Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

Зазеркалье души

+764 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Елена Ядрина
Вернувшийся
Он ходил на войну. Каждый день. Никогда не отлынивал.
В семь утра. По будильнику. Кофе и ломтик дор-блю.
Амуниция в строгих тонах от стального до синего.
Дипломат. И походка, как будто в наушниках блюз.

Но наушников не было. Он меломан – не удавшийся.
Что и слушал, то – только приказы «в атаку! вперёд!».
Наступал. Каждый день. От войны не уйдёшь, не отмашешься.
И войну за тебя не свершат – никуда не уйдёт.

Но грозилась – жена. Говорила, не хочет бесславия –
Рядовой без особых заслуг и геройских наград.
Каждый день бронебойными пулями каску дырявила.
Он и в тыл-то такой возвращаться не очень был рад.

И однажды вернувшись из боя быстрей, чем положено,
Без речей и без рук, прямо – в спальню уставший солдат.
У кровати доспехи его воеводы разложены:
Это – в яблочко, это – не лечит уже медсанбат.

Он ходил на войну. Но погиб не на ней. Он – вернувшийся.
Верный воин. К врагу – беспощаден. Но к женщине – слаб.
Он в тот день был без каски – впервые под блюзом в наушниках –
Но от подлости, супер-снаряда, она не спасла б.
Могущество синего
Лопатками взмокшими липнуть к скале… И сползать…
Размазанно… Медленно…
Впечатывать копии солнца в пустые глаза –
Зеницами медными.

Лазурную нефть перекачивать в ёмкость орбит –
Небесное топливо.
Мой бог не жалеет мне времени – бес мой скорбит –
Солёного, тёплого.

Мой бог не жалеет мне пряности* – бес мой взбешён –
Маршруты намечены.
У Космоса тысячи звёздных погашенных жён,
А я буду – вечная.

Пределы терять в световых километрах-годах –
Нарочно, осознанно.
Таро – по планетам о жизнях истёкших гадать:
Я в сотый раз создана.

Расти. Расширяться. Вселенски бессмертие длить.
Раненья зализывать.
Зрачками иба́да** вести непрерывную нить
И прятать за линзами.

Кометам хвосты прижимать каблуком – подчинять
Могуществу синего.
Мой бес обезглавлен – мой бог меня в божью тетрадь
Вписал, как просила я.

__________________________________________________
*Пряность (термин вселенной Дюны Фрэнка Герберта) – вещество, расширяющее сознание и необходимое для расчёта межзвёздных перелётов. Обладает стимулирующим, гериатрическим и галлюциногенным эффектом.

**Глаза иба́да (термин вселенной Дюны Фрэнка Герберта) – характерный признак употребления пряности. Глаза полностью становятся тёмно-синего цвета, агенты Космической гильдии скрывали их контактными линзами.
Крепости (диптих)
ЛИЦАМИ – К ТРОЕ

Нам не нужно ветров, парусов, направлений и вёсел.
Если книги не врут, то все реки текут в океан.
Если оба прочли между строк, как нас чувства уносят,
То – в дорогу, пока этот воздух желанием пьян!

Если книги не врут, то в конце всё закончится счастьем.
Переписанных глав мы – соавторы: дерзость пера.
Но из нас ни один к эпилогу никак не причастен.
Это право – небес. Мы не смеем его препирать.

Мы не смеем просить. Мы и так слишком много посмели.
В этой книге не сказано чем за любовь заплатить.
Корабли жаждут воли, срываясь нечаянно с мели.
Города окрыляет (и рушит) влюблённая прыть.

Но сейчас мы – плывём. Нам не нужно ни неба, ни крыльев.
Мы уткнулись глазами в страницы. Друг в друга – мечтой.
Города себе строили крепости, рвы себе рыли.
Но затея – сердца́ удержать – оказалась пустой.

И сейчас мы – вдвоём. Я прошу, продолжай прижиматься.
Продолжай мне шептать прямо в ухо из книги слова.
Если книги не врут, то вся истина – в тексте пульсаций:
Ощущаю спиной. Этот том нас друг с другом сковал.

И пока внемлем стро́кам, в которых мы сами герои,
Нашу лодку несёт – нам не нужно ни вёсел, ни волн.
Оба спинами – к Спарте. Застывшие. Лицами – к Трое.
И пока воздух – пьян. И пока за спиной – никого.


И СПАРТЫ МСТЯТ

Сиди со мной. Читай мне. Говори.
Звучи. Перекричи меня немую.
Я даже губ твоих влекущих не целую,
Чтоб ты не смолк – ни внешне, ни внутри.

Чтоб голос твой гасил шипенье тайн,
Ползущих угрызеньями в раздумья –
Виной своей гремучею расту я.
Глуши. Переговаривай. Читай.

Ходи за мной. Преследуй. Находись.
Будь тенью. Не бросай своей Елены.
И в ванной. Спрячь меня под слоем пены.
От них. От нас. От всех. Читай, Парис.

Без пауз. Без тонов. Читай, хоть бред –
Вникать в слова сейчас я не способна.
Я слышу – шлейф за мной витает злобный.
Я слышу лязг – из ножен меч воздет.

Я слышу зов – cупружьей мести глас.
Любовь двоих – Вселенной не спасает.
Под пеной спрячь. Раздетая, босая.
Отпой меня. Читай. Последний раз.
_ _ _
От века – как любовь ни узаконь –
И Спарты мстят, и погибают Трои.
Когда на кон сердца возложат трое –
И кон опустошён, и полон конь.
Уход
…А про́житый день ещё больше напрасен, чем кажется.
Мечты кавалькадно-легко удаляются прочь,
Следы их теряются в грязно-заснеженной кашице.
И я ухожу – феврали сапогами толочь.

До солнечных вёсен дойти бы – отныне я пешая.
И темень разбитыми буднями колет глаза.
Готова ползти, лишь бы упряжь на морду не вешали.
И лишь бы хозяйским кнутом не вернули назад.
Усталый зверь
Ласку льёт волна, ладони лижет –
Плавный плеск слюны.
Зверь усталый подпустил поближе –
Мил, слегка уныл.

Распластался у скалы лениво,
Головой прильнул –
Колыхнёт солёно-мыльной гривой,
Глянет на луну.

Глажу медленно любимца – млеет,
Лапой трёт валун.
Слопал – млечная блестит аллея –
Миллионы лун.

Внемлет, слушает – в нём утонули
Мысли и слова.
За неделю я рахат-июлем
Прикормила льва.
Аллилуйя!
Я искала его. Изначально – в твоих карманах.
(да, я рылась в твоих карманах, пока ты спал)
Где ещё мне искать – с потолка не снисходит манна.
И когда ты находишь тропу, а она – обманна.
И когда переделать седло на осёдлость – рано.
Вот тогда испаряются повод, маршрут, запал.
И ты лезешь с досады туда, где и лаз-то мал,
Застревая, едва вырываясь живым. (осанна!)

Я искала в словах. Не пропетых тобой. Мною мнимых.
Уходящей спины красноречие – твой конёк.
(лучше б в первую встречу вот так же протопал мимо)
На затылки не вешает Бог ни венки, ни нимбы.
Коль не святость, но совесть лицом обрести ты мог.
Коль не рай на двоих, но покой обрести могли бы.
Где искать… В одиночку не сдвинуть молчанья глыбы.
Одинока ли я… (свят, свят, свят!) А вот ты – одинок.

Я искала. В твоих колодцах. Миндально-хитрых.
А чуть позже – под микроскопом. В твоей крови́.
(о, сейчас закидают за рифму – поэт, лови!)
Я проверила каждую капельку. Все пять литров.
Твои вены, твои артерии с корнем выдрав.
Твою душу узрев навыворот. (ну и вид!)
У любви смысла – нет. И (аминь!) запускаю титры.
_ _ _
Погоди… (аллилуйя!) прозрение: нет – любви!
Буран
Я хочу, чтобы шёл снег.
Шёл… Шёл…
По пятам. Заметал след.
Шов в шов.

За минуту одну скрыл
Путь. Пусть
Бьёт размахом седых крыл
В грудь грусть.

Я хочу, чтобы вдруг стал
Бег бел.
Чтобы ветер – один к ста –
Пил, пел.

Чтоб разлуки буран съел
Вмиг мир.
А как стихнет, чтоб: мир – цел,
И – мы.
Гардероб
Алое платье-любовь шито белыми нитками.
Горе-ткачей, да бездарных портных всё мани́т ко мне.
Не по размеру одета опять, не по случаю.
Это моё «голой правды хочу» – оно лучшее.

Что ни фасон – под гребёнку единую стрижены.
Это твоё «мы не в гамме с тобой» – оно ближе мне.
Два сапога – мы не пара. Мы оба – на левую.
Правды хочу, но не голою быть королевою.

Шляпой не скрыть наготы – за балду не держи меня.
Это твоё «как хорош гардероб!» – оно лживое.
Грудью враспашку, душой наизнанку боль встречена.
Это моё «жить в чём мать родила» – оно вечное.
Скорость
Однодневные бабочки, век не дожив,
Умирают на лобовом.
Сострадание застит глаза мне. До первой мойки.
Вдруг разбиться, не падая, крылья сложить –
Не представить мне каково…
Не представить мне даже, как крылья расправить бойко.

Ведь лететь без оглядки не значит – полёт.
Что по трассе, что по судьбе.
Обуздать восемьсот лошадиных не значит – воля.
Поливаю педалью. И время польёт
Бренной пеной мой джипный бег.
Смоет пыль. И останутся лишь от руля мозоли.
_ _ _
Я лечу по делам. А они – никуда.
Но бесцельное значит – рай.
Каково быть убитым – не изгнанным даже – в рае...
Руки жжёт – восьмистам лошадиных узда.
Скорость – ад. Разгонись, влетай!
С каждым метром я в нём – нерождённая – умираю.
Сад
День растянулся до принципа длинной строки.
Жду до заката – и в сад, к распустившимся розам.
Самое время: стихам и свежо, и не поздно.
Самое место: слова для блокнота легки.

В лоно тенистой скамьи погружаюсь я вдоль,
Ноги закинув, как раньше тебе на колени.
Рай мой плодовый тобою на ельник променян.
Яблони срез выделяет слезливую соль.

Воспоминанья о счастье – мой скромный трофей,
Вынесенный из любви вместе с запахом мая.
Внемлю ему слепо-глухо-недвижно-немая.
Рифмы тоскуют и жмутся к страницам плотней.
Иерусалим
«…И не войдет в него ничто нечистое
и никто преданный мерзости и лжи…»
(Библия, Новый Завет)


Чёт на чёт не всегда делим,
Коль в остатке есть третий лишний.
Я не твой Иерусалим* –
Трёх религий и трёх Всевышних.

Мой удел – не лишиться стен.
Обжигают горшки не боги.
Пот стечёт с раскалённых тел,
А в душе загноят ожоги.

Святость – путь. По ступеням вверх.
Кое-где не хватает досок –
Не впадай ни в одну из вер,
Не рискуй неразбитым носом.

Не гонись, не ищи следов,
Как легавая лунной масти.
Ты хозяев менять готов,
Мордой к новым перчаткам ластясь.

Святость – блеф. Для гнилой души.
Убедись, что не споришь с Богом.
Тот прощён, кто, как все грешил,
Но ремнём сожаленья стёган.

Спор веди лишь с собой самим.
Проявляется семя в жите.
Я не твой Иерусалим.
Ты – Содомо-Гоморры житель.

__________________
* Цитата из рассказа «Долина грохочущий копыт» Генриха Бёлля.
Грешница
Тихий… В рассветном белёсом тумане – особенно.
Бог утирает слезинки травой: Богу – Богово.
Сгиб коромысла раскачен биеньем подрёберным.
Ранняя поступь привычна по склону пологому.

Полнятся вёдра, как бременем грудь: бабе – бабово.
Плеск будоражит покой запотевшего зеркала.
Грешница, не утирая слезы́ – в реку капала.
Тут же обратно с водою бесцветною черпала.

Тут же обратно на горб не испитую долюшку –
Пить-упиваться – тоска не иссякнет, не высохнет.
Счастье течением сносит – с судьбой не поспоришь тут.
Сердцу людские сухие законы не писаны.

Руки распахнуты – сгиб коромысла приласканный
Вместо возлюбленных плеч голубка незаконного.
День за спиной набирается майскими красками.
Тихий… Молчаньем вещающий суть: Дону – доново.
Окурок
Он в спальне её уложил.
И спрятал на кухне ножи.
И сплюнул с балкона прогорклое спёртое «хватит».
Высотки, огни, этажи…
Уже поперёк эта жизнь,
Зажатая между подушкой и спинкой кровати.

Истерики, вазы, плевки.
Терпение нервов мужских.
Силён. Но влюблён. И по этой причине затуркан.
Любовь надоело лечить.
Он бросил на столик ключи.
И стрельнул по клумбе, не целясь, коротким окурком.

Лицо желваками напряг:
«Живи, задремавший мой враг».
Сжигающим взглядом обдал силуэт разморённый.
Замедлил у самой двери:
«Ты в сердце моём. Ты внутри».
Входную – прикрыл. Но сквозняк хлопнул дверью балкона.

Он так двадцать раз уходил –
Банально до боли в груди –
Спускался на первый и, лифт не покинув, жал пятый.
– «Окурок ходил поднимать».
И снова зажатую прядь,
Присев в изголовье её, поправлял виновато.
Не верю
Ни казни́, ни спаси – я с тобой ни преступна, ни праведна.
Я затравлена – загнанный зверь – убивай меня правильно.
Целься в мокрую спину, добыче в глаза не заглядывай –
Пощадишь ненароком, а в смерти отсрочки не надо мне.

Надоело зализывать раны – дары твоих промахов.
Надоело скитаться по тропам прерывистым, ломаным.
Убивай меня метко – одним окончательным выстрелом!
Разрывным! А иначе опять недобитая выстою.

А иначе по новому кругу погоня запустится –
Мы увязли, мы след потеряли в любовной распутице.
Если смотришь в прицел – состраданье к мишени бессмысленно.
Станиславского нет на тебя! Убивай меня искренне!
Пастбище
Столпившимся стадом стеснилось старинное стойло.
Стекает пластами лучистыми август со стен.
Горласто-истрёпанной строчке пастушьей не стоило
К искусству стремиться. Стихают стихи. Стынет степь:

Стогами грудаста, истомна душистыми струями –
Стезя материнства всевластным богатством густа,
Цветасто пестрит, шелестит травянистыми струнными,
И стелет постель, и росится старушка, устав.

Кусты-истуканы, ершистые стражники крепости,
Просторное пастбище мужественно стерегут.
Станица в сторонке – простецкая пристань окрестности –
Кресты златостволые стройно над жестью растут.

Студёный источник несётся в раскидисто-чистую,
Стеклянную свежесть, простёртую стоком под мост.
Стократный заливистый стрёкот оркестрами выстроен.
Стемнело. Вихрастый костёр заступает на пост.
Провал
У памяти отзвук долог:
Летит невесомо к дому,
Где счастье в глазах – бездонно,
Где крошен в асфальт мелок.
Где с братом купырь жевали.
Где мама ещё живая.
Где я доросла с Живаго
До дрожи «мело, мело…»

Где бредила конным спортом,
Свой страх выгоняя с потом –
Одна средь мальчишек, с понтом
Рождённая новой Д'Арк.
Где крепкий курчавый конюх
Оставил мой пыл в загоне
И так ничего не понял.
Но боль это тоже – дар.

Где бабушка всё учила
Добру не искать причины,
А злу улыбаться чинно
И делать опять добро.
Где я набрала пятёрок
И ринулась с ними в город,
Телегу сменив на скорый,
А радугу – на табло.

У памяти голос тонок.
А жизнь, не меняя тона,
Надрывно и беспардонно
Диктует свои права.
Но всё ещё мысли держат
Мелодии хрупкий стержень:
И ноты, и ритмы – те же.
А слухом слаба – провал.
Кошки-мышки
Он так сексуально-изнеженно прячет
В меня полусонную нос свой кошачий.
И как бы мурчит.
И как бы клубочком меня обнимает.
А я недвижимая, глухонемая –
Исчезла в ночи…

Смешалась с молочностью лунного света –
Я так же прозрачно-белёсо раздета
И так же сладка́.
Он так аппетитно, как будто, лакает.
А я, как на блюдце, в постели – нагая:
Слюна с языка…

Он так соблазнительно ёрзает лапкой –
По коже мурашки, как будто мне зябко,
Но чувствую жар.
А время к рассвету торопится слишком:
И будем, натешась всю ночь в «кошки-мышки»,
Мы – просто лежать…
Лиловый гейзер
Мой новый день сулит мне новый воздух –
Чуть сладких ранне-мартовских ветров.
И мир с утра из бурных мыслей создан –
Не так как раньше скуден и суров.

Сегодня жизнь моя – лиловый гейзер –
По цвету чувств сердечных и пальто,
В котором я бегу, не став тверезей,
Вдохнув прохладу возбуждённым ртом.

Спешу к тебе, ломая стены будней
Шифонным шлейфом шарфа-шалуна.
И целый город – мой! Хоть многолюден.
И вся весна – моя! Я – влюблена!

И небо – для меня! Без дна, без края!
И крылья-по́лы у пальто – легки!
Лечу в любовь, трамваи обгоняя –
Парят над тротуаром сапоги.
Беглянка
– Ой, ты, маменька, и ты туда же:
«Что же будет», да «что люди скажут».
Не брани дитя своё родное.
Ой, и так душа-сердечко ноет.
Приголубь меня, умой подолом.
Стосковалась я по вам, по дому.
На чужбине – не в родимой люльке –
Прикачаться, придремать смогу ль я.

– Ой, ты, дитятко, бедовы слёзы,
В ноги мамкины кидаться поздно:
Унесло течением веночек,
Безымянный пальчик позолочен.
Не гневи судьбу, не дёргай мужа.
На косу позор тебе не нужен.
Буйну голову покрой, дурёха.
Бабья доля наша – мо́лча охать.

– Ой, ты, мамочка, седые пряди,
Не гони кровинку бога ради.
Запусти под крылышко цыплёнка,
Дай уткнуть в наседку клювик тонкий.
И зерно чужое комом в горле,
И не ясен свет просторных горниц,
И под окнами сверчков не слышно,
И ветра всё дуют к нашим вишням.

– Ой, ты, доченька, побойся Бога.
Бабий жребий не весёл, нелёгок –
Оторвут телёночка от вымя.
Да и я, и мать моя так выли.
Потерпи, детинка – всё сойдётся.
Чай, у них там не другое солнце –
И тебя пригреет, приласкает,
Прорастёшь, тростинка, лепестками.
Будет пахота и будут ливни,
Зашумят поля-хлеба зазывней,
Да и ты, дитё, отяжелеешь –
Будешь, тыковка, круглей, желтее.
Лопнешь зрелая и станет – двое.
Одиночка, знамо, в полночь воет.
А когда к груди приложишь свёрток,
Мир неведом станет, перевёрнут.
Зваться мамкой, то не звать-то мамку –
Жизнь наденешь, девка, наизнанку.
Не дури, горюнюшка, ступай-ка.
Мол, несёшь свекрам от свахи сайки.
Дотемна, а то и заругают.
Знай, судьба твоя теперь другая.
Ну, беги, пока отец не видел,
Сокращай-ка через Манин выдел.
_ _ _
Развернулась дочушка – немая –
К животу гостинцы прижимая.
И пошла в закат. Домой из дома.
Уголок пыля платку снято́му.
Мать тащилась следом до калитки:
Провожать кровинку - шаг не прыткий.
Шла, одной рукой слезинку скинув,
А другой крестя родную спину.
Пострадавшая
О, мой преступник, мой грабитель милых дам!
Не утруждайся, я сама тебе отдам
И ридикюль, и украшенья, и манто –
Как ты снимаешь, не снимал ещё никто.

О, мой налётчик, мой решительный бандит!
Твой пистолет меня, конечно, победит:
Одетой в дуло не смогу смотреть ему –
Беспрекословно платье тоже я сниму.

О, мой разбойник, мой бесстыжий хулиган!
Ты в подворотне этой мне на счастье дан!
Я для тебя не пожалею и белья –
Как я снимаю, не снимала раньше я.

О, мой злодей, мой рэкетир из-за угла!
Я каждый вечер нападения ждала.
Сниму и шляпу, и перчатки, и чулки.
И ты с себя свою одежду тоже скинь!

О, мой насильник, я боюсь тебя! Боюсь!
Я на себе не оставляю даже бус!
Бери и пояс! И бюстгальтер!! И меня!!!

Постой!.. Куда!.. Ну, вот – очередной слинял…
Газификация
Детство моё деревенское чумазое пришлось на отрадный период газификации всей страны. По крайне мере, нашей станицы. Взрослые воодушевлённо обсуждали перемены. А нам, детям, понятное дело, даже невдомёк было о предстоящих перспективах, у нас другая радость – траншея для газовой трубы, вырытая вдоль дороги по всей улице. Настоящий окоп! Мне – по шейку. Из него мы и воевали с «немцами» целыми днями, свободными пока ещё за пару недель до «первый раз в первый класс». А родительские запреты «это опасно» только больше добавляли нам боевых реалий.

В то душное утро все бойцы ещё зоревали. А я уже служила по совместительству и по обыкновению нянькой. Ох, и ненавидела же я эту свою службу! Скучная она. И нервная. А самое обидное, что за каждый подвиг я потом таких получала! Вечно мне за мою подопечную влетало. То сама влезет куда-нибудь, то сдаст, куда я влезла! И как столько вредности может быть в человеке! Где только набралась за свои три года! А ещё сестра называется. Настрадалась я от неё изрядно.

Газовщики были уже на стадии сварочных работ. Как раз в нашем проулке. Трубы, проложенные возле рва, приваривали одну к другой, превращая в цельную длиннющую трубу, которую потом предстояло опустить в ров. Вот на эту длиннющую, уже сваренную мы и уселись верхом с трёхлетней Людкой под огромным орешником у дороги напротив нашего дома. Она коричневыми ладошками молодые орехи от кожуры очищала, а я – такими же коричневыми, колотила их камнем на трубе и совала в рот ядрышки по очереди то себе, то ей. Из нашей приоткрытой калитки доносились голоса родителей и стук отцовского молотка – крыльцо поправляли. Со стороны рабочих за моей спиной – тоже постукивания, потрескивание сварки и периодические возгласы «взрослых разговоров», которые мама нам не разрешала слушать.

Труба толстая – сидишь на ней, как на коне. Особенно Людка: ножки коротенькие, кривенькие – как раз и обхватывают всю трубу по диаметру. Мысочки засунула под трубу с двух сторон и покачивается с полным ртом, набитым ореховой кашей.

Как вдруг труба стала под нами проворачиваться! Огромная неподъёмная труба сама собой начала катиться в сторону! Я и опомниться не успела, как она навалилась мелюзге на щиколотку. Я спрыгнула, схватила Людку за ножку, тащу – ойкает. А труба продолжает накатываться! Я – толкать трубу! С ноги! А она – на ногу!! Придавила к земле по самое колено. Мала́я, естественно, не усидела, сползла в сторону придавленной ноги, упала на бок, лежит с вытаращенными пуговками... Потом кааак заорёт!

Я на четвереньках упираюсь руками в трубу, чтоб столкнуть её с орущей Людки. Сердечко колотится, ручонки трясутся. Всю силу собрала, какой обладала с учётом обуявшего непомерного ужаса! А труба намертво – не она двигается от меня, а я от неё, колени счёсывая об камни. Глянула в сторону рабочих, а они возятся там вдалеке, дворов через пять от нас, будто ещё сдвинуть хотят.

Людка вопит неимоверно. Я толкаю трубу уже кровяными коленками. Из калитки отец несётся. Следом мама. Дед какой-то, проезжающий мимо на велосипеде, рванул в сторону рабочих, кричит им что-то, машет. Не знаю, сколько вечностей длился этот кошмар. И как Людка у отца на руках оказалась. Но поднималась я со своих зудящих щиплющих коленок уже с абсолютной убеждённостью: ну всё – убьют. Прощай, жизнь молодая. Отжила я своё.

А что – хорошо отжила. Счастливо. В достатке. Куклы, медведь даже мягкий. Масло. Шоколадное. Не на хлебе. Кусками. Путешествовала опять-таки я много: и дед на пасеку в поля брал, и отец на сенокос возил, и на мотоцикле я рулила один раз! Что там говорить, жизнь у меня была насыщенная. Богатая. На пасеке даже к азартным играм пристрастилась благодаря деду, картёжнику. Помирать не жалко – хорошая жизнь была прожита.

Голубей даже разводила! Два дня. Дядь Жека мне голубку на развод подарил. Белую! И сизаря. Ванька соседский мне обзавидовался пока я их в авоське домой тащила. Чуть не расплакался, мне показалось. Сжалилась я над ним – поделилась. А зачем мне два, мне на развод и одного хватит. Голубку, конечно – себе! Я за ней, ой, как хорошо ухаживала! В старый крольчатник посадила на второй ярус – дядь Жека сказал, им лучше на чердаке. И зерна, и воды, как было велено. И масла шоколадного не жалела! На третий день проверять полезла, не развелась ли там моя голубка. Дверцу открыла и шарю на ощупь. Голубятня у меня была бы, конечно, завидная, если б тогда я с ведра перевёрнутого не оступилась. Есть что вспомнить. Много хорошего.

Были, конечно, и несчастья, не без этого. Но это мелочи жизни. А из крупных – вот сначала сестра в доме появилась, а потом, родители, видно, решив, что одной сестры маловато будет, чтоб жизнь мою испортить окончательно, купили мне пианино. Но зато и велосипед у меня был – свой. «Орлёнок». Голубой, настоящий, новый, из магазина, а не как у Ваньки – от старшего брата. Весь побитый, скрипучий, с разными педалями и рваной сидушкой. Так что жаловаться мне грех. Счастливая я была. Всем бы – такими счастливыми!

Стояла я так в раздумьях, повесив плетьми ручонки, в битуме перепачканные, обессиленные. Плечики ссутулив, оттянув их книзу, что и бретелька сарафанная сползла. Коленки содранные растопырив, стопы скосолапив. Стояла, былинка, погружённая в воспоминания свои глубокие. Умиротворённые. Поставив глазёнки чёрные стеклянные куда-то на мамину переносицу. Не моргая, не реагируя. И, видно, не было во взгляде моём ни страха, ни вины, ни чувства сожаления о содеянном. А одна только отрешённость блаженная, неземная. Уносящая меня отсюда далеко, в детство моё медовое. Куда-то туда, в ту даль, скрытую там, за маминой переносицей. Вся жизнь перед глазами в один миг заново прокрутилась. Будто всю жизнь так стою.

И ещё стояла бы. Если б возле переносицы маминой с двух сторон уголки не заблестели. Я включилась автоматически от этого блеска, взгляд на мамины зрачки перевела – огромные, испуганные, бегающие. Вижу, маму как затрясло! Как побагровела она! Как задёргались у неё губы! Думаю: ну всё, неужели не просто убьют через отрывание башки, а ещё и руки-ноги сначала поотрывают. И вот тут уже не по себе как-то стало. На секунду. Только секунда у меня была на это осознание. Потому что в следующую я уже оказалась схваченной. Руками мамиными трясущимися тааак сдавленной! Тааак к груди её прижатой! Что кровь моя вся в пятках осталась, а в мозг ничегошеньки не поступало и думать он уже и вовсе не мог о том, что вообще происходит. Чувствовала только, как губы мамины тыкались мне в лицо беспорядочно всюду. То в лоб, то в глаза, которые даже открыть не могла я из-за этих тыканий. То в щёку, то в другую. То в подбородок, то в нос, то прямо в ноздрю попала. Целует, треплет меня, причитает каким-то не своим, истеричным голосом – «доча, доча, всё хорошо, успокойся, всё хорошо, слышишь, доча». Я вишу, сандалиями болтая, зажмурившись – сморщенная, как яблоко бабулино из бочки, квашеное. Замлевшая на полтела, отмершая. Удушенная материнскими крепкими объятиями. И думаю: ошиблась, не отрыванием башки казнят, а передавливанием тела.

То ли мама детей своих тогда перепутала. То ли облик мой в ту минуту и впрямь был нездоровый.
Губами в цветок (акро)
В облаках растворяется след испарённого снега.
Если завтра мы в плюсе, то санки – айда на чердак!
Спозаранку успею к ручью за подснежником сбегать:
Наклонюсь к нежной фее, чтоб сон не нарушить никак,
Аккуратно оставлю цветок на прозрачном запястье –

Дарит мартовский рай для любимой моей кандалы.
Лучезарный пробудится взгляд – в нём за счастье пропасть мне –
Ярче синего неба, которому окна малы!

Тонкой плачущей пикой зима звонко сбросится с крыши –
Ей погибель пернатый предпраздничный вестник предрёк.
Без ума от весны – март сознанье последнее вышиб –
Я шепну "поздравляю" и влипну губами в цветок.
Качели
Сухо.
В горле. В душе. В перестрелке. В квартире. В осени.
Сука!
Ради неё и по стёклам, и в угли – бо́сыми.

Снова
Упряжь попала под хвост и кобыла – вспенена.
Скован
Цепью-любовью, звенящей в ушах изменами.

Больно.
Пуля и то – грудь мою разрывала ласковей.
Волен
Точку поставить, да брежу – наивный – сказками.

Боже,
Я никогда не просил, а теперь – услышишь ли:
Можешь
В будущий раз – чтобы сердце мне насмерть вышибли?

Сильный.
Только – не с нею, не в парке с её качелями.
Зимы
Жгут солнцепёками, августы бьют метелями.

Таю
В лживых руках, возвращённых домой нена́долго.
«Таня»…
То – в подбородок с мурчаньем, то – в стену с матами.

___________________________
По мотивам фильма "Качели" А. Сиверса, гл. роли - А. Мерзликин, М, Миронова.
Бобёр и кукушка (басня)
Плотину выстроить решил бобёр,
И воду направляя в бор,
Задумал на зиму устроить хатку там
На зависть всем бобрам
И барсукам,
Жениться на какой-нибудь бобрихе,
Детишек завести и жить семейством тихим.

Подгрыз сосну, свалил и был таков:
Зубам бобровым – пара пустяков!
Стащил к ней ветки и сучки,
И взялся глиной к ряду ладить мастерски́.
Как тут кукушка – первый умник сосняка –
Завидев дело свысока,
Решила дать бобру совета
И села на ближайших ветках
С приветом.

– Сосед, да ты ж не то кладёшь!
Вон тот дрючок негож.
Его откинь.
С такой трухлёй не выстроить твердынь.
Тащи вон то бревно,
Мне сверху здесь видней, и говорю, оно
На правый край тебе пойдёт как раз –
Мой глаз алмаз.
А левый – малость заверни
За пни.
А лучше б стройку начинать по чертежу
Но так и быть, сосед, пока свободна, удружу –
Подскажу.

Сук выпал у бобра из лап:
– Гляди-ка ты, нашлась прораб!
А то как и тебе из глины будет кляп!
Учила б квакать лучше ты болотных жаб,
И то бы толку было боле.
Про стройку не тебе глаголить,
Кукушке, без кола и без гнезда,
Тростинки в клюв не бравшей никогда –
Тебе самой бы у меня учиться!
Лети и не мешай, пустая птица,
И заруби, что дело мастера боится!
- - -
Коль не держал рукой мозольной кирпичи,
Строительству другого не учи.
Дважды рождённый (акро)
Дважды рождённый: рубашка крестом помечена,
Ежели матери две – и земля, и женщина.
Схватки в роддоме и схватки с врагом неистовым
Ангел крылом занавесил – и миф, и истина.
Небо – простор парашюту. И пулям вражеским.
Талого снега по полю разлита ряженка –
Ниже и – грудью сыновней прилипнуть к матери.
И – день рожденья второй на февральской скатерти.
Каждый защитник да будь защищён Создателем!
Кнут
Он молод и крепок. Но боль и титанов не милует,
Линчуя сердечную мышцу горячим кнутом.
Полгода он – мёртв. Воскрешается – встречами-мигами.
И снова убитый живёт месяцами потом.

Он быстр и горяч. Но печалью и молнии тушатся.
В любви – нет вины. Не суди, да не будешь судим.
Она предлагает – друзьями. Он рад, но – не дружится.
А любится. Любится! Сильно! До соли в груди!

Ему б – до утра любоваться её хризантемами,
Цветущими в шёлковой клумбе ночного белья –
Локтём подпирая висок, как поэт над поэмами,
Пустым задаваясь вопросом: «где раньше был я?»

А раньше – гонял за мячом с пацанами дворовыми.
А раньше ещё – под кровать заползал за котом.
А раньше – впервые заполнил дыхание рёвами,
Она в этот день – поцелуями, на выпускном.

Дороги ведут, их маршруты порой удивительны.
Под ноги глаза: поднимаешь, а это – судьба.
Она прогоняет, стыдится – чуть младше родителей.
Ушёл бы. Но чувства кипящие не расхлебать.

Он сдержан и нежен. Но ярость вулканит сознание.
И сильные – плачут. А если одни, то – ревут.
И голову б не повернул, если знал бы заранее,
Как хлещет наотмашь в груди разгулявшийся кнут.
Разлюбленный город
Кресло плетёное – трон мой в углу на балконе –
Всё, что я помню.
Всё, чего ради готова на сто революций,
Даже вернуться.
Даже воздвигнуть по новой разлюбленный город,
Знает который
Пятки мои в перекрест – над подвешенной клумбой –
Бабочкой лунной;
Локти твои в перекрест – под моим подбородком –
Властно и кротко
Счастьем меня со спины обернувшие в полночь.

Всё-таки, сволочь –
Осень, сорвавшая с шеи колье поцелуев,
Злостно ревнуя
К вечности звёзд, коронующих наши макушки
Августом душным.

Всё, чего ради – престол мой плетёный имперский.
Робко и дерзко
Я, декабристка – декабрь наступил – возвратилась:
Казнь или милость…
Нежность – в углу на балконе нагая ледышка –
Поздно я слишком:
Топчет босыми ногами колючие хлопья –
Жребий холопий.
Стынут в висящей могиле скелеты петуний.
Купол безлунен.
Город бесцветно-фонарен, ничтожно-огромен –
Клумба на фоне…
Дичь
Он носил ей убитую дичь в рюкзаке охотничьем.
Он был метким, но только не в сердце её огромное.
Да и в общем-то в сердце попасть он хотел не очень-то.
Он был рад попаданию в логово спальной комнаты.

У неё на спине под лопаткой была отметина –
Кучно родинки дробью – но в знаки она не верила.
А когда первый раз обнажённой его приветила,
Он с лицом знатока ухмыльнулся – «ты что подстрелена?».

Ей тогда показалось, что он намекнул на главное,
Мол – «ты любишь меня?», и хотела пульнуть – «конечно же!»,
Как взведённая кровью кипящей его легавая,
С места рвущаяся на «алле!» по следам заснеженным.

Но усмешка стрелкового взгляда – ружьё двуствольное –
Прямо в преданность, в нежность, в любовь! Вот теперь – подстрелена.
Он носил ей убитую дичь – и смешно, и больно ей,
Что такая же для зверобоя она трофейная.
Маковка
От чиркнувшей спички я буду пылать, накаляться, плавиться.
Я буду счастливицей, буду богачкой, звездой, красавицей.
Я буду любить так, как будто для этого лишь рождённая:
Богиней с крылами, распутницей с чаркой, рабой с иконами.

От подлости в спину я буду ползти, подниматься, корчиться.
Я буду озлобленной, буду враждебницей, заговорщицей.
Я буду рычать так, как будто лишь в этом моё спасение.
От боли ломаться, хрустеть, растворяться, как льды весенние.

От слёзной водицы я буду светлеть, возрождаться, чиститься.
Я буду младенцем, невинностью, белой себе завистницей.
Я буду свежеть, обновляться, пустеть, как листок от ластика.
И снова, бездумная, к спичечной маковке буду ластиться.
Гоголь-моголь
Волны у берега – вспененный гоголь-моголь.
Я в октябре позволяю себе десерт:
Пару глотков – две недели – не так уж много
Сладости южной, чтоб кушать и не толстеть.

В старом кафе всё, как прежде: на входе осень,
Лодки на барную стойку вальяжно льнут,
Под потолком приглушённый миньон сквозь просинь
Матовым светом смягчает сезон-уют.

Я прохожу в уголок свой привычный дальний
И припадаю устало к скале-софе.
Я это место пригрела – спиной, годами.
Я только здесь получаю релакс-эффект.

В стиле чилаут* прибой, как тапёр искусный
Звук наделяет способностью зависать.
Будней диета нарушена – сладко, вкусно –
Пью гоголь-моголь, не думая о весах.
_________________________________________
*Сhillout (анг.) – стиль музыки для расслабления.