Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

Проза жизни

+6270 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Марат Валеев
Все рубрики (974)
Классный роман
«Ваш сын шалит на уроках. Прошу повлиять на него! Классный руководитель (неразборчиво)».

«Еще раз самым убедительным образом прошу: поговорите с Павлом! Ему грозит неудовлетворительная оценка по поведению за четверть. Классный руководитель (неразборчиво)».

«Нет, ну сколько я могу взывать к вашей совести, родители Павла Самохина? А еще деловые люди! Жду кого-нибудь из вас завтра в школе к 18.00. Классный руководитель (Е.М. Петровская, если забыли».

«Уважаемая Е.М. Петровская! Извините, что сразу не ответил вам – Павел  прятал дневник. Сегодня совершенно случайно нашел его (дневник)  в стиральной машине. Беседу провел, когда нашел его (Павла) у соседей. Придти в школу пока не могу, дела. Отец Павла (неразборчиво).

«Уважаемый отец Павла! Благодарю вас за воспитательные меры, принятые к Павлу. Он больше не шалит на уроках, а только на переменах.  Извините, а почему вы искали дневник Павла в стиральной машине? Классный руководитель Елена Марковна».

«Уважаемая Елена Марковна, я рад за Павла. Что касается стиральной машины, то я ее использую по назначению. Отец Павла (Игорь Николаевич меня зовут, между прочим)».

«Уважаемый отец Павла  Игорь! Насколько я поняла, вы сами занимаетесь стиркой. Но, по нашим данным, у Павла есть мама. Она-то чем у вас занята? Елена Марковна (между прочим,  мама меня зовет Ленусик)».
«Лена (можно, я пока буду вас так называть?), у вас устарелые данные. Мы с женой полгода уже как расстались. Как вам Павел?».

«Игорек, я рада за вас! Что выделаете в это воскресенье? Может быть, встретимся, побеседуем об успехах Павла? Ленусик».

«Леночка, у нас с Павлом в это воскресенье генеральная уборка. Но если вы присоединитесь  к нам, то мы возражать не будем. Игорек».

«А почему бы и нет? Ленусик».

«Игорек, Ленусик! Вы уж, пожалуйста, проводите эту вашу генеральную уборку сами! Меня не теряйте, я буду у бабушки. Да, и попрошу больше не грузить мой дневник своей перепиской, мало, что ли, других способов для общения? Ваш Павел Игоревич».
Михалыч и Митяй (окончание)
Разбудил его настойчивый стук в дверь. Сенька, больше некому. Михалыч повернулся на другой бок, пытаясь снова заснуть. Но Сенька продолжал избивать дверь. И Михалыч тут же вспомнил о своем вчерашнем решении. Он сел на диване, потряс головой, сделал пару резких вдохов-выдохов. Голова была в порядке, лишь тупо ныла растянутая при вчерашнем падении растянутая промежность. И решение, принятое Михалычем, никуда не ушло, а прочно сидело в его голове. Видать, оно исподволь зрело в сознании Михалыча, просто он не хотел себе признаваться в этом. А теперь вот созрело окончательно и требовало реализации, иначе – ну просто уже никак.  Михалыч  вздохнул, натянул треники, привычным жестом заправив пустую правую штанину за резинку пояса и, постукивая костылями, пошел открывать дверь. На пороге  в длинных семейных трусах, из которых торчали худущие ноги в реденьких светлых волосиках, в майке навыпуск стоял всклокоченный Сеня.
- Михалыч, у нас там ничего не оставалось, а? – просительно выдавил он серыми губами.
- Не знаю, проходи, сейчас посмотрим, - посторонился Михалыч, пропуская Сеньку. – Что, опять на работу не пошел?
- Отгул взял.
На неубранном  столе, среди тарелок с малосольным сигом, солеными груздями и кусками вареной оленины,   стояла бутылка с недопитой водкой. Там было еще граммов сто- сто пятьдесят.
-Пей, я не буду, - сказал Михалыч. – И потом  оденься и возвращайся ко мне. У меня дело к тебе есть.
- Я сейчас, Михалыч, сейчас! – обрадованно заторопился Сенька, проглотил остаток водки и, не закусывая, побежал домой.
Михалыч вытащил из холодильника пакет с фаршем, позвал громко:
-Кис-кис, Митюша, кис-кис! Иди ко мне, завтракать будем!
Митяй не заставил себя долго ждать и с громким «Мяяяя!» тут же объявился на кухне, с мурлыканьем стал тереться об единственную ногу  Михалыча. Михалыч сел прямо на пол и, доставая из пакета маленькие кусочки фарша, скатывал их между пальцев в шарики и по одному подавал на ладони коту. Митяй жадно схватывал этот мясной комочек и, проглотив,  терпеливо ждал следующий. А если давать ему есть фарш из кучки, глупый Митяй набивал полный рот  и  мясная масса давила ему на больные десны, отчего он начинал вертеться на полу, плеваться и  кричать от боли. Накормив кота, Михалыч спрятал пакет в обратно в холодильник. Потом  помыл руки и приготовил большую сумку, в которой Тамара обычно носила Митяя на лечение к ветеринарам. Кот, завидев сумку,  побежал прятаться под кровать. Он хорошо знал, чем для него чревато появление этой ненавистной сумки. Сначала его, покачивая, в полной темноте несут в неизвестность, потом чужие люди в белых халатах, в незнакомом помещении с неприятными резкими запахами,  насильно раскрывают ему рот и заглядывают в него, подсвечивая себе чем-то ослепительно ярким. Затем следует болезненный укол в бедро, провал в темноту и просыпание уже дома, с тошнотными позывами  и мокрой тряпкой на тяжелой голове,  время о времени заботливо меняемой  хозяйкой, а еще эти неприятные ощущения в выскобленной от зубных камней пасти…      
* * *
Стукнула входная дверь.
- Михалыч, я готов! – весело прокричал Сенька. – Куда идти, чего делать?
Всем своим пропитым нутром Сенька чувствовал, что сегодня ему опять достанется дармовая выпивка.
- Подожди, - сердито сказал Михалыч. – Я сейчас.
Он с сумкой проковылял в спальню, сел на пол и заглянул под кровать. Митяй, нехорошо отсвечивая зелеными глазами,  сидел в самом дальнем углу.
- Ну, иди ко мне, иди, Митюша, - забормотал Михалыч, пытаясь дотянуться до кота рукой. Митяй, чуя недоброе, отполз еще дальше.
- Я ж тебя все равно достану! – разозлился Михалыч. И, запустив костыль под кровать, зацепил им кота и подгреб к себе. Взяв его на руки, уселся с ним на кровати. Погладил по серой взъерошенной спине, по большой круглой  голове с прижатыми ужами.
- Ну что, Митяй? Пора тебе, брат. Ну, извини, и прощай! Так надо.
Михалыч поцеловал кота в усатую морду,  затолкал его в сумку,  вжикнул замком и вынес  в прихожую, где его дожидался, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу,  Сенька.
Сумка заходила ходуном, пытаясь выбраться из нее,  Митяй стал хрипло кричать, как будто кто его душил.
- Вот тебе пятьсот рублей, а вот сумка с Митяем, - отрывисто сказал Михалыч, протягивая Сеньке дергающуюся сумку. – Отнеси к ветеринарам. Знаешь же где? Пусть усыпят. Это стоит рублей полста, не больше. Потом купишь  водки и ко мне, помянем Митяя.
- Ух, ты! – почесал в затылке Сенька. – Значит, все же решил? Ну и правильно. Он же  вам тут все зассал, зайти невозможно. Слушай, а куда девать… Ну, это, тело?
- Куда, куда… Откуда я знаю, куда, - раздраженно сказал Михалыч, болезненно прислушиваясь к воплям еще живого Митяя. – Земля сейчас мерзлая, не закопаешь. Снеси куда-нибудь в котельную. Купи мужикам пива, пусть сож… Пусть кремируют. Ну, пошел, пошел, не рвите мне тут душу!        
Сенька часто покивал головой, как китайский  болванчик,  повернулся и вышел на лестничную площадку. Дергающаяся сумка тяжело оттягивала ему руку. Митяй, не прекращая,  приглушенно выл в своем тесном и темном узилище. И это удаляющееся с каждым  шагом Сеньки завывание  в самом деле рвало и когтило душу Михалыча. Хоть и надоел ему до чертиков Митяй, было его ужасно жаль. Все же какая-никакая, а живая, более того – родная душа… А что он скажет жене? Что умер? «А как умер, от чего умер? От старости? А может, это ты его костылем забил, когда больной бедолажка Митюшка  сделал очередную лужу?» – с подозрением заглянув в глаза Михалычу, скажет Томка. И ведь будет укорять его в смерти кота до  конца дней, хотя сама же и страдала от его старческого маразма. А кто ляжет на грудь Михалычу приятной тяжестью и смурлыкает ему перед сном котофеевскую песню, легонько когтя его перед этим? Черт, это невозможно!
* * *
Слышно было,  как хлопнула за Сенькой тугая, на пружине, дверь, и митяевских жалобных воплей почти не стало слышно. Сенька же сейчас свернет за угол и исчезнет! А с ним и бедняжечка Митяй, который жил с Бельскими душа в душу целых восемнадцать лет и которого Михалыч недрогнувшей рукой отправил на казнь! Вот именно – на казнь! А вдруг он еще будет живой, когда Сенька понесет его, усыпленного, в котельную и отдаст кочегарам на сожжение?  
Ну не сволочь, а? Михалыч скрежетнул зубами, смахнул с небритой щеки выкатившуюся злую  слезинку и в два широких  взмаха костылей   оказался на кухне,  пододвинул к окну стул, взгромоздился на него и, балансируя на одной ноге, торопливо стал дергать на себя примерзшую за ночь внутреннюю фрамугу форточки, толкнул на улицу наружную. С улицы ворвался морозный воздух, пахнущий угольной копотью от соседней котельной. Михалыч просунул всклокоченную голову  в форточку, завертел ею в поисках Сеньки. Но того уже нигде не было. Ушел! А до ветеринарной клиники дойти – всего ничего, метров двести. Надо позвонить туда, сказать, чтобы они ничего Митяю не делали и отправили Сеньку обратно домой. С котом! Так, где же справочник? А, вот. А как зовут их главного врача? Вспомнил – как их районного главу, Борис Иванович! Сейчас, сейчас, Митюша, ты будешь скоро дома и папочка покормит тебя твоим любимым фаршиком.  
Михалыч потянулся за трубкой, и аппарат неожиданно зазвонил. Настолько неожиданно и резко, что у Михалыча  даже неприятно подпрыгнуло сердце,  и он отшатнулся от стола. Снял трубку. Звонила его благоверная. Сообщила, что послезавтра вылетает, что насчет машины договорилась сама в управлении образования и  в порту ее встретят.  «Ладно, ладно,-  торопливо сказал Михалыч, -  мы ждем, извини, у меня что-то живот разболелся». Нажал на рычаг и стал набирать номер ветеринарной клиники. Набрал, подождал соединения, но из трубки послышались короткие гудки. Занято! Но как же так, он же не успеет! Чуть не плача, дрожащим указательным пальцем снова стал нетерпеливо набирать номер.  Диск вращался очень медленно, пару раз сорвался, и номер пришлось набирать вновь. Наконец, соединение… Слава тебе господи, пошел длинный гудок! Гудок, еще гудок. Но почему же никто не берет телефон? А, нет, взяли!
* * *
- Ветеринарная клиника, слушаю вас, - сказала трубка низким женским голосом. Видимо, медсестра.
- Это… Как мне услышать вашего главного врача, Бориса Ивановича? – хрипло спросил Михалыч.
- Он сейчас не может подойти. У него операция.
- Какая еще операция? Что, уже моего Митяя усыпляют? – закричал Михалыч.
- Какого еще Митяя? – удивились в трубке. – Кобельку  тут одному ухо зашивают, порвали в драке. Не помню, как его зовут, но точно не Митяй.
- Уфф! – вытер вспотевший лоб ладошкой Михалыч. – Послушайте, как вас зовут… Ирина Петровна, тут к вам должен подойти один мужичок с котом в сумке, зовут его Митяй.
- Кого, мужичка?
- Да нет, мужичка зовут Сенька… Вернее, Семен. А в сумке у него кот. Вот тот Митяй.
- Подождите, подождите, - сказала Ирина Петровна. Слышно было, как она спросила кого-то: «Мужчина, это не вы Семен?  Да вы что, глухой? Вы, говорю, Семен? И в сумке у вас кот  Митяй?». И опять в трубку:
- Пришли ваши Семен с Митяем. И что?
- Дайте ему  трубку! – обрадовано сказал Михалыч.
-Але, кто это? – просипел Сенькин голос. – Говорите громче, вас не слышно!
-Сенька, глухая ты тетеря! – весело прокричал в трубку Михалыч. – Все, акция отменяется! Дуй с Митяем домой! Домой, тебе говорят!! Ну, зайди, зайди по пути в магазин…
Пить с Сенькой в этот раз  он не стал – отдал ему только что купленную им бутылку целиком, и Сенька, не веря своему счастью,   торопливо ушел домой с водкой под мышкой. А Михалыч на кухне осторожно извлек уже охрипшего от ора Митяя из сумки и сел с ним, как обычно, на пол перед извлеченным из холодильника пакетом с оленьим фаршем.
-Давай, брат, порубай оленинки-то, и спать, - виновато бормотал он, подсовывая мясные катышки под обиженную митяевскую морду. Но Митяй нервно дергал хвостом и усами и отворачивался от руки дающего.
-Обиделся, да? Обиделся. Эх, ты! – укоряющее сказал Михалыч, поглаживая кота по взъерошенной спине. – Это я на тебя, между прочим, обижаться должен. Чуть калекой из-за тебя не стал, до сих пор копчик и все, что рядом,  болит. Ну ладно, ладно, все, мир! Живи, никто тебя больше не тронет. Иди, отдыхай. Потом поешь.
И Митяй, осторожно ступая,  ушел с кухни. Михалыч вздохнул и включил чайник, потом – маленький телевизор, стоящий на морозильной камере. Но и  сквозь шум закипающего чайника и грохотание какой-то войнушки по НТВ он расслышал характерные звуки. Это Митяй часто-часто скреб когтями линолеум в прихожей. А спустя несколько секунд в нос шибануло аммиаком.
-Б…ь! – сказал Михалыч. – Ну,  ты и козел, Митяй!
Он  вышел в прихожую. Митяя там уже не было, а на полу расплылась огромная  лужа. В два раза больше обычной.
- Мстишь, да? – зло сказал Михалыч в пространство, зная, что спрятавшийся под кроватью Митяй все прекрасно слышит и довольно щурит свои подлинявшие к старости зеленые глаза. Михалычу ничего не оставалось, кроме как  выволочь с кухни стул, сесть на него рядом с поломоечным ведром  и в очередной раз взяться за швабру.
* * *
Закончив с замыванием  следов преступления Митяя, Михалыч затем «замел» и свои, оставшиеся после небольшого загула с Сенькой, и решил вздремнуть. Устроившись на диване, он позвал Митяя – недовольство на старого беспутного кота прошло, а  на смену ему пришло умиротворение от того, что Михалыч  все же не совершил злодейство. Ну а то, что Митяй продолжал творить свои мокрые дела… Что ж, старость – она никому не в радость. Еще неизвестно, что будет с самим Михалычем, когда он доживет до возраста Митяя. Если, конечно, доживет – по человеческим меркам, коту было уже далеко за восемьдесят.
-Ну,  иди же ко мне, дурачок, иди, - звал Михалыч, приглашающее похлопывая ладошкой по дивану – обычно Митяй, заслышав этот звук, всегда спешил уютно  устроиться на груди  своего хозяина. – Кис-кис, Митюша, кис-кис.      
Но Митяй не шел. «Крепко же он на меня обиделся,  - сконфуженно подумал Михалыч.  – Еще бы не обидеться – чуть в крематорий не угодил. Ладно,  я не гордый, сам к тебе пойду».
И он прохромал в спальню, опустился на пол, заглянул под кровать. Митяй был там. Он лежал головой к Михалычу, а глаза его были закрыты. Спит, что ли?
- Митяй, а, Митяй? Ты чего это тут разлегся? Не слышишь,  что ли, как тебя папа зовет? – с охватившим его непонятным волнением забормотал Михалыч. – Ты что, еще и оглох, ко всему? А ну вылазь, да пошли на наш диванчик.
Но Митяй молчал. И Михалыч все понял. Он дотянулся дрожащей рукой до Митяя, пошевелил его еще теплое, но уже безжизненное тело. Все, Митяя не стало. Ошеломленный Михалыч осторожно вытащил безвольную  тушку  кота с обвисшими лапами и некогда пушистым хвостом, на котором от старости образовалась большая проплешина, положил его на кровать, присел рядом.
-Вот как, брат, ты решил, - дрожащим голосом сказал Михалыч, поглаживая кота. – Сам, значит, ушел. Ну что ж, прощай, брат Митюша, и прости меня. И спасибо тебе, что был у нас.
Закончив свою  бессвязную прощальную речь, Михалыч нагнулся и коснулся губами мохнатого, остывающего лба Митяя с зажмуренными глазами. На голову кота скатилось несколько слезинок. Вытерев кулаком глаза, Михалыч пошел за давешней сумкой.
Завтра прилетала Тамара. Митяя надо было похоронить до ее возвращения, чтобы она не видела кота неживым. Именно похоронить.  Михалыч позвонил начальнику бывшей  своей мехколонны, с которым он был в хороших отношениях, объяснил суть дела. Через пару-тройку  часов  за ним приехал вездеход. Михалыч нацепил протез, оделся и, осторожно ступая со ступеньки на ступеньку, спустился со своего второго этажа с сумкой в руке. Взревев, вездеход вырулил со двора и помчался по малолюдным улицам поселка на окраину, а затем вообще выехал за его пределы. В паре километров в тайге была вырублена и обустроена  большая  площадка под учебный автодром. Вездеход пересек его и спустился к кромке тайги. Под одной из заснеженных лиственниц, плотной стеной  подступающих к автодрому,   чернела  выдолбленная в вечной мерзлоте метровая яма.
- Мужики вот здесь решили выкопать могилку твоему коту. Пойдет, Михалыч? – почтительно спросил водитель вездехода Андрей. Михалыч кивнул.
– Ну, давай своего… своего приятеля, я похороню. Да ты сиди, я сам.
Но Михалыч отрицательно помотал головой и вылез из теплой кабинки. Неловко шагая по глубокому снегу, он подошел к ямке и осторожно опустил на ее дно сумку с Митяем. Постоял с минутку молча.
-Ну, закапывай, - скомандовал он Андрею, сокрушенно махнув рукой и, тяжело опираясь на трость, побрел к вездеходу…
* * *
Вернувшись домой, Михалыч  нехотя пообедал позапозавчерашним борщом, потом лег на диван и попытался поспать – в эту ночь ему нужно было идти на дежурство в детский сад. Ворочался, ворочался, а заснуть так и не смог – перед глазами все время стояла  добродушная усатая  морда Митяя. Да и засыпать он привык, ощущая у себя на груди теплую тяжесть громко тарахтящего кота – вот такое могучее у него было мурлыкание.  «Что за черт! – раздраженно думал Михалыч. – Ну, любил я кота. Ну, умер он. Не родственника же похоронил какого, не приятеля. Что ж мне  нехорошо-то так, тоскливо?». Но в глубине души Михалыч прекрасно понимал, что Митяй за эти годы очень глубоко вошел в его жизнь, в жизнь его жены Тамары, отсюда и эта скорбь. Еще неизвестно, как Тамара перенесет  кончину Митяя, которого она тоже очень любила, невзирая даже на его старческую немощь с этими мокрыми последствиями. «Нет, надо будет завести нового кота, желательно совсем котенка, чтобы прожил как можно дольше, а еще лучше – пережил бы меня,   - решил в конце концов Михалыч. – И назвать его Митяем».
Так и не сомкнув глаз до самого вечера, Михалыч затем отправился на дежурство в детский сад. Вот здесь он, наконец,  выспался – может, потому, что в садике ему ничего не напоминало о Митяе. Вернувшись с дежурства, он сварил свеженький вермишелевый суп с курицей, настрогал салат из помидоров и огурцов – вот-вот должна была прилететь Тамара. А вот и нетерпеливый прерывистый звонок в дверь – так звонила только она. Михалыч при полном параде – чисто выбритый и наодеколоненный, в свежей рубашке, с пристегнутым протезом, в  выглаженных брюках, -  торопливо похромал к двери.
Тамара, вкусно пахнущая морозцем и какими-то тонкими духами – видимо, в городе прикупила по  случаю, перешагнула порог. Михалыч снял с ее плеча и поставил на пол большую сумку, еще какую-то коробку Тамара сама осторожно пристроила на тумбу у зеркала, и только тогда позволила себя поцеловать.
- Ну, как вы тут, без  меня, не сильно шалили? – нарочито строго спросила она мужа.
- Да так, - сказал Михалыч. – Немножко. Давай раздевайся, и за стол, пока супчик горячий.
И тут в коробке кто-то зашуршал, запищал.
-Что это? – удивленно спросил Михалыч.
- Сюрприз! – засмеялась Тамара. – Да ты открой.
Михалыч осторожно отвернул картонную крышку, и суеверно отшатнулся: на него смотрел зелеными глазами серый полосатый котенок,  вылитый Митяй в детстве, такой же лобастый. Михалыч вытащил его из коробки, поставил на тумбу. Ну да, Митяй и Митяй, даже окрас ближе к брюшку также переходил из серого в палевый цвет.
- Откуда он у тебя? – потрясенно спросил Михалыч.
Оказалось, что котенка подобрал в троллейбусе сын, когда возвращался на квартиру из  университета. Кто-то намеренно оставил его там. Котенок  ползал под сиденьем  и отчаянно пищал. Сердобольный Вадик, которого также поразило сходство потеряшки с Митяем,  посадил его в свой рюкзак и привез домой. Как раз накануне прилета матери к нему. Ну,  а уговорить маму забрать котенка с собой большого труда не составило. Тем более, что хозяйка квартиры высказала Вадику свое явное недовольство присутствием беспокойного кошачьего детеныша в ее домовладении.
- Пусть живет, да, Михалыч? – просительно сказала Тамара, прижимаясь к мужу и поглаживая котенка по выгнутой полосатой спинке. – Митяй у нас уже старенький, вот-вот, не дай Бог, случится с ним что. А тут его готовое, можно сказать продолжение. Где, кстати, сам-то Митяй? Чего он не идет знакомиться?
- Вот это и будет наш второй Митяй, -  сказал Михалыч. – Ты его вовремя привезла. Ну, иди к папочке, Митюша. Пойдем, я тебя покормлю…
Михалыч и Митяй
Ногу Виктор Михайлович Бельский, а попросту – Михалыч, надо признать,  потерял глупо – когда еще   лет пятнадцать назад вдруг  начал хромать,  хирург в районной больнице  сказал ему, что это болезнь сосудов, эндартериит.  Она практически неизлечима, но если бросить курить, то ее можно хотя бы остановить.
Михалыч  регулярно, раз в год  ложился в больницу под капельницу, дисциплинированно принимал прописанные ему лекарства, но с куревом так и не смог расстаться и потому хромота его все усиливалась. Ходил он уже с большим трудом, а вскоре и вовсе не смог наступать на правую ногу: ступня распухла и страшно болела. Началась гангрена, и ногу ему, в конце концов,  оттяпали, причем выше колена. Вот только тогда Михалыч все же бросил курить. Потому как если бы не бросил, вполне мог расстаться и со второй конечностью, которая тоже болела.  Хотя и  поменьше, чем бедная правая, где-то теперь уже похороненная или сожженная в печи больничной котельной, царствие ей небесное. О  судьбе отрезанной ноги Михалычу в больнице не сказали, да он как-то и не заморачивался на эту тему, и вспоминал о ней   лишь в придуманной им «шутке черного юмора», когда мог для красного словца ляпнуть, что одной ногой он уже «там».  
Отказ от курева Михалычу дался нелегко. Беда еще была в том, что почти год он сиднем просидел дома, ожидая, пока чудовищный шрам на ноющей  культе окончательно заживет, чтобы затем  можно было ехать в областной город на протезирование. Жена  Тамара  с утра уходила на работу в детский сад, которым она заведовала,  и возвращалась лишь после шести часов вечера. Предоставленный сам себе,   Михалыч угрюмо сидел дома один, мучаясь от желания закурить. Одиночество ему скрашивали книги, телевизор да толстый и ленивый,  но очень ласковый кот Митяй. Предполагалось, что он принадлежит к серой русской породе, хотя никаких документов по этому поводу на него  не имелось. А произвела его на свет полусиамка, полу-неизвестно-кто  Мотя, когда Михалыч был еще на своих двоих и добросовестно трудился бульдозеристом в мехколонне на строительстве автозимников.  Эту диковатую голубоглазую  кошку, «если что» без раздумья пускающую в ход когти и зубы,  Тамара принесла с работы, чтобы  навести укорот на разгулявшихся в их квартире мышей. Двухэтажный дом на восемь хозяев, среди которых значились и Бельские,  был выстроен из деревянного бруса, как и практически все жилье в этом северном поселке, и с годами огромное число пустот в его перекрытиях, в стенах за  листами сухой штукатурки дружно заселили мыши и даже крысы,  и без конца что-то там грызли, точили, шуршали, а ночами смело объявлялись на кухне с целью чем-нибудь поживиться.
* * *  
Мотя оказалась свирепой и азартной охотницей и быстро навела порядок в квартире своих новых хозяев, всего лишь за неделю изловив с пяток штук мышей. Остальные  насмерть перепуганные обитатели застенков  и подполья  надолго притихли в своих пустотах и передвигались там только на цыпочках, потому что Мотя, заслышав шорох, тут же бросалась к подозрительному участку квартиры и надолго замирала там в засаде. В такие минуты она почти не дышала и не двигалась, вперив горящий и неподвижный взгляд в одну точку. Уносить Мотьку обратно в садик, где кошек и так  было хоть отбавляй – какие сами прибивались, на запах кухни, каких втихомолку кто-то подбрасывал еще несмышлеными котятами, - было жалко, настолько привыкли  к ней. Так и прижилась она у Бельских. А вскоре выяснилось, что Мотька, оказывается,  беременна!  
В положенное   время она сама забралась в специально оборудованную Тамарой картонную коробку и без собой натуги  произвела на свет четверых слабо пищащих слепых котят самой разной расцветки, впрочем, совершенно не похожих на Мотьку.
Один из них, головастый и в серую полоску, оказался самым крупным, это и был будущий Митяй. Вот его, после ряда совещаний,  Бельские  все же решили оставить, а оставшихся  троих, когда они немного подросли,  с большим трудом растолкали по знакомым. Митяй  менее чем за год вымахал в крупного вальяжного котяру. Еще бы: он один за четверых сосал мамкины, то есть Мотькины,  титьки. Даже когда прошел положенный срок «грудничкового» возраста, Митяй бесцеремонно заваливал  мамку набок и, обхватив ее толстыми лапами, припадал к одному из сосков – причем уже явно пустых! – и с наслаждением чмокал. Мотька сначала злилась, а потом смирилась и принимала эту процедуру покорно. Как массаж. Дальше – больше. Дойдя до половой зрелости, этот греховодник в кошачьем обличии избрал объектом для своих сексуальных утех ее же. То есть мать свою, Мотьку.
* * *
Бельские сначала не поверили. Думали, это у них игра такая. Но когда Митяй и раз «слазил» на Мотьку, и два, а та, как и полагается кошке, каждый раз в конце сих подозрительных упражнений удовлетворенно мурчала и начинала кататься по полу, Бельские возмутились и решительно пресекли этот кошачий инцест. Тамара отдала Мотьку одной из своих сотрудниц, давно высказывавшей желание заиметь сиамку, пусть и полукровку. И вот Митяй остался в их доме один и жил долго и счастливо много лет,  пользуясь особым покровительством хозяина.  Михалыч был, что называется, кошатником. Может быть, потому, что по зодиаку сам был  Котом. И Митяй тоже выделял Михалыча: всегда лез под руку хозяина, чтобы тот его погладил, «почухал» мягкое толстое брюшко. А стоило Михалычу прилечь  на диван, как Митяй, довольно урча,  тут же по-хозяйски располагался на его груди – подремать часок-другой. И всем было хорошо, и все были довольны.  Но с годами Митяй состарился, у него начали  болеть  зубы, это было понятно по тому, как он  во время еды все чаще взрыкивал и отскакивал от своей плошки с мясом, а изо рта  у него начало неприятно пахнуть. Митяя  несколько раз пришлось относить к ветеринару. Тот нашел у кота  пародонтоз и под наркозом несколько раз удалял ему  зубные камни  и  наиболее расшатавшиеся зубы. Но все равно Митяй к пятнадцати годам своей долгой кошачьей жизни утратил возможность кусать  мясо, а ничего другого он признавать не хотел, в том числе и появившиеся в последнее время кошачьи консервы,  и Михалыч специально для него вертел фарш из дикой оленины. Благо, что ее здесь было хоть завались – не так далеко от поселка пролегал вековой миграционный путь огромного стада «дикаря»,  которого местные промысловики  добывали для продажи населению. Совсем незадорого, по сравнению с привозными свининой, говядиной и птицей.
Сосед Михалыча, безобидный пьянчужка Сеня Шатунов, который, как ни зайдет, все заставал Михалыча  у мясорубки, не раз советовал ему отнести Митяя к ветеринарам и усыпить «к чертовой матери».
- Сеня, иди ты сам к чертовой матери, - сипел потный  Михалыч, с трудом прокручивая едва отошедшие после морозилки куски оленины. – А если тебя усыпить?
- А меня-то за что? – искренне удивлялся Сеня. – Я – человек!.. Михалыч, я чё зашел-то. Стольника не будет, до получки? Лучше бы, конечно, двести. Но если дашь хотя бы сто пятьдесят, я не обижусь…
Щупленький Сеня со своей  дородной женой Варварой жили напротив Бельских. Варвара устала бороться с Сениным алкоголизмом,  а потом и  сама стала с ним попивать. Но на опохмелку денег ему никогда не давала. А,  встав с утра пораньше, пока Сенька, дергаясь и скрипя зубами, еще  досматривал свои утренние похмельные кошмары, быстренько убегала  на работу, в местную пекарню, где отпивалась чаем с ванильными булочками. От Варвары  всегда вкусно пахло свежеиспеченным хлебом и ванилью. И сама она была как булочка – румяная, пухленькая. Но Сеньке давно уже было на нее наплевать.
- Не стоит у меня, Михалыч, - как-то признался он в минуты откровенности. – Ни на нее, ни на кого еще.
* * *
На кого еще, Сенька не уточнял. Он слесарил на дизельной электростанции, там женщин не было. С работы домой Сенька частенько возвращался уже пьяным, с белыми глазами и никого вокруг  не видел. Так что вот это вот -  «ни на кого еще», -  Сенькой было сказано явно  для красного словца. Впрочем, и так было ясно: после стольких лет пьянки – а из своих сорока пяти лет Сенька пил уже никак не меньше сорока, - подложи ему хоть эту темненькую из «Виагры», хоть последнюю «Мисс мира», эффект был бы одинаков. То есть, никакого эффекта. Одна отрада осталась у Сеньки в жизни, после тесного общения с которой он шел к Михалычу – в их доме только Михалыч еще не отказывался давать ему в долг. А у  Михалыча деньги водились потому, что  кроме «инвалидской»  пенсии, он получал еще зарплату как сторож детского сада, куда его устроила жена. Садик был буквально через дорогу, и Михалычу не составляло особого труда, нацепив неудобный протез и опираясь на трость, доковылять туда  один раз в трое суток, и провести там ночь. А так как у Михалыча руки росли, откуда надо, он время своей сторожевой вахты коротал  за починкой детских стульчиков, шкафчиков  и прочей поломанной мебели. За что заботливая и справедливая заведующая садиком  в лице жены Тамары приплачивала ему уже отдельно. Конечно, все заработанное Михалычем шло в семейный бюджет, которым, как и полагается, ведала рачительная супруга. Но пару-тройку сотен рублей – на газеты там, банку-другую пива раз в неделю, - ему с получки или пенсии милостиво разрешали оставлять при себе. Так что Михалыч  мог себе позволить дать взаймы Сене Шатунову из своих карманных денег. Тем более что Сеня никогда не забывал вернуть их. Правда, не «завтра», как он божился, приплясывая на пороге кухни от нетерпения, а чаще всего через месяц-другой. Но ведь возвращал!  
* * *    
Однако вернемся к Митяю. К проблемам с зубами  у дряхлеющего кота добавились еще   трудности с почками и памятью. Митяй стал помногу мочиться, причем упорно – не в туалетный лоток, а рядом. Когда был здоровым и молодым, в туалет ходил, можно сказать, показательно,   демонстративно громко шурша выстланными газетами – дескать, смотрите, хозяева, какой я хороший. А  впав в старческий маразм,  старался выбрать момент, когда рядом никого нет, и прудил рядом с лотком на пол. Кот был крупный, и лужа после него образовывалась большущая, невозможно вонючая и с длинными, на всю прихожую, красноватыми потеками. В ветлечебнице, куда хозяйка снесла  Митяя в очередной раз, ему сделали «узи» и сообщили, что это все, увы,  старческие хвори, которые уже и лечить-то  бесполезно, и  которые уйдут только вместе с недалекой кончиной  кота. И предложили эту кончину ускорить прямо тут, за небольшую плату, чтобы и сам кот больше не мучился, и хозяев освободил от мучений. Но Митяй все еще был дорог не только Михалычу, но и самой Тамаре, которого она вырастила, можно сказать, с младенческих когтей. И потому она гневно отвергла милосердное предложение ветеринаров, и настояла на том, чтобы ему  все  же  выписали  какие-нибудь лекарства. Уколы Тамара делала Митяю дома сама – наловчилась на Михалыче, когда тот на перемену погоды начинал корчиться от фантомных болей в отсутствующей ноге,  и экзекуцию эту кот переносил довольно мужественно. А вот заставить его глотать лекарства   было практически невозможно: кот ошалело пучил глаза,  шипел и плевался не хуже верблюда. Впрочем, лечение никак не сказалось на его периодичности опорожнения мочевого пузыря. В тех же количествах и на том же месте. То есть на пол.  
* * *
Михалыч, совестясь за своего любимца и жалея жену, первое время сам пытался протирать полы. Но пару раз поскользнулся и навернулся с костылей так, что чуть не сломал последнюю ногу. Потому все мочевые потоки, шипя сквозь зубы матерные слова, собирала половой тряпкой  Тамара и затем долго намывала пол с хлоркой и разными там ароматизаторами. А на другой день все повторялось -  подлый Митяй улучал момент и снова тихой сапой  шел на мокрое дело.  Из-за всего этого в квартире, как ее ни проветривали,  воцарился устойчивый специфический запах, и Бельские перестали приглашать к себе гостей, а незваных просто не пускали дальше порога. Кроме Сеньки  - тот был свой человек.
А тут жена Михалыча улетела на недельку «на материк» - в город, вроде как по делам, но на самом деле проведать сына-студента. Михалыч остался дома один с Митяем.  На второй день заявился Сенька – опять перехватить «до завтра» стольник-другой.  Михалыч посмотрел-посмотрел,  на небритого, но веселого соседа – с похмелья тот, как ни странно, почему-то всегда был весел, -  махнул рукой и дал ему пятьсот рублей.
Сенька не поверил своим глазам:
- Михалыч,  завтра я тебе столько не верну. Послезавтра, ладно?
- Не надо ничего возвращать. Купи пару бутылок нормальной водки, да дуй ко мне, - распорядился Михалыч. Посидели они в тот день хорошо, поговорили по душам, если это можно было только назвать разговором: от постоянного соседства с громыхающими дизелями Сенька был глуховат, и поэтому и сам всегда орал при разговоре, и ему приходилось кричать,  чтобы он что-то расслышал. Их содержательную беседу прервала пришедшая с работы Сенькина жена Варвара. По несусветному ору, доносящемуся даже из-за двойных дверей  квартиры Михалыча, ей не составило труда найти местопребывание  непутевого муженька и утащить его за шкирку домой. Михалыч   запер дверь за   удалившимся супругами Шатуновыми и отправился спать. Но не успел он сделать и нескольких шагов, как  костыли его, попав в очередную митяевскую лужу,   разъехались,  и Михалыч с грохотом свалился на пол.  Причем получилось так, что сел он на шпагат в центре самой мочевой лужи. Такого вопля их дом, пожалуй, не слышал уже давно.  
- Митька, сволочь, я убью тебя! – ревел Михалыч, ворочаясь в  луже и пытаясь встать. – Только попадись мне, придушу, сукин кот!
* * *
Но Митяй, не будь дураком, уже  прятался где-то в глубине квартиры. Вот ведь скотина: явно понимал, что делает что-то не так, так как хозяева, обнаружив  очередную его «роспись» на полу, всегда громко ругались и, изловив, тыкали его мордой в свежую лужу, приговаривая: «Сюда ссать нельзя! Нельзя!! Нельзя, Моть-твою мать!!!» Митяй, несомненно, признавал  свою вину, но из-за какого-то сдвига, произошедшего на старости лет в его кошачьей башке, ничего с собой поделать не мог и продолжал дуть на пол. И  в том, что он сделал это и сегодня, ничего особенного не было. Так, может быть, думал  спрятавшийся  под кроватью  и угрюмо дремавший Митяй. Но Михалыч, с трудом вставший с пола и чувствуя по сильной боли в месте приземления, что он не только ушиб копчик, но и растянул какое-то сухожилие, уже принял для себя конкретное решение, воплощение которого отложил до утра. Охая на каждом шагу, он доковылял до ванной, тщательно помылся  под душем и замочил на ночь в растворе стирального порошка  перепачканную в кошачьей моче одежду. Потом, сидя на стуле и на нем же рывками передвигаясь, все же протер пол в прихожей и только тогда отправился спать на диван у работающего телевизора. Уже засыпая, почувствовал, как выбравшийся из своего укрытия Митяй запрыгнул на диван.  Он вначале постоял пару минут в ногах хозяина, дожидаясь его реакции,  и лишь  потом уверенно взобрался на его укрытую пледом грудь, уютно свернулся клубком и громко замурлыкал.
-Сволочь ты, Митяй! – пробормотал  Михалыч, но кота на груди оставил и провалился в глубокий сон.
(Окончание следует)
Куда ты, Эдик?
Эдик вышел из ванной, благодушно мурлыкая. И вдруг, не успев даже толком обсохнуть и не поужинав – хотя только пришел с работы, - накинулся на жену и страстно и быстро овладел ею. Четыре раза подряд. Причем все время норовя прихватить Марину зубами за шею сзади.
- Что с тобой, котик? – обессилено пролепетала счастливая жена. – Я тебя прямо не узнаю.
- Да я и сам себя не узнаю, - вздохнул Эдик и озабоченно почесал у себя под мышкой. Потом он вспомнил, что голоден и прошел на кухню. Здесь, не обращая внимания на стоящую на плите сковороду с теплыми котлетами, Эдик залез в холодильник.
Обследовав его, из всех продуктов выбрал сырые сосиски. Уже проглотил одну, и тут увидел на кухонном столе пакет с размораживающейся курицей – видимо, Марина задумала сварить на завтрашний обед супчик.
У Эдика тут же загорелись глаза, и он, воровато оглянувшись по сторонам, стащил курицу со стола.
Марина даже с дивана услышала звук хрустящих косточек и, зайдя на кухню, обомлела: муж сидел под столом и жадно, с урчанием грыз сырую курицу.
- Эдик, ты с ума сошел, да? – тихо спросила Марина, на всякий случай осторожно пятясь из кухни.
Эдик нехотя оторвался от свой добычи и сыто икнул.
- Да что-то нашло на меня, Маринка, - виновато сказал он, выползая из-под стола. -
А потом Эдик согнулся в три погибели и попытался себя вылизать.
- Да что с тобой? – опять испугалась Марина.
Эдик ничего не ответил, а внимательно к чему-то прислушался, поворачиваясь то одним ухом, то другим. С улицы через форточку доносился зазывный женский смех.
У Эдика снова загорелись глаза, и он, ни слова не говоря, быстренько оделся и выскочил из квартиры, с дробным топотом скатился вниз по лестнице.
\Когда Марина запоздало выглянула в окно, то на улице уже ни тех бесстыжих девиц, ни Эдика видно не было.
- Ах ты, ж котяра! – задохнулась от возмущения Марина. – Тебе меня мало, да? Вот только вернись, я тебе покажу!
Но Эдик не возвращался час, второй, третий… Марина голову себе сломала, размышляя над тем, что же могло произойти с ее обычно тихим таким, не гораздым ни на какие, тем более сексуальные подвиги, мужем. Что откуда взялось? И эти манеры его странные…
И тут Марина вспомнила, что таким Эдик вышел из ванны. Может, он чего-то принял из возбуждающих, продляющих, закрепляющих или каких там еще, препаратов, которыми сейчас завалены все аптеки?
Марина на всякий случай заглянула в ванную – может, Эдик все-таки оставил здесь следы истоков своего перевоплощения в виде облатки от таблетки или пузырька от капелек каких? Но нет, ничего такого, как она не осматривала ванную и полочки. Марина не нашла.
И тут ее взгляд наткнулся на стоящий на краю ванны белый пластмассовый флакончик с откинутым колпачком и с зеленой наклейкой. Ага, похоже, вот этим шампунем Эдик мылся сегодня.
Флакон как флакон. Но что-то в нем было все же подозрительное. Марина взяла его в руки и ахнула. На наклейке - дословно – было написано, сначала шрифтом помельче и беленькими буковками: «Профессиональная косметика». Затем чуть пониже, уже более крупно и желтым по зеленому: «Серия42 Шампунь», и еще ниже маленькими черненькими буковками: «Для короткошерстных кошек».
Этот шампунь Марина купила только вчера и сегодня, буквально перед приходом Эдика, искупала их общего любимца кота Примуса, который теперь сладко спал в кресле под пледом. Он накануне сбегал из дома. Правда, на воле пробыл всего пять минут – Марина тут же поймала его этажом выше, но на всякий случай решила искупать, вдруг какую заразу подцепил.
И вот этот шампунь она забыла убрать подальше и оставила его на краю ванны. А рассеянный Эдик не стал приглядываться, что это за флакон на самом деле. И без всякой задней мысли, намылил себе им голову, а возможно, и оставшиеся части тела.
Но неужели кошачий шампунь способен так воздействовать на человека, что Эдик приобрел все повадки кота? Чушь какая-то! Не может такого быть. Но… Но почему же Эдик стал такой? И где он сейчас? Когда вернется?
В полном смятении Марина поглядела на часы. Стрелки вот-вот должны были сомкнуться на цифре двенадцать, а там наступит новый день. А кота… Тьфу ты, Эдика, все нет. И где его искать?
Если он, как кот, устремился за теми чертовыми хохотушками, которые так возбудили его, то минимум три-четыре дня он домой не заявится. Вон соседка Петровна не держит своего кота Барсика, в отличие от Марины, взаперти, так тот на неделю может исчезнуть, и потом возвращается тощий, голодный,  весь исцарапанный и воняющий чердаками и подворотнями.
Бррр! Марину аж всю передернуло. Нет, не может она допустить, чтобы ее Эдик ошивался где-то по подворотням с чужими облезлыми кош… бабами. Но чтобы быстро и наверняка отыскать его, надо самой перевоплотиться в кошку. А для этого, для этого…
Марина снова повертела в руках флакон с кошачьим шампунем, с сомнением понюхала его. Но ревность и любовь к Эдику взяли верх над здравым смыслом. И Марина быстренько разделась, включила душ и стала тщательно намыливаться кошачьим шампунем. А с наклейки флакончика на нее хитро поглядывала хорошенькая серо-белая кошечка…
Повестка
- Кто там?
- Откройте, мы из военкомата!
- С каким еще автоматом?
- Да не с автоматом мы, не  с а-вто-ма-том!
- А, так вы с матом? Нет, не пустим, у нас матом не ругаются!
- Да кто ругается? Никто не ругается! Откройте, мы из военного комиссариата!
- Откуда, откуда?
- Да из военкомата же!
- А, из военкома-а-та! Так бы и говорили. А что вам нужно?
- Да не что, а кто. Куфайкин И. С.  здесь проживает?
- Ну, здесь.
- Так откройте, мы к нему.
- Зачем это?
- Так ему повестка!
- Какая еще поездка?
- Да не поездка, а повестка! Хотя правильно: сначала повестка, потом поездка.
- Какая еще поездка?
- Ну, в армию же.
- Не, никуда он не поедет.
- Как это не поедет? Все поедут, а Куфайкин И.С.  не поедет?
- Таки не поедет!
- Это почему?
- А нет его дома!
- А где он?
- А за хлебом пошел!
- А когда будет?
- Через неделю.
- Точно через неделю?
- Точно, точно!
- Ну, ладно, мы придем через неделю.
Прошла неделя. Снова:
-Кто там?
- Мы из военкомата, откройте!
- А, проходите, проходите, гости дорогие!
- Спасибо! А что вы это нам с порога водку предлагаете?
- А выпейте за здоровье нашего дорогого  внука, сына и брата Куфайкина Ибрагима Соломоновича!
- Нет, мы на службе! Вот вам повестка, уважаемый Иб… Ибрагим Соломонович.
- Оставьте себе, товарищ прапорщик! А вот вам мой паспорт.
- Зачем?  У нас в военкомате сдадите. А пока распишитесь в получении повестки.
- Нет уж. Сначала вы посмотрите в паспорт!
- Ну, и что там?
- Да вы на дату моего рождения смотрите.
- Да чего мне смотреть? Я и так знаю, что тебе пока двадцать шесть лет. Еще не поздно долг Родине отдать!
- Да нет, товарищ прапорщик, вы число и месяц рождения видите?
- Ну и что?
- А то, что это вчера мне было двадцать шесть лет. А сегодня с утра мне – уже  двадцать семь! Да вы выпейте, выпейте, не стесняйтесь.
- Ну, тогда с днем рождения тебя, падла!
Бешбармак
А побалую-ка я сегодня своих  бешбармаком! Тем более что готовится это блюдо очень просто. Многие наверняка  знают, что оно широко распространено в Казахстане и Башкортостане. Хотя им также не прочь полакомиться и мои соотечественники — татары. Поэтому и называется оно немного по-разному: бесбармак, бешбармак, бишбармак. Но суть всех названий едина — в переводе на русский сие кушанье означает «пять пальцев». То есть угощаться бешбармаком можно при помощи рук.
Но этот обычай уходит корнями в глубокое прошлое, когда и со столовыми приборами, и с водой для их мытья был напряг, особенно в среде степняков. Сегодня бешбармак едят вполне цивилизованно, с использованием ложек и вилок, кому как сподручней. Но для начала его надо всё же приготовить. Рецептов бешбармака на самом деле совсем немного. И готовить его, на мой взгляд, совсем просто.
Для этого нужно:
-  жирная баранина на разрубленных костях (на человек 5-6  - килограмма два);
- обычное тесто (полкило муки, яйцо, вода);
- головки 3—4 лука, укроп, петрушка, перец, соль.
Мясо надо варить в большой кастрюле долго и на медленном огне, пока оно не начнёт сваливаться с костей. Да, насчёт мяса. Если нет под рукой баранины, сойдёт и говядина (но, опять же, как вы понимаете, на кости — для навара). На худой конец, бешбармак варят даже из гуся!
Я много лет жил  на севере, в Эвенкии, и у нас была проблема с названными видами мяса.  Но вполне сходила  и оленина. Во всяком случае, я готовил  бешбармак из мяса ДСО (дикого северного оленя). Поскольку оленина в моём холодильнике не переводилась, то бешбармак у меня дома был практически дежурным блюдом. И когда я доводил его до ума, собаки на улице сходили с ума — запахи через форточку обволакивали полпосёлка. Думаю, непросто приходилось и соседям. Но вернёмся к столу.
Пока мясо, тихо побулькивая, доходит до кондиции, раскатаем два-три сочня (лепёшки из теста) практически до толщины газетного листа. И оставим подсыхать. Нарежем полукольцами лук, накромсаем зелени. Готовое мясо вынимаем шумовкой и кладём в большую миску, пусть немного остынет. В это же время добавим огня, лепёшки порвём руками в клочья, как Тузик грелку (ну, кто-то режет его на аккуратные ромбики, я же предпочитаю вот такой первобытный способ), побросаем это дело в кипящую воду и, пару разу мешанув шумовкой, снимаем кастрюлю и ставим в сторонку — сочни тонкие и сами дойдут. Тут же в небольшую кастрюльку (ну, там на литр-полтора) отливаем бульон, бросаем в него наструганный лук, солим, перчим — это и есть наш туздук — рассол, — и ставим на освободившуюся конфорку, пусть потомится до начала кипения. Остывшее мясо режем на небольшие куски (чтобы помещались целиком в рот) и... Стоп, стоп!
Вот сейчас можно вознаградить себя за основную часть выполненной работы. Грамм сто под разваренное мясо с лучком и зеленью — в самый раз. Как, хорошо пошло? Да уж, плохого я вам не посоветую! Кстати, кинем уже кусочек-другой мяска и коту, а то он скоро у нас охрипнет от голодного ора. А теперь поехали дальше. Берём заранее приготовленное большое металлическое или керамическое блюдо и выкладываем в него выловленные шумовкой из бульона сочни ровным слоем, поверх — мясо, сколько поместится, но чтобы по краям было видно тесто. И несём бешбармак в гостиную, где уже собрались вчерашние гости с больными головами и урчащими желудками. Не обращая внимания на их радостные вопли, поливаем мясо сверху туздуком, посыпаем зеленью, ставим также рядом с каждым участником застолья по чашке с горячим бульоном.
И водочки, водочки, конечно! Под это блюдо её можно выпить чёрт знает сколько и при этом практически не запьянеть. Ну а с другой стороны — если не пьянеть, то зачем зря переводить спиртное? Так что всем — по сто граммов, не более. И приятного аппетита!
У всех дети как дети...
- У всех дети как дети! Один ты у меня… Торгаш несчастный!  Вот кем стал Колька  Бандурин?
- Ну, прокурором.
- А-а, то-то! А ведь вместе росли, можно сказать.
- Мама, так Кольку Бандурина сняли недавно.
- Как это сняли? Прокуроров у нас не снимают!
- А вот его сняли! За злоупотребления.  И теперь он сам может сесть. Где-нибудь рядом с Олежкой.
- Как, Олежка сидит? Такой красавец, спортсмен, чемпион. За что же его?
- Связался там с одними,  долги они вышибали.  
- Ну ладно,  а вот взять Витеньку Пожарского. Кто ты и кто он?
- Ну, артист он… С погорелого театра.
- Не погорелого, а областного драматического!
- Прогорел театр. Уже полгода актерам зарплату не платит.
- Боже, какое время! Какое несчастье! Ну и где теперь Витенька?
- Не переживай за него, мама! Он все же, как-никак, мой одноклассник. Я его к себе пристроил.
- Куда, торгашом? В свою лавку? О, несчастная я, несчастная! За что только боролись твои деды и прадеды?
- Во-первых, маму, не в лавку, а в один из сети магазинов. Во-вторых, мои  деды и прадеды и боролись за то, чтобы всем было хорошо.
- Ай, оставь, тебя не переспоришь, торгаш несчастный!.. Постой, куда это мы едем?
- Уже не едем, а летим, мама! На Сейшелы
- На Сейшелы? Не хочу! Мы там уже были.
- А куда же ты хочешь, мама?
- На Бали!
- Ну, на Бали,  так на Бали!  Поворачивай, Сергей Михайлович!  Почему, почему… Мама так хочет!
Укол пером
Помирать буду, а не забуду, как я однажды оконфузился. Было это черт знает когда. Я тогда учился то ли четвертом, то ли в пятом классе нашей сельской восьмилетки. Деревенька у нас была небольшая, дворов на сто с небольшим, соответственно, и школа была невелика. В классах – всего по полтора-два десятка учеников. Закончившие восьмилетку или ехали поступать в разные училища, техникумы в областной центр, или продолжали учебы в средних школах соседних райцентров.
Учителя большей частью были приезжие, и менялись довольно часто. Не просто было прижиться совсем еще молоденьким девчонкам, вчерашним выпускницам пединститутов, в деревне с ее простыми и грубыми нравами. Но случалось и так, что местные ухватистые  парни умудрялись вскружить головы заносчивым горожанкам и женились на них. Правда, такие случаи были единичны. Чаще всего училки вообще отшивали клеящихся к ним полупьяных трактористов и животноводов и,  игнорируя деревенские танцульки и прочие массовые мероприятия, на которых их нетерпеливо и напрасно дожидались местные ловеласы, старательно и без души отбывали обязательные после выпуска несколько лет в деревенской школе,  и с облегчением и безо всякой жалости покидали наше село.  Они уезжали в большой и шумный, но такой притягательный город и. наверное, навсегда забывали эти пару-тройку своих загубленных лет девичьей жизни на ниве сельского просвещения.  
Учительницы русского языка и литературы  Ирина Викторовна и математичка Татьяна Николаевна приехали к нам вместе и вместе жили на квартире у солдатской вдовы бабы Клавы. Они были очень разные: Ирина Викторовна  - худая блондинка с невыразительным, угрястым лицом, наполовину закрытым стеклами больших тяжелых очков в пластмассовой оправе, тонкими, почти без икр, ногами (почему она, видимо, и старалась как можно чаще ходить в брюках),  и с низким, как бы прокуренным  голосом. Впрочем, она и покуривала, мы это иногда видели. В общем, она  была некрасивой и внимания особого к себе не привлекала. А вот Татьяна Николаевна была ее полной противоположностью. Шатенка с матовым, очень миловидным лицом, с  высокой грудью, тонкой талией, аккуратной такой и кругленькой,  попкой, недлинными, правда.  но очень стройными ножками с точеными коленками. Голос у нее был  мелодичный, и смеялась она с такими переливами, как будто одновременно звонили несколько колокольчиков.  
Когда Татьяна Николаевна, в плотно обтягивающей все ее выпуклые места водолазке и короткой юбочке,   ходила по классу между рядами парт, негромко постукивая каблучками, и склоняясь то над одной тетрадкой, то над другой и проверяя, как идет ход решения заданной ею задачи, мы, пацаны, как зовороженные, провожали ее восхищенными взглядами.
Ну, по сколько нам тогда было? По двенадцать-тринадцать лет всего. Но толк в женской красоте мы уже знали. Да и что там знать, когда вот она, ходит перед тобой, обворожительно пахнущая духами,  волнующе покачивая крутыми бедрами и рвущимися из-под тонкой водолазки упругими грудями с четко выпираемыми сосцами? Такую красоту мужское естество осознает уже на животном, подсознательном уровне даже с таких с малых лет.
На фоне своей невзрачной  подруги Татьяна Николаевна вообще   выглядела потрясающей красавицей, и неудивительно, что вокруг нее стали бить копытами и рыть землю все свободные и несвободные деревенские самцы. Но напрасно – никто из них не мог похвастать тем, что хотя бы прикоснулся к ней.  Да и как бы это у них получилось, если училка наша избегала всяческого общения с ними. А я вот сподобился. И вот как это произошло.
На очередном уроке математики Татьяна Николаевна, посверкивая своими чудными коленочками, по привычке поочередно обходила все парты  и вскоре остановилась также и около меня.
- Ну, как у нас дела? – склонившись над моей тетрадкой и близоруко щурясь (в отличие от своей подруги, Татьяна Николаевна очков не носила, хотя,  видимо, следовало), пропела она своим мелодичным голоском.
- Да чё-то запутался я, Таньниколавна, - признался я – задача у меня не шла.
- А ты не сдавайся! – легонько поворошила она своей теплой ладошкой мои волосы,  и у меня захватило дыхание. Да после такого внимания ко мне я десять задач решу!
А Татьяна Николаевна уже отвернулась к моему соседу напротив –  Кольке Куйбышеву. И также заботливо склонилась над его тетрадкой. И тут же громко взвизгнула,  испуганно оглянулась и, схватившись  рукой за свою округлую ягодицу, опустила глаза на мою руку. И только тут до меня дошло, что произошло. Я сидел в глубокой задумчивости, вперив взгляд  в тетрадку с упрямой задачкой, а рука моя с зажатой в ней ручкой свисала с края парты. Татьяна Николаевна, склоняясь к парте Кольки Куйбышева, оттопырила свою изумительную попку и уткнулась ею в зажатую меж моих пальцев ручку. А ручка та была еще не шариковая – они у нас  появились всего пару лет спустя, - а перьевая, то есть оснащенная острым стальным пером. И вот кончик этого пера, к тому же еще недавно обмакнутого в чернильницу, легко преодолев ткань юбки и трусиков, плотоядно воткнулся в нежнейшую филейную часть нашей красавицы-учительницы, чем причинил ей сильную боль и вызвал громкий вскрик.
Я буквально обалдел, осознав, что только что натворил (хотя виноваты тут были мы, пожалуй, оба – Татьяне Николаевне следовало обратить внимание на положением моей руки, оснащенной таким опасным инструментом, как перьевая ручка). И не нашел ничего лучшего, как, вскочив с места, в сильнейшем волнении ляпнуть во всеуслышание:  
-Таньниколавна, извините, что я вам перо в ж…у воткнул!..
Класс вместе с пострадавшей от моей неосторожности (но и от ее невнимательности) учительницей  бился в конвульсиях все оставшиеся пятнадцать минут урока и еще половину перемены. Конечно же, я был прощен. А история эта, говорят,  передается из уст в уста в нашей школе (ставшей в наше время,  увы, уже просто начальной) и до сих пор…
Общежитие для скворцов
- Пап, - сказал Мурашкину его отпрыск Стасик. – А трудовик дал нам домашнее задание – сделать скворечник.
- Почему скворечник-то? - спросил Мурашкин, не отрываясь от газеты. – Почему не табуретку? Или разделочную доску.
- Пап, ты что, с дуба рухнул? – удивился Стасик. – Весна же. Скворцы скоро прилетят. А им жить негде – хаты нет. Трудовик потом, когда оценку поставит, мой скворечник мне же и отдаст, чтобы я его пристроил у себя в ограде. Поможешь? А я тебе за это пятерку принесу.
- Делать им нечего, скворцам этим, - проворчал Мурашкин. – Вот и шастают туда-сюда. Ну, ладно, а пятерку-то ты мне по какому принесешь?
- Да по любому! У деда вон займу, он как раз пенсию на баксы поменял.
- Так он тебе и даст, - усомнился Мурашкин. – Дед наш, как прибавили ему пенсию, так сказал, что только жить начинает, и копит теперь на турпоездку в Таиланд. Откуда твои скворцы прилетают. Нет, брат, ты мне все же лучше пятерку по какому-нибудь предмету принеси.
- Построим нормальный скворечник, и будет тебе пятерка по труду.
- Но учти, я ведь не плотник и не столяр там какой-нибудь, а всего лишь бухгалтер, - предупредил Мурашкин, откладывая газету. - Кроме ручки и калькулятора, другого инструмента в руках и не держал.
- Да знаю, - отмахнулся Стасик. – Хотел маму попросить. Но ей некогда, она теплицу ремонтирует.
- Ладно, пошли во двор. Я пока материал подыщу, а ты спроси у мамки молоток, эту, как ее, ножовку и гвозди.
Когда Стасик вернулся, Мурашкин уже сидел под яблоней и вертел в руках старый посылочный ящик.
- Смотри, сына, уже почти готовый скворечник, - обрадованно сказал он наследнику. – Надо только выпилить в одной стенке дырку. Чтобы скворец мог попасть к себе домой.
- Так он же из фанеры! – обескураженно сказал Стасик. – А трудовик дал задание сделать скворечник из досок.
- А ты ему скажешь, что сейчас время такое, надо на всем экономить! Ну, давай, пили дырку!
- Да почему я-то? – возмутился Стасик. – Мы же честно с тобой договорились: ты помогаешь мне, а я тебе несу пятерку. Или что дадут.
- Я тебе материал нашел? Нашел! Так что пили давай.
Стасик, обиженно пыхтя, заелозил ножовкой по скользкой фанере.
- Нет, так у тебя ничего не выйдет, - с сожалением сказал Мурашкин. – Тут нужно стамеской работать. Ну-ка неси стамеску!
Теперь за дело взялся сам Мурашкин. Он ударил по стамеске молотком два или три раза, и в стенке ящика образовалась безобразно большая и неровная дыра.
- Сюда не то, что скворец, а и самый захучанный воробей не зачет поселиться, - разочарованно сказал Стасик.
- Да? – удивился Мурашкин и сконфуженно почесал стамеской лысеющий затылок. – Слушай, может, его где купить можно, этот чертов скворечник?
- Если бы, - вздохнул Стасик. – Может, все же маму попросим помочь нам?
- Нет, не женское это дело, - категорично заявил Мурашкин. - Мы это сделаем сами. Вот только из чего?
И тут его взгляд остановился на собачьей будке, в которой жил и довольно условно охранял их покой маленький беспородный пес Тузик. Будка тоже была небольшой, может, чуть больше только что безнадежно испорченного посылочного ящика.
- Так, крыша есть, вход тоже оборудован, - бормотал Мурашкин, оценивающе рассматривая будку. - Вот, сына, покрась будочку, грузи ее на тачку и вези своему трудовику. У тебя будет самый большой птичник. Штук на десять скворцов. Так что пятерка тебе обеспечена.
- А как же Тузик?
- До осени в бане поживет, а на зиму опять займет свой скворечник… Ну же, крась давай! А я пойду, вздремну. Устал очень. Шутка ли – целое скворчиное общежитие построили!
Амикан-батюшка
Знатный тунгусский промысловик  Агриппин Култыгир с утра выпил чаю, надел свою теплую  меховую парку, взял ружье, встал на лыжи и почесал в тайгу.
Еще с лета он заприметил  баскую берложину  под раскидистой лиственницей у говорливого ручья Суриннакан. Здесь жил одинокий старый медведь Амикан-батюшка. Раньше он шарашился себе по тайге, промышляя крупной сохатой и мелкой рогатой дичью. Но заболел пародонтозом и растерял по тайге все свои зубы.
И с тех пор стал озоровать. То лабаз у кого разлабазит,   то подкараулит бабу какую под кустом и того… ягоды иль грибы отнимет. Кушать-то хоца! А однажды Амикан обидел и самого Агриппина Култыгира. Тот шел  вечерком после получки из леспромхозовской лавки, нес домой жене бисер для вышивания, внучатам пряников, себе минеральной воды и так кое-что из макарон.
Эта старая сволочь Амикан вышел из-за угла, громко сказал  Агриппину в ухо: «У-у-х!», чем очень удивил, забрал из его  ослабших рук пакеты с покупками,  да и был таков.
«Ну, Амикан-батюшка, погоди –  зима придет, я тебя тоже удивлю, однако!» - поклялся себе тогда Агриппин Култыгир, пересчитал остатки получки и снова пошел в магазин, на этот раз за водкой. Потому как имел право.
И вот он, громко шурша лыжами и стуча прикладом ружья о закоптелый чайник, размашисто и уверенно скользил по снежному покрову к запримеченной еще  с лета берлоге, злорадно мечтая, как он снимет шкуру с этого старого разбойника.  
А снега навалило нонче – страсть! Обе  лайки Агриппина устали карабкаться за ним  по сугробам, плюнули да ушли домой. Остался наш промысловик один, закружал, заплутал да и вдруг резко куда-то провалился.
Очнулся Култыгир от того, что кто-то, радостно сопя, разделывает его. Волосы дыбом встали у промысловика: все, думает, кирдык ему пришел. А это Амикан, который и так плохо спал из-за холода в своей худой, давно не ремонтированной  берлоге, проснулся, когда заплутавший охотник свалился ему на голову.  
Пощупал удивленный косолапый тепло одетого, но слегка подмоченного промысловика,  довольно заурчал  и тут же приступил к делу. Содрал с незваного гостя парку, стащил с него шапку да бокари.  Ободрал, короче,  как липку, поставил  на порог берлоги да как даст ему пенделя!
Оставшийся в одних теплых подштанниках китайской системы «Дружба» и самовязаных носках, промысловик Култыгир и опомниться не успел, как, прочертив в воздухе большую дугу, приземлился далеко от берлоги и задал такого стрекача, что уже через пять минут сидел у себя в чуме, пил чай и вдохновенно травил чумочадцам очередную охотничью байку.
А Амикан-батюшка… А что Амикан-батюшка? Он нацепил бокари на задние лапы (передние, как вы знаете, нужны ему для сосания), завернулся в парку,  натянул себе на лысеющую бошку шапку-ушанку, согрелся,  и снова захрапел.  И снилось Амикану, что у него заново отросли зубы и на него  заинтересованно поглядывает моложавая и недавно овдовевшая   медведица Сынгоик из соседней берлоги, на той стороне говорливого ручья Суриннакан.
«Посватаюсь по весне, однако!» - счастливо думал  Амикан.
«Нет, больше я на охоту не пойду, ну ее! – ворочался без сна у себя в чуме на старой оленьей шкуре некогда знатный, но теперь  обмишулившийся промысловик Агриппин Култыгир. – А пойду-ка я лучше на пенсию.  Вот, однако!»
На том оба и порешили…
Клошар
-Уважаемый, можно вас?
Панарин огляделся вокруг – мимо проходили только две женщины, да торопились куда-то несколько мальчишек. Значит, это к нему обращается молодая красивая женщина с таким одухотворенным лицом!
- Да, да, вас!
«Ух ты, значит, я еще могу быть интересным даже для таких красавиц! – мелькнула победная мысль у Панарина. – Эх, Ирка, знала бы ты, какого мужа потеряла!»
- К вашим услугам! – Панарин  учтиво шаркнул стоптанным башмаком. – Чего изволите?
- Пойдемте, тут недалеко…
Прекрасная незнакомка  цепко взяла  Панарина  за рукав и повела к ближайшей подъездной лавке. На ней сидел и нервно курил взъерошенный мужчина лет тридцати.
- Панарин! – вежливо приподнял кепку  Панарин.
- Вот, Глебушка, наглядная иллюстрация к нашему спору, - запальчиво сказала красавица. - Зная тебя, я предрекаю: ровно через год после нашего развода  ты станешь точно таким же клошаром, как вот этот тип!
- Через три, голубушка, - грустно сказал Панарин. – Извините, я пойду…
Санаторные истории
САНАТОРНЫЕ ИСТОРИИ
Как ни поеду отдыхать в санаторий (правда, съездил за всю свою жизнь пока всего три раза, вот собираюсь в июле в четвертый раз), обязательно нарвусь на чудаковатого соседа по номеру. Хотя, может, и сам такой. Но речь-то сейчас не обо мне.

Ходок
В санатории «Енисей» соседом по палате у меня был некто Николай Петрович, крепкий еще на вид мужик, за шестьдесят с небольшим лет.
В столовой нас рассадили по разным местам -  у Петровича диета. Он устроился неподалеку от меня, напротив улыбчивой молодящейся блондинки. После ужина Петрович исчез. Вернулся в палату уже ближе к десяти.
— Погуляли, поговорили,— довольно сообщил он мне.— Чувствую, что она не против... Еще немного поднажму— и Валька моя!
Стали укладываться ночевать. Петрович снял брюки. Колени у него были перемотаны эластичными бинтами.
— Мениски,— дал пояснение Петрович.— Оперировали, да толку-то. Теперь вот без этих перетяжек ходить не могу.
Потом он туго стянул голову специальной повязкой. Пожаловался:
— Мозги болят. Я же недавно попал в аварию, получил сильнейшее сотрясение.
А еще он перед сном съел целую пригоршню разноцветных таблеток.
— И ты при всех своих болячках да возрасте еще и по бабам бегаешь?— потрясенно спросил я его.
— Ну кто-то же должен за ними бегать, — обреченно вздохнул Петрович.
Утром меня ждало очередное потрясение: проснувшийся Петрович слез с кровати на пол и в туалетную комнату пополз… на четвереньках!
— Тебе плохо, Петрович?— вскрикнул я.— Давай дежурного врача позову.
— Мне не плохо,— задыхаясь, ответил он.— У меня так всегда по утрам. Просто мениски страшно болят. Но ничего, разомнусь, и все будет нормально.
И ведь точно, размялся, туго перебинтовал колени и на завтрак уже шел едва ли не вприпрыжку.
Я отпросился у главного врача на выходные в город. Петрович безмерно обрадовался тому, что останется один в палате.
— Сейчас вот провожу тебя до остановки, а заодно куплю винца, конфет, фруктов— Вальку надо будет на ужин пригласить. А кто девушку ужинает, тот ее и танцует, сам знаешь.
В санаторий я вернулся в понедельник. Палата моя была заперта. На всякий случай постучался— тишина. Отпер дверь своим ключом. В нос ударил резкий запах каких-то лекарств. Вышел из палаты, спросил у дежурной по корпусу, где мой сосед.
Та ухмыльнулась и сказала, что Петрович на втором этаже в процедурной, под капельницей лежит.
Поднялся наверх. Дверь в процедурную была открыта. На кушетке под капельницей возлежал мой Петрович. Он открыл глаза, слабо улыбнулся.
— Ты это чего здесь разлегся, старина?— спросил я его.
— Ох, чуть богу душу не отдал,— пожаловался Петрович.— Я же, старый дурак, как тебя проводил, еще и в аптеку зашел, виагру купил. Всего-то полтаблетки в тот же вечер и принял. Не знаю, чего я там успел с Валькой, но очнулся, когда меня начали ширять уколами. Это Валька, когда я отрубился, перепугалась и сбегала за дежурным врачом. Сердечный приступ случился. Вот отлеживаюсь... Пошли они на фиг, все эти бабы, вот что я тебе скажу!
И правда, Петрович больше в сторону Вальки и смотреть не хотел, а прилежно принимал все прописанные ему процедуры. Но когда я в пятницу снова засобирался в город, попросил, блудливо пряча глаза:
— Слушай, будь другом, займи пару стольников. В понедельник отдам, племяш обещал деньжат подвезти.
— Шо, опять?!
— Да у меня же еще полтаблетки виагры валяется в кармане. Что добру пропадать?
— Тебя же эта Валька угробит!
— Не боись, на этот раз будет не Валька, а ее подружка. Она страшненькая, не так сильно возбуждает.
Ну что ты с ним будешь делать, с ходоком этаким? Дал я ему, конечно, денег— жалко, что ли. Пусть отдувается за других мужиков.  
Крик в ночи
- Лев Михайлович! – представился мне мой другой  сосед (на этот раз дело было в санатории «Красноярское Загорье»). И зачем-то добавил: «Майор в отставке».
- В каких войсках изволили служить, товарищ майор? – спросил я. Товарищ майор сообщил, что он артиллерист, был начальником вооружения.
Представился и я, порадовав соседа, что тоже офицер в отставке. Правда, всего лишь лейтенант. Но старшой.
- Вот и чудненько! – ласково сказал Лев Михайлович, отечески глядя на меня с высоты своего майорского положения. – Надеюсь, будем жить дружно?
- А отчего же не пожить?  - не менее дружелюбно ответил я соседу.
Пока туда, сюда - наступил вечер. Сходили на ужин, посмотрели телевизор, дружно поругали надоедливую рекламу, особенно того придурка, который, плавая  на резиновой камере,  обзвонил  полстраны, жизнерадостно сообщая всем: «Прикинь, а я на море!».
Стали отходить ко сну. Михалыч (условились, что я буду называть его так) как бы между прочим сказал:
- Слышь, старшой, я ночами… того, иногда разговариваю. Раньше спал молча, а вот года два как стал разговаривать во сне.
- Да ради Бога! – успокоил я его. – Может, чего интересного расскажешь.
Слышу, Михалыч почти тут же захрапел. Не заметил, как заснул и сам – день был утомительным, одна пятичасовая дорога на автобусе от Красноярска чего стоит. И снится мне… И снится такое, что даже неловко об этом говорить. И тут я буквально подлетаю на своей кровати от оглушительного рева:
- К-куда? А ну назад! Смирррр-нааааа!
Сделав  руки по швам еще в воздухе, я опять рухнул на кровать. Она, и без того расшатанная, жалобно взвыла всеми своими сочленениями. Дрожащей рукой нашарил пимпочку ночника и включил его. Михалыч сидел на кровати и строго смотрел на меня невидящими глазами. Я понял, что он продолжает спать.
- Я кому сказал? А ну подойди ко мне! – также громогласно потребовал майор.
- Да пошел ты! – рявкнул я в ответ и потянул из-под головы подушку, чтобы привести ею Михалыча в чувство. Но Михалыч вдруг часто заморгал и с удивлением спросил:
- А ты почему не спишь?  
От возмущения я захватал ртом воздух, не найдя что сказать. Да и что тут скажешь, если человек, похоже, абсолютно  не знает, что с ним происходит во сне. Или знает, но ничего с этим поделать не может.
- Спи давай! – ворчливо сказал майор, откинулся на подушку и тут же захрапел.
У меня, естественно, ни в одном глазу. Взял книжку, тупо стал перебегать глазами со строчки на строчку. Прошло пять минут, десять… Михалыч продолжал мирно похрапывать. «Может, все на сегодня?» - с надеждой подумал я.  Но заснуть не мог – разболелась голова. Полез в прикроватную тумбочку за таблетками.
- А ну поставь ящик обратно! – скомандовал мне кто-то в спину, и я от неожиданности чуть не сел на пол. Оглянулся – Михалыч полулежал на постели, облокотившись на подушку,  и, как и в первый раз,  открытыми, но невидящими глазами   строго смотрел на меня. – Ишь,  повадились таскать тушенку!  Где накладная?
   «Ага, понятно, какой ты начальник вооружения! - смекнул я. – Продскладами ты командовал, а не снарядами». Сам же смиренно сказал Михалычу:
- Есть поставить ящик на место, товарищ майор!
- То-то же! – удовлетворенно сказал Михалыч,  упал на подушку и захрапел.
В эту ночь мне пришлось вставать еще раз – под утро я оттащил Михалыча от выхода на балкон: оказывается, он собрался в туалет, да перепутал двери. Представляю, какую бы он сделал кучу, шлепнувшись с восьмого этажа!
А утром, когда я рассказал майору, чего он вытворял ночью, тот мне не поверил. Но задумался. Я же, даже не позавтракав, устремился к администраторше с просьбой отселить меня от горластого лунатика куда подальше. По возможности -  в отдельный номер, за очень дополнительную плату.  Но накануне случился массовый заезд отдыхающих, и все номера оказались забиты под завязку.
- Хотя нет,  в двухместном номере на четвертом этаже только что освободилась коечка, - сказала симпатичная «ресэпшен», сердобольно выслушав мой сбивчивый рассказ о бессонной ночи. – Но, боюсь, вам это не поможет: там живет такой храпучий дед, что от него уже съехало двое соседей. Думаю, и третий скоро придет проситься переселить его. Так что потерпите немного,  пока  мы что-нибудь для вас придумаем.
Ну, думаю, ладно, потерплю. А пока  пошел в аптеку и попросил что-нибудь успокоительного. Без рецепта, разумеется, мне ничего не дали. Но посоветовали купить беруши – ушные затычки из мягкой резины. В следующую ночь улегся спать с заткнутыми ушами. Да что толку -  опять проснулся от вопля Михалыча, хотя и несколько приглушенного благодаря берушам.  В этот раз бравый старик с кем-то дрался во сне - сидя на кровати, махал кулаками и громогласно  издавал боевые кличи.  И тут меня осенило. Михалыч,  даже если он и интендант, но все же военный, и субординация, воинская дисциплина для него не должны быть пустым звуком. Надо попробовать пробиться до его сознания с этой позиции. И я зычно скомандовал:
- А ну тихо, майор! Перед вами генерал! Руки по швам,  и чтобы ни звука мне до утра! А то сделаю из тебя капитана!
- Есть, товарищ генерал! – сдавленным голосом ответил Михалыч. Он  вытянулся  на кровати, сделал руки по швам  и негромко, деликатно засопел. И в эту ночь  уже не будил меня своими дикими криками.  
Утром спросил майора:
- Ну, как тебе спалось, Михалыч?
- Ты знаешь, кошмар снился, - пожаловался Михалыч. – Будто вызвал меня к себе на ковер наш командир дивизии генерал-майор Семисынов и такого фитиля мне вставил, что до сих пор жутко. А за что, так и не сказал!
Я не ушел из номера – подобранный мной к отставному майору ключик действовал безотказно. Как только Михалыч засыпал – а он засыпал всегда первым, я командовал ему от имени неизвестного мне генерала  Семисынова вести себя ниже травы, тише воды – и   отставной майор обиженно и тихо, а главное, бессловесно сам спал всю ночь, и мне давал высыпаться.
Расстались мы почти друзьями. Правда, меня до сих пор гложет одна беспокойная мысль: Михалыч после санатория собирался поехать из Абакана, где он вдовствует  один,  в Новосибирск - навестить свою дочь и малолетних  внучат, которых  не видел пару лет. И я сомневаюсь, что они  знают, как им вести себя с горлопанистым дедом…
На крыше
- Не подходи ко мне, а то спрыгну! Уйди, тебе говорят!
- Да спокойно, парень, спокойно! Ну, не хочешь жить, пожалуйста, прыгай.
- И прыгну! Еще шаг ко мне сделаешь – точно сигану.
- Конечно, сиганешь! Ты ведь для этого и  забрался сюда. Только не сразу сигай, ладно? Давай хотя бы  минутки две-три поболтаем.
- Да о чем мне с тобой болтать? Не приближайся, тебе говорят!
- Ну, как будто я тебя уговариваю, а ты колеблешься. А то, если ты сразу прыгнешь, с меня премию квартальную снимут.  За бездействие и непрофессионализм.  А мне деньги нужны. Жениться вот собираюсь. Ты-то женат?
- Нет пока. Но невеста есть. Вернее,  была.
- А, так ты из-за нее здесь?
- Ну.
- Красивая хоть?
- А тебе какое дело?
- Ну, просто любопытно, что это за  женщина такая, из-за которой такой здоровой, молодой красивый парень хочет расшибиться в лепешку.
- Нормальная. Только ветреная очень. Замуж за меня хочет… хотела… а глазки строит кому ни попадя.
- Ну, это ерунда,  красавицы – они все такие. Любят пококетничать. Кто она хоть у тебя, блондинка, шатенка?  
- Рыженькая. Да вот, у меня с собой даже фотка ее есть. Не подходи! Так смотри, на расстоянии.
- Ух ты! Чертовка какая! Даже получше моей будет!
- Ты так думаешь?
- Да что там думать? Я же вижу. Конечно, за такую можно и в огонь, и в воду. И даже с крыши! Ты это,  земеля… Как тебя, кстати, зовут?
- Ну, Костя.
- Ты, Костя, не мог бы мне ее адресок дать?
- Это еще зачем?
- Да тебе-то теперь какая разница? Ты, главное, адресок ее мне скажи, а потом можешь лететь по своим делам.  А я после работы как-нибудь загляну к твоей красавице, расскажу о последних минутах твоей жизни, чаю с ней попьем, тебя, придурка,  помянем.  Как ее зовут-то, рыженькую твою? Валя, Оля, Лида? Ну, говори!
- Ах ты, козел! Я сейчас тебя самого с крыши скину!.. Стой, куда ты меня тащишь? Отпусти! Отпусти, тебе говорят, я сам пойду. Куда, куда… К ней, куда же еще!
Морской попугай Яков
- Купи попугая, мужик! – дернул  Максимчука за рукав на птичьем рыке пропойного вида мужичок. Перед ним в самодельной решетчатой клетке сидела на жердочке крупная нахохлившаяся   птица  с ярким, но потрепанным оперением.  Попугай угрюмо дремал, смежив кожистые веки, а под одним его глазом отчетливо просматривался синяк – вот такой был большой попугай.  А еще огромный крючковатый клюв его был заклеен скотчем.
Максимчуку не нужно было никакой птицы – он на рынок приходил за червями для воскресной  рыбалки. Но эта странная пара его заинтересовала.
- Хм! – сказал Максимчук. – А почему вы ему рот… то есть, клюв залепили.
- Да болтает чего попало, - честно сказал пропойца.
- А фингал у него откуда?
- Да все оттуда же!
- Хм! -  снова сказал Максимчук. – Птица довольно редкая. Откуда она у вас?
- От покойного братана осталась, - сообщил владелец попугая, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. От него даже на расстоянии разило перегаром. – Братан боцманом был, в загранку ходил. Этот всегда при нем  был. Да вот братец-то  недавно крякнул… То есть, концы отдал. А сироту  этого передали мне. Якорем его кличут. Я зову его Яковом. Ничего, отзывается.
Услышав свое имя, Якорь открыл целый глаз, с ненавистью посмотрел сначала на пропойцу, потом на Максимчука, как будто  хотел что-то сказать. Но лишь закашлялся и снова прикрыл глаз припухшим веком с синеватым отливом.
- Ну и пусть бы жил с вами, - пожалел птицу Максимчук.
- Не, мне он не нужен, - ожесточенно сказал пропойца и сплюнул себе под ноги. – Жрет много.  И болтает чего попало, якорь ему в глотку.
- И сколько же вы за него хотите? – спросил Максимчук, все больше проникаясь к попугаю сочувствием.  Да и вообще, птица ему понравилась, и он уже решил для себя, что без нее с рынка не уйдет. Рыбалку можно отложить и до следующего выходного. А вот попугая может купить кто-нибудь другой.
- Да за пару тыщ отдам, – чуть подумав, сказал попугаевладелец.
«Почти даром!» - обрадовался Максимчук. А вслух с сомнением сказал:
- Дороговато что-то! Может, он у тебя и не разговаривает вовсе?
- Яшка-то? – обиделся мужичок. - Еще как балаболит! Причем,  все на лету схватывает.
- А как бы его послушать? – озабоченно спросил Максимчук.
Пропойца вздохнул с сожалением:
– Ну, ты сам этого хотел.
Он вынул попугая из клетки,  прижал его одной рукой к груди,  а другой осторожно отлепил уголок скотча с клюва.
- Петька, ты к-козел, трах-та-ра-рах! – хрипло завопил  попугай. – Где папайя? Где мар-р-р-акуйя? Жр-р-рать давай, алкаш-ш-ш, трах-та-ра-рах!  
Находящиеся неподалеку торговцы и покупатели рынка ошарашенно закрутили  головами, оглядываясь в поисках источника этого безобразия.
- Папайя, маракуйя! А больше ни хрена не хочешь, якорь тебе в ж…? – затрясся от злости Петька,  заученным жестом залепил попугаю клюв и сунул его обратно в клетку. Якорь-Яков возмущенно закашлялся и попытался сдернуть крючковатым когтем скотч – он явно не выговорился, -  и тут же получил щелбана от хозяина.  
– Тут с утра ни в одном глазу, а ему маракуйю подавай! Да я ее в глаза-то никогда не видел, из всех фруктов только соленый огурец и знаю. А ему, вишь ты,  огурцы не нравятся. Привык там по заграницам  бананы с ананасами лопать! Ну так что, мужик, берешь птицу, нет?
Максимчуку все больше  не нравилось малогуманное  обращение алкаша с диковинной и, по всему, редкой птицей, и он решил спасти ее от дальнейших мучений и возможной голодной смерти.
- На! – сказал он, протягивая пропойце две смятые тысячные купюры. – А попугая давай сюда.
- Да забери ты его! – безо всякого сожаления толкнул к нему  клетку мужичок и,  радостно хрюкнув,  припустил к ближайшему павильону.
Самодельная клетка была очень тяжелой и неудобной для переноски – и как только этот  тщедушный алкаш припер ее на базар?  Максиимчук решил не мучаться и, привязав Яшку за одну ногу завалявшимся в кармане куском рыболовной лески – на случай,  если тому вдруг вздумается улететь, - вытащил его из клетки и понес к троллейбусной остановке на руках. Яшка же отчаянно завозился, зацарапался и, вырвавшись из рук, вскарабкался  Максимчуку на плечо и там успокоился, победно озирая окрестности.
«А-а, видно, покойный боцман так и ходил со своим любимцем по палубе! – догадался  Максимчук. – Ну, чистое кино». Попугая на плече он оставил, но заходить в троллейбус с ним не рискнул – мало ли какой народ там будет, -  да и  ехать до дома надо было всего-то пару остановок. Сопровождаемые любопытствующими взглядами прохожих и несколькими пацанами, пытающимися на ходу погладить Яшку, Максимчук через пятнадцать минут был дома.
- Господи, это кто? – изумленно спросила жена Максимчука Катерина.
- Якорем его зовут! – с гордостью сказал Максимчук, пересаживая птицу с плеча на край холодильника. – Но можно и  Яшкой. Очень редкий морской попугай… Купил вот по случаю. Будет жить с нами. Разговорчивы-ы-ый!  – всех подружек тебе заменит. Ну, поздоровайся с моей женушкой, Якорёшка-дурёшка!
Яшка помотал залепленным клювом.
- А, ну да! – вспомнил Максимчук и осторожно содрал скотч.
- Полундр-р-ра! – хрипло закричал Якорь. – Трах-та-ра-рах! Сам дур-р-ак! Где папайя, где мар-р-акуйя, мать твою!!!
- Божечко ты мой! Похабник-то такой! – всплеснула руками Катерина. – Неси его, откуда взял.  
- Это он просто голодный, - слабо засопротивлялся Максимчук, которому, если честно, хамство попугая тоже мало понравилось. – Сейчас мы его покормим, и он успокоится.
- А чего ты ему  дашь? У нас нет ни папайи ни, прости, господи, этой, как ее, маракуйи! – запричитала  Катерина. – Раз он морской, дай ему вон селедки!
- Да он морской постольку, поскольку жил с каким-то там боцманом, - объяснил Максимчуе, роясь в холодильнике. Попугай, склонив хохластую голову набок,   заинтересованно следил за ним.  – Во, банан нашел! Будешь, банан, Яков?
Попугай взял уже привядший  банан крючковатой лапой, клювом умело снял с него шкурку и стал жадно отрывать и глотать сладкую бабанановую плоть.
- Кайф-ф-ф!  – наконец громогласно сообщил он и сытно рыгнул. – Молодец, -с-салага! Тепер-рь бы бабу бы! Ну, иди ж-же ко мне,  крош-ш-ка!
И уставился загоревшимся взглядом на жену Максимчука, а перьевой хохолок на его голове встал дыбом.
- Так он еще и бабник? – ахнула Катерина и покрылась легким румянцем – то ли от возмущения, то ли от смущения.
- Да ну, болтает чего попало! – криво усмехнулся Максимчук,  хоть тут же почувствовал острое желание поставить этому мерзавцу в перьях еще один фингал.   Где-то там,   в глубине его душе  заворочался скользкий червь сомнения: что-то с этой птицей неладное. Мало  того, что попугай оказался наглым матершинником, его болтовня к тому же еще выглядела вполне разумной, логичной. Но этого никак не должно быть – какие там у птицы могут быть мозги, кроме глупых птичьих? Однако Максимчук на всякий случай решил проверить Якова.
- Слышь, ты, урод – еще чего-нибудь ляпнешь непотребное, я тебе второй глаз подобью! – провокационно пригрозил он попугаю. Но тот и ухом, или чем там у него, не повел – как будто и не слышал вовсе своего новоявленного хозяина. «Ну, как я и думал – дурак дураком,  - успокоился Максимчук. –  Но какая  все же скотина, а?»
Яшка между тем задремал, по-прежнему сидя на  краю холодильника. Максимчуки выключили свет и  на цыпочках ушли с кухни.
-Ну и что ты будешь с ним делать? – растерянно спросила Катерина. – Во-первых, никакой кормежки на него не напасешься – вон он чего требует. Во-вторых – этот твой попугай  такой охальник, что от людей просто стыдно будет. Уж и не пригласишь теперь никого, обматерит всех! А дети вот-вот вернутся из деревни – им-то какой пример будет?
- Да прокормить-то не беда, - почесал в затылке Максимчу. – Я бы его и к картошке приучил. Но то,  что он отморозок – это ты в точку угодила. Такого уже не перевоспитаешь. Да, хоть и жалко, но придется его оставить в деревне у тещи. Завтра же поеду за Колькой с Танькой и заодно отвезу Яшку.
- Да маме-то он на фиг сдался! – запротестовала Катерина. - Выпусти вон его в окно, пусть себе летит на юга, за своими папайями и, как их там, маракуйями.
- Теща, я думаю, найдет с ним общий язык, - язвительно сказал Максимчук (он имел в виду, что мама его жены, Серафима Григорьевна, в случае необходимости могла завернуть  устный аргумент такой впечатляющей силы, что у ее оппонентов тут же пропадала охота вести с ней дальнейшую дискуссию).  – Да и поболтать ей будет с кем зимними вечерами. Так что все, решено: везу попугая теще в подарок!
…Глубокой ночью Максимчук проснулся от душераздирающего визга спящей рядом жены и еще чьего-то хриплого вопля. С бьющимся сердцем он включил ночник. На груди   у Катерины сидел Яков. Одной лапой вцепившись в ночнушку, другой он теребил ее за волосы и истошно кричал:
- Полундр-р-ра!  Где бабки, ш-ш-шалава? Полундр-р-ра!
Максимчук ударом подушки сбил попугая на пол и тут же накинул на него одеяло.
- Убью-ю, х-хгады! – приглушенно вопил Яков, пытаясь выпростаться на волю. Вдвоем они еле скрутили озверевшего попугая, заклеили ему клюв и затолкали до утра в плательный шкаф.
Катерина вся  тряслась.  Она накинулась на Максимчука, яростно молотя его куда попало кулачками:
- Ты кого привел в дом, сволочь?
- Не привел, а принес! – вяло отбивался и сам не на шутку перепугавшийся Максимчук. – Ну, все, все, успокойся! Уже светает, через пару часов я выеду, и ты больше этого урода не увидишь.
…Теща птицу благосклонно приняла.  Чтобы не вызывать у детей вполне законного интереса к диковинному попугаю, Максимчук им просто не показал его, а попросил Серафиму Григорьевну, пока они будут собираться домой, закрыть Яшку в птичнике. Теща так и сделала.
Позвонив ей через неделю, Максимчук  между делом спросил:
- Ну, как вы там с Яковом уживаетесь?
- А чего мне с ним уживаться? –  Максимчук даже на расстоянии увидел, как Серафима Григорьевна недоуменно пожала полными веснушчатыми плечами. – Я его из птичника вытащить не могу…
- А почему? – удивленно спросил он .
- Почему, почему! - хихикнула теща. – У меня как раз перед твоим приездом хорек петуха задавил. Вот твой Яшка у меня теперь заместо него. Такой, слышь ты, знатный топтун – куры у меня аж по два яйца сносят разом!
- Да не может того быть! – потрясенно сказал Максимчук . -  Это же против всяких биологических законов. Он же попугай!
- Сам ты попугай! – рассердилась теща. – Говорят тебе: топчет моих курей, значит, топчет. Да еще орет при этом дурным голосом! Подожди, как же он кричи-то, язви его…  А, вот: «Полундр-ра-ра!» - орет. Так что спасибо тебе, зятек, за ценную птицу!
- Да не за что, - сказал Максимчук. И аккуратно положил трубку.