Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

Зазеркалье души

+654 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Елена Ядрина
Сны о белогрудых зимах
Снега не будет –
Участь столиц сухих.
Бедные люди –
Как им писать стихи…
Череп Монмартра
Вымерз и облысел.
Я здесь до марта,
Стало быть, насовсем.

Серые будни –
Подиум для тоски.
Снега не будет…
Ты мне хоть фото скинь,
Как ты на лыжах
В след подмосковный влип –
Скрежет Парижа
Не возместит их скрип.

Эйфелев студень*
Выхолощен и нем.
Снега не будет…
Ты напиши хоть мне,
Как ты в Сочельник
Чистишь сугробный двор,
Лепишь печенье
С мамой на Рождество.

Лепишь с братишкой
В роще снеговика.
К хляби парижской
Больно мне привыкать.
Снега не будет…
Но остаются сны
О белогрудых
Зимах моей страны.

О снежно-статных
Башнях берёз у рек.
Я здесь до марта –
Я пропущу свой снег –
В моросной пасти.
Я здесь жива на треть.
Вот и всё счастье –
Глянуть и умереть.

_____________________________
*Декабрь в славянском календаре.
Сом
Я помню белёсый рассвет и сутулого деда.
Как мы, пропитавшись туманом, копали червей.
Он брал на рыбалку – меня, дескать, внука Бог не́ дал
И, дескать, я зорче, поскольку глазёнки черней.

А я – непоседа – и рада, что дед у бабули
Ворчащей меня ещё с вечера отвоевал,
Что – нянчить живых червяков, поплавок караулить,
Что – встать раньше солнца, что внука Бог деду не да́л.

Чумазой ручонкой обняв копошащую банку,
Забывшись, машу по-заправски: «Всё, хватит! Пошли!»
То счастье рыбачье, разбуженное спозаранку,
За век не сравнилось ни c чем, хоть и век был велик.

Я помню над озером пар, как над плошкой овсянки,
Скрывал недвижимый сливающийся поплавок,
Как я, «проверяя» наживку – то в банку, то с банки –
Поклёв прозевала и удочку сом уволок.

Я помню, как дед слеповато устроил погоню,
Не скинув одежд и сапог. Не достал всё равно.
Сказал, выжимаясь, увидев, что я уже ною:
«Да ну его! Ныть из-за всяких большущих сомов!»

Тогда мы ушли. Получили от бабушки взбучку.
Простывшего деда лечили неделю почти.
Я думала: «Ну, почему старикам Бог дал внучку!»
И больше уже не рвалась на рыбалку пойти.

Я выросла. Деду – всю душу, всю жизнь, всю заботу
(Инсульт нас обоих к постели его приковал).
Но, знаю, за счастье рыбачье белёсое – квотой
И лучшим подарком бы сом тот упущенный стал.
Вверх тормашками
Хоть бы мне за это потом ничего не было.
Хоть бы не было.
Господи, я клянусь Тебе Твоими солнцами, небами,
Своими не разогнутыми коленями,
Своим страхом, своим стыдом на любовь обменянным.
Я клянусь, что не выдам нас, всех, участников,
Занимающихся счастьями.

Ни Тебя, подарившего нам взгляд, секунду, прикосновение.
Ни себя, опустившуюся до умопомрачения.
Ни его, дурака, возомнившего себя богом,
Дерзнувшего ра́и придумывать, создавать, давать их потрогать,
Любящего меня по-мальчишески, по-отцовски, по-божьи,
Может ещё и больше,
Убивающего своей животворящей любовью.
Господи, он что ли в сговоре с самим, с Тобою!

Я не выдам вас обоих. Не выдам. Никому на свете,
Ни тому, ни этим –
Ни людям, ни дьяволу.
Клянусь мокрыми спинами, сброшенными одеялами,
Твоим крылом, Господи – той маленькой комнатой,
Своими губами, что и сейчас, лишь бы не вскрикнуть, сомкнуты.

Я не выдам. Я заберу этот космос с собой в могилу.
А Ты, Господи, просто немного ещё помоги нам.
Переверни свою Землю вверх тормашками,
С крышами, куполами, крестами, башнями,
Переверни, чтоб мой дом оказался в его краю далёком,
Намотай тысячи своих километров себе на локоть.
Что Тебе стоит!
Всё в этой жизни – бессмысленное, пустое.
Кроме любви Твоей, Бог мой, меня народивший.
Забери все свои поля-хлеба, сады-вишни,
Во́ды-воздухи, кро́ви-движения.
Оставь мне только себя. В его отражении.
Баба-иуда
Хрипом,
криком,
бешеным рыком
взрыта глухая степь.
Полчищ
волчьих
зверская почесть –
рваной гортанью спеть.

Сталью
стали
в огненном стане,
влип в моринхур* смычок –
скрежет
режет.
Мама… Пульс реже –
вражий пленил волчок.

Ночью,
в очи
глядя, пророчил.
Льнул малахай к лицу.
Зубы,
губы –
дико бил в бубен,
грыз и рычал: «танцуй!»

Алым
валом
я танцевала –
Жаркой волны накат.
Пеной
венной
капала бренно
в глину с его клыка.

Мама…
Манна –
голос шамана –
мне, на нательный крест.
Буду
Будду,
баба-иуда,
чтить среди чуждых мест.

Мама…
Пала,
всё потеряла,
Ангел мой глух и нем.
Статью
В стаю,
жертва, врастаю,
Хищный беру тотем.

____________________________________________
*Монгольский смычковый музыкальный инструмент.
Йети
Маленькой станции редкий глухой гудёж.
Пышного ельника тропка для пары йети.
Я променадом по ней – только раз в столетье.
Ты же – совсем не приедешь и не пройдёшь.

Кривенький домик, рогатый одной трубой.
Сгнивший забор – деревянно-хромой охранник –
Сто новых го́дов назад был геройски ранен
Мирным скворечником, вбитым в него тобой.

Жертва не зря – прилетели тогда скворцы.
Даже потом пополнял ты зерном кормушку.
Я и сейчас кое-что привезла им, ушлым –
Всё-таки праздник сегодня, вороне – сыр.

Старая печка – ну, надо же! – не дымит.
Наоборот – ароматно-поленно пахнет.
Шамкает сказку фальцетом трескуче-дряхлым
И оживляет заброшенный дачный мир.

И возвращает на сотню легенд назад,
В тот новогодне-елово-венчальный вечер,
В час, когда жаром любовным сильнее пе́чи
Ты обжигал мои волосы, грудь, глаза.

И приговаривал – «здесь… каждый год… вдвоём…
Дань обручившему нас ледяному богу…»
И за окном до утра снегопад был лёгок.
Так же, как пенье скворцов до заката днём.

Всё так и было последние сотню зим.
Я, снегопады, скворцы, печки-сказки эти.
Кроме тебя. Я – последняя особь йети.
Я – вымирающий вид. Экземпляр – один.
Мелюзга
Кто нам купил и поставил сосну – не помню.
Мы, два галчонка, накинулись наряжать.
На антресоли в пыли, мишурою полный,
Короб дождался налётчиков. Двух стрижат.

– Чур, на макушку звезду крепит самый ушлый!
– Сматывай, ты не дотянешься всё равно!
Тут же – мирились и ссорились. Две кукушки.
Только уступки за старшей – всегда за мной.

Что с неё взять? – ей в апреле всего лишь девять.
Даже тягаться не хочется с мелюзгой:
Лижет сосульки и в Деда Мороза верит,
Всякие письма калякает в Новый год.

Бусы запутали – мерили. Две сороки.
Вешали модницы – каждая на себя.
Расхохотались, стащили их через ноги.
Так и приляпали – скомканных кулебяк.

Сели довольные, смолкли. Две канарейки.
Рады итогу: вышла сосна-красна.
Раньше я молчаливой бывала редко.
И никогда не сидела молчком она.

Врезался голос-пискля в тишину святую:
– Я написала: не надо нести мешок,
Если он точно – волшебник и существует,
Пусть нам вернёт лучше маму хоть на денёк...

Плохо, что мы мелюзге не сказали правду.
Как объяснить: почему начал пить отец?
Или – откуда в прихожей свеча и ладан?
Или – волшебник же был! – станет просто лжец.

Может, сказать, почему он вернуть не в силах…
Или пускай и его потеряет... зря…
Мо́лча, в слезах, я – решала, она – просила.
Так под сосной и сидели. Два воробья.
Памятник (акростих)
За́мки прозрачные тают – безжизненность льда.
Искры тускнеют на белом ковре снежно-вытканном.
Мягкий сугроб зачерствел, посерел, исхудал.
Адрес морозы меняют, съезжают с пожитками.

Словно безудержный пьяница мордой в грязи,
На середине дороги февраль окочурился –
Едкая боль всех прошедших и будущих зим.
Голый, замызганный. Мёртв, а как будто бы щурится –
Охровой солнечной пудрой присыпана чернь
Век – и дрожат. А на деле – асфальтово-каменны.
Иглами клювов свербит панихида грачей.
Крен дал большой снеговик – полустаявший памятник.
Театр
Да осилит либретто Купивший билет на истину.
Если в первом – ружьё на стене, то в последнем – выстрелит.
Между этими актами – жизнь. Театрально-страстная.
Да осилит спектакль Насыщающий разум баснями.

Если грех во плоти, то невинность эфирно-лёгкая.
Да осилит молитву Поющий мотивы похоти.
Между телом и духом – борьба. Закулисье мечется.
И уже не понять, где актриса, а где буфетчица.

В гардеробе пальто ожидает под нужным номером.
Да осилит богатство Пустивший раздетых по́ миру.
Если в яме – суфлёр, то на небе – молчанье вечное.
Да осилит волков Окруживший себя овечками.

Декорации – блеф. Только космос натурно красочен.
Если сцена светильников ждёт, то колосья – ласточек.*
В ожидании смерти в партере плечом к плечу стоим.
Только космос натурно правдив. И натурно чувственен.

______________________________________________
*Примета: низкий полёт ласточек – к дождю.
Фантазёр
– Мам, я вырасту, стану большим кораблём!
И мы поплывём!
Вдвоём!
– Малыш, раздевайся. И знай, что боюсь я воды.
– Ты будешь на мне! Не боишься же ты высоты!
Я буду больши-и-им кораблём!
Во-о-от с таким стометровым бортом!
– Ну, ладно. Тогда поплыву. Но нужен тебе капитан.
– Не нужен! Я знаю дорогу! Найду её сам!
Тем более, будут на мне паруса!
– Но как же найти нам дорогу самим?
– По звёздам! Пойми:
По звёздам мы можем объехать весь мир!
– Ну, ладно. Ложись. Ну, а если туман?
– А мы подождём пока, мам.
Пока покачаемся, передохнём.
А днём
Туман разойдётся, мы дальше пойдём.
– Ну, а если шторма?
– Да не бойся ты, ма!
Я буду больши-и-им кораблём!
Понимаешь, больши-и-и-им! Как наш дом!
Таким все шторма, как китам, нипочём!
Ты можешь меня перепутать с китом,
Просто кит без хвоста!
– Малыш, засыпай, ты устал.
– Ну, правда, как кит! Буду плыть и нырять!
– Малыш, не смеши свою мать,
Корабли с парусами не могут нырять.
– Умеют! Ныряют! До самого дна!
– Накройся. Смотри, улыбается даже луна.
– Не веришь? Ну, вырасту и покажу!
– Я тоже ложусь.
До дна – это значит, корабль затонул.
Дай лобик, родной – поцелую ко сну.
– Ну и я затону! Ну и что!
На дне пережду самый бешеный шторм!
– Малыш, не глупи.
Не придумывай. Спи.
И как же нырять – на тебе буду я.
– Ну, хочешь, тебя
Отправлю домой с моим другом китом!
– Ну, ладно. Хочу. Дорасскажешь потом.
Фантазёр.
Зачем это всё?
Вообще не пойму.
Зачем тебе надо нырять и тонуть?
Зачем мне тебя перепутать с китом?
Зачем мы куда-то с тобой поплывём?
– За отцом.
_ _ _
Мой маленький глупенький бедный малыш…
Ну, вот ты и спишь.
Мой пьяный большущий нырнувший корабль.
Ты был храбр.
Безрассуден. И юн.
Безутешная, у колыбели – у гроба стою.
Спи, сынок.
Свой итог,
В младенчестве, сути не ведая сам,
Болтунишка ты мой, егоза,
Предсказал.

______________________________________
* По мотивам судьбы Артюра Рембо и его
пророческого стихотворения "Пьяный корабль".
В коконе пледа
Вот оно счастье: снег, мармелад и тёплые варежки.
Только вернулись, только разделись, эспрессо варишь мне.
В коконе пледа падаю с креслом в бездонность комнаты.
Щёчки в румянце, глазки в слезинках, губёшки сомкнуты.

Боги, услышьте, выжгите время на этой циферке.
Мальчик! Любимый! Родненький! Сладенький мой! Красивенький!
Так бы вцепилась прямо в штанину, не отпускала бы.
Чтобы ты вечно холил-лелеял, возился-баловал.

Мальчик! Любимый! В жарких ладошках спаси от холода.
Брось моё сердце в чашку эспрессо – горячно-молодо.
Булькают чувства в кремовой пенке – любовь глоточками.
Вкус мармеладный перебивает тоску и прочее.

В коконе пледа снежная баба родится бабочкой.
Мне безразлично – вьюга за дверью взялась похабничать.
Вот оно счастье: снег за порогом, а в доме топится.
От поцелуев, от мармелада томит бессонница.

С варежек капли на батарее, осадки прошлого,
Сохнут мгновенно – ты положил их туда, хороший мой.
Боги, услышьте, выжгите время на этом вечере.
Мальчик, будь рядом – пусть остаются снега́, хоть вечными!
С пеной у рта
То справа налево названия, сноски, титры.
То буквы нерусские. То не хочу читать я.
То пальцем ведёшь по строке, как школяр – иди ты! –
Уже сотню лет, как сняла гимназистка платье!

Уже целый век, как Земля провалилась в будни,
И пузом, беременным недрами, жмёт на жалость.
Ты, плод высоты, обречённый на дно – не будем! –
Она и меня точно так в никуда рожала.

Зачатия, точки отсчёта не вспомню вовсе.
В легендах финал на слуху, а пролог неважен.
Неистово с пеной у рта о любви – закройся! –
Никто никому ничего никогда не скажет.
Два бога
Прости мне единственность нашего вечера.
Раздетость прости –
Я прятать спокон не умею. И нечего.
И даже про стих,
Ещё не рождённый, заранее выдала
В плену одеял.
Христос говорил – «не твори себе идола».
А Будда – молчал.

Молчание – золото: вечная истина.
Слова – лишний шум.
Пусть будет бестекстовым вечер единственный –
Потом напишу.
О жарких укусах над голой ключицею.
О сладости чувств.
Молчать и писать – ещё долго учиться мне.
Как видишь – учусь.

Как видишь, до бога ещё не дозрела я.
Но ты на плече…
Бесстыжая. Если помягче, то – смелая.
Рискую – ничем.
Лишь музыкой льющейся полутантрически
Под свод потолка –
Мы сможем до наших богов, их величия
Её дотолкать.

Мой бог, как и твой, проповедовал доброе –
Мы оба в любви.
Потом написать я об этом попробую,
Хоть сделаю вид,
Что смертная вправе судить о бессмертии,
Упав до греха.
Читай. Но, прошу, не вникай. И не верь ты мне –
Нет правды в стихах.

Нет правды ни в чём, кроме сбоя дыхания –
Обман исключён.
Я – сердце. Последний удар. Запускай меня.
Рот в рот и толчок.
Ты – сердце. Пульсируй. Не сбейся. Не выпрыгни.
Грудь – клетка, ты – зверь.
Два бога, два сердца, две жизни мы выпили.
Читай. И не верь.
Глазастая вода
Люблю чужие города
С их незнакомыми мне лицами,
Люблю ничтожной каплей влиться в них
И течь – глазастая вода –
Из ниоткуда в никуда.

И стыть в сосудах ноябрей,
Неузнаваемой и сирою,
Тепло и радость консервируя
Тоской, холодностью своей –
Среди чужих домов, людей.

И ждать под хрупким слоем льда
Реинкарнации нежнейшего –
Того, что пенит в капле женщину,
Которая пои́т лета́.
И потопляет города.
Горький смак
Самая нелюбимая из любимых.
Чушь свою, как венец высоко несу.
Жди меня – безрассудством к тебе гонима.
Бей меня поцелуями по лицу.

Боль моя, как бальзам для души пропащей,
Пью её через трубочку – горький смак.
Бей меня – по плечам, по груди, бей слаще!
Сбей меня, с ног свали, да и рядом ляг.

Пей меня – упивайся нектаром раны.
Алая, да из сердца к тебе река.
Самая нежеланная из желанных.
Бей меня - мне иначе не жить никак.
Мундиаль
Солнце упало. Но не тебе на голову.
Впрочем, ты в каске солнценепробиваемой.
Я же, как прежде – честная, значит, голая.
Пас неприкрытой кожею принимаю я.

Ночь наступила. Давит на горло бутсами.
В этом футболе я на газоне с травмою.
Всё ничего бы, если хотя б разуться ей –
Пусть бы втоптала, пусть бы смешала с травами.

Счёт безнадёжен. Видно, вратарь хреновый я –
В створ все измены как из ружья влетали мне.
Лучше по полю буду пастись с коровами –
Сытая вдоволь страстными мундиалями*.

______________________________________________
Mundial (испанск. - мировой, всемирный, глобальный) -
чемпионат мира по футболу.
Сукин сын
Он как шмель – бархатист на нектарно-цветном поле мая.
Он как волк из отары овечьей – лощён и сыт.
Я смотрю, наблюдаю и, вроде бы, всё понимаю.
Но дыханье вплотную и… Эдакий сукин сын!

Пять секунд колдовства на губах и – прощай безмятежность!
Рассудительность, принципы, гордость – коту под хвост!
Он как ветер, снующий под юбкой – порывисто-нежен.
Он как ландыш, сулящий невинность – маняще-прост.

Отрекаться от счастья – я дурочка, но не такая.
Закрываться от пламени – это не про меня.
И, уже полыхая, инструкцию взгляда читаю:
"У открытых источников… строго… не применять…"
Лотосы
Ты руки – в карманы, я – в боки. Менять позы поздно.
Меняли, пытались – в суставах всегда боли были.
Тебе я дарила терновник, ты мне – розы-розги,
Ведь лотосов – белых блаженств – не взрастит поле пыли.

Я солнцем тебе не была. Да и ты небом не́ был.
Мы друг перед другом – заснеженные горы горя.
Любовь – снеговик. Если ночью в страстях слепим слепо –
Увидим с утра, как стекает она в море мора.

Стихия воды, отзываясь на зов бури бурой,
Меня от тебя унесла. И покой дали дали.
И пылью, и солью несчастья в лицо дули дуре,
Мечтавшей, чтоб – лотосы… рай… и чтоб мы там летали...
Кольцо
В чём-то, наверно, эта зима права,
Пряча под снегом рёбра голодных улиц.
Мысли застыли, в мрачном кольце замкнулись.
Руки согрелись, шкаф превратив в дрова.

Комнаты много, чтоб натопилась вширь.
Мебели мало, чтоб дотянуть до марта.
Город всем телом всё-таки мёртв суммарно.
Каждою крошкой всё-таки город жив.

Длятся столетья этой зимы – не дни.
Свет ли, дымок ли – жизни любая форма.
Смерть кипяточно пережигает горло.
Город редеет. Таня ведёт дневник.
Звёзды августа
Звёзды августа во хмелю,
Как с загула бредут, шатаются.
Я люблю его. Я люблю.
Но держусь холодком, лукавица.

Только голову подниму –
Искры винные в небе кружатся.
Я с ума схожу по нему,
Но держусь, будто море – лужица.

Ой ли, надо ли, мне, звезде,
Опускаться до чувств неистовых?
Ночь нетрезвую сменит день.
А из сердца любовь не выставлю.

Ой ли, надо ли, мне с небес
Разбиваться, крошиться, маяться?
Я с башкой была, стала без –
У амура не лук, а палица.

Только голову подниму,
Да поставлю на место, буйную –
Легче жизнь прожить по уму,
Сознаю, но, убей, люблю его.

Губы близкие – вкус ловлю…
Я держусь, я терплю. А надо ли?
Звёзды августа во хмелю,
Звёзды пьяные, звёзды падают…
Чучело
Её не выслушав, он встал, перекрестился и ушёл
(Хотя не верил ни в религии, ни в символы),
Внеся нелепость в антураж и без того смешного шоу.
Но ненаигранного. И невыносимого.

Опустошённость тяготит лишь поначалу, а потом
Она сродни межпланетарной невесомости.
Он мог бы локти искусать. Мог изводиться. А – по ком?
По той, что женственность смела посудной колкостью?

Нет смысла смыслы объяснять – безумье видно по глазам.
И потому он, как всегда, смолчал про главное.
Перекрестился невпопад – крестом, как будто показал,
Что понапрасну называла его дьяволом.

Но лишь бы не было войны – «я виноват», как «Отче наш»
(Хотя не верил ни в молитвы, ни в прощения).
И, уходящею спиной внеся решимость в антураж,
Он аккуратно дверь прикрыл до узкой щели в ней.

Уже неважно кто был прав, он не хотел срывать бинты –
Старуха-правда голышом не привлекательна.
А на войне, как на войне – пусть будет фронт, но чтоб был тыл,
И не такой, в котором и свои – каратели.

Ему не страшно умирать, он это делал сотни раз –
Однообразие к сто первому наскучило.
Перекрестился и ушёл – и цел сервиз, и душу спас.
А тело – дал ей завещание на чучело.
Океан за окном
Я вижу, как там, за далёкой чертой горизонта дрейфует твой дом,
Качающий комнату с кресло-каминным углом,
Залитым струящимся сочно-зелёным теплом
Торшера, упёртого круглым светящимся лбом
В затёртый альбом,
Над которым задумался ты… ни о ком…

Дымок сигареты, застывшей в руке, ускользает, влеком
Нечувствуемым сквозняком,
И весь растворяется под потолком –
Фантом…

У ног развалившись, виляет горящим хвостом
Камин, попадая ритмично под каждое «бом»,
Рождённое маятником за стеклом,
И косточки, что ты бросаешь ему из поленницы, жрёт целиком.

Ты тих. В твоём облике милом, спокойно-литом
Ничто не меняется с вновь перевёрнутым фото-листом –
В глазах ни печали, ни жалости томной о том,
Что было вдвоём.
Лишь изредка плавно ладонью, как будто крылом,
Лаская, ведёшь над моим, превращённым в картинку, лицом.

И я улыбаюсь тебе – замере́вшая в счастье былом –
Тобой зацелованным, тут же, тобою же сфотографированным ртом,
Про привкус которого ты говорил «шоколад с молоком»
И пил, наслаждаясь безудержно каждым глотком.

Я вижу всё это. Сейчас. И что будет потом –
Всё так же. Всё то же. Февраль. Океан за окном.
В рюмке ром.
Ты. В пледе своём
Шерстяном.
И эта черта – горизонт, разделяющий нас окоём.
Я вижу, как мы не минуем его, не пройдём…
Разврат-лукум
Кленовых листьев стая жёлтокрылая
Садится на аллею, на скамью.
Окно на кухне в осень приоткрыла я –
Счастливая в халатике стою.

Жду чайник. Сочиняю оправдания –
Впервые на работу проспала,
И совесть не тревожит ни черта меня –
Жду чайник и придумываю план.

«Простыла» – напишу в служебной сдержанно –
«С утра температура поднялась».
Не скажешь ведь, что «вечер был божественный
И ночь была – лукумовая сласть».

Беру листок, пока носатый греется,
Пишу, седьмое небо оседлав.
Сегодня я – влюблённая бездельница.
А дальше… – всё равно начальник прав.

И будь, что будет. Завтра – с наглой миною
Записку отнесу секретарю.
Сейчас – в постель дам лично растворимого
И в устной форме сообщу – «люблю».
Принцесса на бобах
Жизнь не парковая тихая скамеечка,
Чтоб усесться и сапожками болтать.
Кто-то думает – хитро, но это – мелочно:
След вранья хвостом по-лисьи заметать.

Напетляла, накружила в тропах жизненных.
Обхитрила, обкрутила всех волков.
Не она волками, а они погрызены
Хватким взглядом, жрущим жертву целиком.

Зазывала. Редко – в койку. Чаще – в омуты.
Посылала. Редко – в баню. Чаще – на…
Чем сильней её объятья были сомкнуты,
Тем безжалостней велась её война.

Аргументы умудрялась с пальца вытрясти:
«Я же рыжая, а стало быть – лиса».
Рыжий локон в подтвержденье слов и хитрости
На глаза её бесстыжие свисал.

Появлялась – будто взрыв любовных атомов.
Исчезала – по-английски. Навсегда.
И могла любовь дарить врагу заклятому,
И могла дать другу со спины удар.

Выдвигала обвинения несвязные.
Посвящала гениальные стихи.
И она кормила семечками-баснями,
И сама наелась вдоволь шелухи.

Ей всегда казалось, счастье где-то близенько,
И жила, как будто – вот оно, в руках.
Но одна осталась на скамейке лисонька.
Как принцесса. Но другая – на бобах.
Киокушинкай
Слов на ветер не расходуй –
Слушай и вникай.
Чувства – блажь, займёмся с ходу
Киокушинкай*.

Хорошо, что незаметна
Дрожь под кимоно.
Я блефую крайне редко,
А сейчас – оно.

А сейчас – ты должен думать,
Что срываешь куш,
Дьявол, получивший сумму
Для покупки душ.

Только истина зависла
Выше наших игр.
Незаметны дрожь и мысли –
Я блефую и

Для тебя изображаю
Самурайский лёд.
Изнутри же сердце жаром
Кимоно прожжёт.

Харакири – было б проще.
Истина лишь в том:
Я люблю, а ты дерёшься.
Блеф – и то, и то.
_________________________
*Кёку́син – япон. «высшая истина», вид восточного единоборства.
Наседка
Мамка молча вздыхала-охала:
Дочка – пава, ни дать ни взять.
А Ерёмка – вокруг да около.
Глядь, и будет к Покрову – зять.

Девка, девка, дурёха малая,
Нагуляйся, навеселись!
Няньки-цацки – то с папой, с мамою.
Детки-бедки – то мужья «жисть».

Зоревать-то уже не сладится –
Дом-подворье, неси-подай.
Девка, девка, сиди, красавица,
Пой, пичужка, не улетай.

Никуда он, поди, не денется –
Коли любит, так будет ждать.
Подрасти-ка, бедо́ва девица,
Пожалей-ка наседку-мать.

Девка, девка, тебе ж неведомо –
Мамка прячет слезу в подол.
Всё едино ты мамке – детонька,
Хоть и старший годок пошёл.

А Ерёмка – опять под окнами,
Хату смерил круго́м раз пять.
Мамка молча вздыхала-охала –
Толку нету силком держать.
Сорок секунд
День начался не с того. А точнее, не с тем.
Хочется сразу рвануть в обезбашенный полдень.
Я соскочила. С подушек. Но только не с тем:
Темы-будильники – в лоб, а про главное – по́ лбу.

«Главное» – это моя бесконечная дурь
(Кто-то её называет «доверием к людям»).
Я соскочу – я оденусь, махну и уйду,
Только от этого вряд ли умнее я буду.

Впрочем, «умнее» не значит ещё – «холодней».
Горе – в способности вспыхнуть от чиркнувшей спички.
Только вот спичка горит до конца по длине
Сорок секунд. И в руке – уголёк. Как обычно.

Вот и сегодня – мой день начался с уголька.
Ты, прогоревший до срока, дымишь, но не греешь.
Чиркнул, зажёг и потух – не прошло сорока́.
Мне – соскочить! Мне – с подушек! Мне – в полдень скорее!
Крошево
На задворье с изранья, в стёганке поношенной –
Подоить, да выпасти – век так и прошёл.
Исклевали курочки бабушкино крошево,
Истрепало времечко ситцевый подол.

А в былые августы – со щенком под мышкою,
С голым пузом, липнущим от арбузных рек,
Я, мешаясь под руку, да болтая лишнее,
Неотвязно бабушкин коротала век.

Заблудившись в зарослях кукурузы сахарной,
Разоравшись резано от испуга – «бааа!»,
К шелковице вызревшей, как зверёк – по запаху,
И – к бабуле, всхлипами утыкалась в пах.

После бани – белое в сундуке искала мне,
Поправляя стопочку – «это мне на смерть».
Полусонно-смирная, сча́стливо-усталая,
Я в перины падала – ангелов смотреть.

В идеальном мире я – там, под веткой тутовой,
Прилепилась к Тузику сине-сладким ртом.
А в реальном – с сумками ухожу из хутора,
На калитке вывесив «продаётся дом».
Умойся
Рассыпается небо на всхлипы осенних дождей.
Носовыми платками листва утирает скамейки.
Можешь горе заесть, но учти, что придётся худеть.
Можешь даже запить, но удвоится боль с опохмелки.

Поразмысли сначала – а стоит ли он этих луж…
Убиваться в слезах – безрассудства девчоночий признак.
Он ни брат, ни приятель, ни друг, ни любовник, ни муж.
Он всего лишь – мечта безответная. Значит он – призрак.

Отмахнись, отмолись, открестись, встань, умойся и жди.
Суета – неприемлемый ход в предвкушении счастья.
Ты запуталась: осенью так и должно быть – дожди.
А любовь ниспадает весной – без «впусти» и без «здрасте».
В пижаме
Здравствуй, бывший милый. Пишу тебе
Априори зная, что в никуда.
Да и ниоткуда. Ведь я теперь
Без надежд, без веры, без мест и дат.

Здравствуй, бывший. Помнишь, ты сам писал
На асфальте письма, чтоб я с утра,
Подойдя к окошку в одних трусах,
Полуголо билась в своих «ура!»

Здравствуй. Всё другое. Портьера – сплошь.
По утрам – не рано. В пижаме сплю.
Тротуар заляпал слюною дождь –
Дожирает хлюпко второе «лю».
Пока что
У апрельской цветущей пурги лепестков не отнять –
Новый вдох, новый взлёт, новый пыл. Только старые танцы.
Я уже не рождаюсь счастливой, наверно, лет пять.
А последние два вообще перестала рождаться.

За пределами этого сада другие ветра,
По-другому лежит диаграмма их векторной розы*.
Если мне не рождаться уже, то ещё умирать,
И хотелось бы – здесь, под шатром моего абрикоса.

Чтоб увязнуть с башкой в лепестковых его кружевах,
Как наивной, ещё не утратившей веру невесте.
Я уже не рождаюсь. Я просто пока что жива.
И пусть это «пока что» продлится, хотя бы лет двести.

___________________________________________________
*Роза ветров – векторная диаграмма (внешне напоминающая многоугольник),
характеризующая режим ветра в конкретной местности за определенный период времени.