Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

Чёрные розы (продолжение 35)

0
Голосов: 0
Опубликовано: 62 дня назад (30 января 2020)
Так, не надо сейчас об этом думать. Нужно сосредоточиться на лицах в фотоальбоме, иначе она снова скатится к чувству жалости к самой себе, а из этого очень сложно выкарабкиваться. Людмила перевернула страницу. На неё смотрело открытое улыбчивое лицо молодой женщины с кудряшками. Боже, это же мама. Дыхание у Людмилы перехватило. Сколько раз она вспоминала свою маму, но со временем образ её померк и стал для неё всего лишь чем-то умозрительным. Да, у неё когда-то была мама, но она совсем не помнила её внешности. И вот сейчас, как только она её увидела, она сразу вспомнила.
Мама всегда гладила её по голове, когда укладывала спать. Наклонялась над её лицом, щекоча своими непослушными кудряшками. Люда фыркала от смеха, мама тоже начинала смеяться. Когда их смех переходил в хохот, в комнату заглядывал папа, делая вид, что очень сильно рассержен, и говорил, чтобы его девочки живо укладывались спать, иначе кто-то получит по попе. Люда видела, как папа еле сдерживает улыбку, готовый сам расхохотаться в любую минуту. А потом он не выдерживал и взрывался хохотом, валился к ним на кровать и начинал их с мамой щекотать.
Как давно это было. Да и было ли это вообще? Может быть, ей всё это пригрезилось, показалось? Может, и не было у неё никогда ни мамы, ни папы, ни этих счастливых мгновений?
Папа, зачем ты купил эту проклятую машину? Зачем повёз кататься маму? Людмила понимала, что папа ни чём не виноват, что это просто стечение обстоятельств, но всё равно винила его в том, что произошло. Если бы он не купил тогда машину, её жизнь сложилась бы совсем по-другому. Это казалось какой-то злой иронией судьбы: всего лишь одно обстоятельство перевернуло её жизнь с ног на голову.
Людмила только сейчас в полной мере осознала, что никогда никому по-настоящему не была нужна. Отец Вали, как только узнал, что она беременна, о чём она сообщила ему, краснея и смущаясь, думая, что он обрадуется, что эта новость перевернёт их жизнь, сбежал. Людмила до последнего верила в то, что его пропажа и её беременность никак не связаны. Она думала, что с ним что-то случилось, обратилась в милицию, чтобы его искали. Но он был приезжим, и, как оказалось, она ничего о нём не знает, даже его фамилию.
Людмила была в отчаянии. Беременность протекала с осложнениями. Сначала у неё был жуткий токсикоз. Её рвало от одного вида еды. Она похудела на десять килограммов. Врачи ругали её, говорили, что если она не будет есть, ребёнок не выживет. Потом выяснилось, что у неё слишком густая кровь, и ребёнок из-за не получает достаточное количество питания. Врачи выписывали ей лекарства, но ей не на что было их купить.
Отчаяние съедало Людмилу изнутри, но некому было ей помочь.
Когда у неё вырос живот, у неё стали отекать ноги, ей стало тяжело ходить. Она шла по улицам и плакала, проклиная ребёнка, который доставлял ей такие мучения. Но врачи снова жалели не её, они заботились только о ребёнке. А Людмила уже ненавидела этого маленького монстра, который поедал её изнутри.
За две недели до родов ребёнок перевернулся внутри неё так, что стал давить на копчик. Людмилу мучили жуткие боли: она не могла нормально ни ходить, ни лежать, ни сидеть. Для того, чтобы подняться с постели, она минут по пятнадцать примеривалась, держась за стенку, выбирала положение, в котором ей будет не так больно. Она плакала от боли и бессилия, но опять никто не мог ей помочь, никто не жалел.
А когда родился Валя, начался настоящий ад. Ходить на полноценную работу на целый рабочий день она не могла. Пришлось устроиться уборщицей в аптеку. Она ходила туда убираться часа на два-три. Зарплата была смешная, но другого выбора у неё не было. Перед тем как уйти на работу, Людмила кормила Валю, а когда приходила, он лежал весь сырой и красный от крика. Людмила заходила, усаживалась на диван, включала телевизор и не подходила к Вале до тех пор, пока он не замолкал, измождённый собственным криком. Тогда она подходила к кроватке и рыдала, поражённая собственной жестокостью по отношению к этому беззащитному существу. Но на следующий день повторялось то же самое.
Когда Валя начал ползать и понемногу пытаться становиться на ножки, Людмила наконец вышла на полноценную работу продавцом в продуктовый магазин. Денег катастрофически не хватало — и это был единственный выход. Она готовила Вале несколько бутылочек молока, чтобы ему было чем питаться, и уходила на целый день. Когда она возвращалась, Валя частенько лежал возле входной двери, обнимая бутылочку с молоком или просто посасывая палец.
Людмила пыталась сдерживать рвавшиеся наружу рыдания, чтобы не разбудить ребёнка, поднимала его с пола и относила в кроватку.
Валя очень рано стал самостоятельным: научился сам одеваться, готовить себе еду. Людмила часто покупала Вале детские книжки, раскраски, карандаши. Научила его читать, писать и считать. Иногда у неё в голове возникал вопрос: любит ли она Валю? А как же нет? Конечно, любит. Ради него ей столько пришлось пережить. Но… мозг постоянно разъедала мысль: если бы Вали не было, её жизнь могла бы сложиться по-другому, совсем по-другому. Она, как все, поступила бы в институт, выучилась бы на врача, например, стала бы хорошим специалистом и зарабатывала бы достаточно денег, чтобы раз в год позволять себе ездить в отпуск.
Жизнь миллионов обычных людей казалась ей чем-то нереальным, такой же далёкой, как самые далёкие космические тела. Судьба не дала ей ни одного шанса, чтобы исправить то, что у неё получилось. Всё, что с ней происходило, бескомпромиссно подводило её к тому, что она сейчас имеет.
Разговор с Василием Аркадьевичем всколыхнул в ней застаревшие обиды. Ей показалось (или это было на самом деле?), что он не верит ни одному её слову, подвергая сомнению каждую сказанную ей фразу. Почему? Неужели у неё всё написано на лице? Разве отсутствие фотографий её сына вызывает подозрения? Подозрения в чём? В чём Василий Аркадьевич её подозревает? Если бы он узнал всю правду, он бы стал её упрекать, он бы посчитал её жестокой и плохой матерью, а Валю бы жалел. Так было всегда. И он не исключение.
Людмила перевернула страницу альбома, и её взгляд остановился на фотографии девочки с огромным бантом на голове. Девочке было лет пять. Она улыбалась, глядя в объектив широко распахнутыми наивными глазами. А на её пухлых щеках красовались ямочки. Точь-в-точь как у Вали.
Людмила задумалась. А что если..? Женщина начала прокручивать в голове, что будет лучше: если она покажет фотографию этой девочки, выдав её за фотографию Вали, или если участковый по-прежнему будет подозревать её в чем-то только из-за того, что у неё нет ни одной фотографии сына? Можно попробовать. Вот только… не сочтёт ли он её сумасшедшей, которая сына наряжает в девочку? Ладно, что-нибудь придумает.

***
Людмила сидела за столом в кабинете участкового. Он налил ей чаю и вышел, попросил подождать. Чем дольше Людмила сидела, тем больше она нервничала. Чай уже давно остыл. Да куда же он запропастился? Он что, считает, что у неё куча времени, чтобы просто так просиживать в его кабинете?
В кабинете жутко пахло табачным дымом — судя по всему, Василий Аркадьевич смолит как паровоз. Когда женщина вошла сюда, даже закашлялась — в кабинете стоял дым коромыслом. Василий Аркадьевич извинился и открыл окно. Спросил, зачем она пришла. Людмила сказала, что хочет ему кое-что показать. Пузырёв бросил на неё быстрый взгляд, предложил ей чаю и сообщил, что ему надо ненадолго отойти.
Людмила постучала ложечкой по чашке — надо привлечь к себе внимание. Может, он там вообще забыл про неё. Выходить из кабинета она боялась, а уж уходить тем более — ещё заподозрит её в чём-нибудь. Зачем ей это надо?
Женщина выглянула в окно — там была тишина и благодать. Надо было засечь время, когда участковый ушёл. Его отсутствие переходило уже всяческие разумные пределы.
Людмила уставилась на ящик письменного стола. Сам стол был завален бумагами, причём, по всей видимости, они валялись без какой-либо системы, хаотично. Как этот Пузырёв разбирается в таком бардаке? — подумала Людмила. Это же уму непостижимо.
Рука сама собой потянулась к ручке ящика. Людмила аккуратно, стараясь, чтобы он, не дай бог, не скрипнул, наполовину приоткрыла его и заглянула внутрь. Сердце её заколотилось так, что она на миг перестала слышать окружающие звуки. Из недр ящика на неё смотрела фотография. Несмотря на то, что снимок человека был сделан издалека, Людмила безошибочно узнала на ней человека, который был на ней изображён.
Женщина дрожащими руками достала фотографию из ящика, спрятала её в бюстгальтер и осторожно на цыпочках вышла из кабинета.
Оказавшись в коридоре, Людмила заметила, как открывается дверь соседнего кабинета и оттуда выходит Василий Аркадьевич. Он вопросительно посмотрел на Людмилу.
— Вы, кажется, хотели мне что-то показать.
— Да, – Людмила непроизвольно поправила бюстгальтер на груди.
— Пойдёмте. Я уже закончил со своими делами и полностью в вашем распоряжении, — Пузырёв попытался придать своему лицу выражение благодушия.
Людмила снова вошла в кабинет и села на стул. Пузырёв развалился в кресле, а руки сложил в замок и положил их на стол.
— Ну так что вы хотели мне показать, Людмила Петровна?
Людмила судорожно пыталась сообразить, что бы такое придумать, чтобы не показывать Василию Аркадьевичу фотографию, которую она с собой принесла, потому что сейчас, глядя в его проницательные умные глаза, она поняла, что придумала несусветную глупость. Но, так ничего и не придумав, Людмила нехотя вытащила из кармана фотографию девочки, которую нашла в старом фотоальбоме.
— Я… понимаете… в прошлый раз перенервничала и сказала вам, что у меня нет ни одной фотографии сына. Так вот, это не так. Фотография есть.
Пузырёв оживился.
— Это замечательно. Давайте посмотрим.
Людмила подвину к нему фотографию.
Пузырёв взглянул на снимок и застыл. Эта женщина шутит или совсем с катушек слетела? С фотографии на него смотрела милая улыбающаяся девочка лет пяти с огромным бантом на голове.
— Ммм, — замычал Пузырёв. — Погодите. Мы кого ищем: сына или дочь?
— Да сына, сына. Не удивляйтесь. Просто на этой фотографии. У них тогда маскарад был, и мой Валя… он нарядился… девочкой.
Пузырёв крякнул. Большей глупости он в своей жизни не слышал. Эта женщина на самом деле держит его за полного дурака. Если на снимке и правда её сын, то она психически не здорова. Наряжать мальчика девчонкой — разве это нормально? Всё-таки, интуиция его в очередной раз не обманула: в этом деле не всё так просто, как кажется на первый взгляд. Неужели опять всё сложно, как в тот раз, с Афанасием и его сыном? Пузырёв надеялся, что в его жизни больше никогда не попадутся такие запутанные случаи, но где-то в глубине души в нём продолжал шевелиться Шерлок Холмс, который жаждал окунуться с головой в новую загадку.
— И это, значит, ваш сын? — Пузырев провёл рукой по снимку.
— Да, это он, Валя.
— И что… сильно он у вас изменился?
— Вы же понимаете, что дети растут… Но вот ямочки у него до сих пор такие же… милые, — Людмила выдавила из себя улыбку.
— Так… эта фотография, конечно, мало в чём нам может помочь. Сколько ему тут?
— Пять лет, — быстро ответила Людмила.
— Я так и подумал.
— Скажите, Василий Аркадьевич, — женщина всхлипнула. — О нём ничего не слышно?
Пузырёв поменял перекрест рук.
— К сожалению, пока ничего, иначе я бы вам сообщил.
— Понятно, — вздохнула Людмила. — Так я могу идти?
— Если больше вам нечего сообщить, то можете идти. Фотографию я могу себе оставить?
— Да, конечно, — сказала женщина и встала со стула.
Пока шла домой, Людмила мысленно прокручивала в голове разговор с участковым. Не сказала ли она ничего лишнего? Как он воспринял её слова? Во враньё с маскарадом он точно не поверил — это Людмила прочитала в его взгляде. Интересно, какие же выводы он для себя сделал? Залезть к нему в голову, чтобы прочитать его мысли, Людмила не могла. Зачем она вообще пошла к нему писать заявление о пропаже? Это была плохая идея, которая посетила её на эмоциях. Вот сколько раз она говорила себе, что ничего не надо делать на эмоциях, сначала надо всё тщательно обдумать, взвесить все «за» и «против», а уж потом действовать. К чему теперь всё это приведёт, одному богу известно. Она так долго и старательно создавала свой маленький мирок, в котором не было места посторонним людям, а теперь туда вломятся чужие, наследят, всё перевернут и выйдут, оставив её израненную душу наедине с самой собой разгребать руины, которые они после себя оставят.
Тут Людмила вдруг почувствовала, как в её бюстгальтере что-то колет, залезла туда рукой и достала фотографию. Тут её как будто обдало ледяным душем. Зачем она её взяла? Почему не вернула на место? Если Пузырёв откроет ящик и обнаружит пропажу, он поймёт, что фотографию взяла она, больше некому. И тогда у него возникнет ещё больше вопросов, на которые она не сможет дать ему ответ. И за что только жизнь отвешивает ей такие звонкие пощёчины? Разве она и без того мало страдала? Уже пора бы перестать давать ей пинки и дать ей пожить спокойно. Но нет, у кого-то там, наверху, на неё, видимо, другие планы. Она как груша для битья. Кто-то живёт хорошо, а на неё сливаются все помои. Людмила заплакала от бессилия. Что теперь делать?

***
Аполлон сидел перед кабинетом МРТ. Какие бы страсти и происходили в его жизни, это вовсе не отменяло повседневной жизни, одной из составляющих которой составляла забота о своём здоровье.
Медсестра вынесла ему бумажки, которые он должен был подписать: согласие на проведение процедуры, а еще пришлось ответить на кучу вопросов о своих болезнях и наличии в теле металлических конструкций. Кроме одной коронки на переднем зубе, никаких металлических конструкций в его теле не было, что Аполлон считал большим достижением. Многие мужчины его возраста уже обзаводились вставной челюстью. Ну хоть в чём-то ему повезло.
Из кабинета выглянула медсестра:
— Ну что, заполнили?
— Да, — Аполлон утвердительно закивал.
— Проходите.
Аполлон зашёл в кабинет. За всю жизнь ему ещё ни разу не делали МРТ, и он не представлял, как это происходит. Призывать на помощь интернет он не стал, не хотел лишний раз себя нервировать.
В кабинете стоял аппарат, чем-то напоминающий солярий. Неужели ему придётся там лежать?
— Ложитесь, — сказала медсестра. — Сюда кладите голову, — она показала, куда ему нужно положить голову. — Вам придётся полежать минут двадцать-тридцать. Шевелиться нельзя. Во время сканирования будут раздаваться разные звуки — не бойтесь. Если что-то будет вас беспокоить, нажмите вот на эту кнопку.
— Хорошо, — сказал Аполлон и лёг в аппарат.
— Здесь прохладно. Накрыть вас пледом? — спросила медсестра.
— Накройте, — согласился Аполлон.
Медсестра бережно укрыла его пледом, нажала кнопку, и Аполлон заехал внутрь аппарата. Вот что значит клаустрофобия — ему захотелось моментально вскочить и выбраться наружу, но он подавил в себе это дурацкое желание. В конце концов он взрослый солидный мужчина или сопливая девчонка? Внутри аппарата начали раздаваться разные звуки: долгая вибрация, потом единичные перестуки, затем звук сверла, точечное пульсирование — все звуки были какими-то странными, как будто имели неземное происхождение.
Аполлон вспомнил, как недавно смотрел по интернету передачу про космос, в которой были приведены примеры звуков, которые раздаются в космическом пространстве. Больше всего его впечатлил звук, который издаёт Солнце — гудение раскалённого шара на низких частотах. А вот перестуки похожи на звук, издаваемый пульсарами. Интересно, подумал Аполлон, как будто в космос попал. А вообще космос он ведь такой огромный, бесконечный. Как люди могут верить, в какого-то там бога, ходить в церковь, когда каждый из нас это всего лишь песчинка в бескрайнем пространстве? Как могут люди быть такими эгоистичными, считая, что всё вертится вокруг них? Даже наша планета по меркам космоса — это ничто. Да бог возможно даже и не подозревает о нашем существовании. И уж тем более он не может контролировать каждый наш шаг. А если и есть кто-то, кто всё это создал, то это точно не седой дедушка, катающийся на облаке. Это кто-то или что-то, чего наш ограниченный разум постигнуть не сможет никогда, ни при каких обстоятельствах. Учёные стараются, что-то высчитывают, измеряют, создают с умным видом всякие теории, гипотезы, а потом делают очередное новое открытие, и все их теории разлетаются в прах. Это говорит о том, что мы ни на один шаг не приблизились к разгадке тайны бытия. Такие мысли крутились в голове Аполлона, пока он лежал внутри аппарата, полностью обездвиженный, не шевелясь.
Наконец подошла медсестра.
— Ну всё, — она нажала на кнопку, и Аполлон почувствовал, как медленно выезжает на белый свет. Он испытал огромное облегчение. Полчаса лежать в закрытом пространстве без возможности малейшего движения — это не самое приятное, что происходило с ним в жизни. — У вас всё нормально?
— Да, всё нормально, — Аполлон улыбался от того, что всё закончено и он наконец-то свободен. — Что там у меня? — в его голосе чувствовалась тревога, несмотря на то, что он пытался придать ему нарочитую незаинтересованность.
— Результаты будут готовы через неделю.
— Через неделю? — Аполлон был разочарован. Он столько времени ждал, сидел как на иголках, а теперь ему еще неделю мучиться неизвестностью.
Аполлон попрощался и вышел из кабинета. Думал, что сегодня избавиться от этого сосущего чувства тревоги, а нет — мучения продлеваются дальше. Надо просто постараться об этом не думать. У него есть куча других вещей, о которых стоит подумать.
Мужчина вышел на улицу, завел машину и поехал домой. В последнее время вокруг него происходило слишком много странных вещей, чтобы он мог закрыть на них глаза. Например, что с тем парнем, про которого он писал книгу? Он как сквозь землю провалился.


(продолжение следует...)
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!