блинчик и, щурясь, смотрел сквозь его дырочки на заходящее солнце.

И тут в левом сердечном боку Кузьмича что-то кольнуло, ухнуло вниз… и оно понеслось… Вот он – лет семи от роду, умяв поданные с пылу с жару пару – тройку блинов, так же смотрит на солнце, бьющее через блинные дырочки… А вокруг лето… и счастье, и мама… И её голос, - Ванька! Не балуйся… В рот не наминай… Ешь спокойно…
А тут ещё и оса, барахтающаяся в блюдце с клубничным вареньем и весёлая птица трясогузка, и ссадина на левой коленке... А вслед за всем этим, как в речку с обрыва – глубина и полумрак… и из этой глубины тягучий любимый напев матери…

Когда наваждение схлынуло, Иван Кузьмич ещё какое-то время сидел, не шелохнувшись, прислушиваясь к своему внутреннему голосу, что тихо-тихо напевал с детства любимое, - Ты гори, гори моя лучина… Догорю … с тобой… и я…
А как только мелодия в нём угасла, Кузьмич поднял глаза на Сашку и тут же понял, что и в нём тоже звучит что-то родное и беспокойное… может быть что и «Сулико»,.. а может быть и нет…

А через минуту Сашка провёл ладонью по своему лицу, как умылся, долго посмотрел в сторону ушедшего за дальний лес солнца и, будто очнувшись, проговорил, - Давай, Вано, помянем наших…
Он разлил по рюмкам остаток водки и подал Кузьмичу свёрнутый треугольником блинчик…
Адепты Лю...
Писатель Васька Писакин сидел в кресле, смотрел по телевизору концерт и думал о том, что для того чтобы голосить на весь белый свет о любви и, для того, чтобы это получалось искренне, надобно уметь не только возбуждать акустические резонансы, но и… летать на метле. (Ну, естественно, барышням. Мужики могут летать на чём угодно - хоть на совковой лопате).
А придя к выводу о том, что умение левитировать на дворницком инструменте – это первое, чем должен владеть певучий пропагандист высокого чувства, потому как драть глотку может и запойный сосед дядя Кеша в минуты разбалансировки сознания, Васька перебрал в голове вспомнившихся вокалистов и слегка заскучал.

Потому как из дам, по его мнению, органично смотрелась бы на метле, разве что Нани Брегвадзе со своим «Снегопад, снегопад…», остальным же примадоннам более подходили веники и швабры, а одной из них и вовсе пылесос на колёсиках. Что касалось мужского контингента, то и здесь количество качественных «лётчиков» было крайне малочисленным, так как такой солидный летательный аппарат, как лопата, гармонировал с единицами, рядом со всеми остальными он казался пугающим и необузданно своенравным.

А закончив анализ поющей творческой группировки, Васька принялся и за бессловесную пыхтяще-мычащую: за лирических поэтов и не менее лирических писателей. И как вскоре выяснил, что и тут без аэродинамических навыков делать было нечего, потому как любовные абзацы и строфы желали щекотания нервной системы возбуждённого автора, а значит, озорного воздухоплавания, турбулентности и нешуточных перегрузок. Одним словом, любовь требовала если не жертв, то уж точно стремительных взлётов, с раздуванием щёк встречным ветром, и не менее стремительных падений в воздушные ямы. Без этих ям и взлётов она превращалась в бледную немочь и, в конце концов, истекала белёсым дымком, оставляя после себя на суд читателей и слушателей, хоть и профессионально исполненную, но всё ж таки лабуду, от которой попахивало навязчивым развлечением и бесстыдно зевалось.

Желая убедиться в правильности своих рассуждений, Васька закрыл глаза и включил мысленный взор. В первые секунды в поле зрения этого взора проплыли чернильные кляксы и переливчатые пятна. Когда же время настройки истекло, пространство вспыхнуло, и Васька увидел великую летучую армию адептов любви. Адепты метались над землёй кто на чём, и было их несчётно. В нижних слоях атмосферы он даже приметил несколько мелких аварий. В верхнем небе было поспокойней, а сами участники движения выглядели поувесистей. А в самом зените, над всей этой чехардой, парил сам Александр Сергеевич. Парил он на своей тяжеленной трости в плаще и в цилиндре, и казался снизу вовсе не какой-нибудь там птицей, а чёрным реактивным истребителем.

Не найдя себя самого в этом бесконечном любовном движении, Васька открыл глаза и был вынужден признать, что, видать, не его это дело – воспевать великое и вечное, а потому вздохнул, хлопнул рюмку коньяку и сел за стол, заканчивать свой в меру симпатичный детективчик. Он поворошил странички и прочитал последнюю написанную им фразу «… Предатель сидел в парке на лавочке и ожидал своего мнимого отравления. Был он беспечен и благодушно насмешлив ко всем окружающим его дуракам».
Желая более детально представить себе заключительную картину, Васька вновь закрыл глаза и сосредоточился, а через минуту и ахнул, увидев как на его крайне неприятного персонажа, откуда-то сверху, заходя от Солнца, пикирует верхом на ёршике для мытья бутылей, не вполне уравновешенный сосед дядя Кеша. В левой руке дядя Кеша держал знамя с золотыми буквами «За Родину!», а в правой дедову шашку, которую не единожды пытался конфисковать участковый. В глазах же у дяди Кеши горела лютая ненависть, до которой, как известно любому «лётчику», всегда лишь один боевой разворот…
Небула
Ну,… так уж оно случилось, что у нестабильно уважаемой Ангелины Карловны в голове не хватало трёх винтиков – маленьких, тоненьких, вроде бы и пустячных, с несерьёзной резьбой М2. Гаечки под эти винтики у неё были в наличии, а вот вворачивать в них было нечего. Когда с Ангелиной Карловной случилась такая напасть, не знал ни её окаянный астролог, ни участковый терапевт, частенько страдающий от дефектности у пациентки резьбового узла. А так как узел этот отвечал вовсе не за какие-то там моргательные или зевательные функции, а был предназначен для того, чтобы приструнять и регулировать, нет-нет, да и случающийся у Ангелины Карловны сдвиг по фазе, то при его изъяне - сдвиг наглел и толкал недоукомплектованную голову на принятие противоречивых решений.

Сама Ангелина Карловна в недостачу каких-то там винтиков в своей голове не верила, а буйство кривых поступков считала следствием неуправляемого полёта души и конфликта множественности талантов, населяющих её организм. И даже грубое утверждение идеологически чуждой ей половины человечества, говорящее о том, что совсем, мол, баба с резьбы слетела, нисколько не влияло на её убеждённость. В связи с этим, двигалась Ангелина Карловна по жизни рывками и непредсказуемыми зигзагами, как правило, не успевая вовремя затормозить перед вдруг возникшим препятствием.

Когда же в качестве препятствия пред ней оказывались особи всё той же чуждой идеологической половины, то бывало, что и сметала она их, что кегли, будь те хоть законными мужьями, хоть какими обожателями её конфликтующих талантов. Случались же эти аварии с математическим постоянством, потому как падок мужик на женские воздыхания, заскоки и всяко разные неврастении, считая их признаками исключительности. Полагая, что повезло ему с суженой-ряженой, так как она вовсе не такая, как все - со своими перьями в шляпе и нервическими метаниями. Но «не такая, как все», как правило, вскорости утомляла, а потом и раздражала многочасовым пребыванием в горячей ванне и сомнительными суждениями о вселенной, навеянными дурманящими благовониями, растворёнными в водяных парах.

Возможно, что из-за насыщенности этих коварных паров Ангелина Карловна и имела в голове повышенную влажность, а в связи с этим и считала себя не статистической особью на каблуках и при пудренице, а таинственной и загадочной туманностью. По словам вышеупомянутого астролога – небулой. Получив же подтверждение своего статуса от несговорчивого терапевта, что, в конце концов, плюнул и, махнув рукой, согласился с поэтическим диагнозом, - Ну, небула, так небула! – Ангелина Карловна умилилась и почувствовала себя счастливой. Счастье тут же встрепенулось, задудело в дудки и громогласно позвало шалить и кидаться из стороны в сторону…

***
Три в меру проржавевших винтика с несерьёзной резьбой М2 сидели за столом в туманной атмосфере мозжечка, дулись в карты и попивали горькую за здоровье великолепной Ангелины Карловны. Их счастье было тихим и умиротворённым. Пребывая в блаженном безделье, они уже давно не флиртовали с разжиревшими от ржи гайками и не обращали никакого внимания на кривляния неугомонного фазового сдвига…
Стратегический план
Андрей Петрович был мужчиной выдающейся тучности. Настолько выдающейся, что окружающие его люди выглядели рядом с ним слегка кучевыми облачками, а некоторые и перистыми. В связи с этим был он обречён на беспросветную спортивную жизнь атлета-невольника, что постоянно вынужден проявлять силу духа и «брать вес».

Так вот Андрей Петрович и жил – каждое божие утро «брал вес», устраивал его на себе поудобнее и отправлялся на службу, проводил в присутствии положенные часы, а вечером возвращался домой, устав за день от своей телесной ноши. А как только ноша устраивалась на диване и превращалась в необременительную кладь, Андрей Петрович облегчённо вздыхал и будто бы освобождался от колдовского бремени, явственно чувствуя скрытую черту разделения – он, Андрей Петрович, отдельно, и, отяжеляющая его напасть, отдельно. Чувство это было волнительным и обнадёживающим, но лишь во время диванной статичности. Однако стоило ему лишь чуть пошевелиться, как напасть тут же кидалась на него, облепляла со всех сторон, настаивая на единстве и целостности.

Громогласный мир, наблюдая за страданиями Андрея Петровича, призывал его к борьбе за достоинство сухощавого человека, совал в глаза чугунные гири, беговые дорожки и обезжиренный корм, от которого ныла душа, и во рту оставалось послевкусие опилок. Самым же удручающим в этом противостоянии для Андрея Петровича оказалась усталость от борьбы, которая имела свойство накапливаться, уплотняться и даже консервироваться. И неизвестно, чем бы всё это закончилось, не прорвись в голову Андрея Петровича, кощунственная с точки зрения установленного порядка, мысль, - А почему, собственно, борьба? На кой чёрт, собственно борьба? Кому, собственно, нужна эта самая борьба?

А поняв, что эта борьба нужна вовсе не ему, а всяко разным прохиндеям от философий и какого-то там образа жизни, Андрей Петрович наотрез отказался от самоистязаний и решил пойти совершенно иным путём. Когда стратегический план полностью сложился, Андрей Петрович взял пару недель отпуска и принялся за его осуществление. Здраво рассудив, что навешанная на него тучность теряет бдительность при условии полного покоя, Андрей Петрович вознамерился, как следует её усыпить и в определённый момент дать от неё дёру, оторваться и при возможности затеряться в городских джунглях. А как решил – так и сделал.

Он часами лежал на диване, копя проникающие в него энергии, и когда ощущение прицепленной к нему клади пропадало, то резко вскакивал и нёсся во двор. Сколько хватало сил, кружил по улочкам, резко сворачивал за углы, а бывало, что и кидался в кусты, в надежде спрятаться от рыскающей по округе напасти. Эти салки-пряталки настолько увлекли Андрея Петровича, что он и не заметил, как пролетели отпускные недели. Когда же он вернулся на службу, барышни-сослуживицы лишь только хватались за свои щёчки и, покачивая головой, констатировали, что от Андрея Петровича осталась лишь лучшая его половина.

Сегодня же ополовиненный Андрей Петрович, чувствуя в себе жизнеутверждающую бодрость духа, ждёт очередного отпуска и разрабатывает генеральную линию своего побега от окружающих догматических глупостей. От предвкушения азарта будущей беготни он хитрО щурится и вкусно причмокивает губами…
Светлая мысль
Андрюха Гавриков лежал на диване и, заложив руки за голову, ожидал пришествия светлой мысли. Светлая мысль для него была так же необходима, как манные осадки для Моисея и его команды. Потому как сбережения, отложенные на чёрный день, иссякли, крупа с потолка не сыпалась, а впереди маячила пугающая пустыня уныния, ощетинившаяся верблюжьими колючками. А так как Андрюхе не выпала счастливая верблюжья доля, да и доставшееся в наследство вероисповедание не привило любви к песчаным пейзажам, то и выходило, что хочешь-не хочешь, а придётся ему, на сегодняшний день безработному горемыке, искать какие иные ходы-выходы, палец о палец бить и тащить рыбу из пруда в поте лица своего.

Тревожный дискомфорт вызывало в нём отсутствие чётких координат этого самого пруда и указующей идентификации той самой рыбы, над которой ему было дОлжно потеть. Перебрав в уме с десяток возможных вариантов добычи столь необходимого улова, и не найдя ни в одном из них для себя приемлемого и достойного, Андрюха обречённо зевнул, и промычав трагическое «м-м-м…», взял, да и назначил себя невинной жертвой перекиси рыночного бытия. А назначив, вдруг как-то и успокоился, вытянулся на диванчике, сложил на рёбрах ладошки и замер, всем своим видом показывая, что долгожданная мысль может уже и снизойти до терпеливого человека и, что он, человек, обязательно её оценит и ни в коем случае не испугает ни вытаращенными глазами, ни каким внезапным чихом.

Однако мысль всё медлила, может быть, что и прихорашивалась перед свиданием, а Андрюха, потеряв ощущение гравитационной постоянной, всё более проваливался в невесомость нирваны. Нирвана обволакивала, убаюкивала и плавно перетекала из стороны в сторону… Андрюха размяк, чувствуя своё растворение в переливчатом тумане, перестал дышать и… раскатисто всхрапнул. Храп прогремел, нирвана метнулась в сторону, а Андрюха, перепуганный произошедшим, резко сел.

И тут кто-то в его голове голосом надзирающего Мойдодыра произнёс, - Светлые мысли к жертвам-самоназначенцам не допускаются при любой концентрации перекиси!
От произнесённой кем-то в его голове фразы Андрюха одеревенел, посидел с минуту, прислушиваясь, а потом легонько постучал пальцем в мозги над левым ухом и тихонько спросил, - А кто это говорит?
Голос тут же ответил, - Кто надо – тот и говорит!
Вслед за этим послышалось какое-то шебаршение, и уже другой голос охнул и сказал первому, - Ты что - ополоумел? Ты ж ведь сейчас в эфире… а значит выдал прямо в мозги этому примату секретную информацию. Тебя за это по голове не погладят.
- Надоело, - ответил «Мойдодыр», - надоело намёками да недомолвками уму-разуму учить. На-до-е-ло! Один вон от этих намёков сорок лет по кругу пустыню утаптывал, другой тридцать лет на печи сидел, а этот вот будет двадцать лет на диване лежать в ожидании плёвой мыслишки. Чтоб та подсказала, к какому делу ему, охламону, себя пристроить. А без неё, без мыслишки, он якобы никак не поймёт, что в космонавты его никто за уши тянуть не станет... А если через двадцать лет этой светлой мыслью будет - «слесарь по кранам и унитазам»?.. Так зачем же двадцать лет ждать? Он за эти двадцать лет чёрт чего наколбасить может… Правильно говорю, Гавриков?

Андрюха в ответ сглотнул слюну и уже был готов что-нибудь промямлить, как вдруг услышал третий голос, и голос этот по всему был начальственный, - Прекратить общение в эфире! Немедленно!
Тут что-то в Андрюхиной голове щелкнуло, и наступила полная тишина. Андрюха снова тихонечко постучал в мозги и робко проговорил, - Ау… Вы здесь? – а, не услышав ни единого шороха, вскочил и побежал на кухню. Выпил две кружки холодной воды и, отдышавшись, стал успокаиваться. А через полчаса он вновь лёг на диванчик и решительно подумал, что хрен вам всем, а не слесаря… и, что ни одна сволочь, будь то сволочь мозговая или же сволочь во плоти – в штанах и в галстуке, не собьёт его, Андрюху Гаврикова, с праведного пути терпеливого ожидания светлой мысли…
Побочный эффект
Родион Леонидович был натурой вспыльчивой. Про таких говорят, что внутри у них порох, а в тыльном месте фитиль, готовый в любую минуту воспламениться от самой никчёмной искры. Воспламениться и бабахнуть вербальными громами-молниями, - то чувственным речитативом, а то и малобуквенным рыком. Родион же Леонидович, будучи не последним представителем этого семейства, вспыхивал и рычал перманентно и уж давно потерял счёт сгоревшим фитилям и пороховым зарядам. А потому нервы его поистрепались, местами обнаруживая явные потёртости будущих прорех.

Нервный доктор, к которому Родион Леонидович пожаловал на приём, поводил каучуковым молотком у его носа, добиваясь от пациента динамичного косоглазия вплоть до заглядывания себе за затылок, тюкнул инструментом по коленке и при прощании посоветовал беречь нервы. Выйдя из кабинета светила районной поликлиники, Родион Леонидович в сердцах плюнул и на самого эскулапа, и на его молоток, который явно использовался не по назначению и был любим врачевателями расстройств, скорее всего за то, что им в случае чего можно было бы отмахнуться от какого буйно помешанного. Плюнул потому, как такой же самый совет он мог бы получить и от бабки Марфы, соседки сверху, что считала себя укротительницей полтергейста, всяко разной порчи и белой горячки.

Правда, бабка Марфа брала за свои советы деньги, обещая страдальцам стопроцентное избавление-исцеление непременно до её кончины, - ну, может за недельку, а может и за день… тут, как говорится, как дело пойдёт. Из-за этих обещаний Родион Леонидович испытывал к соседствующей ведьме брезгливую неприязнь, находя труды её лукавыми и недостойными, Однако виду старался не подавать, а при всякой встрече раскланивался и удалялся, не дожидаясь и какого намёка на тление опасного фитиля. Потому как бабка Марфа практиковала аккурат над его потолком и в любой момент могла разверзнуть водопроводные хляби с последующим половодьем, или ходить ночью на каблуках, а может и играть в мяч, стуча им в половую доску. Родион Леонидович даже прощал ей её фамильярное к нему обращение – Родька, здраво рассуждая, что ну, её к чёрту, старую грымзу, тем более что, а вдруг и впрямь у неё какой дар-способность? Ведь приходящие к ней рамолики за здорово живёшь отдавать свои кровные не станут.

Вот это самое «а вдруг и впрямь» поначалу заронило сомнение в нервную душу Родиона Леонидовича, ну а после и довело его до дверного звонка Марфы Семёновны. Бабка Марфа приняла посетителя как родного: опоила чайком, усладила ягодками клубничного варенья и только после этого принялась за расспросы. Родион Леонидович поведал ей о своей нейронной изношенности и разрушительной для организма взрывной реакции. Бабка Марфа покачала в ответ головой и спросила,
- А ты, Родька, в амбулаторию ходил?
- Ходил.
- А с кем разговаривал?
- Да есть там у них один доктор. Фамилия – Дранкин.
- Это что – Васька что ли?
- Да вроде Василием зовут…
- Тоже мне, доктор… Этот Васька ко мне ходит… От порчи его очищаю. Порчи этой в нём – в глазах черно… Куда в него пальцем не ткни – везде порча…

После этих слов ведьма на минуту задумалась и продолжила,
- Вот что я тебе, Родька, скажу. Все эти твои взрывания до добра, конечно, не доведут. Но не они причина твоих горестей. Они, так сказать, побочный эффект… Тут нам надобно суть выковырять… и уж ей – по башке, по башке... И чтоб суть эта была яснее ясного, а не вся эта размазня – социальное, виртуальное, депрессии-компрессии… Ты вот мне скажи – а не балует ли у тебя в квартире или в конторе какой полтергейст? Нет?.. Умгу… А не подкладывал ли ты какой цыганке свинью по молодости?.. Тоже нет… Понятно… А водку как пьёшь? Промиллями или стаканАми? Ага – рюмками! Ну, это уже хорошо.

Тут она вновь замолчала, что-то прикинула в уме и сказала,
- Значиться так! Надобно тебе, Родька, в запой уйти! В крепкий такой запой! Глубинный! Чтоб создать, так сказать, прецедент! Вот после этого я за тебя и возьмусь!
Родион Леонидович, выслушав грымзу, сделал удивлённые глаза, а бабка Марфа хмыкнула и пояснила,
- Тут тебя, Родька, надобно макнуть в самую что ни на есть гущу!
- В гущу чего, - переспросил всё ещё удивлённый Родион Леонидович.
- Чего, чего? Того! Макнуть, а потом за шиворот-то и вытащить. И вот тогда, уж поверь мне, ты о всяких своих фитилях напрочь позабудешь. Будешь ходить и на птичек любоваться… Понятно?
- Ну-у-у… А почему ж запой-то?
- Можно, конечно, и не запой. Но это уже не ко мне, а к какому другому экстрасенсу. Я специалист узкого профиля – барабашки, сглазы и, когда кто инопланетян по шкафам ищет.

Тут бабка Марфа поглядела на растерянного посетителя и, улыбнувшись, сказала,
- Да ты не боись! Вон, Васька Дранкин, тоже поначалу боялся. Он, видите ли, с бабами шибко деликатным был… всё никак не мог на мягкое руку наложить, да при разговоре заикался. Такой вот паралич в нём имелся. А как только он, по моему научению, одной Земфире на вокзале ногу оттоптал, а та на него в отместку своим цыганским глазом зыркнула – тут всё на лад и пошло. Я значит его оттираю от испорченности, а он со своим молотком в кабинете уже вовсю девок охмуряет. Вот такие дела…

После этого разговора Родион Леонидович вернулся к себе, посмотрел телевизор, перекусил на сон грядущий и лёг в постель. А так как сон не шёл, то он лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и думал: «А вдруг и правда, ведьма права?.. Может и впрямь это у меня какой побочный эффект от незнания жизни? Это ж ведь только в книжках добры молодцы на чужих ошибках учатся, а в реалиях…

И тут, будто в подтверждение его мыслей, кто-то наверху быстро прошёл на каблуках поперёк комнаты, а спустя минуту взял, да и стукнул несколько раз в пол упругим резиновым мячом…
Мечты
В писателе Ваське Писакине заныли застарелые мечты. Светлые и наивные, а потому и страшные, пугающие своей простотой, исключающей какой-либо намёк на возможную противоречивость. Васька о них уж и думать забыл, пребывая в своей писательской занятости. И вдруг – нате Вам! Сошлись видимо в эфирах какие-то звуки, чувства, вдохи-выдохи… пересеклись в пространственно-временном континууме – аккурат над его головой, и разворошили забытое. Да так, что стало ему, Ваське, от этого тошно – хоть в голос вой… А если не вой, то постанывай с покачиванием головы да с самоистязанием казённой. Вот Васька и постанывал, а постанывая и самоистязался, опрокидывая лафитничек за лафитничком…

А тут ещё капель апрельская – тук-тук по заоконному козырьку… тук-тук… Мол, как же так, Васятка? Мол, как же так случилось, что из тебя, из Васи-Василёчка такой суккулент вырос?.. Видать, ты, Васятка, мутант и самое распоследнее ГМО.
Перестук про ГМО показался Ваське столь обидным, что он даже погрозил в оконное стекло кулаком и предостерегающе проговорил: «Ты там давай... туктукать туктукай, да не затуктукивайся… Не видишь – худо человеку… Трещит он, человек, по швам,.. потому как весь наскрозь пропитан мечтами мелочными, что в нём пыжатся в желании раздуться до размеров солидности… И ведь, как ни странно, раздуваются, сукины дети… Кто в лебедя раздувается, кто в щуку, а кто и в рака… мать его… А как раздуются, так и давай они его, этого человека, тянуть-толкать… рвать, одним словом, на никчёмные лоскуты и дроби… И нет ведь с них ни проку, ни удовольствия – так, пустые метания, да игра в денежку…»

Тут Васька вздохнул, наполнил лафитник, выпил и, приоткрыв окно, подставил палец под звонкие капли, чтоб те не мешали ему всласть печалиться.
«Ну, да… Точно… Всё это тогда и произошло… Тогда,.. когда испугался я, что вот сейчас со мной может случиться моё самое большое счастье… Подумал, что – вот сейчас она, мечта моя, возьмёт и исполнится… и, что больше этой самой мечты у меня никакой другой и не будет… Не потянуть мне ещё одну такую – простую и светлую… Не сдюжить… Тут-то вот меня и раскорячило – расщучило, разрачило, да и разлебедило…»

Почувствовав, что принимающий на себя капель палец вполне взбодрился и даже протрезвел, Васька прикрыл окно и вновь услышал – тук-тук… тук-тук… Мол, соберись, Вася Писакин, кончай нюни распускать… Мол, ты ж ещё – ого-го! Ты ж ведь, если что можешь и континуум поправить… можешь и всякие предметы двигать усилием своей писательской мысли!

Решив проверить это утверждение, Васька приподнялся, оперся на стол и, сосредоточившись, резко мотнул головой… Предметы и впрямь тут же качнулись и поплыли куда-то в сторону. Дождавшись их плавной остановки, Васька повторил эксперимент и, убедившись в своём «ого-го», постучал трезвым пальцем по столу, будто давая кому-то понять, что – на-ка – выкуси… что не в конец ещё залебедило писателя Писакина, а потому…

Тут Васька нахмурился, сел на стул и, уже не обращая внимания на капель, принялся писать «… и не было на свете ничего чудесней её озорных глаз… не было, да и быть не могло…»