Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

Мой отец Михаил Буранок. Cамарская судьба белоруса

16 августа 2014
Раздел: Наши мемуары
Просмотров: 1784
Рейтинг: +1
Голосов: 1

Поделиться:
Мой отец Михаил Буранок. Cамарская судьба белоруса
16 августа 2014
Раздел: Наши мемуары
Рейтинг: +1
Голосов: 1

Просмотров: 1784
Поделиться:

Моему отцу Михаилу Иосифовичу Буранку пятого августа 2014 года исполнилось бы сто лет. Он – ровесник Первой мировой войны, родился в глухой белорусской деревне Рыжичи. Во время Великой Отечественной войны их дети и другие белорусские родственники партизанили, многие из них погибли от рук полицаев и фашистов.

Все, что я знаю об отце, – знаю лишь по рассказам старших тетушек и мамы. Мне было всего семь лет, когда отец умер, и у меня остались детские, обрывочные воспоминания.

Себя помню лет с пяти. Было самое радостное и счастливое время: папа, мама, сестры, брат и огромное количество родственников, в основном, с маминой стороны, часто приезжали и белорусские родные, и мы ездили к ним.

Отец был мужчина необычайно крепкий, бывший военный, работал начальником Безымянской автоколонны, с работы приезжал на машине. Сначала сигналила машина, потом он кричал своим зычным голосом: «Алик! Людочка!» Аликом он называл меня. Я для него был Алик, а не Олег.

Незабываемо до боли сердечной, с детства помню: летний вечер, все ждем отца, и вот с дороги (за огородом шло Зубчаниновское шоссе) слышу родной голос: «Алик! Аличек!» Все во мне вскипало от восторга: «Папа!» Я со всех ног бегу, кричу: «Я, я, я!» С разбегу – в руки, вверх, ужасно колючая щетина, но все равно – сердце прыгает. Обязательный ритуал: из галифе доставалась конфета (одна, но какая!) – «Мишка косолапый» или «Мишка на Севере». Те самые, настоящие, таких сейчас нет и быть не может. Взяв за руку, я гордо вел отца домой.

Людочка, сестра моя, была младше на три года, так что я реагировал на голос отца быстрее. Где-то на середине огорода подбегала и она – и тоже получала такую же конфету. Папа легко подхватывал нас обоих на плечи и нес вдоль длинного нашего зубчаниновского огорода домой. Такой был у нас ритуал встречи отца с работы.

Отец как бывший офицер всегда ходил в галифе. На всю жизнь я запомнил запах бензина, смешанный с терп­ким потом гимнастерки. Поверх гимнастерки отец носил офицерский френч. Сапоги его помню, а зимой – бурки. Уже лет в пять была у меня обязанность чистить белые отцовские бурки манкой.

Еще одно мое воспоминание. Воскресный день. Еще вчера говорили о поездке на базар. С утра и я на ногах. Жду (как маленький мальчик Сережа в чудном кинофильме «Сережа»). И вот оно: «Алик, садись, поедем». «Ура! Мы едем на базар!» Чаще всего приходила полуторка, шофер – добродушный и толстый – с почтением усаживал, я – важный и довольный.

Едем по Безымянке, которая в то время была вся двухэтажная, барачная (немцы только что отстроили и уехали в свою Германию). Но все равно это был уже город, другой мир. Много машин, шофер ворчит (бедный, знал бы он, что будет на дорогах через полвека, – пробки!). Барахолка (сейчас мы бы сказали: «Ярмарка») – в разгаре, огромная толпа. Все и всё продают и покупают. Никаких прилавков, все – с рук. (Так и говорили: «Где взяли?» – «С рук»). Папа покупает, торгуется, уговаривает. И мне кажется, что все он это делает так ловко, умело. Я жду своего – дождался: что-то сладкое и вкусное, с газировкой. Взрослые пьют пиво или квас, обсуждают: что купили, не купили; надо бы еще походить, но Алик (то бишь я) устал. Хватит. Домой! Чаще всего, дорогу домой не помнил – спал на коленях у отца. Счастье! Вот этого ощущения полного покоя, радости и счастья уже не будет потом никогда. Приехали домой. Меня будит папа. Я с кульками и авоськой бегу по огороду и саду к дому, кричу: «Мы приехали, приехали!» Выбегает еще совсем маленькая Людочка, выходит мама.

Об офицерском прошлом отца я знаю немного. Он служил в войсках НКВД старшим лейтенантом, охранял в Куйбышеве на Киркомбинате пленных немцев. Уже после смерти отца мама что-то рассказывала нам о лагере для военнопленных, но она была немногословна. Я почему-то запомнил, как она говорила о дисциплине, об «орднунге» – настоящем немецком порядке в лагере. Отец служил по линии снабжения, отвечал то за питание, то за обмундирование заключенных. Потом Никита Сергеевич Хрущев затеял армейскую реформу, в том числе резко сократили и войска НКВД. Отец хотел служить и дальше, но вынужден был уйти на гражданку. Он работал в автоколонне начальником, но мало чем отличался от своих подчиненных, был таким же трудягой.

Помню его человеком очень вспыльчивым, но и нежным по отношению к нам, его детям. Маму мою Александру Михайловну называл Шурок. Любил он ее очень, по-настоящему любил.

Она работала на Киркомбинате техником, определяла в лаборатории качество кирпича. Он в то время только что окончил офицерскую школу. Говорил он по-русски не как все, а с белорусским выговором. Он сразу в нее влюбился, а она любила другого. Мама сама мне рассказывала, что одно время не замечала его. Разве что все вокруг выпивали, а он не пил вообще. Не пил ни с кем никогда и нигде! В компании он был весел, играл на гармошке, пел песни, частушки, плясал, но не пил никогда. Чем он тронул мамино сердце? Знаю, что начал ходить в ее семью, а семья была до раскулачивания огромной, человек в сорок. Отец застал уже крохи от этого семейства, всех советская власть разогнала по углам, кого сослали, кто сам уехал в поисках лучшей доли. На руках у бабушки Елены Степановны воспитывались последыши – моя будущая мама и ее младший брат Михаил. Жили они бедно, в землянке. В 1937 году дедушку арестовали, и, если бы не соседи, они бы умерли с голода в ту зиму. Если кто из соседей и помогал тайком, то обязательно участковый милиционер или стукачи докладывали куда следует, кто приходит, зачем, надолго ли, что с собой приносят. Дедушка в двадцать девятом году официально раскулачен не был, его успели предупредить, и он уехал в Самару. В тридцать седьмом его репрессировали как «болтуна». На профсоюзном собрании он, малограмотный мужик, работавший в заводском цеху уборщиком, сказал по-простому: «Эх, ребята, плохо работаем! Если бы мы раньше, до революции, так работали, хозяин бы нас выгнал!» На другой день в пять утра его уже арестовали. Были три подписи на доносе. Так он и загремел в лагерь на десять лет как «болтун», «враг народа». Вот и выходит, что отец мой женился на дочери врага народа. По тем временам не каждый на это мог решиться.

Отец матери предложения не делал. Поговорил с ее матерью, та потом дочери сказала: «Ты приглядись к нему, подумай, ведь не выживем мы сами, у нас Мишутка маленький на руках. Мужик тебя любит. Видишь, он какой оборотистый!» Следующим вечером отец с друзьями снова пришел к ним. Принесли они два чемодана, в одном – водка и закуска, в другом – смена нижнего белья, сапоги да шинель. Вот и все его богатство было, вот и все застолье свадебное.

Жили они тогда уже не в землянке, а в какой-то комнатенке, в одном из домишек на Киркомбинате. Отец по случаю купил небольшой участок земли в Зубчаниновке. Ни кола ни двора поначалу там не было. Жили они в саманном домике, сложенном из кизяков да обшитом тонкой доской. Там в сорок первом году родилась у них дочь Галина, в сорок третьем – Володя, а потом, через восемь лет, там и я родился, а еще через три года и Людмила, наша младшая. Отец нас любил. Наверное, хотел еще детей, но нас и так было много, еле прокормишь. Когда он служил в НКВД, то как офицер получал сносное жалованье, да паек у него был. А вот на автобазе даже начальник получал всего семьсот пятьдесят рублей. Это были старые, дореформенные деньги. Спасал нас огород. Сорок соток было у нас земли! Работали на огороде родители, работали и мы, выручали и друзья отца. Он был человек компанейский, отзывчивый, сам многим помогал. Однажды его чуть до суда не довели за то, что помог одной тетке выехать из деревни и обзавестись по дешевке лесом для строительства домика. Соседи тогда на него донесли. Нервы отцу мотали больше года, но до суда не дошло.

Комментарии (1)
Олег Пуляев #    26 августа 2014 в 20:01
Замечательно рассказано о том времени.