Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

Живём

+3 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Анатолий Куликов
Из книги
Дождь.

В оконном стекле серое полотно. За глаукомной пеленой дома и деревья. Дождь льёт стеной.
Капли, ударяясь об асфальт, рассыпаются в водяную пыль. Стопроцентная влажность. Вода. А мы, как рыбы лениво шевелим плавниками и пялимся выпученными глазами в стекло. Бездумно и молча. Редкие зонтики проплывают под окном, не нарушая унылый шум дождя. Безнадёга. Так же безнадёжно и бездумно сидел я у окна двадцать лет назад и рассматривал этот сломанный телевизор. Экран рябил серыми полосками и шипел. А где-то там за пеленой дождя бушевали краски и страсти. Смех и гнев, любовь и ненависть. И всё это там. Далеко. А здесь… «ночь, улица, фонарь, аптека». И, тут, в дверь позвонили. На пороге стояло мокрое зеленоглазое существо и смущённо лепетало: «Извините, можно от вас позвонить? Мой телефон упал в лужу,…я позвоню, за мной приедут…». Она вошла и дрожащими руками завертела мой телефон. Я забрал его у неё. «Так. Вы замёрзли и намокли. Для начала идите в ванную и хорошенько погрейтесь под душем. Полотенце и халат я принесу». Затолкав слегка упирающуюся девушку в ванную, я принёс обещанное. «Одежду засуньте в стиральную машинку и нажмите эту кнопку. Потом приходите на кухню пить чай.
Халат превратил её в маленького смешного медвежонка. «Там одежда…Скоро?» «Это, как получится. Садись. Кофе? И непременно с коньяком. У меня коньяк армянский коллекционный. Греет, как горчичники изнутри. Печенье подсохло, зато есть зефир. А, может, ты кушать хочешь? У меня пельмени в холодильнике. Как тебя зовут? И почему ты под дождём? Одна?» "Отвечать по порядку или, одним словом? ... Юта. Пельмени буду». «Юта? Странное имя... А меня Артёмом зовут. Стандартно. Давай на «ты»? Чем ты занимаешься? «Сижу полуголая в чужой квартире и жду пельменей с коньяком.» «А, вообще?» «Я пишу стихи». «Под дождём?» « Я с мамой поругалась. Ушла из дома». «А кому звонить собиралась? Тебе сколько штук?» «Подружка обещала приютить на время. Мне восемь». Загудел чайник, забулькали пельмени и в маленькой кухоньке заиграли краски. Зелёные глаза, рыжие волосы, бордовый коньяк. Мы ели пельмени и говорили об искусстве. Мы хохотали и возмущались, спорили и делились тайнами. Воздух был наполнен озоном и коньяком. «А чем занимаешься ты?» «Я рисую?» «Чего?» «Мир». «Он бесконечен».
«Я люблю это слово. Вечность. Бесконечность». «Ты оптимист. А давай дуэтом». «Как?»
«Я буду читать тебе свои стихи, а ты будешь их рисовать». «Давай». Её стихи были наполнены светом, полутона стерты, но вся палитра дышала радостью и любовью. Она визжала от восторга, разглядывая мои рисунки: «Боже, как точно. Неужели это я написала? Обалдеть! Гляди, дождь закончился. Сейчас тучи разбегутся, и выглянет первый лучик». «Первый лучик уже здесь. У меня на кухне»… «Правда? Такое ощущение, что я тебя знаю давно». «Вечно?» «Вечно».
******************************************
…"Дай свою руку.… Вот так. На ней так покойно лежать! А знаешь, у меня есть мечта. Я хочу увидеть море. Ты видел море?» «Видел». "Какое оно?» «У Вересаева есть заметка.… Одну девочку спросили - Какое оно, море? А она – Море - оно большое». «И всё?» «И всё. Море это бесконечность. За горизонтом тоже море. Когда мы приедем туда, ты сама убедишься». «Ты скоро возненавидишь это слово». «Почему?» «Поумнеешь». «Зря. Спи, любимая, а я буду собирать звёзды, и складывать их, вот, здесь у твоих ног». "Но они бесконечны». «Я их буду собирать вечно».
Разбудил меня её поцелуй. «Мне пора. Рисунки и звёзды я забираю». «Когда?» «Жди». «Я не хочу вечно. Сегодня». «Вот, ты и поумнел. А на улице опять дождь». «Возьми зонт». «Незачем. Такси у подъезда».
Вот уже двадцать лет в дождливый день я сажусь у окна и всматриваюсь в это серое безобразное месиво, подарившее и забравшее у меня Юту. Рядом на стенке висит её портрет. Я нарисовал его на второй день по памяти. Сейчас у неё, наверно, морщинки. Вот, здесь у рта. Она так заразительно смеялась. Да и причёска, наверное, другая. Нет. Она та же. Для меня она вечно будет такой. Боже, как я ненавижу это слово! Когда-нибудь, в другой жизни мы обязательно встретимся, и будем рисовать стихи. О дожде. О нас. О море. Иначе, зачем всё это было? Вечность не вечна. Бесконечность имеет конец. Он там. За окном. Стоит только открыть окно и шагнуть в эту шипящую пену...
И тут в дверь позвонили…
Из книги
Восстание ангелов.

"Одиночество-это наказание или спасение?". Вера наткнулась на эту фразу, редактируя статью в местную газету. Кольнуло в сердце. Мысли улетели куда-то вдаль и вернулись воспоминаниями. Ещё три года назад она была самым счастливым человеком на земле. Любимая работа - она всегда мечтала учить детей, любимый муж и сладостное ожидание появления ребёнка. Первый выкидыш не насторожил. Просто досада. Потом второй. Во время третьей беременности муж буквально носил на руках. Тяжелее ложки ничего поднимать не позволял. Уже были куплены детские вещи, определено имя. А ребёнок умер там же. В ней. Муж ушёл. Мир потух. Как при глаукоме он сузился до детской пустой кроватки. Она сидела возле неё днями и ночами, разговаривая со своим, не родившимся ребёнком....
Из больницы она вышла через три месяца. Но это уже была не она. Это была другая Вера. Та Вера улетела далеко-далеко. Однажды, встретив соседа по лестничной площадке, она заметила тёмное пятно за его головой. Да, и сам он выглядел странно. Синие губы, взгляд пустой, как будто обращённый во внутрь, в себя. Она спросила у соседки: "Что, Михаил болеет?" ""Здоров, как бык. Он ещё нас с тобой, Верунь, переживёт". "Но у него синие губы, и глаза больные какие-то..." "Не замечала..." Через день Михаил разбился на машине. Насмерть. То же самое она заметила и у учительницы математики в своей школе. Поделилась с коллегами, но никто не видел у бойкой и весёлой Анны Васильевны никаких отклонений. Видела только Вера. Анна Васильевна "сгорела" от саркомы в течении двух недель. Это было что-то невероятное и страшное. А, когда, навещая мать в больнице, она увидела у неё те же приметы, пришло отчаяние. Она кинулась к врачам. Те её успокоили: "Нет причин для беспокойства. " Мама прожила в больнице пять дней. Тромб оторвался... Оглянулась Вера вокруг. То там, то там, на улицах мелькали за головами тёмные пятна. В упор смотрели тусклые глаза. Вере стало страшно, казалось, она не предрекает, а сама назначает смерть людям. Черный ангел. Будущие мертвецы приходили ночами к ней во сне, укоризненно качая головами. Это было выше её сил. Она ушла из школы, стала редактировать тексты на дому, писала рефераты. Общение с миром свела до минимума. Магазин, церковь, дом.
Усилием воли Вера заставила себя вернуться к редактируемой статье. Закончив, прошла на кухню. Так и есть! Молоко и сахар закончился.
Между дверями ближайшего от дома магазина она заметила девочку лет шести. На улице шёл холодный дождь, а девочка была в одном платьице и стоптанных мокрых сандалиях. "Ты что здесь делаешь? Где твои родители?" "Они дома. Пьяные. Дерутся. А меня на улицу отправил". У девочки были синие губы, отстранённый взгляд и тёмное пятно за косичками. Тоненькой ручкой она размазывала влагу на лице и мелко дрожала. Мозг Веры взорвался и наполнил какой-то яростью всё её тело. Злость на весь этот мир придал ей силы. Схватив девочку в охапку, она понесла её домой.
Отогревала, чем могла, скормила кучу таблеток, но к вечеру у девочки поднялась температура до сорока градусов. Приехавший врач констатировал: "Двухсторонняя пневмония. Нужна срочная госпитализация".
Всё, что происходило дальше, Вера помнит смутно. Это была авантюра, афера, восстание. Это был вызов всему тому, что так несправедливо и жестоко лепит чужие жизни. Весь мир определился в этом маленьком ангеле, в её теплой ладошке, что, как тонкая ниточка соединяла сейчас её со всем добрым, правильным и честным, что ещё осталось на этой планете. До боли в ушах вслушивалась она в прерывистое дыхание, в звуки пульсирующего в аппаратуре сердца. Она раздавала всем медикам деньги и умоляла. Она плакала и молилась. Она сутками не выпускала эту маленькую ладошку из рук. А, когда медсестра растерянно сказала, что пульс больной не прощупывается, тихо и молча сползла со стула на пол.
Очнулась она от лёгкого похлопывания по щеке. "Ну, вы, мамаша, даёте. Тут девочку спасать надо было, а вы нас только пугали своим обмороком. Успокойтесь. Всё нормально. Кризис, я думаю, миновал ."
Через месяц ясным солнечным днём они с Танюшей вышли из больницы и взявшись за руки, медленно пошли домой.
И, пока они шли по улице, Вера не увидела ни одного человека с тёмным пятном за головой и синими губами.
Из книги
Ветер с Гоби

«Далёкие года советские,
Где все мы дети, все творцы…»

- Проставляться, когда будешь? Отпуск-то через два дня – Старлей Ерохин остановил Валерку при выходе из столовой.
- Чем? Не местной же «ханжой». Только травится. Не в Улан-Батор же ехать.
- Моё дело напомнить. Тебе служить. У нас ребята обидчивые.
- Из Союза привезу. Самой лучшей водки привезу.
- Это само собой. Но перед отпуском положено. Традиция.
Посмотрев на унылый вид Валерки, он улыбнулся.
- К Петровичу подойди. Он знает.
Прапорщик Семенчук в простонародье Петрович возился под капотом своего темно-зелёного «газика-козла».
- Петрович, выручай. Мне за отпуск отметиться надо. Говорят, ты можешь помочь.
- Батарейки к «Спидоле» привезёшь?
- Привезу.
Петрович глянул на уходящее за горизонт солнце.
- Через часок и поедем. За четыре часа обернёмся. Готовься.
Справа со стороны Гоби набегал горьковатый тёплый ветерок. Двигатель мерно гудел под капотом. Петрович включил фары.
- Тут, буквально в ста километрах в Китае есть посёлок. Семёновцы. Бывшие. Ещё в Гражданскую осели и живут. И, надо сказать неплохо живут. Работают. Кто в Харбине вахтой, кто у себя. Справно живут.
- А как же граница?
- Какая граница? Ты где её видел? Здесь люди живут, а не государства. А людям делить нечего. К Савелию заедем. Самогонка у него отличная! Старику под девяносто лет, а кряжист, да силён, как бык. Рецепт, какой знает или потомство у них такое. У него две дочки перестарки. Он за них приданное даёт по две «Волги», но только с условием, чтоб официально оформить брак и увезти их в СССР. Будет сватать, не ведись. Сложно это.
Валерка откинулся в кресле и закурил. Служил он третий год офицером химзащиты. После училища распределили его в Сибирь. А где же ему, бывшему детдомовцу ещё служить? Сказали, мол, там, на «точке» год службы за три идёт. Через два года старший лейтенант, а там и до капитана недалеко. За два года он чуть не спился. Глухой таёжный посёлок, однообразная нудная служба. Полное отупение. Однажды перепились так, что устроили дуэль на автоматах. Дошло до начальства. Вместо старлея суд чести и «на воспитание» в Монголию. Здесь, конечно, тоже не курорт, но ребята хорошие. Оклад приличный. В столицу, Улан-Батор можно смотаться, там, хоть и не Москва, но тоже столица. Ему, не знавшему кроме родного Саратова ни одного большого города, и это было « в диковинку». От невесёлых раздумий его отвлёк неестественный стук двигателя.
- Кажись карбюратор. Ладно, тут уж, не далеко, а там посмотрим, - буркнул Петрович.
Через полчаса они въехали в чистенький ухоженный посёлок. Красивые, добротные дома, крашенные заборы палисадников, а где, так и железные ворота. Ощущение русской деревни, но перед приездом генерального секретаря КПСС. У одного из домов Петрович остановился и посигналил. На крыльцо вышел высокий старик, спустился, открыл калитку.
- Кого бог послал?
- Это я, Савелий. Петрович. За «продуктом» приехали.
- Ну, проходите в дом.
Обстановка внутри дома совсем не походила на деревенскую. Высокие потолки, красивые обои, старинная добротная мебель, картины.
- Присаживайтесь, ребята. Маша, Нина, соберите на стол.
- Зачем? Мы сразу же назад.
- Положено так. Прежде, чем покупать, необходимо попробовать, оценить, поторговаться. Раньше покупка товара это был целый ритуал. На рынок или в магазин ходили, как сейчас в кино или театр. Всё опробуют, всё оценят, сравнят. Потому и качество было. Садитесь.
В комнату вошли две женщины, неся посуду и закуску.
- Хлеб наш попробуйте. Сами печём. Может, тоже купите.
Старик достал из горки массивный штоф, разлил по рюмкам. Спиртное мягкой волной прошло по пищеводу.
- У тебя завсегда самогон классный, - прожёвывая, пробормотал Петрович.
- Я пойду, гляну «движок», а ты, лейтенант, пироги попробуй. Пироги здесь знатные.
- Это Марьюшка, да Нина стараются. Эй, дочки, выходите. Смотрите, какого кавалера нам ветер с Гоби принёс.
Миловидная, слегка худощавая женщина чуть присела.
- Мария.
Нина только мягко улыбнулась и, как будто растерянно поправила белокурые локоны, выбивающиеся из-под причёски.
- Погодки они у меня. Поздние. Марьюшка, вон, на меня похожа, а Нина в мать-покойницу.
Девушки не жеманясь, сели за стол о чём-то посмеиваясь и подмигивая.
Дед достал другую бутылку.
- Вот вам ликёр, дамы. Присоединяйтесь.
Выпили. Скованность в Валерке постепенно таяла. Ему нравился и уют дома, и радушие хозяина и такие простые девушки.
- А пироги, действительно знатные. А вы где работаете? Или только по хозяйству?
- Маша преподаёт здесь в школе. Русский, французский, немецкий, а Нина работала в Харбине, да что-то там ей не понравилось. Вишь, вернулась. Кружева плести учится. Есть у нас в посёлке умелица, баба Нюра, да слабеть зрением стала. Вот, передаёт умение Нине. А кружева её китайцам очень нравятся. Охотно покупают. Да, что вы всё молчите, девоньки. Неужто застеснялись? Марьюшка, сыграй гостю, спой.
Мария вышла в другую комнату и вернулась с гитарой.

Как грустно, туманно кругом,
Тосклив, безотраден мой путь.
А прошлое кажется сном,
Томит наболевшую грудь.

Ямщик, не гони лошадей,
Мне некуда больше спешить,
Мне некого больше любить,
Ямщик, не гони лошадей.

Запела она мягким грудным голосом.
В комнату вошёл удручённый Петрович.
- Жиклёр полетел. Напрочь. Савелий, может жиклёр от ГАЗ-61 найдётся? Выручай. У вас в посёлке только чёрта лысого нет.
Девушки прыснули от смеха.
- Чёрт-то лысый как раз у нас и есть. Степан. Он у нас складами заведует. Кстати, лысый. Только он к внукам в Урумчи уехал. Будет только к утру. Так что располагайтесь к ночи. Я вам тут в гостиной на диване постелю. А сейчас давайте-ка ещё выпьем.
- Валера, а родители у тебя живы ещё? – спросил Савелий, наполнив рюмки.
- Мать у меня была. Слепая. Сестра старшая. Пьющая. Сдали меня в детдом. Потом сами на пожаре угорели. Потом училище – Антон ещё что-то хотел сказать, но передумал. Надо ли?
- Всё, прямо, как у меня, - удивился дед,- Родители у меня рано умерли. Дядя воспитывал. Статский советник. Строгий был…ух! Потом юнкерское училище в Иркутске. Год не доучился – революция.
- А потом банды Семёнова, - не удержался Валерка.
- Банды? Возможно. Только у этих банд и конституция своя была и суды и административная система. Да… . Три года и вся жизнь.
Старик куда-то сходил, принёс пять бутылок самогона.
- Вот, это вам. С вас пятьдесят рублей. А я спать. Что-то расчувствовался не в меру.
Валерке не спалось. Он досадовал на себя, что, не подумав, брякнул про этого Семёнова и тем скомкал вечер. Хотелось просто поговорить с интересным человеком, да и с девушками. Рядом посапывал Петрович. Он вышел во двор, сел на скамеечку и закурил.
- Не спится? Мне тоже попервоначалу не спалось, когда в Харбине жила. Новое место.
- А сейчас?
- А сейчас новый человек в доме. Тем более из России. Расскажите, как там?
Нина, кутаясь в цветастый платок спустилась с крыльца и села рядом.
- Слушай, давай на «ты». Если честно, то я не больно-то и где бывал. Окно детдома, окно училища, тайга. В Москву всем детдомом на экскурсию ездили. Красивый, большой город. А, правда, что ваш отец за ваше замужество по две «Волги» обещал?
- Он очень хочет, чтобы мы в России жили. Без слёз о ней и не вспоминает.

Край ты мой, родимый край!
Конский бег на воле,
В небе крик орлиных стай,
Волчий голос в поле!
Гой ты, родина моя!
Гой ты, бор дремучий!
Свист полночный соловья,
Ветер, степь да тучи!
- Это кто?
- Граф Алексей Толстой.
- Да? Мы в школе этого не учили. А ты хочешь туда? В СССР?
- Очень. В Харбине есть русский кинотеатр. Я все фильмы там пересмотрела, даже документальные. Валера, возьми меня замуж. Я верной женой тебе буду. Детей здоровых рожу. Мы сибиряки все здоровые. А бросишь, не обижусь. Ты не подумай чего, я, как тебя увидела, так в груди всё и обмерло. Судьба. Если не получится, думаю, руки на себя наложу. Люб ты мне. Очень. Ну, иди же ко мне, ясный мой.
Валера глянул во влажные ласковые глаза. От них исходила какая-то огромная притягательная сила, она и кинула его в объятия девушки. Из глаз брызнули слёзы. И плакал Валерка оттого, что никто раньше его так не обнимал и так ласково не гладил. Ни мать, ни сестра, ни девочка в детдоме, с которой он проходил азы половой жизни, ни женщины с пьяных вечеринок. И он неумело гладил и целовал и губы и щёки и глаза. Гладил и плакал. Это было безумие, сошедшее на них с какой-то далёкой звезды, открывшее в них истинно человеческие чувства и слова. И тоскующие, мечущиеся их души улетели к этой звезде.
Где-то за забором пропел петух. Подул лёгкий ветерок.
- …Ты…ты как по фамилии?
- Кулагина Нина Савельевна Кулагина. Папа поздно женился. Всё не мог забыть свою первую любовь. Она умерла, когда они бежали от красных. Всё сокрушался, что могилки её не ведает. А потом всё же женился. Мама сначала Машу родила, а, потом, когда меня рожала, умерла. Так, вот, я и живу, за себя и за неё. Пойдём к околице.
Они встали и пошли, взявшись за руки. На краю посёлка стояла старая ветла.
- Там, на востоке великая пустыня Гоби. В детстве нам папа рассказывал, что там живут злые драконы. Они охраняют вход в нашу родину. Она, там, дальше, за пустыней. Вот, здесь у ветлы я и буду тебя ждать. Каждый день. А теперь пошли домой, мой любимый. Скоро отец проснётся.
Назад ехали молча.
- Что хмурый такой, лейтенант? Никак зацепила деваха? Которая? Маша? Нина? Хорошие девки, но, как говорится «хороша Маша, да не наша». Сдаётся мне, что был жиклёр у Савелия, у них, там всё есть. Наших «газиков» до чёрта. Он специально так устроил. Слышишь? Ну, молчи, молчи, - и Петрович придавил педаль газа.
Оформив проездные документы в штабе группировки в Улан-Баторе ,Валерка зашёл к комитет комсомола.
-- Я заявление принёс. На регистрацию брака.
- А чего, к нам? - пересев с дивана на стул у стола, спросил молодой лейтенант.
- Она иностранка ...не, конечно, русская, только…китаянка.
Лейтенант долго расчёсывал потрёпанные волосы, потом предложил:
- Представьтесь.
- Лейтенант Самойлов . Валерий Семёнович.
- Я вспомнил тебя. Ты на учёт полгода назад вставал. Точно, Валера. Давай на «ты». Я Игорь. Ты меня тоже, наверное, помнишь. Так, я не понял, что, китаянка от тебя «залетела»? Какие проблемы?
- Нет, Игорь. Я жениться хочу. Она русская, а живёт в Китае. Ну, не советская… пока…
- Не понял. Откуда там русские? А… семёновка? Ну, ты брат, даёшь! Неее, ты иди в первый отдел. Там решат, хотя, …чё, очень хочется? У нас хорошие девушки здесь. Среди своих не нашёл? Ты пойми, в преддверии Олимпиады в Москве. В связи с решениями съезда партии… Ты с ума сошёл?
Первый отдел находился на первом этаже в самом углу здания. Валерка почитал надпись на двери, постоял, покурил у окна, потом решительно без стука открыл дверь.
- Ты, что, с дуба рухнул? – майор даже побагровел от возмущения. Плохо живётся? Приключений мало? Тайга тебя ни чему не научила? Я это не подпишу однозначно. Отсылай в Москву. Или сам вези. Но я тебе не советую. У тебя такой послужной… . Точно, с дуба рухнул.
Родной город ничем не удивил Валерку. Вроде бы ничего не изменилось. Только плакаты с Олимпиадой, да колбаса в магазинах сразу трёх сортов. Анна Ивановна, заведующая детдомом, долго трясла его руку, как заезжему начальнику.
- Валера, как хорошо, что ты заехал. Я всегда вспоминала ваш выпуск. Витя Перхов у нас в городе работает . На заводе. Фрезеровщик. Заходит. Костя Серов сидит. Пять лет дали за разбой. Вова Иванов женился, на нашей же, Ирочке Дедловой. Ты её помнишь, она на три года младше вас была. Хорошо живут. Двое деток у них. Пока в общежитии. Но им квартиру обещали. Катя… девушка твоя…, да не кивай, я же всё знаю, приезжала. Накрашенная, весёлая, денег привезла зачем-то. А глаза, как у больной. Валера, можно я твою фотографию в холле повешу? Вроде бы, наш выпускник и офицер. Ребятам будет с кого пример брать.
В штабе сухопутных войск всё было быстро и строго.
- У вас заявление? Заполните по форме…. Вот ваш регистрационный номер. Решение по вашему вопросу перешлют в вашу часть.
За окном вагона перелески, покосившиеся избы, бабки в платках на полустанках. А в глазах Нина. И поверх кедров и на холмах, как будто окружающих поезд и в облаках, как будто летящих следом. Везде Нина. И шёпот: « Ветер, степь, да тучи…»
Он решил остатки отпуска ждать возле штаба группировки. Дал дежурному номер своей комнаты в гостинице и стал искать в библиотеках стихи Алексея Толстого.
На третий день его вызвали в штаб группировки.
От полковника в кабинете с высокими потолками разило перегаром и одеколоном «Шипр».
- Ваше заявление рассмотрено и по нему принято отрицательное решение. Учитывая характеристику с вашего прежнего места службы, решение офицерского суда чести, принято решение о переводе вас в воинскую часть, расположенную на Камчатке. Согласно предписанию, выданному вам впоследствии вам необходимо отбыть к новому месту службы в течении трёх дней.
Выйдя из большого помпезного здания с бумажкой в руке, Валерка опустился на ближайшую ступеньку. Слишком давило сверху.
А после первой рюмки сразу отпустило. Сразу. А потом был весёлый монгол Петя, который всё понимал. И, что все мы русские, советские , даже граф Толстой. И Нина. Очнулся он на офицерской гауптвахте в том же здании.
Возвращая ему вещи, пожилой майор только покачал головой.
- Ну, ты, парень и оторвался! Ладно бы бухнул, но, уснуть на лавочке возле китайского посольства! Что места больше не нашлось? Теперь жди «конфетку».
В этот же день ему вручили уведомление об отчислении его из вооружённых сил СССР за действия, порочащие высокое звание офицера. В течение трёх дней ему предписывалось покинуть государство Монголия. Все выездные документы прилагались.
Ерохин только качал головой, помогая Валерке собирать нехитрый его скарб.
- Зайди ещё в «оружейку», подпиши обходняк».
Петрович, как всегда возился под капотом своего «газика».
- Петрович, держи батарейки. Слушай, выручи. Последний раз. Съездим туда.
- Ты что, совсем дурак? Катись от сюда.
Он ещё долго матерился, сунув голову под капот. Потом выпрямился, вздохнул и смахнул с загоревшей щеки набежавшую слезу. Через пять минут он обошёл машину вокруг, пнул передний скат и сказал в пустоту:
- А бак полный….
Где-то за спиной заходило солнце, а впереди надвигалась непонятная и волнующая темнота. И только ветер с Гоби толкал Валерку вперёд. « Главное, чтоб жиклёр не сдох».
Корни
Корни

Пригородный автобус, переваливаясь, как утка, медленно тащился по разбитой колее. Моросил мелкий дождик. Антон Иванович сидел у окна и думал, что дачу, скорее всего, придётся продать. Сын, как то не увлёкся загородной жизнью, а ему уже тяжело содержать покосившийся домик, да посаженные растения. Вот, сейчас приберётся последний раз, а по весне надо будет объявление давать.
Пройдя за ограду, Антон Иванович сразу же увидел полуоткрытое окно, а под ним чурбак, на котором он рубил хворост. Открыв замок, он прошёл в комнату. На кровати, завернувшись в ватное стеганое одеяло, спал парнишка лет десяти-двенадцати. Скрипнула половица. Мальчишка открыл глаза и вскочил.
- Я ничего не брал. Только яблоки в саду и хлеба немного из пакета.
- Вот, так гость! Не брал и ладно. Я сейчас поставлю чайник, а ты сходи к бочке во дворе, умойся и будем пить чай с пряниками. Пряники любишь?
Увидев, как парнишка уплетает за столом один пряник за другим, Антон Иванович всплеснул руками.
- Да, ты голодный! А я-то старый дурак со своими пряниками. На, вот, курицу и хлеба, хлеба бери. Ну, рассказывай. Я знаю, осенью на дачах кошек, собак оставляют, но, чтоб ребёнка…. Или ты потерялся?
- Нет, я сам убежал.
- Что, родители обидели?
- Нет у меня родителей. Я из интерната. Там на Горького.
Наевшись, мальчик стал медленно потягивать чай из кружки.
- А, чего бегаешь?
- Если честно, мне там не очень нравится. Те ребята, к кому родители приходят, задаются. Нас подкидышами дразнят. Телефонами сотовыми хвастают.
- А звать тебя как?
- Паша…Павел Николаевич Зотов двенадцать лет, не судим пока.
- Почему пока?
- Так, у нас одна дорога. У половины ребят отец сидит, а то и мать. А у Кольки Котова и дед сидел. Он говорит: «Я потомственный». И мы такие будем. Яблоко от яблони…
- Чушь!
- А, что, может, усыновите?
- Стар я для усыновления, Пашенька.
- Вот то-то.
- Знаешь, что я придумал. Мне надо дачу к зиме обустроить. Работы много, а у меня нога чего-то разболелась. Будешь мне помогать, за два дня управимся. Харчей нам обоим хватит. А в воскресенье я отведу тебя в интернат и подарю тебе сотовый телефон, не новый, конечно. Будешь мне звонить, когда в следующий раз бежать надумаешь. Идёт?
Пашка оказался умелым и старательным помощников. К вечеру, усталые они, поужинав, легли спать.
- Дед, не спишь? – помолчав, спросил Паша.
- Нет. Я в последнее время с трудом засыпаю.
- Там в шкафу висит фуражка военная. Ты воевал?
- Фуражка сына. А в войну я таким же, как ты пацаном был. Но повоевать пришлось. Час или два.
- Эх, была бы война! Я бы туда сбёг. А то одни конфликты….
- Спи, аника-воин. Завтра дел много.
Домой Антон Иванович вернулся вечером. Квартира гулко встретила его одиночеством. Поужинав, он набрал номер сына.
- Я дома. На даче всё сделал. Ты мне нужен. Завтра буду.
******
Где-то за рощей глухо разносились взрывы снарядов. Фронт подходил вплотную. На взгорке за селом разворачивалась батарея сорокапяток. Схватив краюху хлеба, Антоха выбежал на улицу.
- Куда ты, пострел, а ну, домой - крикнула мать.
- Я нашим помочь. Может, что о бате узнаю.
Мать ещё что-то кричала ему в след, но Антон уже не слышал. На батарее солдаты копали окопы, расставляли ящики со снарядами. В кустах дымилась полевая кухня. Антон дважды обошёл позиции в поисках, кому бы помочь.
- Эй, малец, а ну, подойди сюда. Ты чего тут крутишься?-окликнул его молоденький сержант.
- Я помогать пришёл.
Подошедшие солдаты засмеялись.
- Молоко ещё на губах не обсохло.
- А сам-то давно за партой сидел?
Сержант засмеялся.
- Я, брат, с прошлого месяца папаша. Сын у меня родился. Костя. Константин Павлович Зотов. Так, что прошу, малец, обращаться ко мне на вы. А чем помогать собрался?
- Снаряды подносить могу, как мальчиш-кибальчиш.
Эти слова вызвали новый взрыв смеха.
- Да ты знаешь, сколько снаряд весит? У тебя пупок развяжется. Иди-ка лучше домой и залезай в погреб. Скоро начнётся.
И, тут, Антона осенило. Со всех ног он бросился к другу Мишке. У него во дворе валялась маленькая тележка. В ней они на верёвочке возили друг друга по селу, изображая танк. Тётя Аня не только тележку дала, но и вынесла бидон молока для солдат.
-Кому молока? - едва добежав до позиции, закричал Антоха.
Пока солдаты передавали по кругу бидон, он деловито подошёл к снарядному ящику, положил в тележку снаряд и покатил к орудию.
- А малец-то толковый. Отец где, воюет?
- Воюет.
- А где?
- Не знаю, не писал ещё.
Выпив молоко, артиллеристы закурили.
- Вот, подобью танк - прищурил правый глаз от дыма Паша Зотов – За танк сразу медаль «За отвагу» дают. Привезу я эту медаль сыну. Пусть играется вместо игрушек. Пусть с пелёнок знает, где был его батя, когда он родился.
Внизу от рощи послышался звук моторов.
- Танки. Михалыч за снарядом, Петро – замок. Пацан – в окоп и ни гу-гу!
С третьего выстрела орудие Зотова подбило танк. Но, тут, рядом разорвался снаряд. Михалыч охнул и отполз в сторону. В порыве какого-то азарта, раздирая рот в крике, Антон выскочил из окопа, кинул снаряд в тележку и покатил к орудию.
- Ты откуда? А, ладно, давай, давай. Они скоро попятятся.
Антон раз пять сбегал за снарядами. Глянул вдаль. Внизу горело четыре танка. Два танка пятились к роще.
- Ну, малец, - закуривая, сказал Зотов, - медаль на двоих делить будем? Ты, как, непротив? Как, там, Михалыч? Живой? Ну и ладненько. Петро, перевяжи его. Думаю, сегодня они больше не сунутся. Главное, чтоб «Юнкерсы» не налетели.
Самолёты прилетели через полчаса. Сидя в окопе, Антон чувствовал, как ухает и подпрыгивает земля. И этот страшный, противный вой. В короткой паузе между разрывами он увидал свою тележку. «Разобьют». Выскочив из окопа, он рванул к ней.
- Куда, дурак!
Он не добежал, не успел. Его догнали, повалили, подмяли под себя. А, потом свист, толчок и тишина, только сверху на щеку что-то закапало. Антон осторожно вылез из-под тела. Паша Зотов лежал с открытыми глазами, и из виска у него тонкой струйкой текла вниз кровь. И Антон заплакал. Размазывая слёзы и Пашину кровь по лицу Антон, бездумно ходил вокруг тела и даже не сразу заметил, что многие дома в селе горят. Горел и его дом.
***
Антон Иванович очнулся. Утро. Спал ли он?
На рынке, как всегда, было шумно и грязно. Найдя лавку, где продавали старые значки и монеты, он стал перебирать товар.
- Медали, ордена есть?
- Что, папаша, своих не заработал, решил прикупить?
- Нужна медаль «За отвагу», плачу сразу.
Продавец, усатый мужичок неопределённого возраста забегал глазами по сторонам.
- Двадцать штук.
- Идёт.
- Погуляй часок по рынку.
Секретарь военкома Машенька Юдина лихо била по клавишам компьютера.
- Здравствуйте Антон Иванович, Игорь Антонович один, проходите.
Через пять минут она услышала крики из кабинета.
- Ты представляешь, что ты предлагаешь?! Отец, ты с ума сошёл. У тебя маразм. Ты же меня на преступление толкаешь!
Глуховатый басок отвечал спокойно и уверенно.
В два часа в интернате объявили торжественную линейку. Воспитанников построили по группам в актовом зале. Рядом с директором стоял хмурый полковник и Антон Иванович. Дождавшись тишины, он вышел вперёд.
- Ребята, сегодня у меня замечательный день и я хочу, чтобы вы это знали. В годы войны я был таким же мальчишкой. Когда фронт подошёл к нашему селу, я подружился с одним сержантом, командиром орудия. Его орудие подбило два танка, а он погиб, закрыв меня своим телом. Я долго искал его родственников. Узнал, что он посмертно награждён медалью. И я нашёл. Его сын, Константин, прожил достойную жизнь. Его внук, Николай, погиб при выполнении особого задания Родины. А его правнук находится среди вас. Вперёд вышел полковник.
- За мужество и героизм, проявленный в боях с немецко-фашистскими захватчиками медалью «За отвагу» награждается сержант Павел Иванович Зотов. Посмертно. Медаль вручается правнуку Павла Ивановича. Паша подойди сюда.
Когда Пашка дрожащими руками взял красную коробочку с медалью, Антон Иванович положил свою руку на плечо мальчика.
- Вот и отыскались твои корни, Паша. И расти ты от этого корня дальше стройно и крепко».
***
«Алло, дед, это я, Пашка. Мне воспитатель сказал, что, если я четверть отучусь без троек, то меня в суворовское училище направят. Ты, как, дед, одобряешь?»
Из книги
Окно

Его разбудил настойчивый, даже где-то нагловатый крик за окном: «Молоко! Сметана! Свежее молоко!» Он с раздражением выглянул в окно. Толстая тётка в белом переднике, стоя у тележки с бидонами орала, как оглашенная. «Колодец « двора усиливал звук. Петрович хотел было идти в ванную , пора было идти на работу, но остановился. Он не узнавал своего двора. Это был его двор, и, в то же время, не его. В этом доме он прожил более десяти лет, после того, как развёлся с женой и разменял их семейную «трёшку». Сын, обозвав их «совками» уехал в Австрию.
Картина за окном явно поменялась. Реклама прокладок «Ола» на торце здания смотрящего на улицу сменилась на плакат «Летайте самолётами «Аэрофлота». Возле детской площадки сохло чьё-то бельё. «Иномарки» исчезли, вместо них у железной коробки гаража стоял одинокий «Запорожец». У подъездов появились лавочки. Из окна ближайшего дома доносились позывные радиопередачи «Пионерская зорька». «Кино снимают, наверно»- подумал Петрович и пошёл умываться. Протискиваясь сквозь многочисленные «Форды» и «Ниссаны» к выходу со двора, он вдруг поймал себя на мысли. «А быстро они декорации сменили. Вон, даже рекламу опять повесили. Конечно, штампуют сериалы, как блины, и все под «ретро».
Вечером по привычке задремав над сто первым сериалом «про ментов и киллеров» он краем уха уловил знакомый мотив.
«В моём столе лежит давно
Под стопкой книг письмо одно…»
Голос Ободзинского с шипением и треском резанул чем-то далёким и родным. Звуки раздавались из окна. Петрович выглянул во двор. В окне третьего этажа соседнего дома стояла радиола и из неё лилась во двор знакомая музыка. Рядом стоял парень в белой майке и наслаждался эффектом.
- Митька! Хватит ерунду крутить! Поставь «Тёмную ночь» или Утёсова.
За, откуда-то появившемся, деревянным столом полуодетые мужики стучали костяшками домино. Рядом с железным гаражом мальчишки играли в «ножички». Петрович огляделся. «Да. Картинка утренняя. Вторую серию снимают?». Он стал искать камеры, «хлопушки», режиссёра, но не находил. «Скрытой камерой снимают. Чтоб актёров не отвлекать». Он решил спуститься вниз и понаблюдать. Оделся, вышел во двор.
Прямо возле подъезда стоял «Мерседес» из которого неслись звуки отбойного молотка, разбавленные тремя нотами. За рулём сидел верзила, жевал жвачку и барабанил в такт по рулю. Ни стола, ни гаража, ни Ободзинского. «Когда успели? Я же быстро…». Он бегом поднялся в квартиру. Глянул в окно. Там во дворе по-прежнему мужики «забивали козла». Только вместо Ободзинского звучал Хиль «Как хорошо быть генералом». «Мистика! С выпивкой завязал…почти. Значит не белая горячка. А что?» Он осторожно открыл окно, высунулся по пояс и закричал:
- Перестаньте хулиганить! Я сейчас полицию вызову!
Никакой реакции ни от кого. Его не слышали. Немного успокоившись, он сходил за чекушкой в близлежащий магазин, накрыл стол на подоконнике. «Ну, что же. Кино, так кино. Будем смотреть».
Весь вечер он следил за жизнью двора. Это был совершенно другой, забытый, но такой знакомый мир. Двор карал и воспитывал, помогал и высмеивал. С этого дня жизнь Петровича раздвоилась.
Днём он жил в сутолоке современного равнодушного дня. Он работал в супермаркете кладовщиком, хоть и был на пенсии. Весь день постные, озабоченные лица. Отчаяние в глазах от взгляда на ценники. А вокруг, как конфетти товары, товары, товары. Из Казахстана, Беларуси, Турции, Китая. Весь мир. А вечерами он жил другим миром, тем, в котором понятие «справедливость» было весомее понятия «престиж».
Сегодня во дворе отмечали очередной успех советской космонавтики. Новый космонавт полетел к звёздам. Из окон неслось: «Заправлены в планшеты космические карты…». А вечером под гармошку на лавочках пели «Подмосковные вечера». Петрович вспомнил сегодняшний эпизод в магазине. Вальяжный мужчина набрал дорогих продуктов на тридцать тысяч рублей.
- Эх, люблю успешных людей - вздохнула ему вслед продавец Эллочка.
- В чём же успех?- спросил Петрович.
- В жизни.
- Я понимаю успешный композитор. Он написал музыку, и она имела успех у слушателей. Я понимаю врача, сделавшего успешную операцию. Режиссёр может снять успешный фильм. Как можно быть успешным, покупая дорогой товар. Это же всё потом.
- Дремучий ты, Петрович. Он успешен для себя.
А на следующий день во дворе был товарищеский суд. Накануне, отмечая успехи космонавтов, Василий Широков «перебрал». Под горячий энтузиазм попала, сначала жена, потом сосед, потом подъездное окно. Доминошный стол накрыли тканью. Жильцы уселись вокруг на принесённых из дома табуретках и стульях. Виновник понуро стоял у стола. Говорили много и горячо. Причём женщины были лояльнее к Василию, виня жену. «Недоглядела. Не отвлекла». Потом встал из-за стола пожилой мужчина из второго подъезда.
- Знал я Васькиного отца. Годки мы были. Вот, здесь, вот, росли. Потом вместе на фронт. Только он в Берлине… не дотянул чуток до победы. А какого было бы ему, если б дожил?
И, тут, Василий заплакал. Странно было видеть здорового, плачущего мужика. Смотря на всё, Петрович не вспоминал аналоги из своего детства. Он был там. Сейчас. Вон, среди тех мальчишек, что испуганно выглядывают из-за спин взрослых. Он, как будто жил вместе с ними со всеми. Думал, как они, переживал о том, о чём переживали они, мечтал их мечтами. А в четверг была свадьба. Во двор прикатили железную бочку пива на колёсах. Столы накрыли прямо во дворе. Каждый нёс, то закуски, то посуду. Гуляли долго. Пели, танцевали. Гармонь сменялась пластинками. Ох, как хотел Петрович спуститься туда. Пригласить вон, ту девчушку в светлом платьице, что так восторженно смотрела на невесту. Как хотелось!
Постепенно та жизнь за окном прочно входила в жизнь Петровича, становясь основной. Заоконные понятия, планы, цели стали и его понятиями, целями. Это сыграло с ним плохую шутку. Однажды на работе он не выдержал и высказал управляющему.
- Вы почему на просроченный товар сроки годности пририсовываете? Вы же людей кормите! Наших людей!
- Не нравится, пошёл вон – управляющий даже головы не поднял от бумаг.
- Ничего-ничего. Профсоюзы скажут своё слово. И ОБХСС тоже.
Вот тут-то управляющий посмотрел на Петровича и захохотал. «Пенсия есть, с голоду не умру - думал Петрович в раздевалке - Главное, в окне чаще буду».
По пятницам к нему приходил его приятель Семёныч. Когда-то они работали вместе в одном НИИ, пока его успешно не закрыли. Брали приятели по большому ваучеру пива, и этого им хватало на целый вечер. Осуждали … Ну, что старики обсуждают меж собой. В этот раз Петрович решил сделать Семёнычу сюрприз. Закрыв ему глаза, подвёл к окну.
- Смотри чудо! Видишь? Двор шестидесятых!
Семёныч оглядел двор.
- Где?
- Ну, ты что, не видишь? Вон плакат, вон, мужики «Беломор» садят. Вон, пионеры в галстуках домой идут. Ну?
- Знаешь, Петрович…. Я, конечно, понимаю…потеря работы, стресс, одиночество. Это может вызвать галлюцинации. Ты сходи к врачу. Сначала к участковому. А я, пожалуй, пойду. Если что, звони.
Хлопнула дверь. Петрович понуро стоя у окна. «А может и правда болезнь?» Он глянул во двор. «Если болезнь, то… то чудесная!»
А в воскресенье было Первое Мая! С утра отовсюду неслась бравурная музыка. С улицы доносился людской гомон, прерываемый песнями. Мальчишки в белых рубашках хвалились данными родителями копейками.
- Мишка, рубашка новая. Чтоб никаких футболов. Сразу домой! – неслось из какого-то окна.
С улицы забежала троица. Один держал плакат «Свободу Анжеле Дэвис!», второй портрет какого-то члена ЦК. Третий быстренько достал «чекушку». Быстренько выпив, они с криками: «Весь мир насилия мы разрушим…» побежали на улицу. Из подъездов стали выходить нарядные люди. Кто с гармонью, кто с гитарой, кто с цветами. А вокруг витала такая восторженность, такое единение!
И Петрович не выдержал.
- Подождите, ребята. Я сейчас. Я с вами!
Он надел свой лучший костюм, туфли и шагнул в окно.
От удара о землю он потерял сознание. Когда очнулся, увидел склонившихся над ним людей.
- Живой? Ну, ты парень и даёшь! Летун! Гагарин.
- Ребята, какой сейчас год? Умоляю… какой?
- Эх. Как треснулся. Память отшибло. Может в «психушку?
- Нет, сначала доктор осмотрит. Товарищи, расступитесь, видите, парню плохо. Ему воздух нужен.
- Товарищ!!! Родненькие! Товарищи! Товарищи! Везите, хоть в «психушку, хоть куда. Спасибо, товарищи!
************
«Скорая» ехала целый час. Как всегда не хватало машин, пробки, то да сё. Врач констатировал смерть.
- А дедок-то летун. Вот, говорят пенсионеры несчастные. А ты гляди, как одет. И лицо такое довольное-довольное…
- Я где-то слышал, что старики не умирают. Они просто улетают в своё детство…