Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

Зазеркалье души

+601 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Елена Ядрина
Сукин сын
Он как шмель – бархатист на нектарно-цветном поле мая.
Он как волк из отары овечьей – лощён и сыт.
Я смотрю, наблюдаю и, вроде бы, всё понимаю.
Но дыханье вплотную и… Эдакий сукин сын!

Пять секунд колдовства на губах и – прощай безмятежность!
Рассудительность, принципы, гордость – коту под хвост!
Он как ветер, снующий под юбкой – порывисто-нежен.
Он как ландыш, сулящий невинность – маняще-прост.

Отрекаться от счастья – я дурочка, но не такая.
Закрываться от пламени – это не про меня.
И, уже полыхая, инструкцию взгляда читаю:
"У открытых источников… строго… не применять…"
Лотосы
Ты руки – в карманы, я – в боки. Менять позы поздно.
Меняли, пытались – в суставах всегда боли были.
Тебе я дарила терновник, ты мне – розы-розги,
Ведь лотосов – белых блаженств – не взрастит поле пыли.

Я солнцем тебе не была. Да и ты небом не́ был.
Мы друг перед другом – заснеженные горы горя.
Любовь – снеговик. Если ночью в страстях слепим слепо –
Увидим с утра, как стекает она в море мора.

Стихия воды, отзываясь на зов бури бурой,
Меня от тебя унесла. И покой дали дали.
И пылью, и солью несчастья в лицо дули дуре,
Мечтавшей, чтоб – лотосы… рай… и чтоб мы там летали...
Кольцо
В чём-то, наверно, эта зима права,
Пряча под снегом рёбра голодных улиц.
Мысли застыли, в мрачном кольце замкнулись.
Руки согрелись, шкаф превратив в дрова.

Комнаты много, чтоб натопилась вширь.
Мебели мало, чтоб дотянуть до марта.
Город всем телом всё-таки мёртв суммарно.
Каждою крошкой всё-таки город жив.

Длятся столетья этой зимы – не дни.
Свет ли, дымок ли – жизни любая форма.
Смерть кипяточно пережигает горло.
Город редеет. Таня ведёт дневник.
Звёзды августа
Звёзды августа во хмелю,
Как с загула бредут, шатаются.
Я люблю его. Я люблю.
Но держусь холодком, лукавица.

Только голову подниму –
Искры винные в небе кружатся.
Я с ума схожу по нему,
Но держусь, будто море – лужица.

Ой ли, надо ли, мне, звезде,
Опускаться до чувств неистовых?
Ночь нетрезвую сменит день.
А из сердца любовь не выставлю.

Ой ли, надо ли, мне с небес
Разбиваться, крошиться, маяться?
Я с башкой была, стала без –
У амура не лук, а палица.

Только голову подниму,
Да поставлю на место, буйную –
Легче жизнь прожить по уму,
Сознаю, но, убей, люблю его.

Губы близкие – вкус ловлю…
Я держусь, я терплю. А надо ли?
Звёзды августа во хмелю,
Звёзды пьяные, звёзды падают…
Чучело
Её не выслушав, он встал, перекрестился и ушёл
(Хотя не верил ни в религии, ни в символы),
Внеся нелепость в антураж и без того смешного шоу.
Но ненаигранного. И невыносимого.

Опустошённость тяготит лишь поначалу, а потом
Она сродни межпланетарной невесомости.
Он мог бы локти искусать. Мог изводиться. А – по ком?
По той, что женственность смела посудной колкостью?

Нет смысла смыслы объяснять – безумье видно по глазам.
И потому он, как всегда, смолчал про главное.
Перекрестился невпопад – крестом, как будто показал,
Что понапрасну называла его дьяволом.

Но лишь бы не было войны – «я виноват», как «Отче наш»
(Хотя не верил ни в молитвы, ни в прощения).
И, уходящею спиной внеся решимость в антураж,
Он аккуратно дверь прикрыл до узкой щели в ней.

Уже неважно кто был прав, он не хотел срывать бинты –
Старуха-правда голышом не привлекательна.
А на войне, как на войне – пусть будет фронт, но чтоб был тыл,
И не такой, в котором и свои – каратели.

Ему не страшно умирать, он это делал сотни раз –
Однообразие к сто первому наскучило.
Перекрестился и ушёл – и цел сервиз, и душу спас.
А тело – дал ей завещание на чучело.
Океан за окном
Я вижу, как там, за далёкой чертой горизонта дрейфует твой дом,
Качающий комнату с кресло-каминным углом,
Залитым струящимся сочно-зелёным теплом
Торшера, упёртого круглым светящимся лбом
В затёртый альбом,
Над которым задумался ты… ни о ком…

Дымок сигареты, застывшей в руке, ускользает, влеком
Нечувствуемым сквозняком,
И весь растворяется под потолком –
Фантом…

У ног развалившись, виляет горящим хвостом
Камин, попадая ритмично под каждое «бом»,
Рождённое маятником за стеклом,
И косточки, что ты бросаешь ему из поленницы, жрёт целиком.

Ты тих. В твоём облике милом, спокойно-литом
Ничто не меняется с вновь перевёрнутым фото-листом –
В глазах ни печали, ни жалости томной о том,
Что было вдвоём.
Лишь изредка плавно ладонью, как будто крылом,
Лаская, ведёшь над моим, превращённым в картинку, лицом.

И я улыбаюсь тебе – замере́вшая в счастье былом –
Тобой зацелованным, тут же, тобою же сфотографированным ртом,
Про привкус которого ты говорил «шоколад с молоком»
И пил, наслаждаясь безудержно каждым глотком.

Я вижу всё это. Сейчас. И что будет потом –
Всё так же. Всё то же. Февраль. Океан за окном.
В рюмке ром.
Ты. В пледе своём
Шерстяном.
И эта черта – горизонт, разделяющий нас окоём.
Я вижу, как мы не минуем его, не пройдём…
Разврат-лукум
Кленовых листьев стая жёлтокрылая
Садится на аллею, на скамью.
Окно на кухне в осень приоткрыла я –
Счастливая в халатике стою.

Жду чайник. Сочиняю оправдания –
Впервые на работу проспала,
И совесть не тревожит ни черта меня –
Жду чайник и придумываю план.

«Простыла» – напишу в служебной сдержанно –
«С утра температура поднялась».
Не скажешь ведь, что «вечер был божественный
И ночь была – лукумовая сласть».

Беру листок, пока носатый греется,
Пишу, седьмое небо оседлав.
Сегодня я – влюблённая бездельница.
А дальше… – всё равно начальник прав.

И будь, что будет. Завтра – с наглой миною
Записку отнесу секретарю.
Сейчас – в постель дам лично растворимого
И в устной форме сообщу – «люблю».
Принцесса на бобах
Жизнь не парковая тихая скамеечка,
Чтоб усесться и сапожками болтать.
Кто-то думает – хитро, но это – мелочно:
След вранья хвостом по-лисьи заметать.

Напетляла, накружила в тропах жизненных.
Обхитрила, обкрутила всех волков.
Не она волками, а они погрызены
Хватким взглядом, жрущим жертву целиком.

Зазывала. Редко – в койку. Чаще – в омуты.
Посылала. Редко – в баню. Чаще – на…
Чем сильней её объятья были сомкнуты,
Тем безжалостней велась её война.

Аргументы умудрялась с пальца вытрясти:
«Я же рыжая, а стало быть – лиса».
Рыжий локон в подтвержденье слов и хитрости
На глаза её бесстыжие свисал.

Появлялась – будто взрыв любовных атомов.
Исчезала – по-английски. Навсегда.
И могла любовь дарить врагу заклятому,
И могла дать другу со спины удар.

Выдвигала обвинения несвязные.
Посвящала гениальные стихи.
И она кормила семечками-баснями,
И сама наелась вдоволь шелухи.

Ей всегда казалось, счастье где-то близенько,
И жила, как будто – вот оно, в руках.
Но одна осталась на скамейке лисонька.
Как принцесса. Но другая – на бобах.
Киокушинкай
Слов на ветер не расходуй –
Слушай и вникай.
Чувства – блажь, займёмся с ходу
Киокушинкай*.

Хорошо, что незаметна
Дрожь под кимоно.
Я блефую крайне редко,
А сейчас – оно.

А сейчас – ты должен думать,
Что срываешь куш,
Дьявол, получивший сумму
Для покупки душ.

Только истина зависла
Выше наших игр.
Незаметны дрожь и мысли –
Я блефую и

Для тебя изображаю
Самурайский лёд.
Изнутри же сердце жаром
Кимоно прожжёт.

Харакири – было б проще.
Истина лишь в том:
Я люблю, а ты дерёшься.
Блеф – и то, и то.
_________________________
*Кёку́син – япон. «высшая истина», вид восточного единоборства.
Наседка
Мамка молча вздыхала-охала:
Дочка – пава, ни дать ни взять.
А Ерёмка – вокруг да около.
Глядь, и будет к Покрову – зять.

Девка, девка, дурёха малая,
Нагуляйся, навеселись!
Няньки-цацки – то с папой, с мамою.
Детки-бедки – то мужья «жисть».

Зоревать-то уже не сладится –
Дом-подворье, неси-подай.
Девка, девка, сиди, красавица,
Пой, пичужка, не улетай.

Никуда он, поди, не денется –
Коли любит, так будет ждать.
Подрасти-ка, бедо́ва девица,
Пожалей-ка наседку-мать.

Девка, девка, тебе ж неведомо –
Мамка прячет слезу в подол.
Всё едино ты мамке – детонька,
Хоть и старший годок пошёл.

А Ерёмка – опять под окнами,
Хату смерил круго́м раз пять.
Мамка молча вздыхала-охала –
Толку нету силком держать.
Сорок секунд
День начался не с того. А точнее, не с тем.
Хочется сразу рвануть в обезбашенный полдень.
Я соскочила. С подушек. Но только не с тем:
Темы-будильники – в лоб, а про главное – по́ лбу.

«Главное» – это моя бесконечная дурь
(Кто-то её называет «доверием к людям»).
Я соскочу – я оденусь, махну и уйду,
Только от этого вряд ли умнее я буду.

Впрочем, «умнее» не значит ещё – «холодней».
Горе – в способности вспыхнуть от чиркнувшей спички.
Только вот спичка горит до конца по длине
Сорок секунд. И в руке – уголёк. Как обычно.

Вот и сегодня – мой день начался с уголька.
Ты, прогоревший до срока, дымишь, но не греешь.
Чиркнул, зажёг и потух – не прошло сорока́.
Мне – соскочить! Мне – с подушек! Мне – в полдень скорее!
Крошево
На задворье с изранья, в стёганке поношенной –
Подоить, да выпасти – век так и прошёл.
Исклевали курочки бабушкино крошево,
Истрепало времечко ситцевый подол.

А в былые августы – со щенком под мышкою,
С голым пузом, липнущим от арбузных рек,
Я, мешаясь под руку, да болтая лишнее,
Неотвязно бабушкин коротала век.

Заблудившись в зарослях кукурузы сахарной,
Разоравшись резано от испуга – «бааа!»,
К шелковице вызревшей, как зверёк – по запаху,
И – к бабуле, всхлипами утыкалась в пах.

После бани – белое в сундуке искала мне,
Поправляя стопочку – «это мне на смерть».
Полусонно-смирная, сча́стливо-усталая,
Я в перины падала – ангелов смотреть.

В идеальном мире я – там, под веткой тутовой,
Прилепилась к Тузику сине-сладким ртом.
А в реальном – с сумками ухожу из хутора,
На калитке вывесив «продаётся дом».
Умойся
Рассыпается небо на всхлипы осенних дождей.
Носовыми платками листва утирает скамейки.
Можешь горе заесть, но учти, что придётся худеть.
Можешь даже запить, но удвоится боль с опохмелки.

Поразмысли сначала – а стоит ли он этих луж…
Убиваться в слезах – безрассудства девчоночий признак.
Он ни брат, ни приятель, ни друг, ни любовник, ни муж.
Он всего лишь – мечта безответная. Значит он – призрак.

Отмахнись, отмолись, открестись, встань, умойся и жди.
Суета – неприемлемый ход в предвкушении счастья.
Ты запуталась: осенью так и должно быть – дожди.
А любовь ниспадает весной – без «впусти» и без «здрасте».
В пижаме
Здравствуй, бывший милый. Пишу тебе
Априори зная, что в никуда.
Да и ниоткуда. Ведь я теперь
Без надежд, без веры, без мест и дат.

Здравствуй, бывший. Помнишь, ты сам писал
На асфальте письма, чтоб я с утра,
Подойдя к окошку в одних трусах,
Полуголо билась в своих «ура!»

Здравствуй. Всё другое. Портьера – сплошь.
По утрам – не рано. В пижаме сплю.
Тротуар заляпал слюною дождь –
Дожирает хлюпко второе «лю».
Пока что
У апрельской цветущей пурги лепестков не отнять –
Новый вдох, новый взлёт, новый пыл. Только старые танцы.
Я уже не рождаюсь счастливой, наверно, лет пять.
А последние два вообще перестала рождаться.

За пределами этого сада другие ветра,
По-другому лежит диаграмма их векторной розы*.
Если мне не рождаться уже, то ещё умирать,
И хотелось бы – здесь, под шатром моего абрикоса.

Чтоб увязнуть с башкой в лепестковых его кружевах,
Как наивной, ещё не утратившей веру невесте.
Я уже не рождаюсь. Я просто пока что жива.
И пусть это «пока что» продлится, хотя бы лет двести.

___________________________________________________
*Роза ветров – векторная диаграмма (внешне напоминающая многоугольник),
характеризующая режим ветра в конкретной местности за определенный период времени.
У могилы деда
– Дед, тебе было страшно
Там, на твоей войне?
Веткой берёза машет:
«Было» – кивает мне.

Было. И было больно.
Больно и горячо.
Мак истекает кровью –
Рваной души клочок.

– Дед, тебе было двадцать?
Так же, как мне сейчас?
Луч перестал смеяться:
«Двадцать» – и луч погас.

Двадцать – седой и хмурый,
Раненый, но живой
В мае от пули-дуры
К матери шёл домой.

– Дед, а твои ребята,
Все с кем войной скреплён?
В небо закат впечатан
Списком простых имён.

– Дед, как же ТЫ вернулся?
Как же ты выжить смог?
Лист от ветвей взметнулся
И на ладонь мне лёг.
Пли!
Весна-боец уже готова к взрывам почек,
Артиллерийских ливней цели взяты точно –
С командой «пли!» очередями гроз застрочит,
Крича «ура!».
Взвалив, всё небо тащит к бою – и не лень ей.
Вот-вот сойдётся в рукопашной, встав с коленей,
Рванёт с отвагой из окопов в наступленье
В четверг* с утра.

И май хмельной, со рвеньем храброго вояки
Уже в засаде, ждёт приказ вести к атаке
Садов цветущих белобашенные танки –
Тяжёлый фронт!
Вперёд – за родину, любовь, подругу-лето!
Осыплет залпом лепестковым с пушек-веток,
Прикроет тыл – свои молочные рассветы –
Со всех сторон!

И вспыхнут радуги – победные салюты –
Цветными дугами, держа спасённый хутор.
И в небе шаром – белым облаком надутым –
Зависнет миг…
Природа-матушка в переднике потёртом,
К груди налитой приложив кряхтящий свёрток,
Смахнет росинки, и биением аорты
Разбудит мир.

_________________________________________
*В этом году начало весны пришлось на четверг.
Боди-арт
Этот апрель не такой, как все –
Больше обычного он безлюден.
Нет у меня всю весну друзей –
Значит всё лето врагов не будет.

Слякоть минувшей зимы, как знак
Вязких, тягучих трясин-предательств.
Ты мой последний февральский враг,
Слышишь – последний (!) по снам и дате.

Этот апрель – проходной этап,
Взлёт диаграммы любви к свободе.
Слякоть минувшей зимы, как арт.
Голое сердце моё, как боди*.

Ты мой последний художник грёз,
Слышишь – последний (!) от слова «худо» –
Больше не будет картин взасос,
Значит покусанных губ не будет.

Слякоть минувшей зимы, как тушь,
Чёрная краска для крыльев белых.
Ты мой последний рисунок-чушь,
Слышишь – последний (!) огрызок мела.

Этот апрель – инверсивный старт.
Финиш минувшей зимы достигнут.
Смоют бездарнейший боди-арт
Майские ливни, оставив стигмы.
_______________________________
* Боди (тело) является "холстом" в авангардном изобразительном искусстве "боди-арт".
Нерождённость
Мне ни жарко, ни холодно, мне вообще – никак.
Это чувство сродни безымянности на кресте.
Боль – густая и липкая, но всё равно – река.
А все реки текут. Все стекают. И с душ, и с тел.

На любовь не истрачено и половины слов,
Только несколько фраз, оборвавшихся с языка.
Ну, а дальше безмолвие – жизней, планет, веков –
И ни криком, ни шёпотом, и вообще – никак.

Было время – разбрасывать. И собирать – пришло.
Первой брошу, безгрешная, только – в саму себя.
За неверность неверностью – даже и не смешно –
Я ни подло, ни дружески, я вообще – любя.

Рекам – быть океанами. Это уже потом.
А пока – я барахтаюсь в боли, как в киселе.
Мне не грустно, не радостно, мне вообще – в дурдом.
Это чувство сродни нерождённости на Земле.
И будет май
Привычное дело – полгода ругать погоду.
Наскучит и это. Замолкнем. И будет май.
А мир так огромен, что ловишь любовь по ходу,
Хватаясь за вечность, поймаешь и – будет мал.

Не жди подаяний, не верь в чудеса и сказки:
Шесть месяцев слякоть – не лучший ли антидот?
Роптать на прогнозы, предсказывать по-заправски –
Наверно, честнее. А май, он и так придёт.

И будут раскаты, и будут хмельные ливни,
И пчёлы, и клевер, короче – и будет май.
Любовь догоняя, к ногам целый мир свали мне –
Пусть маленьким станет и тесным – но ты поймай.
Невызревшие вишни-угольки
На серый пепел мартовского снега
Каникулы ступили сапожком:
А им, хоть снег, хоть слякоть – лишь бы бегать!
Хоть в салочки, хоть в прятки – всё бегом!

Хоть шумною гурьбой на карусели,
Хоть дружно в пиццерию, хоть в кино –
Каникулы вбежали! Нет! Влетели!
В беспечный беспортфельный выходной!

Рассыпались горошком зимней вишни
В мороженое в вафельном рожке.
И развалились в красочной афише
Крольчонком на морковном лежакеˡ .

Искристое каникульное счастье
Глазёнками моргало в кинозал!
Но чёрный дымный вспыхнувший фломастер
Глазёнки навсегда заштриховал.

Каникулы влетели. Нет. Взлетели…
Невелики, а потому легки.
А Бог в ладошку собирал без цели –
Невызревшие вишни-угольки.
_______________________________
ˡ Во время пожара в ТРЦ "Зимняя вишня" в Кемерово 25.03.2018,
унёсшего множество детских (и не только) жизней, в запертом
снаружи кинозале шёл сеанс мультфильма "Кролик Питер",
на афише которого кролик изображён лежащим на груде моркови.
На восток
У вечной любви не должно быть прозы,
А вечной поэзии Бог не создал.
Боюсь, что разлюбишь и будет поздно
Пускаться от чувств наутёк.
Захочешь убить – убивай внезапно,
Без долгих речей и контрольных залпов,
Но только дождись, чтоб спиной на запад,
А взглядом была на восток.

Пусть будет последним, что я увижу –
Восход, обнимающий соню-крышу,
Я стану к нему по-вселенски ближе,
Когда отделюсь от себя.
Я стану сама – новым днём, восходом.
Мне весь небосвод будет в ноги подан,
Я буду и цвета, и вкуса мёда,
И звука осоки в степях.

Стократно рождаться и жить беспечно,
А в полдень лучами топиться в речке –
Без боли, без страха, без мук сердечных,
Изведанных в мире людском.
У вечной любви не в цене закаты,
Но Божий подол второпях залатан:
Семь дней на придумку блаженств и каторг,
Сведённых в любовь – два в одном.
В грязи
Где-то – феерия солнц и неб,
Здесь же – в грязи умирает снег.
Чёрт с ним, давай, ни тебе, ни мне –
Будем друзьями.
Ты – шалопай, поперёк и вдоль,
Я же – и сверху, и снизу – боль.
Взялся мусолить любовь – мусоль,
Ты же упрямей.

Ты же дурней, чем дворняга-пёс,
Треплешь замызганный хвост вразброс,
Рваный башмак на порог принёс –
Пёсьи трофеи.
Хочется косточек? – На! Грызи!
Преданность вёсен и веру зим!
Здесь всё равно круглый год – в грязи,
Мерзостью веет.

Здесь – всё одно, что февраль, что март –
Лучшее время сойти с ума.
Не зарекайся – тюрьма, сума –
Вровень поделим.
Там – ты упрямей, дурней и злей.
Здесь же – чёрт с ним, ни тебе, ни мне –
Будем друзьями и даже вне
Этой постели.
Хурма
Где-то на подступах в горле застрял февраль,
Словно невызревший вяжущий ком хурмы.
Можешь про вёсны в подснежниках мне не врать –
Я в них нападалась вволю с небес седьмых.

Эти цветочки в печёнках уже! В ноздрях,
В лёгких, в желудке и далее кое-где.
Эту романтику в рот не пихай мне зря –
Как бы не вытошнило от неё к среде.

В среду с двенадцати ночи начнётся март –
Это не факт, что в четверг я смогу сглотнуть.
Будь она проклята эта твоя хурма –
Вдарь кулаком по спине! Или пулей в грудь!
Недоделанный Локк
Убить, не убью, но пошлю тебя на…
(Я в казнях слегка уклончива).
Победу всегда порождает война.
И эта война – окончена.

А лучше бы мы нарожали детей
И бились бы с их простудами.
Но мудрость гласит, что не вредно хотеть
И мы оказались «мудрыми».

Особенно ты, недоделанный Локкˡ,
Не вникнувший в толк суждения –
Налево «умище» в штанах поволок
За опытом в похождениях.

Убить, не убью – жалко руки марать.
Брать пленников – не охочая.
Выходит, гуманнее – просто послать,
Подальше и подоходчивей.
___________________________________
ˡДжон Локк – англ. философ 17 в., одним из утверждений которого было то,
что знание определено опытом, полученным чувственным восприятием.
Ты убит
Если твой враг стеснённый
От страха озяб –
Он твой раб.
Если твой раб сечённый
Ладони напряг –
Он твой враг.

Если твой враг сражённый
Тобою прощён –
Ты силён.
Если твой раб склонённый
Целует сапог –
Ты убог.

Если твой враг прощённый
Влачит с тобой плуг –
Он твой друг.
Если твой раб озлённый
В раздумьях не спит –
Ты убит.
Дремота
Там, за притихшим, теряющим ноги причалом
Море, мурча колыбельную, скалы качало –
Песня, едва отзвучав, начиналась сначала,
Тая на дне сине-серо-небесного чана.

В люльку солёную цвета черничного мусcа
Звёзды свисали, как будто жемчужные бусы.
Месяц молоденький тонкий – мальчишка безусый –
Плёлся, как мамкой отправленный выбросить мусор.

Берег, увенчанный белыми рюшами пены,
Навзничь раскинулся, будто младенец блаженный.
Чтоб не озябнуть в ночи, капюшон свой надену –
Постерегу до рассвета дремоту Вселенной.
Венчальное платье из ситца
Меня не любили сто лет.
А я не любила все двести.
К лицу ли мне белый букет,
Как самой счастливой невесте?

К лицу ли ромашки венком
И пух-одуванчик фатою?
К реке на заре босиком
Пойдём мы венчаться с тобою.

Насквозь пусть просветят лучи
Венчальное платье из ситца,
Чтоб ты разглядел, различил,
Как сердце моё будет биться.
Год неверной собаки
Я рабыня своих иллюзий.
А теперь и своих терзаний.
Ты слегка был не мною занят –
Перед носом, перед глазами
Всех подряд облизал, как Тузик.

Я тебя по наивной дури
Опрометчиво наделяла
Всеми свойствами идеала.
Оказался псом захудалым
В двухсторонней потёртой шкуре.

Заблуждалась я в чувствах сильно,
На доверие сделав ставку.
Не при мне будешь дальше тявкать.
Если ж впредь пожелаю шавку –
Подберу в подворотне псину.
Миндаль
Убери этот запах немедленно от лица,
Этот пряный слащавый миндаль на твоих руках,
Через миг будет поздно и горестно отрицать
Мой страх.

Через миг буду чувствовать пальцы твои, все пять –
Исхудавшей щекою в ладонь твою опущусь.
Буду, жадно губами к запястью прильнув, считать
Твой пульс.

Убери, мне нельзя опускаться, нельзя прильнуть.
Мне лишь остов солдата по стойке сейчас пригож.
А иначе скользит под лопаткою по ребру
Твой нож.