photo

Владимир Александрович
Поссе

1864-1940

...Я выхожу на палубу. Сквозь утреннюю дымку пе­стреют церкви и дома, красиво рассыпанные по берегу Волги.

Не успел я выйти на пристань, как был уже окру­жен толпою нищих. Тут были сгорбленные, трясущиеся старики и старухи, похожие на какие-то связки гряз­ных лохмотьев, тут были и молодые парни с одутло­ватыми, бледными и слезящимися красноватыми глаза­ми; тут были и ребятишки с замаранными, миловидны­ми рожицами, и смуглые татарчата с черными лука­выми глазенками... Все это назойливо теснилось к вы­ходящим с парохода пассажирам и на разные лады клян­чило милостыню. Я быстро роздал всю имевшуюся у меня «мелочь» и поспешил усесться на извозчика.

В эту минуту ко мне неуверенной походкой при­близился высокий, несколько сгорбленный сухой тата­рин. Он протянул темную, как бы засохшую руку и что-то забормотал потемневшими губами... Я взглянул ему в лицо. Неподвижные черные глаза смотрели безучаст­но, апатично. Должно быть, он уже давно голодал и стал привыкать к мучительному состоянию голода. Я пошарил у себя в кармане: «мелочи» не было, и я ве­лел извозчику ехать. Извозчик уже взобрался на гору и ехал по улицам, а голодное лицо татарина все еще стояло перед моими глазами...

Широкие улицы, новые деревянные дома, до­вольно далеко отстоящие друг от друга церк­ви с широкими площадями... Все просторно, очень просторно, но неуютно, бивуачно. Кажется, точно город недавно отстроился после сильного пожа­ра: ни зелени, ни украшений, ни памятников старины. Невольно вспомнился мне один типичный маленький немецкий городок, где я прожил несколько лет. Там мало места: вместо улиц — кривые переулки, камен­ные серые домишки лепятся друг к другу и все вмес­те теснятся к старому Мюнстеру. Тесно, но среди этой тесноты тепло и уютно. На каждом шагу памятники великим людям, и всюду, где возможно, садик, аллей­ка, площадка для детских игр. Жители уселись здесь плотно, «на веки», все у них дышит стариною, «жильем». Маленький немецкий городок – это комнатка Гретхен, «где дышит все кругом довольством, тиши­ной, порядком»; наш же – громадный бала­ган, где холодно и пусто.

Впрочем, это все только снаружи. Вряд ли в немец­ком сереньком домике я встретил бы такое радушие, какое встретил я в одной из интеллигентных семей, куда нечаянно попал в первый же вечер своего приезда. Как раз в этот вечер там справлялось маленькое семейное торжество, и гостеприимный хозяин собрал у се­бя всех своих друзей и знакомых. Я здесь был чужой че­ловек, и мне вначале было неловко; но эта неловкость продолжалась недолго, и к концу вечера я уже чувствовал себя как бы среди старинных знакомых и близких дру­зей. Я был очарован, ошеломлен оригинальностью и ин­теллигентностью окружавших меня «провинциалов». Напрасно я искал Гоголевского города, Щедринской губернии... Смеяться было не над кем, удивляться мож­но было многим. Все новые типы и новые силы. Врач-публицист, ратующий за народные интересы; судья, устраивающий приют для малолетних преступников; инженер, громящий новое крепостное право, администра­тор — истинный рыцарь чести; помещик, в одно и то же время и художник, толкующий о Сикстинской Ма­донне, и музыкант; интеллигентный работник, опростив­шийся и своими руками обрабатывающий землю; зе­мец, восхищающийся поэзией народной души, и т. д. «Вот она, истинная Русь! Вот силы ее, вот соль ее!» — думал я. И я шел с вечера, не помня себя от радости, не чувствуя почвы под ногами.

За 15лет, прошедших с «холерного» 1892 года, Са­мара необычайно выросла и похорошела.

Тогда она произвела на меня впечатление огромной деревни, теперь – почти европейского города. Хорошо освещенные и вымощенные главные улицы, много боль­ших и красивых зданий; блестящие магазины; комфортабельные гостиницы и т. д. Но соответствует ли это­му улучшению внешности внутренний рост, рост куль­турности и организованности народной массы, развитие городского и земского самоуправления, и т.д.? Кажется, что нет. Слабые зачатки рабочих организаций разрушены, интеллигентные работники «устранены», газеты бессодержательны, земство пятится назад, общество потребителей чахнет и превращается в частное предприятие...

Сил в ней много, но им трудно развернуться под тяжестью тех проклятых условий, от которых люди становятся «бывшими».

Владимир Александрович Поссе