Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

Борис Свойский и соавторы. Самара детства моего.

+11
Голосов: 11
Опубликовано: 2734 дня назад (29 декабря 2011)
Редактировалось: 5 раз — последний 30 октября 2017
Каждый день мы открываем ставший нам родным сайт. С экранов компьютеров на нас смотрит портрет.
Борис Свойский смотрит на нас с фотографии, увеличенной на экране. Умное, вдумчивое лицо, вопрошающий взгляд. Как будто говорящий: «Такова Волга в среднем её течении…»

Я не буду пересказывать биографию. Свойский Борис Иосифович (годы жизни 1937 — 2001). Фамилия при рождении – Свойский, читаю в интернете.
Свойский – свой городу, свой - нам и потомкам.
Известный самарский кинодокументалист, поэт и драматург, заслуженный деятель искусств Российской Федерации. Большое количество его работ посвящено городу Самаре.
Свойский оставил нам кинофильмы и стихи, которые не отделимы друг от друга. Чтобы понять фильмы Свойского, надо читать его стихи. Потому что Борис Иосифович был не просто режиссером, сценаристом и диктором, он был поэтом и, быть может, одним из последних романтиков ушедшего века.
Свою последнюю книжку стихов он назвал «Теплый ветер былого». В ней собраны замечательные стихи, он сам их отбирал. Одно из самых любимых – «Самара детства моего».

Почитайте его стихи, или послушайте, как! их читает Василий Чернов, артист «СамАрта». А ещё можно послушать песни под гитару на стихи поэта в исполнении Евгения Измайлова. Прекрасно звучит и знакомая многим композиция «В старой части города…» в исполнении композитора Марка Левянта, которого связывала с автором стихов многолетняя творческая дружба.
«Нас свел театр, и мы уже не расставались. Спасибо судьбе за это, - любит повторять Марк Левянт. – Он научил меня видеть Самару другими глазами, показал, что такое самарский характер».

Характер … Самарский характер. Рассказывая о Борисе Свойском, невозможно не остановиться на этой особенности поэта.
Ещё учась, часто посещал литературный кружок куйбышевского Дворца пионеров. При детской редакции Куйбышевского телевидения, написал три пьесы для детей, поставленных областной телестудией «Товарищ». Затем появились рассказы и повести для детей. Выпустил несколько сборников стихов. Писал тексты песен, ставших шлягерами благодаря музыке самарского композитора Марка Левянта. Большим делом своей жизни считал создание документальных фильмов о Самаре и киножурналов на студии кинохроники. О самарском периоде жизни Максима Горького написал пьесу, поставленную в местном театре.

Последние два года жизни вел на самарском радио собственную пятиминутку "Неожиданный поворот".
За пять минут Борис Иосифович успевал в рассуждении на определенную тему сделать тот самый "поворот", отталкиваясь от расхожего утверждения.
И каждый выпуск - небольшое стихотворение в качестве завершающего штриха. Передача выходила в дневное время каждое воскресенье, постоянные слушатели уже ожидали заранее коронную фразу Бориса Свойского "Но мы с вами сделаем... неожиданный поворот".

Кто, как не сам поэт и его лучшие друзья расскажут нам о нём самом. О Свойском.
За эти три месяца я нашла в интернете пусть небольшие по объёму и количеству, но очень интересные по содержанию публикации о поэте. Двумя хочу поделиться с вами.

1. Борис Свойский « Струковский Сад. Воспоминания и размышления».
«Проходя мимо легкой решетки, я всегда говорю себе: «Нет, не зайду. Пройду мимо». Это моя давняя игра с самим собой, ибо я наперед знаю, что не удержусь. Я все-таки делаю несколько шагов прочь от входа в парк, но потом возвращаюсь и переступаю черту. «Что мне там делать?» - буду бормотать я, спускаясь по лестницам к гроту, к камням, среди которых извивается слабая струйка воды.
Эти стены - прошлое. Я тут бегал мальчишкой. Асфальта не было. Был желтоватый песок, который в жаркие дни поливали из шланга, после чего земля пахла упоительной летней свежестью. Цветов - море. Над Волгой нависали деревянные беседки. Маленькая уютная голубая эстрада была таинственно хороша. Из шашлычной струился острый теплый аромат. Тени в аллеях все время шевелились, и от этого казалось, что парк - это огромное неведомое существо.
В киосках продавали лимонад. Один стакан этого счастья стоил не так уж дорого.
В то время Струкачи были почти такими же, как до революции. Входные билеты по вечерам и воскресеньям. Цирк Шапито, откуда гремел оркестр, напоминая, что жизнь прекрасна.
Позднее возвели танцплощадку с высоченным забором. Но мы умудрялись перелазить через него (денег на билеты не было).
Слаще всего было бродить по парку жарким будничным днем, изнывая от безделья и мечтая о девушках, которые в ту пору нас, еще почти мальчишек, не замечали.
Старики играли в шахматы. Я часто смотрел на игру. Один из стариков вдруг бросил на меня взгляд. В глазах - горький сарказм, улыбка нахальная и дерзкая.
- Что вы уставились на меня, молодой человек? - ядовито спросил он. Я ничего не ответил и отошел, ошеломленный. В этом недобром взгляде мне вдруг открылась бездна бытия. На меня посмотрел бывший ловелас, один из королей Струковского сада. Молодость его - великолепный фейерверк, а старость - грустная партия в шахматы. Жизнь прошла. И я почему-то вдруг напомнил ему давнее молодое смелое житье, прежний Струковский сад, где все ему было покорно.
Зимой парк становился катком. Мы катались по редким аллеям под музыку, нас заносило в самые темные уголки, где жизнь теряла четкие очертания, где чуть искрился под фонарями холодный воздух и торопливые поцелуи влюбленных парочек кружили головы юнцам.
Позднее парк окончательно заасфальтировали. Сначала одну аллею, потом другую. И, в конце концов, он оказался весь под асфальтом. К этому времени вход в него стал бесплатным, и город словно ворвался в него, превратив его в сквер.
Поникли клумбы, поредели аллеи.
Кто заасфальтировал парк? Время. Это уж так устроено: только оно покрывает асфальтом прошлое, чтобы не утомлять нас бесконечностью жизни. Было и прошло. Хватит. Теперь другие годы. Другие дни. Сколько бы мы ни повторяли: «Не надо асфальта!» - он все равно ложится ровным слоем в аллеях былого.

***
Григорий Струков показывал Александру I свой сад в центре Самары. Это было в сентябре 1824 года. Царь ночевал у Струкова, своего давнего приятеля. Самарский бомонд недоумевал по этому поводу: «С какой стати?»
Но царей трудно понять.
Сад Струкова был тогда густым как лес. Самара дышала его свежестью. Он должен был распахнуть свои ворота жаркому пыльному городу, тоскующему по зелени. Так и вышло. Купцы, дворяне, мещане, горчишники сделали сад своим - началось его великое общественное служение.
Однако где находится Струковский сад? Разумеется, все там же и совсем не там. Оставаясь на прежнем месте, он все время перемещается. Судите сами: Лев Толстой приглашал друзей лечиться под Самару, в Постников овраг. Это овраг Подпольщиков. Он теперь почти в центре города. Улица Полевая потому и называлась Полевой, что за ней уж желтели нивы.
Еще в 50-х годах Самарская площадь считалась захолустьем. Там то в жидкой грязи, то в пыли топтался и галдел рынок. Пироговская больница все еще по старинке звалась в простонародье Земской и была за городом. А Клиническая - это уже бог знает где. По тем давним меркам Струковский сад являл собой самый центр «благородной» части города.
Кто там бывал в разное время? О, это даже представить трудно.
Краеведы собрали немало сведений о Струковском саде. В их руках факты, разложенные по ячейкам (как бабочки, приколотые булавками к картону). Краеведческому мышлению не хватает живого мышления, движения и тайны бытия.
Разумеется, по аллеям сада гуляли все знаменитые купцы и все губернаторы Самарской губернии. Но, кроме них, кого там только не было.
Ироничный Сухово-Кобылин, романтический сноб Алексей Пешков, совсем юный Алеша Бостром, еще не знающий, что он - сын графа Николая Толстого. И, конечно же, один из самых красивых мужчин той Самары Гарин-Михайловский. И Неверов. И Скиталец.
Была в саду аллея марксистов, где, несомненно, мелькал иногда Владимир Ульянов. Самарские марксисты обменивались там книгами, рефератами и мыслями. И, по сути, ничем не рисковали, ибо главный их бестселлер «Капитал» Маркса не был запрещенной книгой, а их мысли касались скучной экономики и в сравнении с мятежным сознанием народовольцев были детским лепетом в глазах охранки.
Молодой капельмейстер Шатров дирижировал в Струковском саду духовым оркестром. И он, и его музыканты вернулись с проигранной японской войны. Шатров привез свой упоительный, грустный и светлый вальс «На сопках Манчжурии». Сад каждый вечер слушал эту музыку, напоминающую, что жизнь бесконечна.
Но вот что любопытно: все эти люди в своих воспоминаниях даже не упомянут самарский Струковский сад. Почему? Причина есть. Но она - не конкретный факт, а свойство человеческой души. Мы забываем те места, где окончательно становились взрослыми, где принимали свои главные решения.
Пешков именно в Самаре шагнул в профессиональную литературу, Алеша Толстой здесь открыл, что он граф. Владимир Ульянов здесь нашел, как ему казалось, разгадку главной экономической тайны России и, отказавшись от идеи заняться сельским хозяйством в Алакаевке, ушел в революционеры. Память так устроена: она сдвигает нашу личную хронологию, вычеркивает трудные моменты принятия главных решений, моменты открытий, моменты поворотов в судьбе. Нам кажется, что все это случилось с нами позже, момент истины мы датируем более поздним числом.
Влюбленный Пешков бродил с Катей Волжиной по аллеям Струковского сада, но тогда он еще не был Горьким, а был каким-то странным и нелепым Паскарелло, Дон Кихотом, Иегудиилом Хламидой. Душа его металась, открывая мир. Это трудное, запутанное время, и лучше его забыть. Смятение забывается, выкидывается, как черновики. То же, но всякий по-своему, пережили остальные. Достойны ли Самара и Струковский сад такого забвения?
Наверное, да. Ибо эта земля, этот край, эта дьявольская и благословенная Средняя Волга куда проще и сложнее всех слов, которые могли бы написать о ней ее питомцы и ее мимолетные гости.
Изгиб Волги - Самарская Лука - образовался именно в том месте, где дуют особые ветры свободы. Не той романтической, книжной, придуманной свободы, которая манит нас, а свободы изначальной, свободы первого рывка, первых открытий, свободы без условностей и без правил! Прикоснуться к ней и забыть ее навсегда, ибо помнить все это - непосильная работа. О, Средняя Волга! - край прозрений, край главных набросков, смятых и порванных черновиков, написанных милыми человеческими душами.

***
Такие городские сады, как Струковский, не живут вечно, ибо помнят слишком много интимного, неописуемого, негодного для книг и стихов.
Да, по этим аллеям гуляли и Гашек, и Андерсен Леже, и Эренбург, и Козловский, и оба Симоновых (и поэт, и актер), и бог знает кто еще.
В жизни этих людей он мелькнул, как легкое видение, как призрак тихого волжского города, далекого от столичных правил и условностей.
А мы, те, кто выросли в нем, теперь боимся заглядывать туда. Ибо время рушит его: уж больно много знает, хватит! Где теперь Струковский сад? В нашей памяти. Мы не будем асфальтировать его аллеи.
Мы будем беречь его, пока живы.
Огромная Самара, наверное, должна забывать минувшее.
А мы - другое дело. Мы все еще блуждаем по аллеям, мечтая о счастье…»


"А мы - другое дело. Мы все еще блуждаем по аллеям, мечтая о счастье…»
Прочитанное произвело на меня глубокое впечатление. Читаешь и видишь, слышишь и чувствуешь то время. Дышишь одним с ним воздухом.
Самару Б.И.Свойский считал своим городом. Учась в Москве, так и не смог ее полюбить: коробил столичный снобизм. А Самару просто обожал, приукрашивая, преувеличивая достоинства, не замечая недостатков.
«Такова Волга в среднем ее течении», - эти слова Свойского стали эпиграфом ко всем его фильмам о самарском характере. Любимая фраза Бориса Иосифовича. Он ее повторял всегда, когда хотел сказать что-нибудь о Самаре, хотел подчеркнуть, что этот город особенный. Для него, во всяком случае. Он действительно и совершенно искренне так думал. Об этом его лента «Таинственный город Самара», киноальманах «Самарские хроники».

В интернете я нашла ещё одну замечательную заметку – воспоминания друга детства Б.А.Кожина о детских годах. Так же, как и в статье Б.Свойского о Струковском парке, - там ответы на все наши вопросы. Почему Самара и откуда такая любовь к ней. Про лимонад и шпану, про самарские дворы и детство.
Прочитав, вы всё поймёте сами.

2. «Самарские воробьи»
Интендант его превосходительства, аттракцион неслыханной любви к драматургии Островского и счастливое избавление собаки Будни от неминуемой гибели. Автор - Светлана Внукова, 19.11.2011 год.
«К Борису Александровичу Кожину я одна не хожу. Обязательно с диктофоном. Сначала в студию кинохроники ходила - он там главным редактором был. Когда студию c Молодогвардейской, 66 выставили, стала домой к нему ходить. И кожинского голоса неповторимого у меня уже километры. Про детство - в отдельном файле. И первое, что звучит, когда этот файл открываю, - стихотворение Бориса Иосифовича Свойского.

Самара детства моего.
Полно киосков с газировкой.
А к Волге... к ней верней всего
Сбегать крутой и узкой тропкой.

Они ровесники, Борис Кожин и Борис Свойский. И друзья. Самые друг другу близкие. Вместе в литкружок при Дворце пионеров бегали. Вместе учились в пединституте. Потом работали в той самой студии кинохроники.
10 лет назад Свойский из этой жизни ушел. Но Кожин каждую ночь ждет звонка. Свойский имел привычку звонить Кожину по ночам. «Вот, - говорил, - послушай. Только что написал».

Самара детства моего.
Пыль вместе с тополиным пухом.
Не знаю, право, отчего
Мы так не нравились старухам.
Они кричали нам:
«Шпана! Пороть ремнем! Пороть
веревкой!» Уже окончилась война.
Полно киосков с газировкой...

Отец Кожина домой с войны не вернулся. У Свойского отец был, и он был бухгалтер. А мама очень болела. Еще у Свойского была бабушка. И был дед. Иван Павлович Катуков. В молодости красивый, как молодой Олег Стриженов, по образованию учитель географии и участвовал в Первой мировой войне.
На Первой мировой дед Свойского был начальником интендантской службы полка его превосходительства наследника престола цесаревича Михаила. И для деда не существовало города Куйбышева. Дед и после 1935-го жил в Самаре. И в этом его городе не было больницы Пирогова. Была Земская. Советское шампанское он презрительно именовал сельтерской водой, продавцов называл приказчиками, но Первая мировая у него была только империалистической - в Гражданскую дед Свойского воевал на стороне красных. А в 41-м уже 23 июня был в военкомате. Не взяли. Сказали, фашистов побьют без него.
В 41-м Ивану Павловичу Катукову было шестьдесят лет, а его внуку, Борису Свойскому, четыре года.
3 ноября 1941-го Боре Свойскому исполнилось четыре, а через четыре дня состоялись два легендарных парада. Московский принимал Сталин. Куйбышевский - Ворошилов.
«Те, кто жил тогда в Куйбышеве, помнят, какой это был маленький городок, - напишет Свойский 43 года спустя. - Центральной частью была Куйбышевская. Но не вся, а один ее квартал, между Некрасовской и Ленинградской. Улица Полевая была одной из границ города. А Клиническая больница считалась чем-то потусторонним. Длинным выростом, эдаким щупальцем тянулась из центра к Карбюраторному заводу дорога. Существовал уже, правда, завод №42 и еще несколько. Например, котельный, который во время войны выпускал походные кухни. Но понятие «Барбашина поляна» было весьма размытым - четких границ у дач вроде бы не было. А Студеный овраг находился «на краю Ойкумены».
«Маленький городок». Но тут появляется Безымянка.
«Удивительное место, - читаю о ней у Свойского. - Своя архитектура, свои нравы, менталитет. Как ни глянь, но Безымянка - это не Самара. Она нечто иное, не имеющее названия. (...) Военные заводы Безымянки! Тайна тайн. Конструкторы, инженеры, рабочие. Маленькие мальчики, засыпающие у станков... Говорят, Ил-2 многое решал в той войне. Но видимо, его возникновение было продиктовано богом. Как, впрочем, и все победы нашей страны. Не знаю, каким богом, может, Марсом, а может, Христом. Не могло быть иначе».
Свойский вырос на улице Обороны. Потом она станет улицей Алексея Толстого. Дед Свойского звал эту улицу так, как звали ее при царе - Казанская. Но для тогдашнего Свойского, как и для любого самарского мальчишки, главным было, полагаю, то, что Волга рядом.
Набережная? Никакой набережной. Город в булыжных мостовых, телега попадается чаще автомобиля, никакой набережной, и берег мерцает, как будет вспоминать Свойский, осколками битого стекла.
Потом этот берег сделается свалкой, и мальчишки станут уверять друг друга, что если хорошенько покопаться, можно отыскать раскуроченный автомат и даже сбитый самолет. И будут копаться. И одному повезет - выудит запал противотанковой гранаты. И притащит в школу. И прямо на уроке начнет ковырять запал гвоздем. И бабахнет. И «везунчику» оторвет пальцы.
Свойский учился на Фрунзе. Угол Фрунзе и Красноармейской. Там тогда была шестая школа. А жил... Я сказала: на улице Обороны? Я оговорилась. Свойский жил в одном из дворов этой улицы. Дворы, и главным образом крыши дворов, были домом тогдашних самарских мальчишек. Были их государством. И Свойский потом всю жизнь пел эти самарские дворы и эти самарские крыши. В повестях, стихах, фильмах. Теперь вот Кожин про них рассказывает. Торопится - старые самарские дворы исчезают. А себя и Свойского в этих рассказах называет не иначе как самарскими воробьями.
Кожин жил на Самарской. На Самарской, 85. Первые ворота от Некрасовской. Вот этот двор. И квартальный милиционер там вполне себе мирно сосуществовал с главарями воровских шаек. А неграмотная битая мужем, но не теряющая оптимизма белошвейка соседствовала со старой большевичкой, что только что вернулась из лагерей, но не забыла ни английского, ни французского, ни немецкого. А до того как сесть, работала в редакции Большой советской энциклопедии вместе с Отто Шмидтом и приятельствовала с Анной Ульяновой.
И, конечно, там была крыша, в этом дворе. Плоская и необъятная. И все дворовые воробьи, конечно, на этой крыше. В холода их можно было, правда, еще и в ТЮЗе обнаружить. Он же рядом - ТЮЗ. А в контролерах - соседи. И пропускают на спектакль без билета. И меж воробьями состязание: кто больше насмотрит.
«Двенадцать месяцев» Кожин продул. Он этот спектакль посмотрел 37 раз, а были такие, которые 40 раз посмотрели. Реванш взял на Островском. Пьесу Островского «Не было ни гроша, да вдруг алтын» Боря Кожин в Куйбышевском ТЮЗе глядел 50 раз!
Но Островский - в холода. А когда теплынь, гоняем мяч в тюзовском дворе. Купаемся до посинения под Красноармейским спуском. И обязательно - крыша. Нагреется на солнышке, и ты лежишь себе и слушаешь, как «переговариваются» поезда. И дворовая собака Будня тоже не дура и только на крыше и рожает щенков.
Будню двор обожал. Кормил ее и поил. И все было прекрасно. До тех самых пор, пока собаку как бродячую не увез «собачий ящик». Сначала все просто рыдали. Потом кто-то сообразил, что если собрать деньги на штраф, то Будню можно выкупить. Если еще жива. И воробьи стали лихорадочно собирать. И собрали. И помчались в проклятый «ящик». И Будня была спасена.
Тыква. Вы любите тыкву? Я ее обожаю. Кожин терпеть не может. С детства. Детство - это ж, кроме всего прочего, еще и четыре года войны. А война - это карточки. И крошечные нормы. И на столе в основном - картошка да тыква.
Малышей, правда, булочками подкармливали. Называлось УДП. Усиленное дополнительное питание. Или - умрешь днем позже, как расшифровывали аббревиатуру юмористы из взрослых. Уж больно мала была булочка. Нет, можно было и на Троицкий завернуть. И взять там хлеба за деньги. Но - 200 рублей буханка! Спасали огороды. И чуть свободная минута, бабенки
- на поезд и в Липяги. Или на Кряж. Или в Безенчук. А там еще километров десять пехом. Малышня у подола. Инвентарь - на горбу, а обратно вдобавок то, что родилось в огороде.

- Ну и как-то у нас, - рассказывал Кожин, - уродилось аж 264 тыквы. И тыква - на завтрак, на обед, на ужин. А так - картошка, конечно, кожуру от которой мы с братом на Троицком продавали. Люди брали для коз. Восемь рублей ведро. Или двенадцать. Как раз на кусок хлеба».
14 декабря 1947 года вышло Постановление СМ СССР и ЦК ВКП(б) «Об отмене карточек на продовольственные и промышленные товары». Два кило хлеба в одни руки. Полкило сахара. Очереди страшенные. Но уже без карточек. А в 48-м у города появился еще и новенький стадион. «Динамо». А до того воробьи болели за «Крылышек» на «Локомотиве».
Деревянный забор, конная милиция, толпы идут по Москательной (Льва Толстого сейчас), и билеты совсем не у всех. Ну, положим, взрослый мог и у барыг за тридцатку взять, коли не досталось за восемь. А у воробьенка нет и рубля. Но просачивались. Толпа же. И задние напирают. И ежели сговориться с каким-нибудь дядькой и тот будет контролера билетом своим отвлекать, то можно и проскочить. Прорыв обороны контролер обнаружит, конечно. Но в погоню не пустится. Иначе же безбилетник хлынет лавиной.
Я не знаю, сколько мест было на тогдашнем «Локомотиве», но на «Динамо» помещались 15 тысяч болельщиков. А строили «Динамо» пленные немцы. И самарские воробьи бегали на них поглазеть.

«На стройку, - рассказывал Кожин, - немцев водили автоматчики. Но вечерами немец ходил по дворам без охраны. «Гитлер капут, - говорил с растерянною улыбкой и жестами предлагал чего-нибудь починить. Губную гармошку давал мальчишкам. Те на гармошке играли. А немец чинил. Ну, скажем, сарай. И какая-нибудь старушка выносила немцу в тарелке суп».
Самарская старушка кормит супом пленного немца, а в «Триумфе» на Куйбышевской идут трофейные фильмы. «Сестра его дворецкого», «Сети шпионажа», «Мост Ватерлоо»... И первые зрители - самарские воробьи.
Самара детства моего.
C экранов старый фильм не сходит.
Не происходит ничего.
Но что-то тайно происходит.

Три месяца мы читали Свойского, говорили о Свойском, учились у него любить нашу Самару по-свойски.
Мы рассказали друг другу своё-наше детство. Вспоминали, вспоминали …

Случаи, эпизоды, события, воспоминания. Свои. Свойского. Поэта Бориса Свойского. "Если б не было тебя..." Если б не было его - то такого человека, гражданина, поэта, документалиста, друга нам всем надо бы было просто выдумать!
Но он есть и нам очень повезло, что Борис Свойский жил и творил почти в одно с нами время.

И спасибо его стихам, побудившим нас вспомнить. Случаи, эпизоды, события. Потому что в его стихах про нас, о нас и нашей жизни.
О нас, живущих в Самаре и любящих Самару, как любил её Борис Свойский.

Навеянное строчками самого поэта; строчки, посвящённые поэту – конкурсные творческие начинания вылились, действительно, в творчество. Главное, в каждой творческой работе – душа. Наша и самого поэта.

Я читаю сегодня Свойского, вспоминаю своё из прошлого. Очень много у нас общего – время, улицы, город, события.
Я читаю сегодня Свойского и смотрю на себя настоящую. Очень много у нас похожего – юность, набережная, воспоминания.

Совсем скоро 31 декабря. С НОВЫМ ГОДОМ ВСЕХ НАС И С НОВОЙ, УЖЕ ВТОРОЙ, КНИГОЙ!
И новый год, и новая книга – обязательно будут, должны быть!